Джулия Берд
Фосфоресценция. О том, что нас подерживает, когда мир окутывает тьма

Моим лучикам света – детям Поппи и Сэму, моей матери Джуди – факелу, освещающему нашу семью.

И Джок, которая сама излучает свет в темноте

Фосфоресценция. Вот слово, перед которым надо снять шляпу… найти фосфоресценцию, найти внутренний свет – это и есть гениальность, без которой невозможна поэзия[1].

Эмили Дикинсон

Copyright © 2019 by Julia Baird

© Cover Image. Shutterstock.com. Viktoriia Protsak

© Перевод, оформление, издание на русском языке. ООО «Попурри», 2022

Предисловие. Внутренний свет

Мало что так поражает, как сверхъестественное сияние в дикой природе. Жуки-светляки. Грибы рода омфалот. Рыба-фонарь. Черная светящаяся акула. Адский кальмар-вампир, биолюминесцентные волны. Потайные уголки лесов, темные глубины океанов полнятся светящимися существами, созданиями, освещенными изнутри. И многие столетия они очаровывали нас, как сияющие посланники чуда, источники благоговейного восхищения.

Оказывается, мы тоже немного светимся в темноте, даже днем. На самом деле так делают все живые существа. В ходе одного исследования, опубликованного в 2009 году, на протяжении трех дней каждые три часа пять здоровых молодых мужчин-японцев с обнаженным торсом помещались в темные комнаты на двадцать минут. Помещения были полностью запечатаны, чтобы туда не проникал ни один лучик света. Благодаря высокочувствительной системе формирования изображений удалось установить, что все участники исследования светились в темноте, наиболее сильное сияние отмечалось на лице. При этом в течение дня степень свечения то усиливалась, то ослабевала. Это лишь пример с маленькой выборкой, и данное исследование не проводилось повторно, но полученные результаты весьма занимательны.

Его авторы, Масаки Кобаяши, Дайсуки Кикучи и Хитоси Окамура, пришли к выводу, что все мы «непосредственно и ритмично» излучаем свет: «Человеческое тело в буквальном смысле мерцает. Интенсивность излучаемого света в 1000 раз слабее, чем чувствительность невооруженного глаза».

Может быть, мы все состоим из звездной пыли.

* * *

Несколько лет назад я переживала такое тяжелое расставание, что на много месяцев потеряла аппетит и практически перестала спать. Я превратилась в ходячий скелет, была полностью разбита и лишена уверенности. В слезах я позвонила своему консультанту: «Просто не представляю, как мне со всем этим справиться». И тот рассказал, что в молодости обратился к своему наставнику точно с такими же словами. Наставник, мудрый аргентинец, похлопал его по щеке и сказал: «Теперь важно все, чему ты научился за свою предшествующую жизнь, вот чем ты должен сейчас пользоваться. Твои родители, друзья, работа, книги, все, что тебе когда-либо говорили, что ты когда-либо узнавал. Сейчас самое время этим воспользоваться». И был прав. Какая польза во всем приобретенном вами жизненном опыте, если вы не можете применить его в период глубокого душевного кризиса? Разве все эти уроки и влюбленности не помещались в резервуар, откуда можно черпать при необходимости?

С тех пор я несколько раз смотрела смерти в лицо, и сейчас зачастую удивляюсь, почему та старая несчастная любовь послужила причиной столь глубокого отчаяния. В недавнем прошлом мне пришлось перенести тяжелые операции – три крайне серьезные, – самая последняя продолжалась пятнадцать часов. В эти моменты я испытывала такую ясность сознания и глубину эмоций, каких никогда ранее мне не доводилось испытывать: страх, тревожность, спокойствие, одиночество, невыразимый ужас, любовь, трансцендентное сосредоточение. В раковом омуте все прочие звуки затихают, и ты слышишь лишь биение собственного сердца, шепот своего дыхания, неуверенность своих шагов. Пусть вас окружает огромная толпа близких и друзей и самая горячая любовь, но по этой болезненной долине тьмы приходится брести в одиночестве.

Я молила о прекращении невыносимой боли, которую не могли унять никакие лекарства, просыпалась от опиоидных кошмаров, месяцами проводила в больничных палатах, лежа на спине в халате, пока раскаленные ядовитые растворы химиотерапии вливались в открытую рану и растекались по моему организму. Невероятным усилием мне приходилось заставлять тело работать после того, как эта отрава парализовала все мои внутренности; спотыкаясь, едва переставляя ноги, медленно бродить по коридору, волоча за собой капельницу и следя за тем, чтобы халат оставался плотно запахнутым.

Конечно, я знаю, что не единственная, кому пришлось столкнуться с этой болезнью. Мы сразу же понимаем друг друга, те из нас, кого настигла страшная напасть, но еще больше мы сочувствуем страданиям другого рода – миллионы из нас остались с разбитыми сердцами, искалеченными телами, помутненным рассудком. Мы с большей охотой проявляем сочувствие по отношению к тем временам, когда жизнь, словно боа-констриктор, обвивалась вокруг нашего горла, выдавливая дыхание; словно жестокий великан, крала нашу радость, цель в жизни и надежду, пока мы спали. Порой она напоминала узкую черную душную пещеру, откуда нет выхода.

