Дмитрий Дроздов
Вороний Яр

Любимой жене, верной подруге и

непревзойдённой вдохновительнице

Гюзелии Саяфовне Дроздовой

посвящается.

Глава 1

Тихо, но неумолимо текло время.

Молодой человек лет тридцати от роду, закинув ногу на ногу, сидел на стареньком диване и сосредоточенно разглядывал дырку в носке на большом пальце верхней ноги. Ему не очень везло в жизни: образование среднее, зарплата ниже среднего, спасал только врождённый оптимизм и, в чём он сам был твёрдо убеждён, незаурядная интуиция. Молодой человек регулярно делал ставки на спортивные события, чем иногда недурно подкреплял свой незавидный семейный бюджет. Впрочем, здесь надо сделать оговорку: семейным его бюджет был так же от случая к случаю. Дело в том, что, будучи убеждённым холостяком, семейной жизнью наш герой жил не часто, не в серьёз и не подолгу. Ветреная муза провидения, так же, как и его женщины, тоже не засиживалась в его маленьких съёмных квартирах, а разлуки с ней молодой человек переживал особенно болезненно.

Громко и настойчиво зазвонил телефон. Молодой человек вздрогнул, взглянул на монитор и выдохнул. Сделав паузу, глянул в висящее на стене напротив зеркало, изобразил на лице улыбку и, не спеша, поднёс трубку к уху.

– Весь внимание, майне либе, – произнёс он насколько смог весело и непринуждённо.

– Ты где, Рудик? – возмущённо вопросил из трубки приятный женский голос, – Я тебе пятый раз звоню, почему не перезваниваешь? Ты на часы посмотри! Мне что, одной старый год провожать?

– Виноват, смывал старогодние грехи. Я одной ногой уже у тебя.

– Когда подтянешь вторую?

– Полагаю, минут через сорок. Может на столе чего не достаёт?

– Шампанского и зелени прихвати, если сможешь. И хорошее настроение.

– Ни с тем, ни с другим проблем не предвидится, лечу ближайшим рейсом.

– Ну, давай же скоренько Родион, я зажигаю свечи.

Связь прекратилась, и Родион, а именно так, как вы уже догадались, звали молодого человека, задумчиво положил телефон на стол. "Эх, Светка, – подумалось ему, – не привелось бы тебе по мне свечку зажигать".

Света Савельева, заведующая лекарственным отделом областной больницы, в которой Родион работал экспедитором, была его последней и самой трогательной любовью. Ненавязчивая, женственная и обаятельная, она белой солнечной птицей ворвалась в его пасмурное существование и буквально громила его железобетонные холостяцкие убеждения. И Родион вскоре понял, что на этой женщине ему суждено остановиться. Он внезапно ощутил, что жизнь его может в ближайшее время измениться как никогда ранее. И он уже не сопротивлялся, как доселе бывало, этой новой, свежей и сладкой волне жизни, шёл в неё смело и уверенно; даже, по настоянию Светы, стал задумываться о поступлении на заочное отделение в какой-нибудь институт. Только с прошлой жизнью ему хотелось расстаться как-нибудь торжественно, хлопнув на прощание дверью. А что может быть лучшим хлопком, чем обретение на букмекерских ставках некоторого количества денег, таких, с которыми было бы не стыдно переступить порог новой семейной жизни?

И вот, в конце ноября, Родион открыл в интернете букмекерскую линию и приступил к выполнению задуманного. Поначалу всё шло ни шатко, ни валко. И всё же уже через неделю выигранных денег хватило на то, чтобы подарить Светлане вполне приличный телефон. Однако на этом везение закончилось. Родион сливал ставку за ставкой, истекали накопленные сбережения, и неумолимо приближался новый год. А с первого января на азартных играх железно было запланировано поставить жирный крест.

За три дня до Нового Года Родион снял со своего счёта последние пять тысяч и благополучно их проиграл. Тут бы и успокоиться, махнуть рукой на неудавшийся блицкриг, что собственно Родион и готов был сделать, но тут появился Хмурый.

Хмурый, он же Ваня Смирнов, учился с Родионом Малаховым в одной школе. Плотных контактов с ним Родион не имел. Хмурый был старше его на три года, имел не по годам широкие плечи и непререкаемый авторитет не только в школе, но и на всём Юго-Западном жилмассиве. Когда Родион заканчивал школу, Хмурый демобилизовался из рядов вооружённых сил, получил звание мастера спорта по дзюдо и первый срок. В дальнейшем встречались они не часто. Родион менял места работы, Хмурый места отбывания наказаний, когда же, после многолетних перерывов, судьба сводила их где-нибудь на трамвайной остановке, короткие разговоры их сводились в основном к осведомлению о судьбах общих знакомых. А в последнее время они и вовсе перестали встречаться, так как Хмурый стал ездить не на трамваях, а на чёрном шестисотом “мерседесе”. Скупую информацию о его жизни Родион получал лишь от бывших одношкольников да иногда из криминальных сводок в местных газетах.

В тот роковой вечер Родион, проиграв, как уже говорилось, последние пять тысяч, сидел в недорогой пивной, грустно потягивая пиво из гранёной кружки, и философски размышлял над допущенными в спортивных пророчествах ошибками. Внезапно входная дверь довольно громко распахнулась, и через неё чуть боком в пивную вразвалку вошёл большой человек в кожаном пальто, из-под воротника которого виднелась лежащая на мясистой шее толстая золотая цепь. Он угрюмо оглядел из-под набитых надбровных дуг присутствующих в зале, с удовлетворением наблюдая, как стихает под его скользящим взором весёлый гомон посетителей, и остановил его на одиноко сидящем за столиком Родионе.

– Едрёна вошь! Здорово, Малах! – пробасил он, протягивая Родиону огромную пятерню с внушительными золотыми "гайками" на нескольких пальцах, – У тебя свободно?

– Здорово, Хмурый, – ответил польщённый вниманием зала Родион, потирая пожатую Хмурым ладонь, – Конечно, садись.

– Присаживайся, – деловито поправил Хмурый, опускаясь на пластиковый стул, – Человек! Сто грамм "Смирновки" и кружку "Амстела".

Бармен не заставил долго ждать, шум в зале понемногу восстановился, и из динамиков мерно потёк хриплый баритон Шуфутинского.

– Чай не на колёсах, Ваня? – спросил Родион, наблюдая, как Хмурый запивает пивом только что закинутую в горло большую рюмку водки.

– Да я уже с утра на кочерге, потому и не на колёсах. Мусора права изъяли в аккурат по этому поводу, хе-хе. Ни чё, Сафрон разведёт, правда уже в следующем году. Пока на тачках покатаюсь. Да и пацаны все при конях.

– А чё заведение не по рангу выбрал? – улыбнувшись, спросил Родион.

– Торопился очень. Да и знаешь, хочется иногда поближе к народу. Вот тебя, бродяга, вишь, словил, хе-хе. Как сам то? Выглядишь вроде не хреново.

– Э-э. Не верь глазам своим, Ваня! Сие есть одна только лишь иллюзия, – сам не зная зачем, махнув досадливо рукой, с горчинкою в голосе сказал Родион.

– Что случилось, братан? – заинтересовался Хмурый, – Достал что ли кто?

– Да не-е. Другое.

И Родион облегчил душу, поведав собеседнику о превратностях своей судьбы.

– Ну что ж крепись, Малах. Вон, слышь, чё поёт? Будет день и будет пища, жить не торопись, хе-хе. А вообще молодец, уважаю игровых.

Хмурый отхлебнул пива, как-то испытующе заглянул в глаза Родиону и спросил:

– А отыграться-то не хочешь?

– Да не-е, – неуверенно протянул Родион, но в мозгу уже бешеным вихрем закрутились мысли. “Сегодня же "Боруссия" – "Байер". У Леверкрузена Баллак подкован. На Дортмунд с ничьей – железяка! Это же мой шанс! Сегодня или никогда. Сегодня и больше никогда!” – Да и не на что. У меня сейчас как у латыша, – Родион хлопнул себя по карманам, будучи почти уверенным в том, что сейчас предложит ему Хмурый. И не ошибся.

– Дело поправимое, – задумчиво сказал Хмурый, глядя куда-то в сторону и барабаня по столу увешанными золотом пальцами. Наступила пауза, Родион ждал.

– Стало быть, профессионал? – продолжил Хмурый, – В первый раз так подзалетел?

– Я ж на этом только и выезжаю, Ваня. Если бы не ставки, застрелился бы уж давно, наверное.

– Из рогатки, – засмеялся в голос Хмурый, но тут же принял серьёзный вид и тихо продолжил: – Я тебе помогу, фраерок. Чуйка у меня есть на таланты. Не задарма конечно, но и три шкуры драть не стану. У тебя варианты есть на ближайшее время?

– Есть. Один. Но железный. Завтра ночью играют.

– Сколько ввалить думаешь?

– Всё, что дашь, – выдохнул Родион.

– Наликом пол-лимона деревянных хоть сегодня.

Толи от неожиданности, толи от грандиозности назревающего мероприятия у Родиона засосало под ложечкой.

– Вернёшь послезавтра. Двадцать пять сверху. Если дела пойдут, наладим постоянное сотрудничество.

– Замётано, Ваня, будет всё как ты…

– Ты где живёшь? – перебил Хмурый.

– Да тут, недалеко, на Связистов.

– Я не о том. Хата твоя или снимаешь?

– Моя, – соврал Родион, – Однушка, от матери по наследству.

– Знач, щас едем к тебе, хату смотреть, потом ко мне за баблом. Что с тобой станет, если обмануть попытаешься, объяснять не надо?

Родион молча кивнул головой, и Хмурый потянулся за телефоном вызывать такси.

На съёмной квартире Родион долго рылся в шкафах и тумбочках в поисках документов на право собственности, искренне сокрушаясь о том, куда они могли запропаститься. Хмурый заскучал и, взглянув на часы, пробасил:

– Ладно, фраерок, я ж тебя знаю, как облупленного. Но учти: если что, тебе будет очень стыдно, когда предстанешь пред Господом, – и, широко улыбнувшись двумя золотыми фиксами, хлопнул Родиона по плечу, – Поехали ко мне.

