Максим Светлорусов
Прощай, Олимп!

«…Только тихо головой качая

Да светил дороги озирая,

Стужею космической зимы

В поднебесье дышим бесконечно.

Холодом сплошным объяты мы,

Холоден и звонок смех наш вечный».

Герман Гессе

Пролог. На краю Космоса

Чуть слышно, едва уловимо нашептывал август сентябрю последние тайны уходящего лета, а вечерние туманы баюкали дольние луга засыпающих трав. И падали яблоки в садах. И звезды катились по небосклону с востока на запад калейдоскопом неведомых далеких миров. И среди многих перемен и примет уже ничто не поражало опытный взор, ведь все шло прежними, известными от века путями. Сентябрь, в свой черед, сдавал права октябрю, разливая на прощание теплые тона осенних красок увядающей листвы. Чему же здесь удивляться? Всегда так бывает.

Но иногда случается так: идешь себе улицей по делам, своим или чужим – неважно – и вдруг, как будто остановишься, хотя продолжаешь идти… Или может, и вправду замрешь со странным чувством, что вот прямо здесь и сейчас соприкоснулся или вот-вот соприкоснешься с какой-то неуловимой данностью, с пронзительной догадкой еще только предощущаемой, но не осознаваемой до конца, с неким озарением. На долю секунды, на мгновение можно выпасть из мира обыденного и оказаться в странном и вместе с тем ясном потоке. И здесь главное – вовремя довериться всем своим шести чувствам, поймать его, этот миг, окунуть руки в поток и вытащить рыбку догадки, приноровиться, как удержать ее. Ведь бьется чертовка, выскальзывает из неловких рук, да и молчит: разевает, конечно, рот, однако поди разбери, что хочет сказать. Это очень похоже на имя или мысль, которую забыл и уже почти вспомнил: крутится на языке – да не ухватить. Но если все же рыбка эта заговорит, облечется в слово и назовет себя – тут уж держи ухо востро, ведь тогда и впрямь она – золотая! Я думаю, наверняка и у вас случались в жизни такие моменты, потому как, если увериться в обратном, то нечего и огород городить. Иногда так бывает…

Вот осенью, в такие особые дни, когда еще довольно тепло, почти по-летнему греет, но солнце уже излучает необычный свет, странный оттенок: золотой и теплый, но уже мягкий, какого не сыскать в иное время, что-то внутри уже самого человека растревожится, разболится беспокойно под сердцем.

Странно, ведь если так подумать, солнце – и солнце, ну, повернулась планета под особым углом – вот тебе и весь фокус, тоже мне открытие! Да и к тому же, посмотри – вон аллея вся золотом усыпана, да еще с погодой повезло: без дождя, листва под ногами сухая, шурши – не хочу. А все же мы уже в предощущении остановились у каменной стены одного из домов Города, выкрашенной в цвет охры, наподобие римской. И взгляд наш не видит ни листвы, ни аллеи, а только стену да окна дома на солнечной стороне улицы, на нашей стороне…

Ан, нет, никуда не делся этот особый свет, этот странный оттенок. Он обволакивает и успокаивает, и, однако же, не дает покоя. Ну, давай, давай, не молчи, рассказывай! Ну, родной, не бойся, поведай нам, отчего так ласков и заботлив ты сегодня? Можно ли ухватить молнию? Можно, если это – молния догадки: да ведь он прощается! Этот свет своим странным оттенком, теплом и заботой, особой музыкой поет нам о собственном уходе и пророчит грядущие времена. Вот только теперь мы уже не просто знаем и понимаем умом, а в полной мере, так сказать, всем нутром предчувствуем близкую зиму. Теперь-то мы осознали, что она неизбежна.

А в северных широтах, в заполярье, где еще и день с ночью раз в полгода меняются, так вот и там, вероятно, нечто подобное можно отыскать и так же определить, почувствовать тот самый миг, когда мы уже не просто знаем, но всем сердцем понимаем: впереди большая ночь. И, подозреваю я, мы – не первые, кто подобное испытал. Наверняка, каждую осень находятся люди, которые вдруг остановятся ошарашенные такой простой и в то же время весьма неоднозначной догадкой.

Вот и теперь, в особые октябрьские деньки солнце баловало Город своим прощальным теплом, заливая улицы, аллеи и крыши. Пожалуй, если так подумать, этих даров крышам достается больше, по крайней мере, нечто такое можно подметить, глядя в окно с седьмого этажа нового корпуса Института. Желательно бы, конечно, подняться на восьмой, да вот беда – его не построили еще. В том смысле, что их изначально, по первичному проекту, кажется, планировалось восемь – ходили слухи… Потом начались всякие перипетии, сдвинулись планы, говорят, подрядчику чего-то не хватило (то ли ума, то ли совести), и получилось в итоге семь. Таков уж человек, что поделать. Да и давненько это было, уже никто точно и не вспомнит, когда. Так что с восьмым этажом мы как-то пролетели. Но, ничего, и с седьмого тоже открывается прекрасный вид на Город, благо район – исторический, и здания вокруг пониже будут, ничто не мешает любоваться перспективой. Правда, злые языки поговаривают, это – единственная приличная перспектива, которая просматривается из данного Института.

Похожая мысль посещала и профессора Виктора Ивановича Громова, заведующего кафедрой экспериментальной психиатрии. Он был еще не старым, совсем недавно отпраздновавшим пятидесятилетний юбилей и полным сил. Высокий рост, правильная осанка и вполне атлетическое телосложение выдавали в нем человека крепкого, а опрятность и элегантность в одежде свидетельствовали о наличии хорошего вкуса. Характером обладал волевым, но выдержанным: мог и голос повысить, а мог и терпеливо объяснить все в пятый раз. Стригся он всегда коротко (что придавало ему дополнительную молодцеватость), делая это с умыслом: так было проще скрыть обильную седину на висках. Его красивое симметричное лицо по высокому лбу пересекали две глубокие морщины. А серо-зеленые глаза всегда смотрели внимательно и серьезно. Причем серьезность взгляда с переменой настроения сохранялась: даже когда профессор смеялся, в глазах все равно оставалась грусть. Казалось, какая-то беда или ноша оставили рубец на его сердце. Хотя с чего бы? Нельзя было назвать его ни «гонимым миром странником», ни «узником совести». Да и мало ли, что может показаться, чужая душа – потемки.

Иногда, в свободные минуты профессор любил пройтись по коридору кафедры, обдумать текущие дела и просто размяться. Сам он подмечал, что во время ходьбы думается лучше, а иногда, выйдя из размышлений, ловил себя на том, что описывает уже черт знает какой круг по собственному кабинету. Коридор имел несколько окон с видом на огороженный бетонным забором внутренний двор. Забор этот шел от боковой стены Г-образного здания Института, выходившего фасадом на проспект, и огибал прямоугольную асфальтированную площадку, приспособленную под парковку для машин сотрудников. Потом тянулся вдоль переулка, создавая небольшой квадратный карман, скрывавший мусорные контейнеры, и выходил к пропускному пункту заднего двора с неизменной будкой охраны и шлагбаумом.

Виктор Иванович остановился у окна, посмотрел поверх крыш, вздохнул и уже принялся обдумывать итоги последней публикации, но тут заметил на контейнерной площадке собаку. Обыкновенную дворнягу, которую поначалу как только ни называли, какие только клички ей ни присваивали до того дня, когда один из охранников, уволенный по самодурству предыдущего директора Института, в отместку не написал краской на боку пса фамилию обидчика. Это был, пожалуй, единственный случай массовой охоты, организованной начальством во внутреннем дворе и по соседним улицам – пес оказался шустрым. Тем не менее, силами пары десятков ученых мужей, под чутким руководством заместителя директора, злосчастная дворняга была изловлена и отмыта в ближайшей душевой. Но, несмотря на скоро разрешившийся конфуз, по негласному и единодушному решению сотрудников, кличка пса была навеки определена. Поначалу тихонько, а после ухода директора на заслуженный отдых – во весь голос и под общий смех подзывали собаку: «Лямзин, Лямзин, ко мне! Почему на ученом совете не был?».

Лямзин быстро привык и охотно откликался, виляя хвостом.

Виктор Иванович улыбнулся, наблюдая за псом. Лямзин обнюхал край контейнера, помочился на него и засеменил к будке пропускного пункта. Затем не торопясь проследовал мимо шлагбаума, свернул направо и скрылся за углом.

– Интересно, куда он теперь отправился? – подумал профессор. Он все еще улыбался, но на его лице уже появились нотки задумчивости.

– На край света, – пробормотал он себе под нос. – На край света… – продолжил про себя.

«Вот ведь интересное дело: жили же когда-то люди, для которых вопрос, есть ли край света, был насущным. Если они считали, что земля плоская, то такая проблема становилась непраздной. Ведь раз земля плоская, то должен же быть где-то у нее край, а может, она и вовсе бескрайняя? Адепты теории плоской Земли ставили перед собой настоящую научную проблему, причем достаточно сложную. Ведь как проверить? Как отыскать этот край или его отсутствие? Наверняка были сторонники обоих подходов, были споры, борьба, кто-то побеждал и объявлял противоположную сторону еретиками, еретиков побивали камнями и, возможно, сжигали на первобытных кострах. А потом выяснилось, что Земля – круглая, сферическая, что это – шар. И выходит, правы были обе партии: с одной стороны, она бескрайняя – куда ни пойди, так и будешь ходить без остановки кругами и края не найдешь. С другой стороны, она имеет край, и он как раз в том месте, где находится вопрошающий, да и по большому счету – везде. Человек-то стоит на поверхности сферы, а значит, в любом месте находится на ее краю – на краю Земли. Вот и вышло, что Земля одновременно и имеет край, и бескрайняя. Так что сам вопрос, получается, потерял смысл, стоило только перейти из двухмерной системы в трехмерную. По сути, в новую систему мышления.

Хм… а что же сегодня относительно вселенной, космоса – есть у него край или нет? Следуя той же логике, можно утверждать, что подобный вопрос некорректен, ведь космос и имеет край, и одновременно бескрайний. Бескрайний он, если лететь на космическом корабле сквозь звездное пространство: вероятно, будут открываться все новые, неведомые, неуловимые до этого галактики. И имеющий край прямо здесь и сейчас. Здесь и сейчас я нахожусь на краю космоса… Космоса. Бытия. Стоит только изменить систему мышления, дерзнуть, осмелиться – и заглянуть за его пределы… Что там? А там – то, что сверхкосмично, сверхбытийно. И если Космос – это порядок и система, как и вся упорядоченная совокупность человеческих знаний, то по ту сторону – область иного мышления, принципиально непознаваемая старыми методами и мозгами, область сверхсознания и сверхбытия, сфера божественных откровений и озарений. Робкое проникновение в тот мир ужели не есть соприкосновение с чем-то сверхчеловеческим, а проникающий не изменяется ли сам раз и навсегда? Уж не потому ли Оппенгеймер назвал первое испытание атомной бомбы «Тринити»? Не заглянул ли он за пределы Космоса, в более сложную сферу? И если здесь, в нашем мире, в данной нам системе бытия – Космос, то там получается – Хаос. И как более многомерная, а следовательно, и более сложная «сверхсистема» Хаос принципиально непознаваем Космосом и не может ему подчиняться. Мда… а все-таки выходит, Оля права: Хаос правит миром. Но и ты сам, Виктор Иванович, не дерзнул ли и ты заглянуть за этот край? Эх, Виктор Иванович, Виктор Иванович…»

– Виктор Иванович, – донесся откуда-то знакомый голос. Профессор вздрогнул и, возвращаясь к реальности, обнаружил, что по-прежнему стоит у окна коридора, а рядом, в нескольких шагах – молоденький лаборант, который обращается к нему явно не в первый раз:

– Виктор Иванович, Вас директор разыскивает, звонил на кафедру, просил зайти.