В эти последние несколько лет меня всегда восхищала и поддерживала идея о том, что мы наделены способностью обрести, разжечь и нести свой собственный внутренний живой свет – свет, разгоняющий тьму. Речь не идет о ярком пламени, скорее о мягком свечении, источнике света ниже видимого температурного излучения, сохранении света ради последующего использования, тихом мерцании без вспышек. Выживание, присутствие духа, даже если вас захлестнули сомнения.

* * *

Американская писательница и морской биолог Рейчел Карсон обнаружила феномен живого света, когда по ночам бродила по берегам Атлантического океана, направив фонарик в темные воды. В августе 1956 года она писала своей дорогой подруге Дороти Фриман:

«Весь день вода была неспокойной, ходили волны и буруны, так что к полуночи здесь восхитительнее всего – все мои камни покрыты пеной… Чтобы полностью слиться с дикой природой, мы выключили фонарики, и вот тогда увидели настоящее волшебство. В прибое было полным-полно бриллиантов и изумрудов, и он пригоршнями швырял их на мокрый песок. Дороти, дорогая, этой ночью все наши чувства и эмоции усилились стократ; безумный аккомпанемент звуков, и движения, и много-много фосфоресценции. Отдельные искры достигали поистине огромных размеров – мы видели, как они блестят на песке, а порой, попавшие в плен колебаний волн, просто плавали туда- сюда. Несколько раз мне удавалось зачерпнуть одну вместе с ракушками и галькой; я была уверена, что смогу ее увидеть – но увы».

В ту ночь Карсон потряс еще и жук-светляк, летающий над водой, отражаясь, «словно маленький фонарик», и тут ей пришло в голову, что жук считал искорки на воде другими светляками. Она спасла его от утопления в ледяном море, поместила в ведро, чтобы тот обсушил крылышки. Женщина, чья работа «Безмолвная весна» (Silent Spring) послужила толчком для развития современного движения по защите окружающей среды, писала: «Это одно из тех событий, что дарит странное, с трудом поддающееся описанию чувство, с огромным количеством оттенков и смыслов, скрывающихся за фактами… Представьте, как переложить это на научный язык!» И в самом деле.

По мере того как расширялось понимание учеными сути этого неземного явления, менялась и терминология, используемая для его описания. Свет, испускаемый природными веществами или организмами (обычно относительно медленно высвобождающими поглощенное тепло вроде солнечного света), известен как фосфоресценция с 1770 года. В начале XX века был придуман и введен в обращение термин «биолюминесценция», который описывал непосредственно биохимический свет, излучаемый живыми существами, зачастую фитопланктоном (иногда в течение дня похожий на «красные приливы» водорослей), растревоженным волнами или движением в воде. Некоторые ученые – вроде Карсон – до сих пор используют упомянутые термины взаимозаменяемо.

До того, как наука смогла объяснить феномен фосфоресценции в ее разнообразных проявлениях, он был окутан многочисленными мифами и легендами. Еще Аристотель удивлялся сырой древесине, светящейся в темноте. Японцы называли светлячков душами умерших, а точнее самураев, погибших в сражениях. Моряки, плывшие по светящимся цветущим водам, считали, что они горят в огне. Они рассказывали о «пылающих морях», «молочных океанах» или «тлеющих углях на воде». Аристотель упоминал «испарения огня из моря». В 1637 году французский философ Рене Декарт видел, как море «выбрасывает искры, больше похожие на те, что высекаются из кремня». В 1688 году французский миссионер-иезуит Ги Ташар заявил, что искры являлись следствием того, что в течение дня солнце напитывает море «бесконечным множеством светящихся огоньков, которые после наступления темноты объединяются и «вырываются в неистовом порыве». Некоторые моряки, наблюдавшие за световыми следами, тянувшимися из-под носа судна в Индийском океане, называли их «Колеса Посейдона».

Сегодня для меня этот свет служит идеальной метафорой для вспышек жизни в кромешной темноте или радости в трудные времена. Но в прошлом он воспринимался исключительно как волшебство. Во время пересечения залива Ла-Плата на побережье Южной Америки в 1845 году Чарльз Дарвин пришел в восхищение, увидев «море, представляющее удивительное и прекраснейшее зрелище. Дул свежий ветер, и вся поверхность моря, которая днем сплошь покрыта пеной, светилась теперь слабым светом. Корабль гнал перед собой две волны, точно из жидкого фосфора, а в кильватере тянулся молочный свет. Насколько хватило глаз, светился гребень каждой волны, а небосклон у горизонта, отражавший сверкание этих синеватых огней, был не так темен, как небо над головой».

До Первой мировой войны никто не предпринимал попыток всерьез разобраться в этих таинственных явлениях. Во время конфликта крошечные источники естественного света невольно способствовали военным действиям, освещая подводные лодки: в ноябре 1918 года британские моряки, отплывающие от берегов Испании, заметили снизу, под собой, огромный объект, чьи контуры были очерчены «свечением моря», и атаковали его. Это была последняя немецкая подводная лодка, уничтоженная за время войны.

Во время Второй мировой войны японцы придумали хитрый способ освещать карты светом настолько слабым, что он не выдавал врагам их присутствия. В местных водах японская армия в больших количествах собирала ракообразных под названием «умихотару», или остракоды, – также известные как морские светлячки – и передавала своим боевым подразделениям. Солдатам нужно было лишь взять высушенный планктон в руки, побрызгать его водой и растереть, чтобы получить свет. Ученый Осаму Симомура говорил: «Это был простой и удобный источник света. Вы просто добавляли воду. Исключительное удобство. Никаких батареек». Пятьюдесятью годами позднее Симомура – удостоившийся Нобелевской премии в 2008 году за открытие зеленого флуоресцентного белка – сумел воспроизвести аналогичный эффект для своего коллеги в затемненной комнате, сжав и разжав кулак, в результате чего проявился холодный голубой свет.