"И надо же было дураку ввалить всё на Дортмунд, ведь были ж варианты, – с досадой подумал Родион, печально поглядывая на настенные часы, – Десять уж доходит, а праздником и не пахнет". Хмурый великодушно отмерил ему ещё сутки, но вот заканчивались и они. Впрочем, эта отсрочка нужна была Родиону не столько для поиска средств для уплаты долга, сколько для обдумывания создавшейся ситуации и выбора наиболее рационального выхода из неё. Однако же, все умственные потуги приводили лишь к одному неутешительному заключению: исчезнуть, лечь на дно и в спокойной обстановке со временем придумать способ достать деньги или, лучше, вообще рвануть куда-нибудь в ближнее зарубежье или дальнее Заполярье; туда, где не запеленгуют. "Хорошо ещё про Светку не проболтался. Но к ней мне нельзя, там они меня быстро найдут, такие сухари умеют справки наводить. Тогда и её подставлю. Нет, только не это. Эх, Света, Светочка, завещание б на тебя написать, да только что завещать? Мышь, в холодильнике повесившуюся?"

Родион невесело улыбнулся и вылил из стоящей на пустом столе чекушки остатки водки в стакан.

Снова зазвонил телефон. Родион нервно взглянул на монитор: хозяйка квартиры.

– Добрый вечер, Марья Фёдоровна! С наступающим вас!

– Очень мило с вашей стороны. Ничего более интересного не имеете мне сказать?

– Простите ради Бога за задержку! С зарплатами, сами знаете, что творится. Деньги я занесу не позднее послезавтра, а дабы вы не думали про меня плохо, я вам унитаз новый поставлю. Ваш-то уже ни к чёрту, а я тут по случаю достал. Договорились?

– Без обмана?

– Да какое там, Марья Фёдоровна! Вот, я на нём сейчас сижу как на табуретке, зайдите, гляньте: белый как снег, блестит как айсберг.

– Родион, я вам верю, но в последний раз. Если обманете, третьего числа собирайте вещи.

– Марья Фёдоровна, да разве я когда…

В трубке раздались короткие гудки. Родион выпил налитое в стакан, запил водой из-под крана. Пустую чекушку положил в мусорное ведро. Затем вытащил сигарету, закурил, а пачку положил в карман. Вынул из старенького серванта паспорт, сунул во внутренний карман полушубка. "Вот и вещи собраны, тётя Маня, а долг я вам верну немного погодя. С унитазом вот только некрасиво получилось, – выпитое немного взбодрило Родиона и вернуло самообладание, – Телевизор, "Соньку" и десятка три игровых дисков я до поры оставляю вам, сударыня, в качестве компенсации за мифический унитаз, может внукам сгодятся. Итак, пора. Куда? Можно придумать по дороге. А здесь более оставаться небезопасно для здоровья. Сейчас, только докурю…"

Опять зазвонил телефон. Номер был незнакомый. На незнакомые номера Родион не отвечал уже с утра, для этого у него были все основания. Он быстро докурил сигарету, выбросил окурок в форточку и стал одеваться. "Двину, пожалуй, сначала на вокзал, – думал он, нахлобучивая на голову шапку, – там сориентируюсь".

И снова звонок, но теперь уже в дверь. Родион замер.

"Неужто не успел?"

Как можно тише ступая по скрипучим половицам, он выключил свет и подошёл к двери. Звонок повторился, длиннее и настойчивей. Затаив дыхание, Родион припал к глазку. В тусклом свете подъездной лампочки торчала брутальная мужская рожа с квадратной челюстью, покрытой недельною щетиной. Чуть позади маячили ещё какие-то тени, также не предвещавшие Родиону ничего доброго.

– Открывай, Малах! Мы знаем, что ты здесь. Разговор есть, – раздалось из-за двери.

"Только и делов мне, что с вами лясы точить”, – прошептал Родион и кошачьими шагами проследовал к лоджии. Окна квартиры выходили в противоположную от подъезда сторону, на пустырь, и это вселяло некоторую надежду. Родион тихо отворил дверь. "Второй этаж, жаль в десанте не довелось послужить. Опыту нема, зато сугроб вон вполне подходящий… Опаньки! А вот, кажись, и мой друг".

Метрах в тридцати от намеченной Родионом цели блестел лаком большой чужеземный внедорожник, а рядом с ним возвышалась до боли знакомая фигура борца-тяжеловеса.

Возникла на мгновение никчёмная мысль затаиться, отсидеться пока не уйдут, но застонавшая под тяжкими ударами входная дверь, закрытая на хлипкий замок-защёлку, сразу же её развеяла. Родион не верил в Бога, но сейчас ему сильно захотелось обратиться к нему за помощью. "Отче наш, – негромко сказал он, – иже еси на небеси…" Дальше он не знал, поэтому, размашисто перекрестившись, шагнул на лоджию и распахнул застеклённые рамы. Радостно встретивший его свежий ветер вперемешку с мелкими снежинками придал ему духу, и он легко, словно лань, перемахнул через ограждение. На секунду задержавшись на приступке с внешней стороны, держась одной рукой за перила, прицелился и с ювелирной точностью воткнулся в середину сугроба.

Приземление получилось удачным, без вреда для здоровья, но омрачилось одним обстоятельством: в снег Родион засел слишком глубоко, что лишило его маневренности, и через несколько секунд воротник его недорого полушубка оказался в крепкой лапе Хмурого.

– Как же ты насмелился, дурила, без парашюта-то? Совсем себя не бережёшь. Не ушибся? Ну, пойдём, фраерок, щас я тебя полечу.

Хмурый одним движением правой руки освободил Родиона из снежного плена и поволок к джипу. Левой рукой он вынул из кармана телефон и приложил к уху. Родион, заметив это, начал как можно незаметнее расстёгивать пуговицы на полушубке.

– Отбой, пацаны! – скомандовал Хмурый, – Он у меня на поводке. Давайте к машине, – и тут же почувствовал, как "поводок" резко ослаб. Родион, легко выскользнув из просторного полушубка, рванул что было сил к видневшейся невдалеке лесополосе. Бежалось ему легко: ветер был попутный, и оставшаяся в чужих руках верхняя одежда не стесняла движений молодого, здорового тела. Хмурый, не сразу сообразив, что произошло, держа в руке пустой "полупердончик", недоумённо провожал взглядом быстро тающий в темноте силуэт бегущего человека. Из подворотни появилась ломившаяся в дверь его бригада количеством в три бойца.

– Вон он! – заорал Хмурый, тыча пальцем в темноту, – соскочил, падла! Давай за ним!

И все четверо, гулко топча свежевыпавший снег, рванули по горячему следу быстро удаляющегося Родиона.

Ночь была лунная. Полновесное ночное светило заливало предательским светом белоснежный покров пустыря, однако на старте, пользуясь недолгим замешательством преследователей, Родиону удалось набрать приличный отрыв, и это давало ему весомые шансы на спасение. К тому же, весьма кстати обнаружилась разность в легкоатлетической подготовке: Родион мало пил и много ходил пешком или ездил на велосипеде, тогда как гнавшаяся за ним компания повседневно пользовалась личным автотранспортом, а к лозунгу “трезвость – норма жизни” относилась с нескрываемой иронией.

Рассекая грудью морозный воздух, Родион стремительно приближался к лесополосе. Однако ширина её и густота зеленых насаждений не вселяла надежд укрыться под их сенью. За лесополосой проходила железнодорожная линия, а дальше – высокий кирпичный забор машиностроительного завода. “Вот и финиш”, – невесело подумал Родион, оглядываясь назад. В подтверждение его мыслей от компании Хмурого отделились двое: один направился влево, другой вправо, отрезая Родиону пути к прорыву по флангу, а двое других продолжали гнать его к забору. Видя безвыходность ситуации, Родион сначала перешёл на трусцу, а потом и вовсе остановился, сплюнул в снег и стал с достоинством ожидать приближающегося кредитора со товарищи. Братки, однако ж, тоже утратили свежесть, и, перейдя на шаг, не спеша приближались к Родиону. Расстояние между ними было около полусотни метров.

“Похоже, этот Новый Год станет самым необычным в моей жизни, – саркастически подумал Родион, когда до его слуха стало долетать тяжёлое дыхание запыхавшихся братков, – Закурить бы напоследок, да сигареты в полушубке остались”.

Родион зачерпнул ладонью снега, сунул его в рот, смочив пересохшее горло, и стал смотреть на луну. Ночную тишину внезапно разрезал гудок тепловоза. Родион насторожился. Вслед за гудком послышался шум приближающегося поезда. Оглянувшись, он увидел пробивающийся сквозь деревья луч тепловозного прожектора. “Судьба моя, как и прежде, щедра на подарки, – подумал Родион, – Если перескочить линию перед паровозом, а затем бежать по ходу поезда, можно уйти довольно далеко. Сейчас главное – точный расчёт. Время для рывка ещё не настало. Надо что-то сделать”.

– Стойте, мужики, – громко, но спокойно сказал он, приподняв кверху руки с повёрнутыми вперёд ладонями, – сдаюсь.

К его удивлению, Хмурый остановился, а, глядя на него, и остальные. Видимо, подустали. Родион краем глаза следил за поездом: далековато ещё. Чтобы окончательно расслабить противника, он не спеша побрёл в их сторону.

– Только обещайте, что бить не будете.

В ответ послышалось дружное ржание.

– Да как же тебе такое в голову могло придти!

– Деньги почти готовы, проблемка-то совсем пустяковая… – продолжал Родион, краем глаза следя за поездом.

“Ну, кажись, пора!”

И, резко развернувшись спиной к потерявшим бдительность браткам, что было сил рванул через лесополосу наперерез приближающемуся поезду. Прорвавшись сквозь скопившийся между деревьями снег, он взбежал на невысокую насыпь и перепрыгнул через рельсы в аккурат перед носом тепловоза. “Вуаля, мазурики! – радостно стучало в груди, – Бережёного Бог бережёт! Теперь достань меня!” И весело побежал наперегонки с поездом.

Однако, бросая беспокойный взгляд под колёса, вскоре увидел несущихся по ту сторону линии преследователей, которые и не думали отставать, видать открылось второе дыхание. Уходящий в бесконечность заводской забор лишал Родиона разнообразия направлений, но самое неприятное было даже не это. Поезд начал быстро сбавлять ход, шипя и скрипя тормозами. Родион остановился, то же самое сделали бежавшие по ту сторону братки.