– А? Эмм… – профессор машинально прошелся руками по боковым карманам халата (а телефон-то в кабинете), – хорошо, я понял, спасибо!

А про себя подумал:

– Ладно, стало быть, вызывают. Дошла, значит, информация. Ну-ну, сейчас начнется. Ой, что будет, дяденька! Хех, – и он не без внутреннего удовольствия представил себе лицо директора.

Глава первая. Четыре кабинета

Кафедра, которую профессор возглавлял вот уже пять лет, была одной из старейших в Институте и, можно сказать, ключевой. По крайней мере, таковой считали ее сотрудники. За более чем семидесятилетнюю историю менялись названия, объекты и предметы исследований, место размещения, руководители и коллективы, но одно оставалось неизменным: размеренная и спокойная атмосфера. Казалось, это был самостоятельный живой организм, главная цель и смысл существования которого заключался в «переваривании» времени. Эдакие большие песочные часы, где, как песчинки измельченной глыбы кварца, бесчисленные публикации – крупинки глыбы «гранита науки», что вдруг однажды возвысилась и поразила мир своей масштабностью и смелостью мысли, а потом была раздроблена и основательно измельчена – проходили через горловину редактуры и падали в копилку прошлого. Если и случались редкие происшествия, к примеру, когда песчинки сталкивались и мешали друг другу пройти, то и это не было бедой: указующий перст слегка стукал по колбе – и все сразу налаживалось. А когда заканчивался песок, и менялась эпоха, часы переворачивали – идеи переосмысливались, проблемы рассматривались под новым углом, объединялись, разбивались, переписывались. И мало-мальски грамотный сотрудник, подвизавшийся трудиться на ниве науки, смотрел на все это «наследие предшественников», понимая, что до пенсии ему – еще лет тридцать пять, и с удовлетворением отмечал: в эти годы он без хлеба насущного точно не останется. Ну, а те возмутители спокойствия, что неосмотрительно желали изменить наш бренный мир, довольно быстро отбраковывались еще в студенческие годы или немного позднее, если им все же удавалось прикинуться благоразумными и просочиться в аспирантуру. Таковые донкихоты неизбежно раскрывали себя при первой встреченной «мельнице». В общем, система работала без сбоев. Почти без сбоев.

Вернувшись в кабинет, Виктор Иванович нашел телефон на рабочем столе.

– Ага, – подметил профессор, – четыре пропущенных. Значит, очень хотят видеть, прогноз подтверждается.

Сняв и повесив на вешалку у двери халат, он на секунду задержался и подумал: «А не взять ли с собой материалы статьи? Хотя, к черту. Не статья их интересует».

Спокойными шагами он отмерил расстояние от кабинета до лифта (как обычно – сорок шесть) и, пройдя еще пару, свернул влево, на лестницу.

– Зачем гонять лифт, когда нужно всего-то спуститься на один этаж? – рассуждал про себя Виктор Иванович. Он взялся справа от себя за перила, сделанные из стальных отполированных труб, но сразу убрал руку: они, как обычно, оказались холодными и неприятными.

– А ведь раньше было куда лучше! – отметил он, с неудовольствием посмотрев на элемент «хай-тека». Ему вспомнились перила с деревянной дубовой отделкой в старом корпусе, где когда-то размещалась его кафедра. Приятное на ощупь дерево, отполированное до блеска, хранящее в себе тепло человеческих рук. И всего – два этажа.

– Зачем столько строить, когда не умеют жить? – спрашивал он себя, спускаясь по лестнице. – Семь, восемь, сто двадцать восемь этажей! Сбиваются в кучу, как муравьи, и устраивают муравейник, копошатся, копошатся, бегают с этажа на этаж с умным видом, надувают щеки, а толку – ноль. Хотя, почему ноль? Бюджет-то освоен, зарплаты и премии выплачены, коэффициенты растут, графики плодятся – благодать. «Хех, – иронично крякнул профессор, живо представляя себе эту картину, – и еще умудряемся кого-то выучить. Или вымучить? Давно нужно признать, что, если убрать студентов, то станет еще лучше: система не будет отвлекаться от работы, больше публикаций – больше планов и отчетов по ним».

На шестом этаже Громову предстояло повернуть налево и пройти по длинному коридору соседнего бокового крыла (в противоположном, самом дальнем углу, в небольшом помещении бывшей кладовой, ему великодушно позволили разместить своих «подопечных»: пару десятков кроликов, любезно согласившихся потрудиться на благо науки). Он кивком поприветствовал пару сотрудников, прошедших в другой части лифтового холла, и уже было свернул в нужном направлении, как вдруг в одной из дверей появился человек, с которым профессору меньше всего хотелось сейчас встретиться. Это был Илья Петрович Колымако – заместитель директора Института. Серый кардинал, наводящий обо всех справки и устанавливающий собственные порядки везде, куда только дотягивался длинный нос этого интригана. Внешности он был довольно внушительной: выше среднего рост, крепкая и плотная комплекция. Категорически опрятен. Ходил он всегда, заложив руки за спину и подав голову немного вперед, словно проводил ревизию и взглядом из-под густых бровей пытался вас просканировать или припомнить ваш последний промах. Говорил он, немного затягивая слова, как бы придавая им особый вес. Разговор начинал всегда с себя, вернее, с очередного своего «открытия», которое, конечно, было о вашем последнем «упущении». Брал снисходительный тон, чем сразу ставил собеседника в неловкое и зависимое положение, вынуждал оправдываться и скорее соглашаться выполнить еще какое-нибудь нелепое поручение или «просьбу», лишь бы отделаться от этого «паука». Мнения о себе он был самого наивысочайшего и, по его собственным словам, давно бы получил «нобелевскую», если бы не исполнял священную обязанность – «спасение Института от различных лодырей и проходимцев». В общем, это был настоящий чистокровный нарцисс.

Но, хвала богам, нарциссы хоть и манипуляторы, однако не очень глубоки. Так что достаточно умный человек спокойно избегает сетей, ими неустанно расставляемых, что, в свою очередь, немало оберегает человечество от подобных козней.

– На ловца и зверь бежит! – с места в карьер пустился Илья Петрович обрабатывать профессора. – Что же это Вы, Виктор Иванович, наделали делов, а теперь скрываетесь?

Он уже подошел к профессору и подал ему руку, причем таким движением, которым подают руку студенту, когда вручают грамоту.

«Ах, ты, сволочь недалекая, все выпендриваешься?!» – подумал Громов. Он краем глаза взглянул на длинный коридор слева и понял, что придется идти в сопровождении зама. И, конечно, то, что разговор с директором будет в присутствии этого… деятеля, можно было не сомневаться.

– Работы много, Илья Петрович, – ответил профессор, пожав руку и сделав вид, что не заметил упрека. Они двинулись по коридору.

– Работа – это, конечно, хорошо, но… Она должна приносить пользу, а не наводить смуту. Институт – это единый механизм, а наука – коллективный труд, я это всегда объясняю студентам и не думал, что придется доносить подобное Вам. Еще и аспиранта втянули в свою авантюру.

– Аспирант, к счастью, достаточно умен, чтобы понимать суть нашего открытия и быть полноценным соавтором, – не поддавался Виктор Иванович.

– Это Вы так считаете, поскольку в специфике нашей научной системы еще плохо разбираетесь. Поэтому и действуете неосмотрительно. Вот если бы Вы обратились ко мне, то я помог бы сгладить острые углы и подать все в правильном виде. Что ж Вы постеснялись? – продолжал Илья Петрович свои провокации, целью которых явно было выбить профессора из колеи еще до разговора с директором. Он, по обыкновению, шел на полшага позади, как бы конвоируя собеседника.

– Да как-то некогда было разбираться в спецификах. Я же говорю: работы много. К тому же, когда статья готовилась, Вы в отпуске были, а наука ждать не может, – профессор уже успокоился и начал аккуратно издеваться над замом. Он его чистосердечно презирал, от всей души презирал, но, конечно, в общении соблюдал определенный такт.

– А позавчера у Вас кролик сбежал. Дааа! Я его лично в холле встретил. Говорит, после Громовских экспериментов обрел разумную искру и желает устроиться на полставки.

– Если так, то нужно было брать, хуже бы не стало.

В приемной, где их встретила взглядом секретарь, Илья Петрович сделал реверанс в своем духе:

– Лидия Сергеевна, Вы как всегда обворожительны!

Лидия Сергеевна, приветливая хрупкая женщина, уже давно шагнувшая в эпоху «немного за тридцать», расплылась в улыбке.

– У себя? – продолжил зам, наклонив голову к двери директора. Секретарь утвердительно кивнула. Он произвел согнутым пальцем три дежурных стука по дверному полотну, потянул дверь и жестом пригласил профессора. Не успел Громов войти и открыть рот, чтобы поздороваться, как за спиной раздалось:

– Вооот, Андрей Дмитриевич, доставил пропавшего Виктора Ивановича, поймал в коридоре и сразу – к Вам!

Директор Института, Андрей Дмитриевич Воронцов, сидел у себя за столом и просматривал бумаги. Он имел весьма приятную наружность, симметричное округлое лицо с правильными чертами. Его лысина настолько разрослась, что остатки волос он просто сбривал. Это одновременно и шло ему, и придавало образу некоторую добродушную комичность.

Человек он был порядочный и ответственный, внимательный и, насколько это было возможно, даже добрый. Но как будто стукнутый чем-то: при долгом общении с ним складывалось впечатление, что он перегружен непомерной ношей. Живо представлялся образ человека, несущего поднос с пирамидой из стеклянных фужеров и мечтающего только об одном – донести и передать следующему. Любой толчок, любое возмущение или лишняя деталь могли пошатнуть всю хрупкую конструкцию, и она разлетелась бы на множество частей и осколков. Это, конечно, исключало любые резкие маневры и авантюры.

– Здравствуйте, Андрей Дмитриевич! – поприветствовал профессор директора и, пожав его руку, приглашенный жестом, занял место слева у т-образного стола. Напротив устроился Илья Петрович, показательно вздохнув, дабы подчеркнуть свое понимание всей глубины сложившейся проблемы.

Директор явно нервничал и был озабочен больше обычного.