К этому времени и Америка, и Россия начали активно изучать светящиеся создания. В 1960-х годах Гидрографическое управление ВМС опубликовало фундаментальное исследование, опиравшееся на записи и журналы, которые столетиями вели моряки в попытках описать увиденное. В их словах, которые они с трудом подбирали, слышались восхищение и удивление. Говорилось, что все эти огни напоминали «массу бурлящей бирюзовой пены», «светящуюся змею», «сварочную горелку», «светящийся циферблат наручных часов», «горение магния». Один свидетель сообщал, что благодаря идущему от моря яркому белому свету, похожему на тот, что «исходит от расплавленного чугуна», он мог читать на палубе ночью.

Истории про эти удивительные наблюдения бороздят планету, как корабли: «искроподобные проявления» в заливе Мэн летом; «зеленый огонь», достаточно сильный, чтобы проникнуть через иллюминатор корабля в Чесапикском заливе и «отразиться от потолка салона»; «красные приливы» у побережья Флориды и Техаса, фосфоресцирующие по ночам; блестящие воды у Канарских островов; море как «усыпанное звездами небо» в западной части Средиземноморья; «вспышки света» в зоне разреженного льда у западного побережья Норвегии; «сверкающие изумрудные пятнышки» у Оркнейских островов; пылающие шарики в Темзе; зеленые волны, появляющиеся от взмахов весла, в Ирландском море. В заливе Фолс-Бей, недалеко от Кейптауна, Южная Африка, то, что днем больше напоминало «жирную накипь», ночью превращалось в озеро «расплавленного золота». После отступления цунами, обрушившегося ночью на прибрежный регион Санрику на острове Хонсю, Япония, «открывшееся дно светилось столь сильным голубовато-белым светом, что объекты на берегу были видны, как днем».

За последние несколько десятилетий предпринимались миллионы попыток изучить и использовать биолюминесценцию. Но, хотя ВМС США и по сей день продолжает исследования в данной области, разрабатывая, как сообщается, подводного робота, который бы отслеживал и контролировал биолюминесценцию в военных целях, работа по оценке ее практической пригодности и потенциальной пользы так и не достигла ожидаемого масштабного приручения природного света. В этом отношении природа неохотно покоряется нашей воле. Во времена Римской империи философ Плиний Старший утверждал, что возможно превратить посох для ходьбы в факел, нужно лишь опустить один его конец в массу из медуз, однако данная идея не прижилась. Изобретательность коренных индонезийцев, нашедших применение биолюминесцентным грибам в качестве фонариков в лесу, также никто не стал повторять. Попытки горняков освещать пещеры бутылками, наполненными светлячками или фосфоресцентной высушенной рыбьей кожей, не увенчались успехом.

Тем не менее исследователи все еще пытаются придумать, как использовать производящих свет существ, будь то светлячки, грибы или бактерии, для уличного, декоративного или домашнего освещения. Некоторые ученые выражают надежду на то, что бактерии, как и генно-модифицированная форма кишечных бактерий E. Coli, смогут вырабатывать достаточно света, чтобы заместить электричество в «биолампочке». Кое-кто из них идет в своих мечтах еще дальше. В биомедицине живой свет играет исключительно важную роль: ученые выделяют различные гены из медуз, светляков и кораллов, чтобы освещать раковые и нервные клетки, а также тестировать лекарства и контролировать биохимические реакции.

В некоторой степени утешает то, что подобные природные чудеса не могут быть в полной мере разграблены или бездумно растрачены, особенно с целью уничтожения. Сегодня случаи наблюдения живого света остаются редкими, волшебными и зачастую непредсказуемыми. Как следствие этого, некоторые люди годами охотятся на них в попытках увидеть и зафиксировать. Недавно я стала одной из них.

* * *

Время от времени мы действительно встречаем кого-то, кто светится: кто излучает доброту и с легкостью вмещает огромные запасы радости, кто так жаден до впечатлений, так любознателен, так очарован и увлечен окружающим миром, что просто переполнен жизнью, или светом. Такие люди одновременно и успокаивают, и притягивают.

Вдохновляющий панк-музыкант Генри Роллинз как-то с гордостью заявил мне, что он «устает, но никогда не пресыщается жизнью». Общаться с ним – как воткнуть вилку в розетку: ты словно заряжаешься его жаждой творить, знать и стремиться к большему, покорять моря, превозмогать слабость и бороться за права тех, кто не может или не должен это делать.

Уставать, но не пресыщаться жизнью. Но все-таки тяжело держаться за то, что горит. И порой жизнь пытается затушить это пламя. Где же найти такие меха, чтобы дунуть на огонь посильнее и разжечь его? Как уберечь наш внутренний свет и охранять его столь же ревностно, как олимпийцы берегут горящий факел?