Поезд был пассажирский. Почти все окна в нём были тёмными, однако в одном вагоне светились тусклым светом. Скорость состава терялась на глазах, словно машинист применял экстренное торможение. Хмурый с друзьями подошли вплотную к колёсам, расположившись напротив Родиона и стали ждать остановки.

И тут произошло необъяснимое. Когда вагон с тускло светившимися окнами поравнялся с Родионом, раздалось громкое шипение и пневматические двери медленно разъехались в стороны, словно приглашая его внутрь. Ни на миг не задумываясь, Родион рванулся к дверям. Насыпь была невысокая, однако ж и не перрон, и лишь в отчаянном прыжке Родиону удалось ухватиться за поручень. Поезд медленно продолжал движение, волоча новоявленного пассажира ногами по снегу. Родион, собравшись с силами подтянулся, водрузил колено на нижнюю ступеньку и на четвереньках ввалился в тамбур. И в то же мгновение двери, спасительно шипя, закрылись за его спиной. Переводя дух, Родион медленно встал и подошёл к окну противоположной двери. Внизу на насыпи прощально таяли во мгле четыре фигуры с широко расставленными на снегу ногами и столь же широко раскрытыми ртами. Поезд набирал ход. Родион театрально развёл руками, проводил их взглядом и, немного отдышавшись, пошёл в вагон.

За дверью тамбура ему открылась несколько странная картина. Салон был погружён в полутьму. По обе стороны от него тянулись до самого конца пустые деревянные скамьи. Пассажиров не было. Освещена была лишь самая середина вагона, там подрагивал доживающей свой век лампочкой единственный работающий плафон. Родион стряхнул снег со свитера, вытер рукавом пот со лба и, пройдя в середину вагона, устало опустился на скамью у окна. Располагавшийся под окном обогреватель выдувал через решётку щедрую струю тёплого воздуха. Родион откинулся на спинку скамьи, вытянул ноги и погрузился в тепло и невесёлые размышления.

“Стало быть, я теперь бродяга. Одет не по сезону, ни денег, ни документов, ни малейшего понятия о том, куда следую. Это, кстати, не мешало бы в ближайшее время выяснить. Только у кого ж спросить? В вагоне ни души, население давно уж разъехалось по тёплым квартирам, ёлки наряжает. Надо бы в соседний наведаться. Сейчас, только малость передохну да обсохну”.

Родион повернулся к окну, за которым медленно проплывали фонарные столбы, освещая полутёмный вагон движущимися полосами жёлтого света. За ними белела под луной снежная степь, кое-где прорезанная лесополосами. Вдали прощально светились огоньки удаляющегося города.

“Судя по направлению, вроде бы на юг. На Алтай что ли? А какая собственно разница. Юг в моей экипировке по любому лучше, чем север. Вот, значит и первая маленькая радость”. Родион невесело улыбнулся. Где-то, не так ещё далеко, одиноко ждала его за накрытым столом со свечами любимая женщина, нервно сжимая в руке мобильный телефон. А его, как беспризорника, уносил неизвестно куда какой-то странный паровоз. “С какого перепугу меня вообще подобрали? Машинист, видать, добрый попался, вник в ситуацию. Надо бы как-то отблагодарить что ли, по прибытию…”

Тихо постукивали колёса, стыки рельс мерно отсчитывали путь, тёплая струя воздуха сушила на беглеце одежду. Внезапно навалившаяся усталость стала клонить в сон. Прислонившись головой к стенке, Родион погрузился в томную полудрёму. Неизвестно сколько прошло времени, видимо, не так уж и много. Звук отодвигающейся двери тамбура выдернул Родиона из забытья. Он приоткрыл глаза.

В тёмном конце вагона возникла фигура человека. Задвинув за собой дверь, человек не спеша двинулся по проходу, с каждым шагом всё явственнее проявляясь в свете единственного светящегося плафона. Он был одет в тёплую рабочую спецовку, такие же штаны и кирзовые сапоги. Голову его венчала форменная фуражка с чёрным блестящим околышем и какой-то кокардой посередине. Человек заметно прихрамывал на правую ногу. Несмотря на это, походка его казалась какой-то жёсткой и уверенной. Дойдя до скамьи с Родионом, человек остановился и повернулся к нему. Он был чуть выше среднего роста, сутуловат, но широк в плечах. На вид ему было около пятидесяти. Лицо его покрывала короткая, но густая щетина и сеть мелких морщин вокруг серых глаз, как-то пристально, изучающе смотревших из-под лохматых бровей. “Контролёр, что ли? – подумал Родион, разглядывая пришельца, – зырит явно не без интереса, а предложить-то ему нечего. Значит, ближайшая станция моя”. Родион, слегка приподняв брови, вопросительно уставился в лицо контролёру.

– Ну, что, отогрелся, соколик? – с едва заметной улыбкой спросил тот. Тон его хрипловатого голоса показался Родиону каким-то нестрогим, неказённым. “Глядишь, может и пронесёт, мир не без добрых людей”.

– Да, уж с этим у вас порядок, – Родион кивнул головой на тихо дышащий теплом обогреватель. Человек немного постоял, молча поизучав его взглядом, затем вошёл в проход и уселся на скамью, напротив.

– Тебя как звать-то? – спросил он, сняв с головы фуражку и пригладив ладонью негустую с проседью шевелюру.

– Родион я, Иванов сын, – ответил Родион, стараясь перевести разговор в шуточно-дружелюбное русло, – а вы, батя, кем будете?

Незнакомец помедлил с ответом, глядя в тёмное окно.

– Афанасий я. Проводником здесь.

Немного помолчали. Родион, справившись о должности нового знакомого, ждал неприятных вопросов о билете и прочей казённой ерунде.

– От кого тикаешь-то, Иванов сын? – с улыбкой спросил проводник, пристально заглянув в глаза Родиону.

– Грех, сказать, батя. От долгов. Доигрался я.

– Хм-м, – Афанасий немного нахмурился, – Сказать-то не грех, а вот от долгов бегать – дело не богоугодное. Равно как и судьбу на удачу пытать. Ну, это ладно, со всяким бывает. Я ведь и сам не без греха; не мне, стало быть, судить. И много ли задолжал?

– Было б мало, я б не побежал.

Родион ненадолго опустил глаза в пол; затем, вновь устремив их к собеседнику, продолжил:

– Я работу еду искать, Афанасий. Не присоветуете ли чего? И куда вообще поезд-то идёт? Я ж и того не знаю.

Афанасий задумчиво почесал правой рукой щетину. На пальцах его Родион заметил старые, расплывшиеся, синие татуировки.

– Поезд следует по расписанию, до конечной станции. А на счёт работы, отчего ж не присоветовать. Это, пожалуй, можно. Подумать немного надо… Чаю хочешь?

– Не отказался бы, – взбодрился Родион.

– Сейчас сообразим.

Афанасий сунул руку за пазуху и извлёк оттуда некое средство связи. По виду это была обыкновенная телефонная трубка, какие висят в таксофонах, со свисающим снизу кончиком обрезанного витого провода. Афанасий приложил её к уху и, постучав костяшками по микрофону, громко приказал:

– Анфиса! Чайку мне в девятый, два стакана. Погорячей, да покрепче. Да! И коньячка, пожалуй, прихвати.

– Сию минуту, Афанасий Глебович, – раздался из трубки женский голос.

Афанасий сунул трубку обратно за пазуху. Услышав о коньяке, Родион одарил Афанасия благодарным взглядом и нетерпеливо заёрзал по скамье.

– Оно, конечно, на работе-то не полагается… Да где она, работа-то? – усмехнулся проводник, обводя глазами пустой вагон, – Да и праздник, чай, на носу. Посидим душевно, путь короче станет. О! А вот и наш чай!

Дверь в конце вагона отодвинулась, из-за неё выкатилась тележка с подносом, на котором поблёскивала какая-то посуда.

– Давай сюда скоренько, – сказал кому-то Афанасий, махнув призывно рукой. Родион удивлённо вгляделся в темноту: вслед за тележкой, подталкивая её рожками, в вагон вошла… коза. Она, дробно стуча копытцами, прокатила тележку до адресатов и остановилась. Коза была чёрной масти с белой отметиной на груди. Густая, ухоженная шерсть её переливчато поблескивала в тусклом свете плафона. Склонив немного на бок голову, она как-то изучающе уставилась на Родиона своими жёлтыми козьими глазами с чёрными точками зрачков. Родион, справившись с удивлением, дружески улыбнулся козе и подмигнул правым глазом. В ответ коза дружески подмигнула ему левым. Рот Родиона приоткрылся сам собой. Проводник расхохотался, вслед за ним несмело засмеялся Родион.

– Молодца, молодца, – почёсывая козе за ухом, сказал Афанасий, – ну, иди, голубушка, иди.

Он наклонился к её уху и что-то прошептал. Коза развернулась и не спеша зацокала по проходу. Оглянувшись напоследок перед раскрывшейся дверью тамбура, она скрылась в темноте, дверь за ней задвинулась.

“Шапито на гастролях, не иначе” – подумалось Родиону. Он оглядел стоящий на тележке поднос. На нём источали ароматный пар два стакана чая в серебристых подстаканниках, возвышался полулитровый графин с золотистой жидкостью, под которым поблескивали две рюмки на тонких ножках. Середину подноса украшало внушительных размеров блюдо с плотно уложенными на нём бутербродами с красной и чёрной икрой и два блюдца поменьше, на каждом из которых красовался большой кусок отварной осетрины. А с краю приютились стаканчик с бумажными салфетками и небольшая деревянная шкатулка, по виду старинной работы.

– Я же не рассчитаюсь, Афанасий, – сказал Родион, глотая слюну, – Нечем мне.

– Не изволь волноваться, ужин за счёт заведения, – ответил проводник, хлопнув Родиона по плечу. Он закатил тележку в проход между скамьями, – Садись, бери вилку.

Он взял с подноса графин и наполнил рюмки. Взяв свою, поднёс к носу.

– Армянский сегодня, туркменский вчера закончился. А ты какой предпочитаешь?

– Да я собственно, один от другого и отличить-то не сумею, – ответил Родион, принюхиваясь к содержимому рюмки.

– Ну, тогда давай! С наступающим! – и Афанасий небольшими глотками отправил рюмку в рот.

– И вас с новым счастьем, – сказал Родион и выпил свою порцию.