– Виктор Иванович, – начал он, – Ваша последняя публикация… – руководитель пошевелил губами, как бы подбирая слова, – оказалась весьма интересной. Я, признаться, не сразу уловил всю ее новизну. Индекс цитирования, наверняка, будет замечательный, и можно ожидать, статья наделает шума. Вот теперь мне звонят сверху… и вот… даже вызывают Вас в Спецотдел с докладом по поводу этих Ваших разработок…

«Ага, понятно теперь, почему вы так всполошились. Все, как я и предполагал», – отметил про себя профессор, кивком обозначив, что, дескать, понял, осознал, готов нести науку даже в недра Спецотдела.

– Виктор Иванович, – продолжал директор, – времени у нас в обрез. Вас уже сегодня к двум ждут, так что, – он посмотрел на часы, – на подготовку к докладу осталось каких-то три часа. Нужно все сделать качественно и доходчиво, и… – и Андрей Дмитриевич пустился в экскурс по ценным методическим указаниям относительно особенностей общения с представителями Спецотдела, дабы не навлечь на Институт гнев их ведомства, да и вообще, по возможности, не привлекать излишнего внимания к работе ученых мужей.

«Э, нет, ребята, тут – не Спецотдел, тут что-то покрупнее зашевелилось, раз вы так всполошились, – подумал профессор, слушая вполуха эту инструкцию, и вдруг отчетливо понял, что именно такой человек, как Андрей Дмитриевич, лучше других подходит на должность директора Института. Да и окормляющий его заместитель тоже получается на своем месте. – Как это я раньше не сообразил? Работают они в тандеме, и все у них хорошо, порядочек. Ведь они абсолютно нерешительны и исполнительны, а, следовательно – безопасны. Они ничего не придумают и не организуют, они – само олицетворение стабильности и безопасности, несущее в себе жизненное кредо: как бы чего не вышло. И, если так подумать, когда во главу самой жизни ставится подобный принцип, то нужно признать, что самое безопасное место – на кладбище. Получившим там последнюю прописку уже поистине ничего не угрожает: вокруг порядочек, аккуратные аллейки, цветочки пластиковые и стабильность! Эх, Андрей Дмитриевич, Вам бы домом престарелых руководить. Хотя, возможно, и там не уберегла бы жизнь от неожиданностей: нашел бы какой-нибудь любопытный старикан под кроватью вместо горшка священный Грааль – и опять двадцать пять…»

– Виктор Иванович, вы слушаете? – проник в контекст размышлений вопрос директора.

– Да. Вы, Андрей Дмитриевич, не беспокойтесь, сделаю все аккуратно, доложу по существу, никаких лишних вопросов к Вам не будет.

– Вы уже доложили «по существу», – нравоучительно изрек заместитель, – теперь мы тут все на ушах стоим.

– Заверяю Вас, – обратился профессор к директору, показательно игнорируя зама, – все сделаю, как надо. С Вашего позволения, не буду терять времени и пойду готовиться к докладу, – едва сдерживая иронию, произнес Громов и встал из-за стола.

Обратный путь, к счастью, проходил без «конвоира», и ничто, кроме нескольких рукопожатий и приветственных кивков, не мешало ему еще раз обдумать свое наблюдение, сделанное в кабинете директора: «Да уж, а времена теперь поразительные, – думал профессор, поднимаясь по лестнице, – времена маленьких людей на больших должностях. Но, в конце концов, что могу я предъявить маленькому человеку, на какой бы должности он ни сидел? Разве была у него возможность помыслить о чем-либо большом, если всю свою великоценную для него жизнь он только и видел, что маленькие радости и маленькие подлости. О-о-о, да тут-то ведь даже подлости могут быть только маленькие, чтобы, не дай Бог, никакого величия не проскочило! Да и какое может быть величие, пусть даже и в подлости, если этакие обитатели простых мирков живут от понедельника до пятницы, а годовой отчет встречают, как новую эпоху? И чем дальше, тем больше на всех уровнях и этажах, к месту и нет, в лампасах и без, сидят эти “неплохие ребята”, надуваются, важничают. И вроде все вместе даже какую-то работу делают, и вроде издали “ничего так” смотрятся, а подойдешь поближе, приглядишься к каждому в отдельности, пальцем лампасик сковырнешь, а там – пошлейший обыватель. Мир обывателей: все вместе что-то делают, а каждый в отдельности ни за что не отвечает. Случись катаклизм или катастрофа – никого не найти: кто – в отпуске скоропостижном, кто – на лечении задним числом, разбегаются моментально, как тараканы какие-то, ей Богу!»

– Здравствуйте, Зинаида Петровна!

– Здравствуйте, Виктор Иванович! – уборщица заканчивала мыть полы в коридоре кафедры. – Ничего, ничего, идите, я сегодня пораньше начала, так думала, может, и кабинет Ваш сразу, а то мне на ту сторону еще идти?

– Спасибо, кабинет не нужно, – уже закрывая за собой дверь, сказал профессор. Ему не хотелось сейчас пересекаться с сотрудниками. Он щелкнул замком, опустился в кресло и, закрыв глаза, помассировал пальцами веки и виски: нужно было сосредоточиться и еще раз все обдумать.

* * *

Кабинет профессора представлял собой нечто среднее между инсталляцией в стиле «семидесятые», приемной психотерапевта и маленьким, но уютным читальным залом. Теплые тона, дерево, мягкий свет, зеленые шторы. Он был настолько далек от стандартного офисного помещения, что, скорее, напоминал квартиру какого-нибудь писателя. Никаких тебе жалюзи, дежурной мебели, стеклянных шкафов с «достижениями», портретов президентов и прочих «святых». Стены были оклеены обоями в вертикальную полоску с причудливыми узорами. Справа от двери большой письменный стол располагался таким образом, что сидящий за ним был обращен спиной к стене и анфас к входу. Слева от стола на стене висела большая меловая доска темно-коричневого цвета. Напротив входа было два окна, по обыкновению задернутых шторами так, чтобы создавать легкий приглушенный свет даже в яркий день. Между окнами размещалось кресло, далее – довольно большой журнальный столик, а за ним – диван. Напротив кресла, слева от входа, у стены расположились большие книжные шкафы такого же темного дерева, как и доска. Некоторые элементы интерьера были бережно сохранены, перекочевав из старого корпуса. Некоторые, такие как стол и кресло, подобраны много позднее. Диван вообще пришлось завозить тайно, в выходной день, а на баланс поставить как «мебель вспомогательная для изучения гипнотических состояний».

В свободное от основной работы время Громов любил иногда устроиться в своем кресле. То, замирая и погружаясь в некую медитацию, он «высиживал» кое-какие собственные идеи, то вдруг внезапно вскакивал, перемещаясь к доске, расчерчивал ее различными, одному ему понятными, схемами. Обычно это происходило уже по вечерам, после окончания рабочего дня, когда на кафедру, да и на весь Институт опускалась особая тишина. Со стороны могло показаться, что ушлый карьерист просиживает на рабочем месте лишние часы и штаны в ожидании очередной должности. Но ему не были нужны ни должности, ни звания, ни даже деньги – это все, скорее, обременяло и отвлекало от основной цели. Он относил себя к людям, которые приходят на эту землю только ради одной, но главной и сокровенной задачи – мысль разрешить. Нормально ли это? – Конечно, нет! Профессор и сам понимал свою ненормальность и признавался себе, что не предназначен в полной мере для счастливого удовлетворения этим «нормальным» миром. Еще на самом старте своей карьеры, только придя на кафедру молодым аспирантом, он уже был достаточно умен и быстро сообразил, что не нужно выставлять свои мечты и чаяния напоказ, а лучше сначала присмотреться к людям. И он присматривался и к людям, и к себе, не торопясь, понемногу, шаг за шагом снимая социальные роли и маски. Ему казалось, что он пробирается через огромный многослойный шатер, туда, к его центру, в самую сокровенную середину, где должен же гореть огонь извечной жажды – жажды познания! Но находил только пепел. Ни искорки. Тогда в изнеможении он опускался в кресло, и ему казалось, что он – вовсе не врач, исследующий подлинную природу болезни и источники выздоровления, а патологоанатом, устанавливающий причину смерти. А вдруг он просто не там ищет? Возможно, он подобен сумасшедшему смотрителю кладбища, что раскапывает могилу за могилой, тщетно пытаясь найти бьющееся сердце? А может, так – везде, и вовсе это – не люди (не в полном смысле люди), а только параллельная ветвь эволюции, что перемешалась с истинной, живой и весьма малочисленной ветвью? Или генетический «белый шум», среди которого изредка, как искорки среди дыма, проскакивают настоящие глубокие и живые человеческие глаза? Такие глаза промелькнули перед ним однажды, когда ему уже перевалило за сорок пять. Глаза с запредельной глубиной, как два омута, глаза его жены Ольги.

Они встретились на одной из конференций. Он уже был вполне состоявшимся ученым, носившимся со странной и спорной идеей. Нельзя сказать, что он влюбился. Это не была обычная чувственная и сентиментальная любовь, скорее, Ольга поразила, даже околдовала его. Не интеллектом, не образованностью (хотя и в них не было недостатка), нет. Как будто в зеркало смотрел он в ее серые глаза и видел в них нездешнюю глубину, бездну, по краю которой ходил сам и, положа руку на сердце, признавал: бездна эта уже давно манила его и обещала невероятные сокровища. Нужно было только решиться, отбросить сомнения – и шагнуть за край. И он решился.

Профессор посмотрел на часы: было почти час дня.

«Как раз еще можно спокойно пообедать, а уж потом и в Спецотдел заглянуть, – размышлял он. – В столовую Института лучше не ходить, не хочется сейчас ни с кем пересекаться».

По улице налево от проходной, метрах в двухстах есть хорошее кафе, он мог пообедать там, а оттуда – до здания Спецотдела было не больше десяти минут ходьбы. Так профессор и поступил. Поднялся из кресла, накинул легкую куртку-ветровку, спустился по лестнице в главный холл и, выйдя на улицу через центральный вход, направился в кафе.

Погода все еще стояла хорошая, хотя ветер уже переменился на северо-западный и начал подтягивать небольшие тучки. Город по обыкновению отличался странной и непредсказуемой погодой: в каком бы направлении вы ни шли, ветер почти всегда дул в лицо и вовсе не ласкал, приятно взъерошивая волосы, подобно морскому бризу какого-нибудь южного города. Нет уж, этот походил на старую тупую и холодную бритву, особенно в арках и подворотнях и особенно – зимой. И чем каверзнее и сильнее он действовал, тем больше подкатывало к горлу желание плюнуть с досады, но всегда удерживало благоразумие: этак все равно себя оплюешь. Однако, как мы помним, это был один из тех редких деньков, когда можно смело плевать вперед, да как-то не хотелось.