За последние годы те, кто занимается юной, только зарождающейся наукой о счастье, проникали в наши клетки, изучали течение крови к сердцу и мозгу, анализировали переменные факторы, влияющие на наше настроение, пытаясь выяснить, что же приносит удовлетворение, радость и счастье. И сегодня мы можем опираться на основательно доказанные ключевые истины. Альтруизм делает нас счастливыми так же, как выключение электронных устройств, общение с людьми, смысл и цель в жизни и углубление в проблемы других людей. Правильное питание, бег, плавание или тренировки тоже помогают.

Все это прекрасно, если вы здоровы, сильны и в хорошей форме, находитесь в гармоничных, счастливых отношениях, уверены в будущем и своей семье. Но разве мы не задаем неверный вопрос – вместо «как нам остаться счастливыми» не стоит ли нам подумать, как выжить, остаться в живых или даже расцвести, когда окружающий мир погружается во тьму, когда нас сокрушает болезнь или глубокая печаль, потеря или боль? Возможно ли испытать то, что монах Дэвид Стейндл-Раст называет «тем счастьем, что не зависит от происходящего вокруг»? В темные и печальные периоды, когда жизнь кажется лишенной смысла, когда обстоятельства мешают нас с грязью, как нам излучать уроки, поглощаемые при солнечном свете?

* * *

В особо мрачные периоды моей жизни, когда мир вокруг взрывался от потерь и болезни, когда мне приходилось обращаться к собственным внутренним ресурсам, мои поиски того, что заставляет нас светиться, были продиктованы острой необходимостью – и одарили меня невообразимой красотой. В стремлении к тому, что Эмили Дикинсон называла «внутренним светом», я собирала информацию и искала вдохновение, связанные с фосфоресценцией и биолюминесценцией, и научилась сознательно испытывать благоговейный трепет перед природой, другими людьми, отношениями, тишиной. Я усвоила несколько простых, но важных уроков.

Отыскать в природе своего рода ежедневное возрождение. Замечать мелочи.

Не недооценивать утешительной силы обычного.

И много всего другого: проявлять доброту и милосердие, остерегаться тщеславия, быть смелым, дорожить любимыми, верить и сомневаться, отказаться от идеи несовершенства, уважительно относиться к собственным искренним устремлениям и душевным смятениям, жить осознанно.

К своему восторгу я обнаружила активно множащиеся научные факты, которые служат основательной доказательной базой для живой фосфоресценции. Знаю, нет панацей, дающих стопроцентную гарантию, и кому-то из читателей предложенные рекомендации покажутся очевидными, но, когда вы смотрите смерти в лицо, а затем возвращаетесь к жизни, подобные убеждения обретают новую ясность и настоятельную необходимость. Вы попросту не можете пропустить ни единого вздоха.

* * *

Эта книга посвящена моим поискам «внутреннего света», того, что заставляет людей светиться. Собранные мною данные не являются ни исчерпывающими, ни всесторонними. Но они произвели на меня колоссальное впечатление, и я неоднократно пожалела, что не понимала их в молодости. Жизнь слишком бурная и слишком ценная, и осознание прочной взаимосвязи указанных двух свойств и есть один из секретов истиной фосфоресценции. А второй – жажда благоговейного восхищения.

Часть I. Восхищение, изумление и тишина. В компании неизведанного: лесная терапия

«Самое прекрасное, что можно испытать, – писал Альберт Эйнштейн, – это неизведанность; это источник любого истинного искусства и любой науки. Тот, кто не знаком с этим чувством, кто не останавливается, чтобы подивиться и застыть в восхищении, все равно что мертвый, его глаза закрыты». Восхищение заставляет нас притормозить и смотреть во все глаза, оно побуждает нас принять свою незначительность, смириться, осознать, что все мы есть часть Вселенной, непостижимо большей, чем мы сами. По утверждениям социологов, оно даже делает нас добрее и восприимчивее к потребностям окружающего общества.

Изумление очень похоже на восхищение, и эти две эмоции зачастую тесно переплетаются. Изумление заставляет нас остановиться и задавать вопросы о мире, удивляясь тому, чего мы еще не видели, восхитительному или же обыденному. Философ-этик XVIII века Адам Смит – человек, получивший известность как «отец капитализма» после написания влиятельной книги «Богатство народов», – идеально сформулировал эту мысль. По его мнению, изумление возникает, «когда появляется нечто новое и необыкновенное… [и] память не может извлечь из всех своих тайников ни одного образа, который хотя бы приблизительно напоминал это странное явление… Оно само по себе запечатлевается в воображении». Смит верил, что порой мы физически ощущаем это изумление: «глядим, широко распахнув глаза, не дыша и с замиранием сердца».

Таинственное и непостижимое вдохновляло как великих философов, так и чудаков.

В своих исканиях фосфоресценции, – во время которых я много раз проваливалась в черные дыры и тонула в трясине, – я неизменно обращалась к восхищению, изумлению и целительным свойствам природы. Именно о них я пишу в этой книге: о лесе, море и обитающих в них живых существах. У многих из нас имеются уединенные, спокойные места, которые мы используем как убежище и пристанище – ближайшие пляжи, скамейка в парке, величественное дерево.

У меня это обычно море, нечто, столь же дикое и необузданное, сколь безбрежное и прекрасное. Недавно, плавая на восходе солнца, я вспомнила, как Оскар Уайльд сравнивал зарю с «робкой девой», которая «росой сандалии сребря, вдоль улиц крадется пустых»[2]. Внезапно это сравнение показалось мне таким скромным и британским (хотя Уайльд был ирландцем, он много лет прожил в Лондоне). В Австралии рассвет – это поджигатель, разливающий бензин вдоль горизонта, бросающий в него спичку и наблюдающий, как разгорается пламя.