На пару минут разговор прервался: собеседники, позвякивая вилками, дружно работали над закуской: Афанасий – не спеша, слегка оттопырив мизинец держащей вилку руки, Родион немного быстрее.

– Повторим? – спросил Афанасий, наполняя рюмки. Родион, не отрываясь от трапезы, утвердительно кивнул. Повторили. Наконец, когда челюсти собеседника стали работать менее активно, проводник откинулся на спинку и скрестил руки на животе. Родион, покончив с осетриной, вытер рот салфеткой и приступил к чаю.

– А вы, Афанасий Глебыч, случаем в цирке не работали? – спросил он, осторожно пригубив горячий напиток.

– Случаем и там доводилось; правда, в несколько ином заведении, в кружке самодеятельности при нём, – ответил проводник, – Куришь?

– Курю.

Афанасий протянул руку к шкатулке и нажал на кнопку на крышке. Раздался негромкий хлопок, крышка откинулась и из-под неё выпрыгнула фигурка смеющегося чёрта. В вытянутых руках он услужливо держал папиросу. Афанасий забрал её, захлопнул крышку и пододвинул шкатулку Родиону.

– Теперь ты.

Родион нажал на ту же кнопку, фокус повторился. Приняв у чёрта угощение, Родион захлопнул крышку.

– Теперь нажми на кнопку рядом, – довольно улыбаясь, велел Афанасий. Родион выполнил. На этот раз чёрт выскочил с горящим факелом в руке. Родион, не сдерживая восхищения, прикурил. Прикурил и Афанасий, после чего опять загнал чёрта под крышку.

– А теперь сюда нажми, – сказал он, показывая пальцем на третью кнопку.

Родион нажал. На этот раз услужливый чёрт появился с красивой серебряной чашей в руках. Афанасий, польщённый произведённым эффектом, стряхнул в неё пепел с папиросы.

– Занятная вещица, – оценил Родион, – как живой чертяка-то! Кучу денег, наверное, стоит?

– Не знаю. Трофейная, – сказал проводник, окутывая шкатулку облаком дыма. Заметив вопрошающий взгляд Родиона, продолжил: – В восточной Пруссии дело было. Квартировался наш полк в одном старинном замке, фамильном, герцога какого-то. Хозяев в ту пору уже след простыл, герцог тот на какой-то высокой должности был в ихнем вермахте, драпал вместе со всеми. Картин разных, посуды, безделушек видимо-невидимо. Картины, конечно, нельзя было трогать, за раз под трибунал угодишь; а так, по мелочёвке, командир дозволил. Ну и давай мы с ребятами сувенирами отовариваться, кто ложку, кто часы, кто посудину какую, а я вот эту игрушку прихватил.

Родион недоверчиво смотрел на рассказчика. На вид-то ему лет пятьдесят, как-то не катит на фронтовика. Пофантазировать, видать, совсем не любит. Он посмотрел на увенчанные синими татуировками кисти проводника и с лёгкой иронией спросил:

– А это, Афанасий Глебыч, тоже с восточной Пруссии?

– Да нет, это уже совсем другая история. Как-нибудь в другой раз. Длинно рассказывать не хочу, а коротко не получится. Поезд быстро едет, а ты, кажись, хотел ещё свои вопросики со мной порешать. Так что давай теперь про тебя. А оттуда, с Германии-то, ещё вот это…

Он задрал штанину правой ноги. Под ней Родион увидел деревянный, потемневший от времени протез. Афанасий тщательно затушил о деревяшку окурок, положил его в пепельницу, затем налил ещё по полрюмки и, с улыбкой глянув на Родиона, спросил:

–Так что с тобой приключилось, милок, выкладывай.

Выпили. Родион не спеша поведал проводнику обо всех перипетиях своего жития. Афанасий слушал молча, не перебивая. Наконец, когда тот закончил, хмыкнул, немного подумал и спросил:

– А делать-то что умеешь?

– Специальности у меня нема, Афанасий Глебыч. Но делать много чего могу. А если что не умею, так подучиться не долго, я способный. Да и силёнок мне не занимать, – Родион расправил плечи.

– Могу копать, могу не копать, – Афанасий ухмыльнулся, взял у чёрта папиросу, прикурил, – Ладно, что-нибудь придумаем. Он глубоко затянулся, погрузился в облако дыма, повернулся к окну и задумался. Родион тоже закурил и стал терпеливо ждать. Несколько минут сидели молча. Наконец Афанасий затушил папиросу и, повернувшись к Родиону, сказал:

– Плавать хорошо умеешь?

– Я вам больше скажу, Афанасий Глебыч, – оживился Родион, – Когда я плыву, дельфины отдыхают. Вот уж что умею, то умею, как на духу говорю. А где плавать-то надо?

Проводник сделал равнодушное лицо, слегка пожал плечами.

– Да нигде не надо. Но пригодиться может.

Он снова замолчал, задумчиво глядя в тёмное окно, словно что-то для себя решая. Родион терпеливо ждал.

– К начальнику тебе надо, Родион Иванов сын. Сколько ты должен, до пенсии не отработаешь. Только он тебе может помочь, да и то, как ещё ему понравишься. К начальнику тебе надо.

– А к какому начальнику то, Афанасий Глебыч? – Родион заинтересованно уставился в глаза проводнику.

– Слушай, значит, сюда. Скоро будет станция небольшая, он там начальник. Найдёшь его легко. Кому надо, все его находят. Можешь сказать, что я тебе его посоветовал. Он поможет. У него для таких, как ты завсегда дело найдётся. Вопросов много не задавай, что скажет, то и делай. А сейчас пока отдохни, до станции ещё часа два. Ну, а я пойду, по вагонам пройдусь, засиделся я с тобой.

Афанасий встал, отодвинул к Родиону тележку-столик.

– Время не подскажете, Афанасий Глебыч? – спросил Родион.

– Должно быть, десять доходит. Ты пей, ешь, кури, вздремни, если хочешь. На станции я тебя подыму.

Афанасий чуть прихрамывающей, но твёрдой походкой двинулся по коридору.

– Спасибо, вам! – сказал Родион, провожая его взглядом. Вскоре проводник скрылся за дверью.

– Чудны дела твои, Господи! – задумчиво сказал Родион, перекрестился, налил себе рюмку, выпил и умял два бутерброда. “Экий загадочный паровоз, однако, меня подобрал, – думал он, наслаждаясь вкусом осетровой икры, – А куда едем, так ведь и не сказал. Надо бы глянуть, кто в соседних вагонах едет, может там ясность внесут”.

Он прошёл к двери, дёрнул ручку. Она оказалась заперта. Он проследовал к двери в другом конце вагона, попытался открыть – с тем же успехом. “Замуровал, демон одноногий, – с ухмылкой подумал он, – Ну и ладно, пойду, отдохну. На станции обещал разбудить; поди не обманет”.

Почувствовав подступающую усталость, он вернулся на своё место, допил коньяк и расправился с бутербродами. Затем покурил, поиграл со шкатулкой и, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло, растянулся на скамейке, заложив под голову руки. Его сморило почти сразу же и, оставив на потом все размышления и догадки, он погрузился в крепкий, здоровый сон.

Проснулся он от того, что кто-то слегка похлопывал его по плечу.

“Вставай, путешественник, приехали”, – услышал он приятный женский голос. Он открыл глаза. Перед ним стояла красивая, стройная женщина, на вид лет тридцати, в чёрном строгом костюме проводницы с белым воротничком. Родион поднялся и сидя на скамейке, уставился на проводницу. Его немного поразила её удивительная красота: правильное, немного бледное, очень женственное лицо с чуть выступающими скулами, выразительные, как будто слегка улыбающиеся, жёлто-карие глаза, от которых у него что-то трепыхнулось в груди. Чуть вздёрнутый кончик носа, чуть утолщённая верхняя губа. Черты лица плавные, мягкие и никакой косметики, но какое поразительное обаяние! Из-под чёрной пилотки выбивалась прядка тёмно-русых прямых волос. “Познакомиться бы, хоть спросить, как зовут", – подумал он, но вместо этого хлопал спросонья глазами, молча глядя на проводницу.

– Поторопись, станция маленькая, стоянка всего пять минут. Афанасий Глебыч ждёт тебя на платформе, – сказала она и, пройдя по вагону, скрылась за дверью.

Родион протёр глаза, встряхнул головой, взглянул в окно. И ничего не увидел. По крайней мере, ничего, похожего на станцию. Прямо под окном протянулась узкая заснеженная платформа, а сразу за ней чернела в ночи тайга. «Вот так приехал! – подумал он, слегка поеживаясь от холода: по вагону потянулся декабрьский сибирский сквознячок – видимо двери в обоих концах вагона были открыты, – А я ведь полупердончик-то Хмурому подарил. Не буду выходить. Пока не увижу что-нибудь, напоминающее человечью обитель! Он чё удумал то, шлёп-нога, законсервировать меня в этой глухомани?»

Однако же встал и, исполненный негодования, двинулся к выходу. В проёме двери виднелся дымящий папиросой проводник. Под мышкой он держал какой-то свёрток.

– Давай сюды, Иванов сын! – крикнул он, махнув Родиону рукой.

Родион соскочил на платформу.

– Что за дела, Афанасий Глебыч? Это что ж за остановка? Бологое или Сан-Франциско?

– Да не газуй ты, – усмехнулся проводник, – Станция, понятное дело, не шибко большая, да пользы с неё тебе будет больше чем с трёх санфранцисок.

– Так где станция-то? – возмущённо вопросил Родион.

– Туда смотри, – Афанасий указал пальцем на что-то за его спиной, – Вон, видишь?

Родион развернулся и увидел сквозь сосновые стволы проблеск электрической лампочки и, напротив, небольшой освещённый участок перрона.

– Пойдёшь вдоль линии, тут недалёко, шагов двести. Увидишь здание вокзала. Заходи, там не заблудишься. Найдёшь начальника, скажешь, что я послал. Дальше делай, как я говорил. Какую работу даст, ту и выполняй. По первости может испытать тебя захочет. А это вот тебе, с царского плеча, чтоб в толпе не выделялся, – он усмехнулся, достал из-под мышки свёрток, встряхнул, – Новый совсем. Ну-ка, прикинь.

Он протянул Родиону защитного цвета ватный бушлат, на спине которого красовалась надпись: «Минмонтажспецстрой». Родион облачился в подарок, почувствовал на себе его приятную лёгкость и тепло.