Пообедав, Виктор Иванович не спеша приближался к зданию Спецотдела. Он зашел за угол, пересек проспект и свернул в небольшой переулок, куда был обращен фасадом пункт назначения: историческое здание в три этажа – желтая штукатурка, белая лепнина и барельефы, арка, наглухо закрытая черными железными воротами, вход под маленьким козырьком и неизменная табличка с гербом. Напротив входа, на другой стороне, приютился крошечный сквер с желто-красными кленами. Посещать старинное здание сотрудникам Института приходилось по разным случаям: то за спецпропусками к особым материалам, то за каким-либо согласованием. И каждый раз направляющийся сюда бедолага странным образом менялся: он как будто становился немножечко ниже ростом, надевал на себя самую благонадежную маску лица и (по крайней мере, так могло показаться) нес в папке вовсе не какое-нибудь заявление, а список собственных прегрешений. Ну, а если несчастного еще и вызвали, тут – все, ведь всякое может произойти!

«Вот чего им переживать? – раздумывал профессор, представляя себе таких “вызванных”, – что может с ними такого приключиться? Ведь самое страшное, что могло их постигнуть, уже случилось – они абсолютно стерильны и безопасны. Тогда зачем же они так переживают всякий раз? Возможно, из опасения по недоразумению быть неверно понятыми, показаться неблагонадежными, в конце концов, быть уволенными. Вот самая страшная кара: увольнение, отлучение от спокойной и размеренной жизни, изгнание из “рая” состоявшегося бытия, из тихой гавани, где у пирсов пришвартовываются на вечную стоянку, покачиваются на легких волнах, ощущая свою безопасность, катера, что и не помышляют об океанских просторах и бурях. И самое радостное и желанное для них, предельная цель – дожить до глубокой старости в таком состоянии, пока не вынесут институтского старожила вперед ногами. Какая пошлость и серость! Но и в “раю” небеса не всегда безоблачны, да и “первородный грех” сопричастности к роду человеческому неизменно сидит под сердцем, пощипывая его при случае».

Краем глаза профессор заметил скользящий по переулку черный «Мерседес» одной из последних моделей. Непроницаемо затонированная машина бесшумно катилась по асфальту, и только сухая листва кленов шуршала под колесами. Проезжая мимо, автомобиль двигался так медленно, что казалось, вот-вот должен остановиться. Он почти замер напротив Громова, но еще через пару секунд резко ускорился и, набирая обороты, выскочил из переулка на проспект, скрывшись за углом. Только теперь профессор вспомнил, что проходил мимо этого самого авто, припаркованного в начале переулка. Он взглянул на часы. Было без пяти два – самое время подниматься.

Спецотдел имел отношение к Институту только в том смысле, что курировал его работу, как, впрочем, и других подобных учреждений Города. Но поскольку размещались они близко друг от друга, у стороннего человека, естественно, могло возникнуть ошибочное ощущение некоей подчиненности Спецотдела Институту. Однако стоило лишь внимательному прохожему бросить взгляд на табличку с гербом, как он сразу понимал: «Спецотдел» – это только простонародное название, прижившееся в местных кругах. На самом же деле, никакой это не «спец» и не «отдел», а часть всесильной Службы безопасности. Но, поскольку официальное название, красовавшееся на табличке, являлось образчиком канцеляризмов и было неудобоваримо для человеческого уха, в ходу оказалось простонародное, причем, во всех кабинетах.

– Здравствуйте, Виктор Иванович! – встретил дежурный профессора, проверив его документы и подав знак помощнику проводить посетителя. – Вас уже ожидают.

Они поднялись на третий этаж, прошли в приемную. Помощник кивнул секретарю, постучал в дверь и, заглянув, доложил о прибытии гостя, а затем жестом пригласил его войти. Кабинет начальника Спецотдела был просторным и светлым. Немного мебели, портреты президента и директора Службы безопасности – в общем, стандартный хороший кабинет, не содержащий ничего, что могло бы броситься в глаза. Да и сам его хозяин, Дмитрий Петрович Рыков, с виду был человеком категорически стандартным. Если попросить того, кто уже общался с Дмитрием Петровичем, описать его внешность, то на ум могло прийти только что-то общее, без всяких там особенностей и примет: приятный человек в штатском. «Человек в штатском» поприветствовал вошедшего:

– Здравствуйте Виктор Иванович, благодарю за пунктуальность! – он пожал его руку, а второй сделал гостеприимный жест в ту часть кабинета, где размещались три кресла, образуя собой равнобедренный треугольник вокруг элегантного круглого столика. Из кресла, развернутого к входу, уже вставал пожилой человек и направлялся к ним. Рыков представил его как своего доброго и давнего знакомого Антона Марковича. «Добрый знакомый», на первый взгляд, создавал положительное впечатление: невысокий мужчина лет за семьдесят, средней комплекции, опрятно и даже элегантно одетый, мягкое рукопожатие, доброе и радушное лицо, немного «просевшее» в силу возраста. Но вот глаза его сразу впились в профессора и сканировали его насквозь, ни на секунду не отпуская. Казалось, что они обыскали, перетряхнули все и прочитали историю рода вплоть до пятого колена.

– Познакомиться с Вами – большая честь для меня, – начал Антон Маркович. Его голос звучал мелодично, как бы немного нараспев, убаюкивая. – Простите, что отрываю Вас от важных дел, давайте присядем. Вот ведь, возраст: сразу думаешь о том, чтобы присесть, – он опустился в кресло. – Это вам, молодым, хорошо, а я, знаете ли, уже о кресле-качалке подумываю. У Вас, Дмитрий, нет случайно для меня кресла-качалки? – продолжал мурлыкать Антон Маркович, обращаясь к Рыкову. Тот отрицательно покачал головой. – Ну, ничего, это тоже сойдет.

Профессор, повесив куртку на вешалку у входа, устроился напротив Антона Марковича. Рыков опустился в кресло последним, он принял непринужденную позу, но лицо его было явно напряжено.

«Ага, – подумал Громов, с любопытством глядя на пожилого собеседника, – вот и крупная рыба пожаловала. Кто же ты такой, Антон Маркович, и чего тебе нужно?»

– С Вашего позволения, – продолжал Антон Маркович, обращаясь к профессору, – я объясню, зачем мы отвлекли Вас от работы. Еще раз извините за это! – произнес он озабоченно, приложив руку к сердцу.

– Не стоит извинений, – проделал тот же жест профессор, – я всегда к Вашим услугам.

– Понимаете, я… – Антон Маркович поиграл в воздухе пальцами правой руки, глядя в сторону, – человек, по старой привычке интересующийся жизнью… И с большим вниманием прочитал Вашу последнюю статью, она мне показалась категорически любопытной. Конечно, я не обладаю достаточными знаниями в Вашей области, но, поверьте, оценить уровень мысли я способен. Поэтому и прошу Вас доступнее, насколько это возможно, рассказать нам о сути открытия.

– Ну что же, постараюсь удовлетворить Ваш запрос, – начал Виктор Иванович. – Мозг – это крайне сложная сетевая система, очень сложная и очень пластичная. Есть такое правило: при построении системы функция определяет ее структуру, а после построения структура определяет функции. То есть, допустим, вы создаете корабль: закладываете нужную структуру в чертежах и расчетах – киль, обводы, толщина борта, прочность конструкции, водоизмещение и так далее. И вот его построили на верфи, спустили на воду. Теперь эта конструкция может и должна решать определенную задачу – передвигаться по воде. Корабль выполняет свою целевую функцию – перевозит груз или пассажиров по реке или морю, ходит по воде. Но вот летать он не может. Летать – это совсем другая целевая функция, для которой нужна совсем другая структура – структура самолета. И неважно, что обе машины могут быть построены из одних и тех же материалов. Они создавались как разные структуры, для выполнения разных функций.

Так вот мозг – это тоже структура, но несоизмеримо более сложная, нейронная сетевая матрица, которая постоянно обновляется. Чем сложнее эта матрица, чем больше в ней нейронных связей, тем более сложную реальность в состоянии она вместить, более сложные и тонкие задачи решать.

Профессор потер лоб, стараясь облечь сложнейшие модели в простые слова, и продолжил:

– Суть открытия в том, что существует эффект каскадной гиперфункциональности: если определенным образом при помощи лазера заданной мощности в узком частотном диапазоне воздействовать на кору головного мозга, то провоцируется резкий, взрывной рост синоптических связей в облучаемой области. Это, в свою очередь, стимулирует нейронную сеть на построение сложных многомерных образов, которые запускают второй цикл роста синапсов и так – до пяти-шести циклов. Поэтому мы ее и назвали «каскадная». Как результат – резкое увеличение производительности мозга. Мы как бы меняем его настройки, вскрываем некую сверхфункцию.

– Внедряете сверхфункцию? – хитро прищурился Антон Маркович.

– Не совсем так. Скорее, пробуждаем. Правда сказать, эффект этот кратковременный. Дело в том, что обеспечивающие системы (в первую очередь, кровеносная) не справляются с такой нагрузкой, и происходит быстрый регресс матрицы в прежнее состояние.

– Насколько быстрый?

– В течение суток, – ответил профессор, – но если регулярно проводить процедуру несколько месяцев подряд, то постепенно результат закрепляется, и регресс можно свести к нулю. Однако основная проблема в том, что такой мозг нужно загружать соответствующими задачами, иначе он просто вернется в исходное состояние, хоть и медленнее. Это, как с мышцами: если их не использовать, они атрофируются. Но, по большому счету, при длительной и упорной подготовке теоретически можно любого человека провести по восходящей от уровня условного клерка – до уровня Эйнштейна.

– То есть, сделать его гораздо умнее?

– Я бы сказал, тоньше и сложнее. Сделать его мозг способным воспринимать информацию совсем другого уровня. Но, повторюсь, проблема-то в том, что, во-первых, человек должен иметь возможность его применять по назначению, быть погруженным в ту проблематику и сферу деятельности, которая бы его «новый» мозг удовлетворяла. Во-вторых, он еще должен быть способен понести на себе всю тяжесть новых знаний, быть к этому психологически, ментально готов. Такое пробуждение разума обыватель может не выдержать, ведь «умножающий познания умножает скорбь».

– Выходит, восстание поумневших клерков нам не грозит? – иронично промурлыкал Антон Маркович.

– Не в нашей жизни.

– Да… Это обнадеживает. Мы, знаете ли, всегда придерживались принципа «не искушай малых сих». Будет очень некстати, если обыватель начнет резко и массово умнеть. Нет уж, пусть лучше спят, – так вслух размышлял Антон Маркович, поглаживая подбородок. – И на ком Вы этот эффект испытывали?

– На кроликах, – ответил Виктор Иванович, пристально глядя на собеседника. – И на себе, – продолжил он, решив умолчать об аспиранте.

– И как ощущения?

– Ну… Кролики пока не обрели дар речи, – улыбнулся профессор.

– А Вы?

– Знаете, есть у Томаса Куна такая книга – «Структура научных революций». Вот что-то очень похожее на описываемый в ней феномен. Смотрю на мир другими глазами, как будто щелчок внутри и вдруг – пазл, который я упорно пытался собрать, сложился сам собой.

Антон Маркович задумчиво посмотрел куда-то в сторону, словно собираясь с мыслями или принимая некое решение. И вдруг неожиданно собранно и четко, изменившимся голосом, произнес:

– Расскажите о побочном эффекте, – и опять просканировал взглядом собеседника.

Рыков поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, весь как-то подобрался и сосредоточился. Профессор отметил про себя, что выхода на эту тему они, возможно, и ждали.