Восход и заход солнца обрамляет наш день благоговейным восхищением. Зачастую подобное восхищение мы принимаем как данность, но тем не менее и современные ученые, и древние философы советуют нам стремиться к нему.

По большому счету, естественные науки могут предоставить гору доказательств того, что созерцание зеленого цвета – растений, листьев, деревьев, пейзажей из окна – делает нас счастливее и здоровее. Полученные доказательства и впечатления дали толчок бурному развитию японской практики «купания в лесу», или синрин-йоку. В процессе такой лесотерапии участники ходят среди деревьев, прикасаются к ним, прислушиваются к их звукам, пытаясь воссоединиться с природой. Как хорошо известно тем, кто занимается фридайвингом и скуба-дайвингом, аналогичные ощущения возникают, когда плаваешь в подводных лесах; ты медленно скользишь, пристально фокусируешь взгляд, и перед тобой открываются неизведанные миры.

Глава 1. Уроки каракатицы

Те, кто живет среди красот или таинств планеты, – и ученые, и обычные люди, – никогда не бывают одиноки и не устают от жизни… Их мысли прокладывают тропы, ведущие к внутренней удовлетворенности и вновь обретенной радости от жизни. Те, кто созерцает красоту земли, обретают запасы сил на всю оставшуюся жизнь.

Рейчел Карсон. Умение удивляться

Когда я впервые увидела каракатицу в естественной среде обитания, то была до глубины души поражена ее доисторическим и инопланетным внешним видом. Каракатицы – удивительные создания с похожей на слоновью головой, восемью руками, которые они периодически раскидывают в стороны, а потом складывают вместе. Их маленькое тело окаймлено тонким волнистым плавником, смахивающим на шелковую шаль. Они скользят по дну океана, сливаясь с лежащей под ними поверхностью, и меняют не только окраску, от золотой над песком до коричневой и красной над водорослями, но и свою фактурность, от гладкой до шипастой. Каракатицы так ловко маскируются, что зачастую становятся заметными лишь тогда, когда шевелят шелковыми плавниками.

Инопланетность каракатиц проявляется не только во внешности. Только подумайте: их зрачки имеют форму буквы W; предполагается, что глаза у каракатицы в полной мере формируются еще до рождения и маленькие особи начинают распознавать свое окружение, находясь в яйце. Кровь каракатиц бесцветная, голубовато-зеленый цвет она обретает только после контакта с кислородом. У них три сердца и мозг в виде пончика, а соотношение веса мозга к телу значительно превосходит уровень других беспозвоночных. Кость каракатицы – тот самый белый овальный предмет, который частенько вымывает на берег или применяется в качестве кормовой добавки для попугаев – на самом деле является твердой хрупкой известковой внутренней раковиной, используемой для регулировки плавучести, и отличает каракатиц от других головоногих, в частности осьминогов и кальмаров. На каждую женскую особь приходится четыре-пять мужских – на мой взгляд, идеальное соотношение, – но живут они всего год или два.

Для меня каракатицы служат символом восхищения. После первой встречи с ними я на несколько часов зарядилась невероятной энергией. И они до сих пор оказывают на меня гипнотическое воздействие. Каждую зиму я постоянно наблюдаю за ними, а с приходом весны скорблю, находя на берегу вынесенные приливом их маленькие белые кости.

Когда я ныряю, чтобы поплавать рядом с каракатицами, как я уже делала несколько раз на этой неделе, окружающий мир замедляется до шелеста плавников. Каракатицы редко боятся меня и порой настроены довольно дружелюбно. Регулярное их созерцание в заливе у подножия холма натолкнуло меня на неожиданную мысль о восхищении. Если бы я могла предвидеть, что ежедневно буду наблюдать, как они скользят среди коралловых рифов, то давным-давно занялась бы подводным плаванием.

Питер Годфри Смит, профессор философии и истории, который также живет на моем холме, сравнивает гигантскую каракатицу, достигающую порой метра в длину, с «осьминогом на воздушной подушке» с руками, похожими на «восемь огромных и ловких губ». Он напоминает нам, что «разум развивался в море. Все начальные стадии эволюции проходили в воде: возникновение жизни, рождение живых существ, развитие нервной системы и мозга, появление сложных тел, обусловливавших наличие сложного мозга… Когда животные впервые выползли на сушу, то забрали море с собой. Все главные процессы жизни протекают в наполненных водой клетках, отделенных от внешней среды мембраной, крошечных сосудах, чье содержимое представляет собой остатки моря». Другими словами, море внутри нас.

* * *

Если вы присоединитесь к сотням участников моего плавательного отряда, то поначалу можете подумать, что смысл этого действа в основательных физических упражнениях в начале дня. Мы встречаемся после восхода солнца на пляже Мэнли в пригороде Сиднея, плывем до мыса, а затем пересекаем охраняемую морскую зону в сторону другого пляжа.

Мы носим ярко-розовые кепки. Название нашей команды «Смелые и красивые» кому-то, возможно, покажется глупым, однако это напоминание того, что она была сформирована несколько лет назад женщинами среднего возраста, которые слишком боялись плавать в одиночку. Эти утренние заплывы – демонстрация не умения, а мужества.