– Вот спасибо то, Глебыч! Не дал пропасть, – поблагодарил Родион, застёгивая пуговицы и с удовлетворением оглядывая на себе обновку, – Как мне потом найти вас? Я долги платить привык.

– Свидимся ещё, – улыбнулся проводник.

– Да! Вот ещё что, Афанасий Глебыч! Нельзя ли мне как-нибудь домой позвонить? Волнуются там, наверное, я ведь предупредить не успел об отъезде.

– По жинке, чай, соскучился? Отчего ж нельзя? Сейчас ещё можно. Говори номер. Только быстро.

Родион продиктовал номер Светланы. Проводник вынул из-за пазухи приснопамятную таксофонную трубку, что-то нажал на ней и протянул Родиону. Тотчас из трубки раздался взволнованный голос:

– Алло! Рудик это ты?

– Да, я, моя хорошая, ты… прости меня…

– Рудик, что случилось?! Ты где?!

– Со мной всё в порядке, Светочка. Только этот Новый Год тебе придётся встретить без меня. Непреодолимые обстоятельства…

– Откуда ты звонишь?

– Я в командировке срочной. Прости, я тебе не рассказывал, работа подвернулась, денег кучу пообещали. Пришлось даже Новым Годом пожертвовать…

Поезд зашипел, и медленно тронулся в обратном направлении. Афанасий скрестил предплечья, показывая, что пора заканчивать.

– Светик, я постараюсь скоро вернуться, не сердись…

– Родион!.. – крикнула Светлана, но в этот момент в трубке что-то щёлкнуло и послышались короткие гудки. Родион печально протянул трубку проводнику.

– Ничего, ничего, милок, держи нос бодрей! Будут ещё праздники на вашей улице. Ну, а теперь прощевай, пора мне!

Он протянул руку, Родион подал в ответ свою, почувствовав крепкое пожатие натруженной заскорузлой ладони.

– Делай всё, как я сказал! – крикнул проводник, заскакивая на ходу в вагон, – Привет начальнику!..

Поезд набирал ход, Родион провожал его взглядом. Вскоре перрон опустел, вдали растаяли последние отзвуки вагонных колёс, и воцарилась тишина и темнота.

“Казалось мне: кругом сплошная ночь. Тем более, что так оно и было”, – тихо пропел себе под нос Родион и зашагал по припорошённому перрону в сторону видневшегося вдали огонька.

Глава 2

Слева от него возвышался огромной чёрной стеной сосновый лес, справа – заснеженное железнодорожное полотно.

“Вот почему поезд до станции-то не дотянул, – думал Родион, глядя на покрытые слоем снега рельсы, – Куда ж начальник тот самый смотрит? Видать не хватает работников в этом Мухосранске. А значит, предположительно, на меня это всё и обрушится. Ну да ладно, лишь бы платил”.

Вскоре он вышел на свободную от леса площадку, освещённую неярким светом одинокого фонаря. Посеред площадки красовалось обшарпанное одноэтажное здание вокзала.

“Парадный фасад глубокого захолустья”, – думал Родион, разглядывая здание. Крыша была покрыта почерневшим от времени и печного дыма шифером, под ней в обе стороны от входной двери тянулись недлинные ряды деревянных окон с треснувшими кое-где стёклами, светившиеся неярким жёлтым светом. Белёная штукатурка кое-где отвалилась, обнажив островки из красного кирпича. Из квадратной кирпичной трубы вяло вытекал жиденький дым, тут же опускаясь к земле. На коньке крыши вращала ушастой башкой крупная сова. При приближении Родиона она взмахнула крыльями и бесшумно скользнула в ночь. Над входными дверями висела большая, слегка покосившаяся доска, на которой на синем фоне белыми буквами было напечатано: «Станция Вороний Яр»

– Издалече ли к нам, мил человек? – вдруг раздался позади него хрипловатый высокий голос. Родион вздрогнул, резко обернулся. Шагах в пяти от него стоял, опираясь на деревянный снегоуборочный движок, невысокого роста человек в фуфайке, сером заношенном фартуке и валенках. Над лукаво прищуренными серо-зелёными глазами нависал козырёк ушанки с задранными вверх, но не завязанными ушами. А сразу под глазами начинались густые заросли неухоженной бороды, разметавшейся в разные стороны жёсткими рыжими клочьями. Из середины этих джунглей торчала скрученная из газеты цигарка, ароматно дымившая крепким самосадом.

“Экой тихой сапой подкрался, лишенец, – подумал Родион, переводя дух: внешность мужичка не внушала ему ничего недоброго, – Как же я его не заметил? Ведь не было никого, да и тихо вокруг, а я не услыхал”.

Заметив реакцию Родиона, мужичок ухмыльнулся и приблизился к нему.

– Издалече ли к нам, говорю? – повторил он свой вопрос и приподнял рукавицей сползшую на глаза шапку, – И куды путь дёржишь?

– Да, я издалече, – ответил Родион, – Начальник мне нужен, до него я и приехал. Ты не в курсе, где мне его найти?

– У себя он, сердешный, где ж ему быть, – мужичок пыхнул самокруткой, перекинув её губами в другой угол рта, – В двери заходи, и направо по коридору, там зараз и найдешь.

– Премного благодарен, – кивнул Родион мужичку, повернулся и направился к дверям. Он протянул руку, чтобы открыть дверь, однако она, не дожидаясь его действа, вдруг сама собой открылась, издав при этом протяжный музыкальный скрип.

“Автоматика в стиле ретро, – слегка удивился Родион, – туристов, видимо, привлекать. Смазывать только забывают, а может и это для экзотики”. Он стащил с головы шапку, стряхнул снег, побил ногой о ногу и вошёл внутрь.

Помещение вокзала не отличалось особым убранством, однако кругом царила строгая чистота. Четыре ряда деревянных скамеек в зале ожидания, закрытое окно кассы и чистый крашенный дощатый пол. Нигде ни окурка, ни соринки. И ни одной живой души. Противоположную от входных дверей стену украшали плакаты, вещавшие об опасности перехода поездных путей в неположенном месте и о недопустимости употребления алкоголя в пути следования. Между ними располагалась доска-указатель. Надпись над стрелкой вправо гласила: «Буфет», над стрелкой влево: «Начальник станции». Родион повернул налево, прошёл по небольшому коридору и остановился у двери, на которой была прикреплена деревянная дощечка с начертанной от руки надписью: «Начальник».

«Ну, кажись, дошёл”, – подумал Родион и негромко постучался.

– Кого ж это ещё принесло на ночь глядя? – послышался из-за двери громкий густой бас. Родион слегка оробел: “Шаляпин воскрес, не иначе”.

– Заходи что ли, – продолжил бас, гостем будешь.

Родион несмело отворил дверь и шагнул через порог. Обстановка, встретившая его, настолько же его удивила, насколько и очаровала. Здесь не было ничего, чем-нибудь напоминавшего рабочее место станционного начальника. Всё что перед ним предстало, напоминало скорей охотничью дачу какого-нибудь партийного босса или олигарха. На стенах тут и там висели внушительных размеров полотна в золочёных рамах со сценами охоты, множество старинных, коллекционных ружей и ножей, и целый зоопарк чучельных голов диких зверей: лося с роскошной короной ветвистых рогов, оскалившегося медведя, кабана, свирепо смотрящего маленькими стеклянными глазами, и множества зверей помельче: волка, лисицы, соболя, белки, горностая, изготовленных таксидермистом целиком. На полу перед ногами Родиона расстилалась медвежья шкура, настолько огромная, что Родион сначала даже усомнился в её натуральности, но, приглядевшись, подумал: “Ну и чудовище, не иначе из юрского периода пожаловало”. В центре экспозиции на стене висел покрытый лаком кусок дерева с суком, на котором красовалось такой же невероятной величины чучело чёрного ворона. Оно почему-то особенно привлекло внимание Родиона. Размерами ворон не уступал горному орлу. Огромная, величественная птица со жгуче чёрным, отливающим синевой, блестящим оперением. Голова его была немного повёрнута на бок, а невероятной живости глаз, казалось, внимательно изучал гостя. У левой стены потрескивал дровами заделанный под старину камин, возле которого дремал, свернувшись клубком, палево-тигровой окраски кот, размерами больше напоминавший молодую рысь. Он приподнял голову, лениво поглядел на гостя прищуренными жёлтыми глазами и снова положил её на пол, накрыв нос лапой. Просторная комната освещалась шестью свечами, закреплёнными на двух бронзовых канделябрах, висевших на боковых стенах. Посреди комнаты, прямо под чучелом ворона, располагался массивный дубовый стол, на котором расставлено было множество красивых металлических посудин с яствами и возвышалась запотевшая бутыль с кристально прозрачной жидкостью. За столом, сидя в кресле с высокой спинкой, сидел с газетой в руках Дед Мороз. Он был облачён в классический красный тулуп с белой оторочкой и в такую же шапку-колпак. Окладистая белая борода деда закрывала всю его грудь, а строгие, проницательные глаза из-под седых бровей пристально взирали на Родиона. По комнате плясали блики пламени от камина, отражаясь в глазах Деда Мороза мерцающими огоньками, что придавало картине некоторую зловещесть.

– Добрый вечер, дедушка, – сказал Родион, переборов первую робость и удивление, – Я к вам от Афанасия Глебыча, проводника в поезде. Он говорил, вы с работой можете помочь.

Дед Мороз вдруг раскатисто рассмеялся, положил на стол газету и прогудел:

– Ну Афонька, язви его в душу! И Новый Год спокойно встретить не даст, старается аки пчела. Ну, садись, раз пожаловал! Давай к столу!

Он протянул длань в красной рукавице к стоящему в углу мягкому креслу, и оно бесшумно, повинуясь мановению его руки, подъехало к столу.

“И здесь грамотно сработано, видать пульт в варежке спрятал. Хорошо, наверное, наживается на охотниках-туристах старичок”, – подумал Родион. Его немного успокоил дружелюбный приём деда. Чувствуя под ногами приятную мягкость медвежьей шкуры, он бесшумно прошагал по ней до стола и опустился в кресло. Оно оказалось исключительно удобным и словно поглотило его в своих мягких объятиях.