– Главный побочный эффект, – продолжил Громов, делая задумчивый вид, но исподтишка наблюдая за обоими, – проявляется вот в чем: если использовать резонансные частоты, то происходит разрушение синоптических связей без последующего восстановления. Разрушать всегда легче, чем созидать. Система опрощается, становится менее изощренной.

Он заметил, как при этих его словах интервьюеры переглянулись.

– А если провести человека через подобную процедуру, каковы будут последствия для него? – уточнил Антон Маркович.

– Хм… – профессор задумался, забарабанив пальцами по подлокотнику кресла. – Здесь мы входим в область чистой гипотезы. Думаю, что результат будет обратный: от Эйнштейна – к клерку. Скорее всего, объем знаний не уменьшится, просто человек утратит способность полноценно его использовать, станет грубее и… проще, может быть, пошлее. Все зависит еще от того, что это за человек. Если с тонко и сложно устроенным внутренним миром, с мощной интуицией… У меня возникает такая аналогия: представьте себе талантливого музыканта, который играет прекрасную возвышенную музыку на сложном и тонко настроенном инструменте, например, на орга́не. И вот вы забираете у него орга́н и даете взамен деревянную трещотку: на, мол, дорогой ты наш виртуоз, повтори, сыграй-ка нам теперь снова Баха! Ну и как вы думаете, что это будет за Бах?

– «Пум, пум, пум»… Возможно ли как-то будет установить факт подобного воздействия? Через медицинское обследование? – осторожно продолжил Антон Маркович. Он сейчас походил на лиса, который подбирается к курятнику. Профессору даже показалось, что собеседник едва заметно облизнулся.

– Через обследование самого… – Виктор Иванович замолчал, пытаясь подобрать нужное слово, – «кролика», – произнес он с многозначительным видом, – установить факт воздействия практически невозможно. Ведь ни физического, ни химического вмешательства не производится, – профессор уже с любопытством наблюдал за реакцией «Лиса», примерно догадываясь, что тот затеял.

– Ммм, так-так… – выдохнул Антон Маркович, – но ведь это – только теория, – он сосредоточенно посмотрел куда-то поверх головы профессора. Углубившиеся морщины обозначили процесс подсчетов, пальцы с минуту постукивали по подлокотнику, и последний отчетливый щелчок обозначил принятие решения:

– Нужен эксперимент! Мы же, со своей стороны, предоставим Вам «кролика».

Профессор иронично и брезгливо улыбнулся: столько лет упорных исследований, чаяний и надежд, бессонных ночей, воодушевленных взлетов и досадных разочарований – и что же? Невероятная по перспективам технология наталкивается на пошлейшую прагматику: «Лис» только и увидел, что возможность не оставлять перьев после визита в курятник. Впрочем, кто бы сомневался! Он пристально посмотрел сперва на «человека в штатском», потом – на «Лиса», как будто желая заглянуть под лампасик, потер лицо рукой и обратился к автору идеи:

– Антон Маркович, Вы предлагаете мне микроскопом забивать гвозди?

Собеседник на мгновение сделал постное лицо, но тут же лукаво улыбнулся, еще раз просканировав профессора своим фирменным взглядом.

– Очень необычный «гвоздик» требуется забить, – промурлыкал Антон Маркович, – вот и приходится обращаться к Вам за «микроскопом». А после никто Вам не помешает обозревать в него закоулки нейронных сетей.

– Как его фамилия?

– Хех, – Антон Маркович крякнул и обменялся взглядом с Рыковым, – сначала нам нужно Ваше принципиальное согласие. Поймите, профессор, мы крайне уважительно относимся к Вашим разработкам. Думаю, и Вам будет небезынтересно провести такой эксперимент, ведь наука в известном смысле требует жертв. Убежден, что Ваше участие пойдет на пользу и кафедре, и Вам, – он повернулся к Рыкову: – зам. директора ведь скоро на пенсию?

Рыков утвердительно кивнул.

«Ой-ой-ой, прямо, мечты сбываются», – подумал Громов, наблюдая за этим спектаклем.

– В конце концов, – продолжил Антон Маркович, и в его взгляде блеснула холодная искра, – незаменимых людей нет, есть вовремя не замененные.

При этих словах профессор заметил, как уголки губ Рыкова на мгновение дернулись к улыбке, но тот сдержался.

«И пряник-то у вас есть, и кнут. Подготовились! – думал профессор, с меланхоличным видом глядя в окно. – А погода-то портится. Кажется, дождь будет… И пряник ваш мне не нужен, и кнута я не боюсь. Как же я устал от ваших дешевых игр, от этих тараканьих бегов! Ладно, все это может очень кстати оказаться».

– Считайте, что мое принципиальное согласие у вас есть, – подытожил Виктор Иванович. – Но ведь я все равно буду работать с «кроликом», и лучше избежать конфузов. Так что фамилию мне нужно знать сейчас.

Рыков посмотрел на Антона Марковича, ожидая его решения, а тот снова поднял глаза и наморщил лоб, как бы взвешивая все «за» и «против». Потом, еще раз присмотревшись к профессору, спросил:

– Ваше оборудование можно скрыто установить на штатный томограф? Так, чтобы поработать под видом томографии?

– При достаточном времени на подготовку и настройку, думаю, недели две на это уйдет… Да, вполне возможно, – кивнул профессор. – Есть у меня один рукастый сотрудник.

– Это хорошо. Тогда Ваш «кролик» – Храмов.

Громов разразился искренним хохотком. Он видел, как при этом оба собеседника сделали кислые мины, что позабавило его еще больше. Он с любопытством наблюдал за ними: Рыков был явно раздосадован реакцией профессора, а вот пожилой «Лис» лишь на секунду вышел из образа.

– Так зачем вам эти сложности? – иронично улыбаясь, поинтересовался профессор. – Траваните его – да и дело с концом.

– Это теперь немодно, Виктор Иванович, костры инквизиции давно отгорели, да и к тому же, – едва заметная ирония тронула уголки губ «Лиса», – мы ведь гуманисты.

Антон Маркович поиграл пальцами правой руки в воздухе, задумчиво продолжая:

– Весной выборы. Так вот, Храмов метит на первое место и, вероятнее всего, выиграет. Нам этого не нужно. Но он слишком популярен, чтобы делать из него мученика, это только усилит позиции его команды, а там есть, кого на смену поставить. Нееет уж, он должен сам провалиться и провалиться феерично! Вот и выходит, что Ваш «микроскоп» – весьма кстати.

– А почему же не используете всю мощь пиар-машины?

– Это теперь не сработает, – он вздохнул. – Храмов укрепил партию и хорошо работает с низовым активом, открыл в рамках партийной работы социальные лифты, у него четкая и понятная программа. Они говорят электорату правду, и вот это как раз опасно: овец нужно пасти, а не баламутить. В общем, Дмитрий, каков план действий?

Рыков, обращаясь к профессору, изложил общую схему:

– Ваша задача установить оборудование на томограф в НИИ Мозга. Вас включат в штат НИИ и еще, кого нужно, рукастого вашего – тоже, всем пропуска сделаем. Проводите там настройки, что потребуется – предоставим. У вас есть мой телефон? Нет? Я вам дам, звоните мне в любое время. Когда будет все готово с Вашей стороны, мы подготовим пациента, его доставят в НИИ на томограф. Проводите процедуру, пару дней стационара – и все. Дальше – демонтаж оборудования и наша искренняя признательность.

– У меня есть условие, – профессор задумчиво смотрел на журнальный столик. – Через две недели в Риме будет проходить конференция по моей тематике. Дайте мне съездить туда, а после я – в вашем распоряжении.

Рыков посмотрел на Антона Марковича, тот кивнул, соглашаясь.

– И еще. Возможно, в эксперименте потребуется участие моего аспиранта.

– Виктор Иванович, – промурлыкал «Лис», – людей, которые Вам необходимы для подготовки эксперимента, можете привлекать. Но Вы же понимаете, что фамилию «кролика» никто, кроме Вас, знать не должен!

– Это я прекрасно понимаю.

– И о нашем сегодняшнем разговоре лучше никому не сообщать. Так, просто зашли рассказать о последних достижениях науки…

Профессор понимающе кивнул.

– Ну, тогда позвольте поблагодарить Вас, Виктор Иванович, за уделенное время. Всегда приятно пообщаться с таким умным человеком, особенно мне, старику: годы идут, все больше чувствуешь себя ненужным. Эх… Но мы и так отняли у Вас непозволительно много времени, – Антон Маркович пожал руку профессора, поднимаясь из кресла. – Я чрезвычайно рад знакомству с Вами!

– Поверьте, это взаимно! – отвесил Громов встречный реверанс.

Перед дверью Рыков дал свой номер телефона, они еще раз попрощались и, прихватив куртку, профессор покинул кабинет. Уже на лестнице мобильник подал признаки жизни, сообщив о пропущенных вызовах:

«О, интересуются, все переживают», – отметил про себя профессор, глядя на сообщение от руководства. Он набрал номер директора:

– Андрей Дмитриевич, только вышел из Спецотдела… Да… Категорически довольны результатами и нашей работы, и всего коллектива Института. Что думаю? Думаю, представят к ордену, – не удержался он от иронии. – Сказали немедленно продолжить работу в том же духе… Да… Вот я сразу на кафедру – и за работу. Да… До свидания, Андрей Дмитриевич.

Виктор Иванович вышел на улицу. Погода начала заметно портиться: туч становилось все больше, и их характерный свинцовый оттенок уже намекал на необходимость подумать про зонт.

«Да, похоже, к вечеру будет дождь, вероятнее всего», – размышлял профессор, глядя на небо. Он несколько секунд постоял перед входом в Спецотдел, как бы решаясь двинуться дальше. Нужно было возвращаться на кафедру, но именно этого хотелось меньше всего, и тяжелое, как проплывающая над ним свинцовая туча, ощущение закралось в его душу. Он прекрасно понимал, почему эта тяжесть повисла на сердце, ведь предстоящий путь обещал быть еще тяжелее, еще безрадостнее, и предчувствие неминуемой развязки, что медленно нарастало в нем последние месяцы, теперь подступило как неотвратимая данность: это нужно сделать сейчас или никогда. Нужно поговорить с Андреем!

«Ах, если бы этого разговора можно было избежать или если бы только удалось его убедить. Но время пришло, и пора идти дальше с ним или без него», – подытожил он собственные ощущения, горько улыбнулся и зашагал к Институту.