В том или ином месте примерно полуторакилометрового маршрута мы сбиваемся в кучу, показывая руками вниз, под воду, на огромных голубых груперов, каракатиц с различной степенью маскировки (периодически размножающихся или поедающих друг друга), бородатых воббегонгов, австралийских бычьих акул, орляковых скатов и даже крошечных черепах и морских коньков. Как раз на этой неделе мимо меня промелькнула стая дельфинов, пока я плавала вокруг мыса.

В начале зимы залив кишит молодыми узкозубыми акулами, кружащими всего в нескольких метрах под нами. Они мигрируют лишь тогда, когда станут достаточными крупными, чтобы нервировать людей, – ничего удивительного, что английское слово shiver означает и стаю акул, и содрогание. (Пока я это пишу, утреннего пловца укусила акула, в которую тот, по его собственным словам, врезался в темном море, поскольку плавал без головного фонаря. Учитывая тот факт, что это оказалась в целом неопасная акула-нянька, мы могли продолжать спокойно плавать.)

Однажды в залив заплыл кит и в течение часа играл с пловцами – хотя я не хочу об этом говорить, поскольку меня там не было. (Мне пришлось прочесть статью об этом случае в The Daily Telegraph под заголовком «Кит дня».) Мои друзья-атеисты, присутствовавшие при данном событии, описывали свои впечатления как молитву или нечто религиозное; на их лицах застыло торжественное и серьезное выражение. Ну да ладно.

Наши заплывы не всегда проходят идеально. Частенько нам приходится пробиваться через толщину морских водорослей, бороться с мощным течением и устрашающими, сокрушительными волнами, которые подминают тебя, накрывают с головой, кружат в вихре или выбрасывают на песчаный берег. Иногда волнение на море такое бурное, а глубинное течение такое сильное, что обратно к берегу я обязательно плыву в паре с подругой. Новичков часто приходится спасать. Иногда мы возвращаемся с красной сыпью на лице и конечностях от уколов ядовитых рыб. Никогда не забуду огромную стаю маленьких коробчатых медуз с длинными ловкими розовыми щупальцами, обитавших многие месяцы в заливе. Хотя мы надевали защитные гидрокостюмы и мазали лицо, руки и стопы мазью на основе папайи, у многих до сих пор остались шрамы от жал, а некоторые из нас даже попали в больницу. Но именно каждодневные различия в условиях и делают наши заплывы столь будоражащими.

Когда вы ныряете в мир, где не тикают часы и не тренькает входящая почта, происходит нечто восхитительное. Ваши руки рассекают, разрезают необъятный океан и проходят сквозь него, а в это время разум отправляется в свободное плавание, и вы открываете себя для восхищения, для возможности увидеть нечто удивительное, таинственно-загадочное и непостижимое. Исследования показывают, что восхищение делает нас более терпеливыми, менее раздражительными, более смиренными, любознательными и креативными – даже если вы просто смотрите документальные фильмы о природе. Оно может освежить и расширить наше представление о времени: исследователи Мелани Рад, Кэтлин Вохс и Дженнифер Аакер обнаружили, что «благоговейное восхищение приводит людей в настоящий момент, а пребывание в настоящем моменте позволяет восхищению корректировать восприятие времени, влиять на решения и помогать получать от жизни куда больше удовольствия».

Исследования, проведенные социальным психологом Полом Пиффом вместе с коллегами, указывают, что те, кто постоянно испытывает восхищение, с большей вероятностью отличаются щедростью, отзывчивостью, альтруизмом, этичностью и расслабленностью. В ходе одного эксперимента люди, которые созерцали вздымающиеся к небу эвкалипты, были в большей степени склонны помогать тем, кто споткнулся и рассыпал карандаши, чем те, кто этого не делал. Другими словами, в смирении от охватывающих нас эмоций мы чаще заботимся друг о друге, проявляем внимание и ощущаем более тесную связь с окружающими.

Было бы неверно воспринимать физические упражнения только лишь как средство наращивать мышцы и снимать напряжение. При любой возможности мы должны выгонять себя из спортивных залов на природу, зная или надеясь на то, что сможем пережить глубочайшее восхищение.

* * *

Членам нашего отряда и без всяких исследований прекрасно знакомы радость и польза от плавания в океане. Несколько моих Смелых и Красивых друзей перестали принимать антидепрессанты: они называют океан «водным витамином». Одна из моих подруг, любительница запечатлеть обитателей богатого разнообразными существами залива на фотографиях с фантастическим светом, называет плавание своей «таблеткой счастья». Другим заплывы помогают выжить: многие их участники, переживающие серьезную болезнь, тяжелые разрывы или семейные драмы, рассказывали мне, как плакали, заливая слезами очки и наворачивая круги по заливу, а потом возвращались к горячему душу и кофе и собирались с силами для следующего дня.