– Итак, Малахов Родион Иванович, тридцати годов от роду. Бежал от лихого люда, которому задолжал гору денег и, в силу того, что по простоте своей и глупости проигрался в пух и перья, не имел ни малейшей возможности деньги те кредиторам вернуть. Прибыл на станцию из города Новосибирска для обретения личной безопасности от посягательств вышеуказанных кредиторов, а также с целью трудоустройства, которое могло бы обеспечить ему скорейшее обладание необходимой для возмещения долга денежной суммы. Верно изложено?

Дед Мороз, слегка склонив голову на бок, пристально смотрел на собеседника.

“Информированный, однако, дедок. Проводник, видать, сообщил. Хотя фамилию то свою я ему не называл”, – подумал Родион, а вслух сказал:

– Истинно верно, дедушка. Искренне удивлён вашей осведомлённостью. Вам бы в органах дознания работать.

– Да что там органы, – усмехнулся Дед Мороз, – Выше бери. Мне по роду работы много чего знать положено.

– А как мне к вам обращаться?

– Дядя Ваня я, – ответил Дед Мороз, – Так и обращайся.

Он придвинулся к столу, снял рукавицы и положил их на газету, на которой Родион прочитал название: “ПРАВДА”.

“Старой закалки начальник, прессу-то оппозиционную жалует. Поди, ещё при Сталине в рядах ВКП(б) заправлял, а то и в НКВД. Тёртый, видать, калач.

– Ну да ладно, о деле чуть погодя, – продолжил дядя Ваня, оглядывая теснившиеся на столе посудины с салатами и потирая руки. – Устал, небось, с дороги-то, проголодался?

– Да как вам сказать? Вообще-то проводник в дороге с едой не обижал, но от вашего изобилия грех отказаться.

– Ну, вот и славно! Давай-ка старый год проводим!

Он вытащил откуда-то из-под стола гранёные стограммовые стаканы, наполнил их до краёв прозрачной, как слеза, жидкостью из запотевшей бутыли, один поставил на край стола перед Родионом. В воздухе повис терпкий аромат ядрёной деревенской самогонки. Родион придвинулся к столу. Перед ним оказалось чистое блюдо, вилка, нож и ложка.

– Накладывай, не стесняйся, – предложил дядя Ваня

Родион загрузил блюдо салатами, положил рядом крупный ломоть серого хлеба, поднял стопку.

– Ну, мой юный друг, за что выпьем?

Родион слегка пожал плечами, скользнул взглядом по газете и предложил:

– А давайте за скорейший крах мирового империализма.

– Хм, хороший тост, – оценил дядя Ваня, подняв вверх указательный палец левой руки, – Серьёзный тост. Дельный.

Правой рукой он поднёс стопку к губам, вылил её куда-то в дебри белой бороды и с удовольствием крякнул. Выпил и Родион, однако напиток оказался настолько термоядерным, что он одолел только половину, поставил недопитое на стол и стал форсированно занюхивать хлебом. Дядя Ваня рассмеялся:

– Ты закусывай, закусывай. Это с непривычки. Оно со всеми так с первого разу бывает. Дома-то, поди, одной «Столичной» праздники отмечал?

– Да нет, пивал и покрепче «Столичной». Но ваш горлодёр – дело особое, – ответил Родион, набивая рот салатами.

– Знатный самогон, что говорить. Мотька, буфетчица, гонит. Она у меня на счёт этого молодец! – похвалил дядя Ваня, тоже приступая к закуске. Немного перекусив, Родион почувствовал приятное тепло в груди, положил вилку на стол и, сказав: “Спасибо” своему благодетелю, стал ожидать продолжения разговора. Вскоре закончил трапезу и начальник, откинулся на спинку кресла и разложил руки на подлокотниках.

– Ну, что я тебе скажу, дружище? Работы в моём хозяйстве край непочатый, а работников раз-два и обчёлся. Вот снегу подвалило, Тимоха не справляется. Со снега, пожалуй, и начнёшь. Подвожу я иногда сюда кой-чего. На разгрузочке пригодишься. Забор завалился – подправишь. Где починишь, где подкрасишь. В общем, без дела не засидишься. А где чего не сумеешь – Тимофей подучит.

– А много ли я заработаю на снегу-то, да на разгрузочке, дядь Вань? – немного разочарованно спросил Родион.

– Больше, чем думаешь, друг мой, гораздо больше, – заверил начальник, – Прежде всего, обретёшь лицо. Вот это и будет твой главный гонорар. А когда ты его обретёшь, другую уже работу получишь, так сказать, деликатную.

– А долго ли мне его обретать?

– А вот это уже от тебя зависит, Родион Иванович, только от тебя. У всякого по-разному это получается. У тебя должно быстро получиться, парень ты смышленый.

Дядя Ваня душевно улыбнулся. И в этот момент по комнате поплыл мягкий густой бой часов. Родион разглядел в затемнённом углу старинные настенные часы в корпусе из тёмного дерева. Стрелки на циферблате показывали полночь.

– Вот и год минул, – сказал дядя Ваня. – Заболтались мы с тобой.

Он нажал на столе какую-то кнопку. Послышалось шипение селектора.

– Матрёна, подавай, душа, горячее. Да Тимофея прихвати со стульями.

Затем отключил селектор и уже Родиону:

– Ну вот, сейчас знакомиться будешь с новыми друзьями.

Через минуту дверь в кабинет распахнулась, и на пороге, со стульями в обеих руках, появился рыжебородый мужик, которого Родион встретил во дворе, только уже не в грязном фартуке, а в красной шёлковой косоворотке, тёмно-синих шароварах и в яловых, до блеска начищенных сапогах. Волосы на его голове были зачёсаны на прямой пробор и блестели масляным отливом. В улыбающихся глазках светились хитрые огоньки. “Ни дать, ни взять – купец первой гильдии”, – подумал Родион.

– Мир и достаток вашему дому, Иван Иваныч! – сказал мужичок, слегка поклонившись начальнику.

– Да проходи ж ты, чертяка! Чего на проходе-то растопырился? – послышался боевой женский голос, и позади мужичка появилась дородная, но приятная на лицо баба в белом кокошнике и пёстром ярком сарафане. В руках она держала поднос, которым подталкивала в спину мужичка. Мужичок посторонился, и Родион увидел на подносе запечённого целиком молочного поросёнка, обложенного разноцветными овощами и зеленью и стопку чистых тарелок. Начальник и Родион быстро расчистили от салатов место посередине стола, а баба водрузила на него своё угощение.

– С праздником, Иван Иванович! Вот я вас попотчаю! На славу нонча порося получился.

– Ай, молодца, голубушка! Вижу, вижу, постаралась, – похвалил дядя Ваня, втягивая красным носом исходящий от поросёнка пар. – Ну, рассаживайтесь уже.

Мужичок подставил один стул даме, на второй уселся сам.

– Итак, друзья мои, будем знакомиться, – сказал начальник, указывая ладонью на Родиона. – Наш новый работник. Прошу любить и жаловать. Это наша буфетчица Матрёна Власовна, она же шеф-повар. Кстати, лучшая повариха на тыщу вёрст окрест. Да-да! Без вранья говорю! Да что там, скоро сам убедишься. Ну а это, – кивнул он на рыжебородого, – Тимофей. Он у нас и жнец, и швец, и на дуде игрец. Ну и, наконец, Тамерлан, – он обернулся и взгля-нул на громоздящееся прямо над его головой чучело ворона, – Редкого ума птица. Давай-ка дружок, присоединяйся.

После этих слов ворон вдруг ожил, встрепенулся и, расправив огромные крылья, спустился на край стола одесную дяди Вани. “Вот это да! – изумлённо подумал Родион, – А ведь как неподвижно сидел, бестия, как замороженный”.

– Надо же! – сказал он, глядя на ворона широко открытыми от удивления глазами, – А я думал чучело.

– Довольно загадочна сама мотивация таких помыслов, – сказал вдруг ворон скрипучим птичьим голосом, – Разве это я, находясь в зрелом возрасте и полном расцвете сил, не имею ни приличного образования, ни толковой работы, ни кола и ни двора? Может быть я, не имея ни гроша за душой, занял такую сумму денег, что не отработаю за всю жизнь, и благополучно спустил её всю на тотализаторе? Или, может, это я бросил любимую девушку, с которой, можно сказать, был уже обручён, и рванул от своих лютых кредиторов куда Макар телят не гонял? Так кто же из нас чучело? – спросил он, склонив на бок голову и глядя на Родиона чёрными бусинами глаз.

Вся компания разразилась дружным гоготом. Родиону стало немного стыдно. Он с прищуром поглядел на ворона-обличителя.

– Я, конечно, не хотел вас обидеть, – сказал он, когда хохот стал стихать, – Ну вы уж тоже перегнули. Образование у меня вполне приличное: десять классов без единой тройки. Просто после школы встал на распутье с выбором института. А поскольку, как вы верно заметили, нуждался в средствах, то решил сначала поработать. Работа, кстати, у меня тоже не самая плохая, бывает хуже. Да и со ставочками просто досадное недоразумение вышло. Обычно я выигрывал.

– Тамерлан у нас такой, – отсмеявшись, прогудел начальник, вытирая концом бороды выступившие от смеха слёзы, – ему палец в рот не клади. Ну да ладно, друзья мои, потешились и будет. Теперь впору и Новый Год встретить.

Он разлил всем по кругу самогон, последним набулькал по края стопку перед вороном.

– Ну что, как говорится, за то, чтобы в наступившем году всё у нас было и ничего нам за это не было! Дрогнули!

Он вылил в рот свой стакан. За ним последовали Тимофей с Матрёной. Родион, осторожно цедя из стопки свою порцию, краем глаза следил за вороном. Тот, зажав клювом свой стакан, ловко запрокинул голову и одним глотком проглотил выплеснувшийся в горло самогон. Затем аккуратно поставил стакан на стол, вытянул шею к подносу с поросёнком и, подхватив кусок, положил его на тарелку перед собой.

“Ну, дела! – дивился Родион, занюхивая хлебом, – И ведь даже не поперхнулся! Бывалая птичка”.

Вся компания потянулась к поросёнку и, взяв по куску, принялась усердно уплетать горячее мясо.

– А готовите вы, Матрёна Власовна, и впрямь бесподобно, – отпустил Родион комплимент автору блюда, наслаждаясь необычайным вкусом поросятины.