* * *

«А все-таки любопытно выходит, – размышлял профессор дорогой, – у меня сегодня экскурсия по занимательным кабинетам: в одном бездействие почитается за осмотрительную мудрость и защиту от ненужных перемен, в другом – активная деятельность (естественно, санкционированная) направлена на то, чтобы ничего не менялось. Мир абсолютно упорядочен, превращен в музей и вот-вот при попытке пожать какому-нибудь знакомому руку сзади раздастся неприятный и строгий голос тетушки-смотрителя: “Экспонаты руками не трогать!” А ты, Храмов, стало быть, решил навести в этом музее свои порядки – переставить экспонаты, добавить новые экспозиции и, возможно, даже заменить некоторых смотрителей на более молодых и прогрессивных. Хех, ну-ну. Но ты посягаешь совершить ужасное святотатство: сделать все это немытыми руками черни, ай-яй-яй! Придут, натопчут, излапают благородные бюсты да утонченные творения, а ведь там ограждения, черным по белому написано: “Не прикасаться!”. Так они и ограждений этих не замечают, и читать не привыкли. Наплюют семечек в благородную вазу – и все, пропал музей! А, может, оно бы и к лучшему вышло? Хоть какая-то жизнь завелась бы, кто-то форточку открыл, глядь – неожиданные мысли сквозняком надуло. Ан, нет, Храмов, не дадут тебе так развернуться. Спите, жители Багдада, все спокойно! Спи, музей, даже не думай просыпаться. А главный мудрец сложит на полу тронного зала из осколков юношеских надежд слово “вечность”. Спите и улыбайтесь во сне, пусть скромные Счастье и Любовь, да беззаботная детская Радость навеки пребывают с вами. Будьте просты, как младенцы, но не помышляйте о змеиной мудрости, ибо она – слишком тяжелая ноша для пугливых сердец ваших, ибо не позволяет насладиться маленьким счастьем. Философия ясна: Богу – Богово, а человеку – человеково. Господин Поппер не зря трудился. Мда… А Вы, Антон Маркович, стало быть, один из смотрителей. Ну-ну. Да и черт с вами! Храмов – так Храмов, не все ли равно, надоела мне ваша возня. Где бы раздобыть пепла для посыпания головы?»

Профессор уже подходил к главному входу Института, поздоровался с парой знакомых, следовавших встречным путем, как вдруг метрах в ста впереди, там, где от проспекта отделяется переулок с бетонным забором, из-за угла появилась знакомая фигура. Он сразу узнал своего аспиранта и, остановившись, наблюдал, как тот идет навстречу.

Андрей, молодой и талантливый парень, был учеником Виктора Ивановича. Тот взял студента «на карандаш» на последних курсах института и затем привлек к научной работе в качестве аспиранта. Еще в начале учебы Андрей отличался от прочих, возможно, не менее умных ребят, особой тонкостью и глубиной мысли. Профессор сразу ощутил в нем что-то родственное, заметил в его глазах ту самую искорку жажды познания, что так настойчиво искал в других людях.

Молодой ученый, идущий ему навстречу, был красив собой, высокого роста, подтянутый и крепкий, опрятно одет и по обыкновению приветлив. Русые волосы коротко острижены, открытое веселое лицо излучало какую-то особую доброту, что сразу обезоруживала и располагала к себе собеседника. Он умел слушать и слышать другого человека, даже без слов. Одному ему известным способом улавливал настроение, настраивался на особую волну и уже через каких-нибудь полчаса беседы понимающе кивал, принимая житейскую «исповедь». Но больше всего привлекали его карие глаза, которые казались и веселыми, и грустными одновременно. Тот, кто был в хорошем расположении духа, непременно находил в них искорки азарта и жизнерадостность; а для человека, ищущего поддержки и сопереживания, открывалась их глубокая тихая грусть и даже сострадание. В общем, отличало их что-то гипнотическое, завораживающее. При взгляде на Андрея профессор ощущал непреодолимое желание улыбнуться, оно поднималось странным и приятным теплом от его сердца, таким теплом, которым отец внутренне благословляет оправдавшего надежды сына. И, что греха таить, у Виктора Ивановича не было детей, да и не могло быть по определенным причинам, так что место любимого сына в его сердце всегда оставалось вакантным до той поры, пока его не занял Андрей. И пускай между ними не было родства, жажда глубины их роднила, возможно, не меньше, чем кровная связь. Сам профессор отмечал, что если смотреть на это дело с определенной стороны, то Андрей будет его последователем и продолжателем научного ремесла, а значит, его преемником или можно даже сказать, наследником. Но, как это и бывает в жизни, все оказалось не так гладко, как мечтается. Вот и в собранной профессором «бочке меда», которую он старательно оберегал и обхаживал, оказалась ложечка дегтя, которая сначала лишь предчувствовалась, но со временем отмахнуться от нее или списать на «показалось» было уже невозможно. Да и положа руку на сердце следовало признаться, что это – вовсе не ложечка какая-нибудь, а целое ведро, и тенденция была вовсе не в «медовую» пользу. Эту проблему требовалось решить, переломить в свою сторону, уже не ходя вокруг да около, а расставив все точки над «i». Это и было самое тяжелое, этого-то и старался Виктор Иванович избежать до последнего, это-то и предстояло сделать теперь без отлагательств, ведь время больше ждать не будет.

– Здравствуйте, Виктор Иванович! – поприветствовал профессора подошедший уже почти вплотную Андрей, – я слышал, из высоких кабинетов исходят громы и молнии? – с улыбкой продолжил он, встретив протянутую руку крепким рукопожатием.

– Здравствуй, Андрей! – ответил профессор, пытаясь навесить на себя улыбку. Почему-то именно теперь это не очень удавалось, что не ускользнуло от аспиранта.

– Тяжелый день? – поинтересовался Андрей, и в его глазах мелькнула искорка озорства, как бы говорящая: ничего, Виктор Иванович, мы им всем покажем кузькину мать!

– Да, непростой… – задумчиво выдавил профессор, показывая жестом на входную дверь. – Ты на кафедру?

– Да.

– Зайди ко мне через часик. У тебя ничего срочного не запланировано?

– Все основное уже сделал, так что я в Вашем распоряжении.

Они поднялись по ступеням и вошли в главный холл, Андрей нажал кнопку лифта.

– Ну, что там? – Андрей еще несколько раз ткнул в кнопку.

– Да не работает он с утра. Привет! Здравствуйте, Виктор Иванович! – один из институтских сотрудников, проходя мимо, ввел их в курс дела. – Утром несколько человек между третьим и четвертым повисли, так что лучше не рисковать.

– Ясно, спасибо! Ну, размяться тоже хорошо, – ответил профессор, жестом показав Андрею на лестницу.

Они начали пеший подъем. Первым шел аспирант, а в нескольких ступеньках позади – профессор, украдкой наблюдавший за ним и опять машинально отдернувший руку от поручня. Он снова вспомнил старый корпус с его деревянными перилами, вспомнил былое время, когда и сам был еще совсем юн.

«Эх, юность – золотое времечко. Трава явно была зеленее, а деревья – выше», – с улыбкой подумал Виктор Иванович. Он вспомнил студенческие годы, мечты и ожидания, трудности и преграды, что сплошным вихрем образов вдруг хлынули теперь из глубин памяти.

Учился студент Громов более чем прилично и уже на диплом вышел с наработанным багажом хорошего отношения к себе со стороны кафедры. После сдачи итоговых экзаменов предстояла только защита дипломной работы, и это виделось ему чистой формальностью. Отличная оценка была уже в кармане, оставалось лишь соблюсти ритуал: сделать доклад и ответить на вопросы. Волноваться не стоило, и он спокойно дождался своей очереди, развесил плакаты с материалами и вышел к трибуне. Вот тут-то и пришло маленькое открытие, зачем на самом деле на трибуне нужен графин с водой: горло его мгновенно пересохло, и он, несмотря на блестящую подготовку и предрешенный исход, не мог произнести ни слова, пока не сделал вымученный сухой глоток.

Вот и теперь, приближаясь уже к третьему этажу, Громов попал в аналогичное положение. Только тогда все было понятно и, в известном смысле, определено заранее, а сегодня ничего не понятно, и исход неясен. Аспирант понял это молчание как желание наставника подумать и не развивал беседу. На кафедре их пути разошлись: Андрей отправился в лабораторию, а профессор – к своему кабинету.

Уже подойдя к двери, Виктор Иванович на слух определил некоторое оживление, царившее, по всей видимости, в так называемой «курилке». За углом основного коридора был еще один небольшой коридорчик с окном, называемый в народе «аппендиксом», потому что никуда не вел и служил удобным местом для регулярных массовых перекуров, с коими боролись столь же давно, сколько существует наша Вселенная (правда, боролись безуспешно). Профессор, возглавив кафедру, фактически пустил это дело на управляемый самотек, давно подозревая бесперспективность оголтелого противостояния маленьким людским радостям, не без иронии отмечая, что вполне возможно, и Большой взрыв является как раз следствием брошенного в одном из предвечных «аппендиксов» окурка. Сюда не зарастала народная тропа, и даже те, кто не был пристрастен к пагубной привычке дымопускания, нередко посещали данное место исключительно ради поддержания компании. А поддержать порой было что: самые новейшие и достовернейшие сведения выносились здесь на всеобщее обсуждение и, если бы не коромысло дыма, подобное мероприятие вполне могло сойти за научный семинар, и это не считая многочисленных и остроумных анекдотов. Такие собрания проходили здесь с завидной регулярностью – два или три раза в день, и сейчас, судя по времени, это было послеобеденное. У обеих стен стояло по небольшой банкетке, способной уместить на себе троих наиболее уважаемых сотрудников. Остальным приходилось довольствоваться двумя стульями или принимать участие в беседе стоя. На подоконнике красовались несколько цветочных недоразумений, именуемых здесь «щучьими хвостами», а венчал зеленую композицию приютившийся в углу у окна старый фикус в большой кадке. Одному Богу было известно, откуда они здесь взялись, а также, кто и когда их поливал. Поговаривали, что за этим делом была замечена уборщица, она же, по-видимому, выметала из фикусовой кадки богатые «приношения» окурков. Сами «хвосты» и фикус казались настолько видавшими виды, что и неопытный глаз мог сразу понять: эти представители флоры давно пристрастились к курению и на свежем воздухе не выживут.

Подходя к самому углу курилки, Виктор Иванович услышал дружный хор смеха, было очевидно – обсуждают что-то веселое, причем, судя по слаженности хора, уже минут двадцать, не менее.

«…Все начиналось благочинно: у ворот стройки храма уже примостились нищие, и черный автомобиль отца Михаила…»

Дружный смех поставил многоточие в речи заведующего лабораторией. Это был Саша Дрынов, то есть, Александр Павлович Дрынов. Он восседал посередине банкетки под наклеенным на стене знаком «курение запрещено», держа в одной руке остатки сигареты, а в другой – книгу, которую, очевидно, сейчас и подвергал публичному прочтению. В «аппендиксе» царил аншлаг: все сидячие места были заняты, и еще четверо пассивных курильщиков стояли в проходе. Окно приоткрыли (а как же, ведь нужно же проветривать). Заведующий был в своей стихии: известный любитель компаний и хохм, он слыл извечным заводилой и организатором увеселений, какие только возможны, и при ближайшем знакомстве с ним было совершенно неясно, каким образом его упустили театральные училища. И вида он был самого несуразного – высоченный и тощий, как фонарный столб, на который взъерошенной вороной уселась его прическа. Но, несмотря на такую несуразность, этот человек был на своем месте. Он обладал редким талантом собрать что-либо из ничего, это был местный «Кулибин», человек с золотыми руками, и за это ему можно было многое простить. Именно благодаря его рукам теоретические изыскания профессора обрели жизнь в виде лабораторного оборудования. Главным же его недостатком, по мнению самого Виктора Ивановича, было странное, даже болезненное желание хохмить или каким-либо прочим способом привлекать внимание к своей персоне. Уж очень он любил публичность, чем и пользовался сейчас без зазрения совести:

«…Щебень подвезли вовремя, на площадке царило благорастворение воздухов, и сердце отца Михаила билось в такт сваебитной машине…» – продолжал Саша под одобрительные смешки аудитории.