Как утверждает Уоллес Николс, автор книги «Ближе к воде», рассказывающей о необыкновенной пользе нахождения в воде или рядом с ней, вода «погружает в медитацию». В исследовании, опубликованном в British Medical Journal в августе 2018 года, озвучивается теория о том, что плавание в холодной открытой воде может послужить лекарством от депрессии. И опять-таки наука доказывает то, что мы и так знаем, – зачем же еще я, типичная «сова» просыпалась бы до рассвета и ныряла в темные воды, если бы это так не затягивало? Исследование основывалось на впечатлениях 24-летней женщины, которая обнаружила, что благодаря еженедельному плаванию в холодной воде она смогла прекратить принимать лекарство. Авторы исследования не могут определиться, почему так произошло. Согласно одному из возможных объяснений, вода оказывает противовоспалительный или обезболивающий эффект. Мне лично более правдоподобным представляется теория, выдвинутая одним из авторов, Майклом Типтоном: «Если вы адаптируетесь к холодной воде, то сможете ослабить стрессовую реакцию на повседневные факторы, такие как хамство на дорогах, экзамены или увольнение».

Восхищение, рождающееся во время плавания, пробуждает чувство единения. Совсем как дружба. Мы – сильное и крепкое сообщество, разношерстная команда, связанные общей любовью. Разговоры нашей пестрой публики – куда входят судьи, плотники, модели, священники, врачи, социальные работники и учителя, в возрасте от пятилетних малышей, которые плавают на лодках, до ветеранов за восемьдесят – тоже часть приятного ежедневного ритуала. Мы обсуждаем красоту восхода, погоду, температуру воды, видимость, запах, наличие жалящих медуз, существ, запримеченных нами на океанском дне, необходимость надевать гидрокостюм. И жалуемся на то, как долго местное кафе готовит нам горячие напитки. На следующий день мы продолжаем вести те же диалоги.

В эпоху растущей разобщенности, цифровых отношений и поляризации политических взглядов так здорово пообщаться с разномастной группой людей, – со многими из которых у тебя только одно общее, – и поболтать обо всякой ерунде и чепухе. Спускаясь по ступенькам на южном конце пляжа, я знаю, что перед тем, как ступлю в воду, увижу десятки сияющих лиц и что каждый член нашей группы понимает, как ему повезло разделить этот опыт. Мы частенько устраиваем продажу выпечки или сбор средств в пользу местного серф-клуба или какой-нибудь благотворительной организации. После моего возвращения из больницы члены нашей команды по плаванию многие месяцы оставляли на ступеньках моего дома еду, выгуливали собаку, кормили кота, сажали деревья в саду и выполняли еще кучу других важных дел, без всяких просьб с моей стороны.

Важность ежедневного общения с людьми – в старомодной манере, лицом к лицу – описана и подтверждена исследователями, включая американского социолога Роберта Патнема, который в своей книге 1995 года «Боулинг в одиночестве. Падение и взлет американского общества» (Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community) выражает горькое сожаление об упадке в Америке таких социальных организаций, как церкви, союзы и группы местной общественности. За последние годы резко возросло число людей, у которых нет задушевных друзей, что имеет печальные последствия для нашего здоровья. Изоляцию и одиночество связывают с растущим риском хронических заболеваний и деменции, алкоголизма, проблем со сном, ожирением, диабетом, гипертензии, ухудшения слуха и депрессии.

Коллективистский дух придает нам душевной стойкости и запас жизненных сил, не только укрепляя нашу психику в настоящий момент, но и защищая ее в будущем. В ходе одного из самых продолжительных исследований взрослой жизни людей в истории, Гарвардского исследования развития взрослых, наблюдение за участниками велось на протяжении восьмидесяти лет начиная с 1938 года. По его результатам были сделаны выводы о том, что основным фактором, влияющим на здоровье и счастье, являются социальные контакты и отношения. (Заголовок в недавнем выпуске Harvard Gazette, посвященном полученным данным, гласил «Хорошие гены хорошо, но радость еще лучше».) Руководитель данного исследования, Роберт Уолдинджер, профессор психиатрии в Гарвардской медицинской школе, утверждает, что теперь близким отношениям уделяет намного больше внимания, чем раньше. Еще одно исследование, опубликованное в Australian & New Zealand Journal of Psychiatry в 2017 году, пришло к выводу, что ресурсы, обеспечиваемые социальным единением, могут служить «социальным лекарством» при психологических заболеваниях.

Так почему бы нам всем не попытаться приложить больше усилий и не пробуждать в себе чувство единения? Сделать это трудно, когда ты робеешь, болеешь, печалишься или страдаешь; мое первое побуждение – закрыться на все замки и тихо сидеть в одиночестве. Однако это побуждение не всегда самое здоровое. Чтобы справиться с болью, потерей или травмой или просто удержаться на плаву, когда жизнь пытается утянуть нас на дно, нам необходимо знать, что мы не одиноки.

Важны не только отношения с друзьями или семьей: контакты и общение с людьми, которые живут с вами на одной улице, работают в одном с вами здании, ездят на одном с вами поезде, играют не менее значительную роль. Исследование, проводившееся в 2014 году учеными университета Британской Колумбии, выяснило, что немалую пользу приносят даже «слабые социальные связи», случайные знакомства, как в спортивном клубе. Еще пример. Студенты, которые в любой из дней активнее обычного общались с одногруппниками, чувствовали себя счастливее.

Я точно знаю: дни, которые начинаются с будничной болтовни и долгого заплыва в соленой воде, почти всегда проходят лучше, чем те, которые начинаются иначе. Спросите любого серфера или пловца. Память сохраняется в моем сознании и на моей коже (а также, к огромному сожалению визажистов, вынужденных готовить к вечерним съемкам, в виде кругов от очков на глазах). Со мной согласятся многие пловцы: если им не удается поплавать в океане перед работой, то в течение дня они отмечают у себя повышенную раздражительность, нервозность и невозможность сосредоточиться.