– Ещё не того отведаешь, – масленым голосом заверила Матрёна, – Ивану Иванычу мужики работящие нужны, а ты вишь какой доходной, – она, смеясь, ущипнула Родиона за бок, – ухватиться не за что. Ничего, дело поправимое. К концу своей службы в дверь боком заходить будешь.

– На таких харчах не мудрено, – согласился Родион, уписывая поросятину, – Только вот платить-то мне пока не чем.

– Нехай, разберёмся, – хитро подмигнула ему Матрёна и, видя на его лице лёгкое смущение, добавила: – У меня книга долговая есть. По-первости туда буду записывать, с авансу отдашь.

– Понял. Замётано, – ответил Родион, – А что, граждане любезные, телевизор-то у вас есть? Там, поди, уже “Голубой огонёк” вовсю крутят.

– Телевизора у нас не водится. Телевизор – развлечение убогих и бездельников, – ответил начальник, – Да и не покажет он у нас. Кругом тайга, нешто не видал? А огонёк и у нас, хоть и не голубой, горит не хуже.

Он встал, прошёл к шкафу в углу комнаты и достал из него гармонь

– Вот это верно! – поддержал Тимофей, возбуждённо заёрзав на стуле, – “Коробочку”, Иваныч!

Начальник уселся на место, растянул меха и ударил по кнопкам. Комнату наполнила громкая весёлая мелодия “Коробейников”. Родион оценил технику игры: играл дядя Ваня профессионально, с переливами да переборами, ни единой нотой не фальшивя.

– Э-эх, па-алным па-ална моя коробочка… – затянул Тимофей певучим тенором.

– Есть и ситец, и парча… – звонко подхватила Матрёна.

– Пожалей, душа зазнобушка молодецкого плеча! – подключился бас дяди Вани.

Родион и Тамерлан молча слушали, Ворон иногда присвистывал, а Родион прихлопывал в ладоши.

– Здорово у вас получилось! – искренне похвалил Родион, когда трио закончило песню.

– Могём, когда захотим, – ответил Тимофей.

Выпили ещё по стопке. Затянули “Ой, мороз…”. Затем исполнили “Из-за острова на стрежень…”, “Ой да не вечер…”, “По Дону гуляет…”. Подпевал и Родион в тех местах, где знал слова.

– А что, – спросил он, когда закончили очередную песню, – далеко ли отсюда ближайший населённый пункт?

– Леспромхоз “Красные ёлки” в полусотне вёрст отсель будет, по тайге, – осведомил Тимофей, – Тут не то телевизор, тут и радио не разговаривает. Да и на кой тебе? Всё, что нужно, каждую неделю сюда завозится: поесть, попить, покурить, газеты даже. Мотька самогонку варит бесперебойным образом. А если чего особо надо, так заказать можно. Зато природа здесь сказочная. На охоту со мной ходить будешь, а то на рыбалку.

– Рыбалка – это хорошо. Главное, чтобы крыша не съехала от такой жизни, – грустновато улыбнулся Родион.

– От какой “такой жизни”? – спросил Тимофей, – Без телевизора, радио и телефона? Так ведь она у людей от этого и съезжает. Ты тут спасаться будешь. Я вот, например, всю жизнь здесь. У меня ж не съехала.

“Так это ещё проверить надо”, – с усмешкой подумал Родион, а вслух спросил:

– А где мы вообще находимся? Какой здесь регион?

– Русский Север регион называется, – просветил Тимофей, – Красноярская тайга.

– Вот тебе! Ехал, вроде, на юг, а оказался на севере. А карты нету у вас?

– Так бывает другой раз, это известное дело. Едешь-едешь, бывает, на юг, а приезжаешь на север. А карты нету у нас. Чего нет, того нет. Карты у нас только вот такие.

Он достал из кармана шаровар колоду, веером ловко перетасовал её в руках.

– Иваныч на неделе за товаром поедет. Закажи ему глобус, – смеясь, посоветовала Матрёна, – Заодно и меня географии обучишь.

– География она во где должна быть, – постучал себя по голове Тимофей, – Её не по книжкам, по звериным тропам учить надо. Вот возьми меня, завяжи мне глаза и увези вёрст за тридцать в лес. Я к концу дня обратно приду.

– Ой-ой! – усмехнулась Матрёна, – То-то позапрошлым летом за черникой ходил в Калиново урочище, на третий день обернулся со своим Волчком. Еле ноги волочил, вся голова в репьях. Его тогда Тамерлан искать летал, – повернулась она к Родиону, – он его и вывел.

– То особое дело было. То самогон твой, ведьмино зелье, с пути меня сбил. В Сенькино болото я тогда забрёл. Еле выбрался. Если бы не Тамерлан, пропал бы, поди. Комары сожрали совсем. Добычу, однако ж, не бросил, – добавил он, подняв кверху указательный палец, – Так и приволок на горбу полный короб черники. Всю зиму после чай пили.

– Ишь, как сыплет, – сказал дядя Ваня, глядя в окно, – к утру завалит – во двор не выйдешь. Работа тебе завтра будет, Родя. Крещение боевое примешь. Ну что, попьём чайку да будем закругляться. Неси самовар, Тимофей.

Тимофей с Матрёной удалились и вскоре вернулись: он с горячим самоваром, она с пышным пирогом на подносе. Налили ещё по стопке, затем приступили к чаепитию. Пирог с морошкой и клюквой под смородиновый чай как-то очень быстро разыграли на пятерых, ворон не отставал и здесь. Когда на подносе остались одни крошки, начальник вытер руки расписным рушником, подошёл к стоящему на комоде старенькому граммофону и покрутил рукоятку. Затем поставил пластинку, и, сквозь потрескивание и шипение, из граммофонной трубы полились весёлые “Валенки” в исполнении Руслановой. Тимофей подскочил со стула, лихо ударил себя ладонями сначала по бёдрам, затем по каблукам сапог и пустился вприсядку.

– Э-эх! До чего ж люблю я погулять! Мотька, давай, выходи, едрёна корень!

Встала и Матрёна, подбоченилась левой рукой, правой сняла повязанную на шее косынку и, размахивая ею, поплыла вокруг пляшущего Тимофея. Начальник, качая из стороны в сторону головой, прихлопывал в ладоши. Ворон не плясал, видать, не был обучен. Взгромоздясь на спинку стула, он с интересом наблюдал за весельем. Родион решил присоединиться к дискотеке. Он попытался встать с кресла, однако какая-то неведомая сила усадила его обратно. Сделав ещё пару неудачных попыток и едва не свалившись на пол, он решил, что на сей раз лучше побыть зрителем. Однако вскоре почувствовал, что и это удаётся ему с немалым трудом. Видимо сказалось количество выпитого дома, в поезде и здесь. К тому же и вечер, и ночь выдались весьма нескучными. Веки его потяжелели, а голова стала клониться к груди.

– Притомился с дороги хлопец, – сказал дядя Ваня, когда закончились “Валенки”, – Давай-ка, Тимоха, спроводи его в опочивальню, у него усталый вид. В домике у котельной его положи.

– Бу сделано, Иваныч! – Тимофей ткнул себя пятернёй в висок, подошёл к Родиону, подхватил его под мышки и поднял с кресла. Затем закинул его руку себе на шею и повёл к двери. Другой рукой он подхватил висящий на спинке кресла бушлат с надписью: “Минмонтажспецстрой”. Родион шёл шаткой походкой, пол под ним раскачивался, как палуба утлого судёнышка во время девятибалльного шторма.

– Спокойной ночи, господа, – сказал он заплетающимся языком, – Всем спасибо за фуршет.

Он, не оборачиваясь, помахал всем свободной рукой.

Вышли на задний двор. Свежий воздух и падающие на лицо снежинки немного взбодрили Родиона.

– Пусти, Тимофей, я сам пойду.

– А что, попробуй, – ответил тот, снял с себя родионову руку и, на всякий случай, прислонил его к сосне. Вдыхая морозный воздух, Родион оглядывал двор.

В нескольких шагах от них, у стены стояла собачья будка. Возле неё сидел пёс, похожий не то на лайку, не то на волка. Увидев пьяную парочку, он лениво гавкнул, но тут же завилял хвостом, крутясь перед Тимофеем.

– Это он нас поздравляет, – сказал Тимофей, потрепав пса за холку, – И тебя, Волчок, с праздничком! Сейчас Мотька косточек вынесет.

– А что ж его разговаривать не научили? – спросил Родион, – Это явное упущение.

Свежий зимний воздух немного привёл его в чувство. Он отлип от сосны и, слегка покачиваясь и щуря один глаз, продолжил осмотр двора. Шагах в двадцати прямо перед ним возвышалась, судя по строению, баня. В дальнем углу располагался нужник с маленьким окошком ромбиком. В обе стороны от него вдоль забора громоздились какие-то сараи, а рядом с вокзалом дымило невысокой трубой небольшое кирпичное здание с двумя зарешеченными окнами. Возле входа в здание возвышалась гора угля, а чуть поодаль располагался бревенчатый домик с покрытой шифером двускатной крышей.

– А вот и твои палаты, – Тимофей указал пальцем на домик, – Пойдём.

Он вразвалку зашагал к домику, за ним потрусил Волчок, последним неуверенной походкой поплёлся Родион. Тимофей взошёл на крыльцо, толкнул дверь и шагнул в темноту сеней. Там, пошарив по полкам и погремев каким-то хламом, зажёг электрический фонарик.

– Недавно домик срубили, свет ещё не провели, – пояснил он, – Ходи сюды.

Он толкнул следующую дверь и скрылся за ней. Родион, придерживаясь за стенки, последовал за ним. Они оказались в квадратном коридоре с четырьмя дверьми.

– Это у нас навроде гостиницы. С леспромхозу иногда Иваныч привозит то моториста, то электрика, то плотников. Всем место надо, где голову преклонить. Жить будешь здесь, – он толкнул одну из дверей, – Эта самая лучшая.

Они вошли в тёмную комнату. Родион почувствовал приятное тепло.

– Здесь, видать, печка топится? – спросил он.

– Печка там, – Тимофей указал пальцем в окно, – а здесь вот… Сюда смотри.

Он посветил фонариком под окно. Родион увидел две окрашенные белой краской трубы водяного отопления.

– Научно-технический прогресс, – прокомментировал Тимофей, – Понимать надо. Сейчас люминацию включим.