Но тут кто-то (а, может, и все разом) заметил, что на мероприятии присутствует заведующий кафедрой. Одно можно сказать точно: все разом вдруг вспомнили про срочные и неотложные дела первостепенной важности. Поглядывая на часы и пристраивая окурки под фикус, собрание стремительно таяло, пока не остался один «столб» с «вороной» на макушке, да и тот уже было собирался покинуть заведение. Профессор смотрел на него внимательно и нарочито долго. Заведующий лабораторией сглотнул.

– Александр Павлович, пойдемте ко мне, нужно поговорить.

– Сделаем! – выдал свое всегдашнее Дрынов.

Профессор направился в кабинет, а за ним под веселыми взглядами расходящихся по рабочим местам сотрудников, явно ожидающих комичной концовки всей этой околокнижной истории, следовал озадаченный возмутитель спокойствия.

Виктор Иванович устроился за своим столом. Дрынов остановился напротив, потискивая в руках небольшую книжку в мягком переплете.

– Что это Вы, Александр Павлович, такое интересное читаете? – с легкой усмешкой спросил Профессор. Его лицо и голос выражали праведное и немного ироничное возмущение – возмущение школьного учителя, который вывел шалопая к доске и уже потянулся к ведру с розгами. Вся эта история была как нельзя кстати, хотя он и не любил пользоваться подобным приемом, но раз уж так вышло…

– А, это? – Улыбнулся Дрынов и показал томик, на обложке которого красовалось название: «ПроРаб Божий». – Это… история о прорабе, который на стройплощадке нового микрорайона чудом уцелел при падении плиты, скоропостижно уверовал, был рукоположен и назначен настоятелем новой, там же строящейся церкви. Ну, и, собственно, по совместительству – прорабом на ее стройке. – Закончил он, расплывшись в улыбке. Книга ему явно нравилась.

– Мда… – задумчиво произнес профессор, глядя в сторону, – стоит только заняться окормлением гетто, как тут же тебя поднимут на смех. Впрочем, может, это и справедливо…

– Так в том-то и дело, что здесь описано все, как есть на самом деле, в жизни, и… – Дрынов пустился было пояснять социальную подоплеку религиозной сатиры. – Вы посмотрите…

Но его улыбка сползла с лица, и он притих. Заведующий кафедрой взглянул на него так, что тот решил не продолжать.

– Я, Александр Павлович, имел сейчас содержательный разговор в Спецотделе… – профессор сделал многозначительную паузу. Дрынов сглотнул. – Так вот, нам поручено важное и ответственное задание, в котором Вам, Александр Павлович, отводится значительная роль. Вы должны смонтировать наше экспериментальное оборудование на штатный томограф НИИ Мозга, да так, чтобы со стороны невозможно было отличить его от обычного томографа. Спецотдел любезно предоставит нам добровольца для испытаний нашей технологии не только на кроликах. Естественно, об этом никто не должен знать. Все необходимые пропуска, материалы и оборудование Вы начнете готовить с завтрашнего дня. Работа предстоит приличная, тем более, что Вы будете в техническом плане задействованы один, нужно постараться все сделать на высшем уровне. Потом – калибровка, настройки. На все про все – две недели. Но Вы – человек опытный, профессионал, я верю, что у Вас все получится.

Чем дальше профессор уходил в объяснение сути стоящей задачи, тем больше Дрынов морщил лоб и съеживался. Даже его «ворона» как-то сникла. По всей видимости, он начинал догадываться, к каким именно «экспериментам» ему предстоит подготовить оборудование. Но протестовать было уже поздно. Он сам сейчас походил на кролика, который попался удаву, обвившему тушку мощными кольцами и сжимавшему их, предрешая кроличью судьбу. Профессор взял карандаш, листок бумаги и набросал на нем последовательность цифр:

– Вот, установку нужно настроить именно на эти частоты, – медленно и утвердительно проговорил он каждое слово.

Дрынов заглянул в листок и побледнел. Ему окончательно стала ясна суть этой затеи.

– Так… Это же резонансные… – он попробовал что-то промямлить – то ли протест, то ли возражение, при этом глупо кивая головой, да так и не смог выдать ничего вразумительного. Стойко выразить решительный протест бесчеловечному эксперименту он был не в состоянии, говорили только глаза: они умоляли не втягивать его в эту историю. Казалось, еще немного – и он упадет на колени.

«Ах ты, тварь божья! – подумал глядя на него Громов. – Как пасквили на попов по курилкам читать – так герой, а как до драки – так в кусты. Слишком непосильная ноша, говоришь, для тебя, маленького человека? Ну, ничего, ты у меня поработаешь на благо науки!»

Виктор Иванович, глядя в стол, взял самый суровый тон:

– Не разбив яйца, яичницы не сделать!

Он оторвал взгляд от стола. Тяжелый взгляд, полный свинца, как орудийный снаряд, что провоцирует сход лавины в горах. Их глаза встретились. В наэлектризованном воздухе повис неслышный грохот выстрела. Лавина мурашек сошла по спине Дрынова, взгляд которого мгновенно сменился с умоляющего на заискивающий. Стало ясно, что тот сломлен и хочет только одного: чтобы спроса с него было как можно меньше, и он, конечно, сделает все, что требуется.

– Идите, Александр Павлович, принимайтесь за работу! И, да, не нужно об этом в курилке рассказывать.

Заведующий лабораторией понимающе кивнул и вышел из кабинета, неслышно притворив за собой дверь. В коридоре, двигаясь больше машинально, он разминулся с двумя сотрудниками, продолжая сжимать в руках книгу.

Еще несколько дней эту историю, историю «порки Дрынова», посмеиваясь, не спеша потягивали вместе с дымком в курилке:

– Из двери кабинета появилось лицо Дрынова, на нем не было лица.

– Аха-ха-ха! Ага, с сатирой нужно теперь осторожнее…

В общем, зав. лабораторией опять находился в гуще событий и, окруженный вниманием, отшучиваясь, переводил разговоры на другие темы, хотя самому ему было не до смеха.

Глава вторая. Страсти по человеку

Погода в Городе явно портилась и портилась основательно: свинцовые тучи уже плотно теснили друг друга и шли низко, почти цепляя темными животами верхушки антенн. Они, полные меланхолии и дождя, готовы были в любую минуту разрыдаться над крышами и тротуарами, аллеями и машинами, над головами беспечных прохожих, забывших по наивности зонты, поддавшихся обаянию солнечного утра и решивших, что солнце – это неотъемлемая данность их мира. Вообще людям свойственно привыкать к хорошему и считать, что существующий порядок вещей незыблем, что свет, газ и вода были всегда и пребудут с нами вечно. Но те, кто постарше, рассказывают порой небылицы про далекие времена, когда топили печи, а по телефону только звонили, да и то зачастую слышали вместо ответа только гудки, ведь носить аппараты с собой было еще не принято, да и невозможно. А почему? – А вот такое было время: не забалуешь! Однако кто теперь поверит в эти россказни?

Чего же мы хотим от людей, если их память, к несчастью, так коротка. Или к счастью? Нет, все-таки, многое, что забывать не следует, мы с легкостью предаем забвению, особенно что-нибудь постыдное или неприятное для нашей души. Но разве в этом суть рода человеческого, чтобы бороться с собственными пороками через изгнание их из памяти? Разве не должен человек, коль скоро он считает себя венцом творения, понести на себе крест признания собственной вины, пороков и личных, и своих предков? Не есть ли путь глубокого осознания ошибок прошлого и мучительного их искупления в настоящем единственно верным, единственно достойным для человека шагом в будущее? Открещиваясь от такого шага, не обрекаем ли мы себя на вечное возвращение к старым граблям? Да куда там, что это, зачем это? Забыть все как страшный сон и жить дальше мирно и счастливо. Глупо же думать, что люди могут искренне жаждать зла, ведь все хотят добра и мира? Так к чему тормошить эти старые скелеты в шкафах, к чему отвергать «холодное» с поминок? Хватит тревожить старые болячки! Нужно смотреть вперед, смотреть позитивно и, как мантру, как заветный символ веры повторять про себя: «Лишь бы не было войны»! Спите, жители Олимпа, все спокойно.

Профессор стоял у окна кабинета, в тишине, в облаке предощущения, ведь сам он был, как эти тучи, полон ноши, которую пришло время оставить, полон глубоких тонов, как инструмент, что настраивают, когда пришло его время, и он должен звучать. Дождь брызнул, наполняя горизонт туманной пеленой, зашелестели мелкие капли по стеклам и отливам, все стало пластичным, текучим, утратило ясность настолько, что все геометры мира махнули бы с досады рукой, созерцая подобный хаос воды. Смутная грусть подступила к его сердцу, пора сбросить старый панцирь, пусть дети найдут его на песке и гадают: что за диковинное создание оставило такую оболочку?

«Это – перерождение, – произнес Громов, глядя в окно, а пустой кабинет поглотил его слова без остатка. – Да, пожалуй, что так…» – Он покачал указательным пальцем, будто что-то припоминая, подошел к письменному столу, достал из него небольшой блокнот, пробежался пальцами по листам и, открыв нужный, прочел:

Перерождение

Осенний дождь нисходит за окном:
В который раз расплакалась природа.
Болеем мы в такое время года,
Но время года вовсе не при чем.

И тусклый свет, и яркое вчера,
И тела дрожь, и белые туманы.
Тяжелый сон, бессмысленный и рваный,
Петляет бездорожьем до утра.

Мечты и сны, как тени по стене
Приходят к нам без страха и без стука.
Над их истоком бьется вся наука,
Но он сокрыт на должной глубине.

А я сужу по стрелкам часовым,
Считаю дни осенней круговерти.
Прогнозы жизни и угрозы смерти:
Все суета! Все призрачно, как дым.

Сонмы идей, оставленных в столе,
Как стаи птиц в прощальной дымке тают,
Над головой неспешно проступают
Небесным дном в осеннем янтаре.

Прорех в листве все больше там и тут:
Спектакль кончен, декорации снимают.
По улицам, звеня, бегут трамваи
И нас из детства к старости везут…

Пусть неудачен замысел Творца,
За гранью Мира есть благословенье.
За поколением приходит поколенье,
И жизнь бежит по кругу, без конца.

И миг текущий будет возрожден,
Не сломит волю круг перерождений.
Я обречен на сотни возвращений
И, видимо, на вечность обречен.

Он улыбнулся, посмотрев на дату в конце листа, и мысленно подметил: «Мда… а ведь прошло уже десять лет».