* * *

Долгий период своей юности я предпочитала искусственный свет солнечному. Но я не была готом, просто любила ночной образ жизни. Я часами танцевала под лазерами и зеркальными дискотечными шарами в блестящих и шумных ночных клубах и складах, освещенных мерцающими лампами. Но снаружи, на широком австралийском побережье, я охотилась на запутавшийся в воде солнечный свет. На выходные мы с друзьями закидывали в машину палатки и уезжали на расстояние нескольких часов от Сиднея, в местечко под названием Сил-Рокс, прибывая туда уже в темноте. На дороге, ведущей прямо к океану, большими белыми буквами было написано «ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ».

Тамошний пляж был дикий, неосвоенный, изобилующий представителями дикой природы. Мы парковали машины и бежали к черному океану, ныряли и кружились под луной, наблюдали за серебряной, искрящейся лентой фосфоресценции. Наше плескание будоражило крошечных обитателей океана, поглощающих солнечный свет. Мы обнаружили, что за нами тянутся длинные потоки блесток – галактики биолюминесценции. На самом деле это был фитопланктон, который химически реагировал на движение – использовал накопленную энергию от солнца (фотосинтез) для фотогенной химической реакции в случаях, когда его тревожат, – но нам все это казалось волшебством. Этот живой свет стал для меня символом радости и раскрепощенности, и я пыталась искать новые возможности испытать эти чувства, а также соратников, которые любили бы их так же, как я.

* * *

Поклонение австралийцев океану заключает в себя несколько священных аспектов. Во-первых, мы тянемся к нему, вглядываясь в его безбрежные просторы, ложимся возле него при любом удобном случае. Во-вторых, это очищающий ритуал ныряния и плескания. В-третьих, погружение в его глубины и попытки проникнуть в его подводные тайны. В-четвертых, уважение серферов к его громовым валам, приливам и вихревым волнам. Хлорированные бассейны никогда не будут обладать такой же притягательностью, как бескрайний голубой океан; огороженные дорожки тоже могут оказывать гипнотическое воздействие, но они такие скучные, а в воде полно химических веществ.

После первой серьезной операции я мечтала снова окунуться в океан. Когда я снова присоединилась к группе Мужественной бухты, то до конца дня просто-таки танцевала. По мере того, как сильнее становились мои плечи, укреплялся и мой разум. Плавание – это форма медитации. Как рассказывала New York Times великолепная Дайана Найад, которая в 2013 году стала первым человеком, переплывшим Флоридский залив от Кубы до США без специальной клетки для защиты от акул, плавание отлично помогает притупить чувства: «Ты остаешься один на один со своими мыслями в очень жестких условиях».

Звуки заглушаются, это правда. Но для меня плавание в океане – это возможность расширить гамму чувств – зрения, пространства и приглушенных звуков – и обострить восприятие. В течение всего оставшегося дня в моей голове то и дело всплывают воспоминания о зыбком океанском дне и усатых акулах. Я коллекционирую подводные виды, о которых потом рассказываю детям, как охотник коллекционирует шкуры животных.

Плавание служит напоминанием безграничности океана и всего, что в нем обитает. Мы тратим столько времени на попытки повысить собственную значимость – стараемся произвести впечатление, занимаем побольше места, требуем к себе внимания и уважения, – что порой забываем, как приятно ощутить себя маленьким и испытать благоговейное восхищение, когда нас заставляет замолчать нечто великое и величественное, невообразимое, неодолимое и таинственное.

Ощущение собственной малости лежит в основе истинного благоговейного восхищения и единения с другими людьми. В попытках сформулировать академическое определение восхищения социальные психологи Дахер Кельтнер и Джонатан Хейдт писали: «Две характеристики являются центральными во всех случаях проявления благоговейного трепета: воспринимаемая необъятность и потребность в приспособлении, определяемая как неспособность существующих психических структур усвоить новый опыт». Они указывали на то, что архитекторы больших храмов всегда пытались вызвать у смотрящих ощущение собственной ничтожности и, как следствие, благоговейного страха: взмывающие ввысь потолки, гигантские купола, мощные колонны, огромные витражи. В ходе своих исследований Пол Пифф заметил, что стоящие рядом с громадным скелетом тирекса впоследствии утверждали, что находились в составе группы, возможно, потому, что рядом с таким огромным – пусть даже и вымершим – существом они воспринимали себя иначе.

Проводя исследование, участниками которого стали американцы и китайцы, Кельтнер выяснил, что, испытав восхищение, люди подписывались более мелкими буквами. Журналу New Scientist он объяснил это явлением тем, что «благоговейный трепет влечет за собой исчезновение “я”. Внутренний голос, себялюбие, самосознание, растворяются. Эта эмоция подавляет в нас весьма важную часть нашей личности… Думаю, основная идея благоговейного трепета в том, чтобы на мгновение усмирить эгоизм и пробудить в нас коллективное чувство».

То же самое мы чувствуем, когда плаваем в океане. Мы становимся маленькими. Умаляя свою значительность, мы научаемся существовать рядом с другими и заботиться о них. И испытываем больше удовлетворенности от жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Г. Бена.

Вернуться

2

Перевод Ф. К. Сологуба.

Вернуться