В дверь постучали. Аккуратно приоткрыв ее, на пороге появился Андрей:

– Вы просили зайти.

Профессор кивнул, отложил блокнот и жестом пригласил его занять место на диване. Затем, подойдя к окну, опять взглянул на мокрые крыши, немного помедлил и начал партию с «королевской пешки»:

– Что лучше: знать или не знать? – выдал он, поворачиваясь к Андрею и пристально всматриваясь в его глаза.

Аспирант приподнял брови в легком удивлении, посмотрел на журнальный столик, будто пытаясь найти на нем листок с правильным ответом, вновь поднял глаза и, убедившись, что профессор не шутит, отвел взгляд, погружаясь в себя. Наступила тишина. Только дождь нарушал ее своим мягким шелестом.

– Знать. Определенно знать! – ответил наконец Андрей.

– Но ведь тогда ты сам для себя увеличиваешь страдание.

– Мне кажется, Виктор Иванович, что у нас уже когда-то был подобный разговор, – молодой человек начал прощупывать русло дискуссии.

– Нет, такого разговора у нас еще не было!

Андрей еще внимательнее присмотрелся к собеседнику: тот явно был настроен серьезно. Он снова обдумал вопрос и ответил:

– Страдание лишь тогда становится непосильным человеку, когда лишается смысла. А знание как раз возвращает смысл и поэтому является оружием, позволяющим, в конечном счете, одержать победу над страданием.

«Ну что же, – удовлетворенно размышлял про себя Виктор Иванович, – ход неплох, но ты – на моей территории, и я собираюсь тебя обыграть. А все же, несмотря на разницу в возрасте и опыте, ты – достойный соперник. Хотя, почему соперник? Я намерен сделать тебя союзником. Ах, какая глубина и в таких молодых и неопытных руках!» – А вслух продолжил:

– Думаю, Адам и Ева с тобой вряд ли согласились бы.

– Почему же?

– Они вкусили от древа познания и обрекли себя на изгнание из рая. Они уже никогда не смогут вернуться в Эдем: ангел с огненным мечом всегда на страже.

– Да, но ведь они получили возможность пройти путем человека и, в конечном итоге, возможно, обрести новый Эдем.

Профессор подошел к шкафу, достал из него бутылку и два бокала. Он берег хороший коньяк для особых случаев, и сейчас этот напиток мог очень даже пригодиться. Поставив бокалы на журнальный столик, Виктор Иванович наполнил оба на треть и безапелляционным движением пододвинул один из них ближе к Андрею, а второй взял себе, усаживаясь в любимое кресло. Андрей понял, что разговор будет серьезным и долгим.

– Всю свою сознательную жизнь я стремился разобраться в подлинном устройстве окружающего меня мира, копнуть бытие, насколько это возможно, глубже, – покачивая бокал в правой руке, продолжал профессор. – Я стремился, в конечном итоге, к истине. Да и сейчас преследую ту же цель. Меня никогда не прельщали легкие задачи и простые ответы. Думаю, этим мы с тобой очень похожи. Ну что же, за истину! – он поднял руку с бокалом навстречу собеседнику. Они чокнулись и немного отпили.

– То есть Адам и Ева как первые люди начали путь, который, по-твоему, может привести человечество к весьма желанному финалу? – спросил профессор.

– Почему бы и нет.

– Получается, грех явился тем источником, из которого проистекает путь человечества?

– Нет, – взгляд Андрея давал понять, что в эту ловушку он не попадется. – Грех – это только ошибка, неверное применение силы. Но грех ничего не говорит о силе и уж тем более не является ее источником.

– Ну что же, допустим, ты прав, и действительно идти путем человека есть следование по пути наилучшего применения силы, а знание лучше, чем незнание. И есть некая подлинная человеческая сила, на которую и нужно опираться. Правильно я тебя понял?

Андрей кивнул.

– Хорошо, – согласился профессор, – а если истина окажется не так хороша и приятна, как того хотелось бы, если она будет горьким лекарством, отрезвляющим человека и возвращающим его к собственной подлинности?

– Все зависит от того, что за «подлинность» мы имеем в виду.

«Ага, вот-вот. Это-то и есть ключевой вопрос и камень преткновения», – подумал Виктор Иванович. Он помолчал, напряженно всматриваясь в бокал и поглаживая подбородок, затем продолжил:

– Андрей! Я стою перед непростой задачей, можно сказать, дилеммой. С одной стороны, ты нужен мне в будущем как соратник и последователь, точнее даже не мне, а тому делу, которому мы служим. С другой – я не могу заставить или принудить тебя следовать за мной, да и не хочу такого принуждения. Мне нужен твой свободный выбор, твое решение. У тебя, в отличие от многих, есть одно ценное свойство: ты хочешь и умеешь думать. Поверь, это – огромная редкость в наше время и, возможно, так было всегда. Но есть и то, что тебе мешает, впрочем, как и всем молодым и горячим сердцам: желание спасти все прекрасное без разбора и отсутствие опыта. Мешает понять простую истину, что большей частью этого спасаемого придется пожертвовать ради сохранения меньшей. Ты знаешь, что я всегда старался быть справедливым и требовательным ко всем, и ты – не исключение. Но на тебя я очень рассчитываю, и мне необходима твоя помощь, именно поэтому я и затеял данный разговор.

– Виктор Иванович, в чем я должен Вам помочь? – тихо спросил Андрей, и его карие глаза стали глубокими и понимающими.

Профессор вздохнул, он внимательно посмотрел на Андрея и понял, что пора выкладывать карты на стол:

– Нам необходимо провести эксперимент на резонансных частотах. На… скажем так «добровольце», которого любезно предоставит Спецотдел. Наша задача – подготовить оборудование, провести воздействие и получить результат, подтвердив теоретические выкладки на практике.

– Я что-то такое и предполагал. И опасался. – Андрей посмотрел куда-то в сторону, как бы собираясь с мыслями. – Этого делать нельзя! Нельзя переступать эту грань! Виктор Иванович, Вы – человек умный и сильный, неужели вы позволите использовать себя в подобных целях?

– Я делаю это осознанно и по доброй воле. Делаю, поскольку это необходимо. Да, это не очень приятно. Да, тяжело, но необходимо! Вот представь себе: враг напал на твою Родину, и ты, будучи командиром, ведешь своих людей в бой. Тебе и твоим соратникам предстоит убивать других людей, ваших врагов, и, возможно, умирать самим. Разве это легко? Разве в этом есть что-то действительно желанное и благое? Это – необходимость, ведь в бой вступают именно по необходимости, а не из прихоти. И вот тогда в жертву приносятся и мораль, и этика, и сама человеческая жизнь, но приносятся ради сохранения чего-то более ценного, более значимого и оберегаемого изо всех сил.

– С этим всем я согласен, это понятно, но с экспериментами над людьми все совсем не так. Ведь есть определенная этика, мы же практически – как врачи, мы не можем уподобляться Менгеле! И, насколько я понимаю, «доброволец» не будет знать, что с ним делают, и его доброй волей, его жертвенностью здесь не пахнет. Тогда цель неочевидна, и неясно, что мы таким образом оберегаем и от кого. Почему мы должны закрыть глаза на наши представления о гуманизме и человечности?

– Во-первых, – профессор продолжал гнуть свою линию, – этику давно пора изгнать из науки, она только тормозит развитие. Наука и знание о мире должны двигаться вперед, несмотря на личные предубеждения и моральные сентенции. Как ты помнишь, в средневековой Европе и трупы запрещено было вскрывать. Интересно, далеко бы мы продвинулись в медицине при сохранении подобного запрета до наших дней? Во-вторых, есть вопрос, который оправдывает любое действие на пути прогресса, пусть со стороны и кажущееся чудовищным. Это – вопрос выживания нашего вида.

– Помните, что по этому поводу сказал Вознесенский? «Все прогрессы реакционны, если рушится человек».

– Вот! Вот это и есть ключевой вопрос, который требуется прояснить: что такое человек? – подняв указательный палец к потолку сказал профессор. Он глубоко вздохнул, посмотрев куда-то в сторону, и вслед за собственным взглядом отправился в историко-философское плавание к первоистокам человеческого бытия.

Мы же отправляемся следом с той небольшой оговоркой, что позволим себе оставить за бортом излишнюю научную терминологию, и, пользуясь по старинке языком человеческим, ухватим самую суть дела, не растекаясь мыслью по древу. Однако уверяю, весь смысл будет сохранен без изъятий, конечно, насколько это возможно. Итак:

«В незапамятные времена, тысяч этак… пятьсот, да может, и миллион лет назад, человека, каким мы его себе можем представить, не было и в помине. Куда заводит нас мысль при упоминании о древнем человеке, о человеке первобытном? – Правильно, к его стоянке. А что мы там видим? А видим мы самый что ни на есть элементарный быт: какая-никакая пещера, кострище, примитивные орудия труда, женщин, что возятся с детьми и разделывают принесенную мужчинами добычу. Но в том-то и дело, что стоянка хоть и первобытная, но уже именно человеческая, поскольку и орудия в наличии, и кострище имеется, и даже наскальная живопись может обнаружиться. То есть, имеется быт как часть упорядоченной системы бытия, упорядоченной именно человеком. А наша задача – отправиться еще дальше, в темный предысторический колодец, пронизать эту тьму светом разума и взглянуть на существо, на тварь, еще не знавшую быта, а бывшую полностью частью природы, всецело находящуюся под ее всевластной и роковой дланью.

Не осмелюсь вдаваться в описание этого существа. Скорее всего, оно не очень отличалось от какой-нибудь современной обезьяны и, одновременно с этим было от последней на космически недосягаемом расстоянии, ибо в нем уже зародилось предощущение своего отличия от окружающих тварей, своей несводимости к одному только природному началу. Одним только мизинцем, кончиком волоса, коснулся этот проточеловек нового мира – потрясающего, необъятного, пугающего и манящего одновременно… мира символов. И, по-видимому, пути назад уже не было. Мир природы был для него всем: и лоном матери, и источником пищи, и истоком радости и горя. Все это многообразие форм и эмоций подкатывало к горлу и просилось на уста, материя сама жаждала быть названной и получила желаемое: родилось слово. Да, наверняка это было еще некое “протослово”, но суть от этого не меняется, рожденным в лабиринтах предсознания звуковым символом можно было обладать и делиться, пользоваться и оберегать, защищать и утешать. Для всех спектров отношений и событий оказалось возможным использовать разные сложные звуко-символы. Поистине: вначале было слово! Речь, пусть примитивная, пусть грубая, но зарождалась и, подобно потоку, что по весне прокладывает себе путь с заснеженных гор в долину, понесла проточеловеческое существо в символический мир, к абстрактным понятиям. Мы не знаем, как подобное оказалось возможным, что за солнце взошло на предисторическом горизонте, растопив снеговые шапки горных вершин. Была ли в том божественная воля, воздействие высокоразвитых внеземных цивилизаций или случайное стечение обстоятельств – этого науке не известно. Одно ясно с непреложной очевидностью: у нашего невероятно далекого предка стало, скажем так, на одно измерение больше, и беспримерный скачок состоялся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.