Он подошёл к столу, на котором стояла керосиновая лампа, чиркнул спичкой. Комната наполнилась мягким оранжевым светом. Родион оглядел апартаменты. Не “Хилтон”, конечно, однако обстановка показалась ему вполне уютной. Стены были бревенчатые, потолок и пол дощатые. Промежутки между брёвнами проложены по-таёжному, мохом. Возле двери вешалка для верхней одежды с тремя крючками. Рядом, на табурете, оцинкованный бачок с водой, на бортике висит ковшик. На небольшом, разрисованном морозными рисунками окне плотные цветастые занавески. Возле окна крепкий деревянный стол, два стула. В углу деревянная же кровать с толстым мягким матрасом, покрытая ватным одеялом. Возле кровати шкура, судя по окраске барсучья. Под потолком и по стенам подвешены связки каких-то трав, источающих едва уловимый приятный летний аромат. И вся эта нехитрая и небогатая обстановка вместе с наполняющим комнату теплом настолько располагала к немедленному отдыху, что Родион, не дожидаясь приглашения, скинул ботинки, повесил на крюк бушлат и во весь рост растянулся на кровати. Уставшее от приключений тело безмолвно застонало от радости.

– Нравится мне здесь, Тимофей, – сказал он, с хрустом потягиваясь, – Очень нравится.

– Ну, ещё бы, – согласился тот, – Бельишко постельное завтра у Мотьки возьмёшь, сегодня уж так давай. В коридоре умывальник. Мыло, полотенце – всё там найдёшь. А сейчас отдыхай, Родька, сил набирайся. Завтра будешь в новую жизнь входить. Лампу сам погасишь, вот енту головку супротив часовой повернёшь. Если что – вот тебе спички. А мне ещё надо до начальника дойти. Спокойной ночи!

Он положил на стол коробок спичек и пошёл к двери.

– Спасибо, Тимофей! И тебе хорошо отдохнуть, – ответил Родион, слушая, как стихают за дверью шаги.

Наступила тишина. Тихо тикали на стене гиревые часы. Стрелки показывали десять минут третьего. Родион хотел поразмыслить над всем, что с ним сегодня произошло, однако почувствовал, как проваливается в забытьё. “Утро вечера мудренее”, – сказал он себе, привстал на кровати и, потянувшись к лампе, затянул фитиль. Затем повернулся на бок и через несколько минут тихо засопел.

Проснулся он от того, что трещала голова и жутко хотелось пить. И ещё от какого-то странного чувства чьего-то присутствия в комнате. Он поднялся, подошёл к баку, зачерпнул ковшом воды, напился. Остатки вылил на голову. Затем вернулся к кровати, поправил повыше подушку, устроился полусидя-полулёжа и вдруг увидел сидящую на стуле за столом женщину. Её лицо в полосе бледного лунного света, пробивающегося между занавесками, показалось ему до боли знакомым. Она молча смотрела на него, поблёскивая красивыми глазами, и, казалось, едва заметно улыбалась. Две волны шелковистых тёмных волос спадали ей на плечи. “Проводница! – осенило вдруг Родиона, – Ей-богу она! Но как же она сюда попала?” Некоторое время они молча разглядывали друг друга.

– Доброй ночи, сударыня! – сказал, наконец, Родион, – Или уже с добрым утром! Меня Родионом зовут, можно просто Родя. А вы кто будете, и какими судьбами ко мне в гости?

– Анфиса я, – тихо ответила она тихим приятным полушёпотом, – Остальное узнаешь скоро, не время пока.

Родиону вдруг показалось, что в выразительных глазах её появилась какая-то нестерпимая грусть. Она встала, тихо подошла к двери и, повернувшись к Родиону, сказала:

– Ты спасёшь меня, Родя. Это трудно, но ты сможешь. Только ты. Если же решишь, что не по плечу тебе, то бежать тебе отсюда надо, добрый молодец. Тогда я тебе помогу.

Сказав это, она бесшумно выскользнула за дверь. Родион схватил со стола спички и босиком выскочил в коридор.

– Да погодите, куда же вы!

Он чиркнул спичкой. Пляшущий свет маленького пламени озарил коридор: в нём никого не было. Родион быстро прошёл в сени: и там никого. Он, поёживаясь, вышел на крыльцо, припорошённое тонким слоем снега, внимательным взглядом обвёл двор – никого. И, главное, никаких следов. Он, плавя босыми пятками снег, подошёл к краю крыльца, отлил. Ещё раз оглядел залитый щедрым лунным светом белый двор. Никаких признаков жизни. Только лежавший возле будки Волчок насторожённо приподнял голову с треугольными ушами и снова положил её на вытянутые перед собой лапы. Родион собрал с крылечного перила горсть снега и припечатал её на коротко стриженую голову. Несколько холодных струек потекли за шиворот. Он потряс головой, стряхнул ладонью остатки снега и пошёл в избушку. В сенях снова зажёг спичку и проверил двери трёх, бывших, вроде бы, свободными, комнаты. Все три оказались закрытыми.

“Вот оно что! – подумал он, – Игра в напёрсток: угадай, в какой из них шарик”. Он в раздумье походил по коридору.

“Да не больно-то и хотелось. Пойду, досплю, может башка пройдёт”.

Он вернулся в свою комнату, завалился на кровать, накрылся с головой одеялом, выгоняя из себя уличный холод. Ему всё-таки отрадно было осознавать, что в домике он не один, а в столь приятном обществе. А голова, тем временем трезвела и начинала нудно думать.

“Где я, и кто они все? Что они здесь делают, и что буду делать я? Кто она, эта милая, загадочная женщина, и чем я могу ей помочь? Бежать? С этим я, пожалуй, торопиться не буду. Ведь с виду, вроде бы, все они – душевные ребята. Хотя, конечно, есть много непонятного во всём, что со мной вчера произошло. Взять хотя бы ворона. Исключительно загадочная птичка. Да и ворон ли он вообще? Вопросы, вопросы, а кто ответы даст? А даст их мне Тимоха. Судя по всему, душа у него добрая, открытая. Вот с него мы и начнём опрос общественного мнения…”

Так размышлял Родион, глядя в окно между занавесками, и, наблюдая, как чёрное небо постепенно приобретало тёмно-синий цвет. Первый день нового года вытеснял в небытие затянувшуюся новогоднюю ночь.

Глава 3

Тёплым и благодатным выдалось лето 1944 года в Красных Ёлках, щедрое и сытное. С обильными ливнями и грозами, после которых безбрежными зелёными морями наливались и колыхались под ласковыми ветрами луга и поля. Словно сама Царица Небесная вступилась за горемычный лесной народ, каждый день встречавший и провожавший солнце кто с сохой, кто с косой, кто с топором в тайге. За баб, с замирающим сердцем встречавших на пороге почтальоншу Варю, за малолетних детишек, с картошки на репу перебивавшихся, за стариков и старух, больных и согбенных, тех, что доживали на печках тяжкие свои дни, и тех, что, будучи ещё в силах, стучали в тайге топорами да били лесного зверя, вместо сыновей своих, где-то далеко, там, где заходит солнце, бивших зверя иноземного. Щедрыми, кишащими комьями серебрились в бреднях у дедов с внуками щука и пескарь, вёдрами растекаясь затем по изголодавшимся за весну деревенским дворам. Сплошь и рядом истоптаны были звериные тропы зайцем и барсуком, взрыты копытами кабарги, северного оленя и лося. Сказочными рубиновыми россыпями осыпала Заступница таёжные деляны земляникой и брусникой, малиной и смородиной. Волна за волной, всё больше чистые, без червоточины, шли по оврагам и косогорам моховик, подосиновик и груздь, быстро и полновесно наполняя бабьи лукошки и короба. А в самом конце лета прошёлся по верхушкам кедровника лихой и задиристый северный ветер и к утру засыпал моховые ковры под кедрами налитыми смолистыми шишками. Забросив на время все дела и заботы, вереницами потянулся таёжный люд в тайгу: торопись, пока сезон. Кто с мешками через плечо, кто с самодельными скрипучими тачками да тележками, а кто и на старой костлявой лошадёнке, по возрасту и здоровью комиссованной от военной службы. Всей деревней отправились люди собирать Богом посланное – летом день год кормит.

Ещё с вечера, носом почуяв свежие порывы с севера, тринадцатилетний Колька Федотов велел соседским девчонкам Насте и Анютке готовить мешки. Ночью то и дело просыпался и, прислушиваясь к шуму за окном, предвкушал предстоящую добычу. А встав ещё до солнца, влез в овчинную кацавейку без рукавов, напялил на голову связанную матерью шапку и вышел во двор. Ветер стихал, слегка покачивая макушку кудрявившейся в углу двора берёзы. Колька подошёл к соседскому плетню и, перевесившись через него, оглядел окна. Тишина.

“Ведомо, спят ещё, – недовольно подумал Колька, – свяжешься с бабьём”.

Он сунул два пальца в рот и пронзительно, залихватски засвистел.

– Эй вы, белки сонные! Царство небесное проспите! – крикнул он в соседский двор, старательно, насколько мог, придавая голосу мужицкую хрипотцу.

Оконные створки распахнулись. В окне появилась бойкая, немного заспанная Настя.

– Ну чего орёшь, Федот, кривой рот, – сказала она громким шёпотом, – Матушка спит ещё. Сейчас выйдем.

– Я вот тебе задам кривой рот, – буркнул Колька и показал Насте кулак. Девчонка хихикнула и затворила окно.

Через пару минут, с холщовым мешком через худенькое плечико, двенадцатилетняя Настя появилась на крыльце. За ней, тихо прикрыв за собой дверь, сестрёнка её Анютка. Темноволосые и кареглазые, с острыми, подвижными плечиками, сёстры-двойняшки настолько же сильно походили друг на друга внешне, насколько и отличались непохожестью характеров. Бойкая, юркая, языкастая Настя редкую минуту сидела на месте, то и дело подшучивая и задирая соседского Кольку, да и других деревенских мальчишек, за что ей частенько от них перепадало. Тихая и задумчивая, как мать, Анюта была полной противоположностью сестры. Подолгу могла, лаская, разговаривать со всей дворовой живностью, от кошки до коровёнки. Зачитывала до дыр книжки со сказками, что брала в избе-читальне. Компаний деревенских мальчишек и девчонок не чуждалась, но держала себя как-то по-особому: мало говорила, всё больше прислушивалась. Среди деревенской пацанвы обе сестры, особенно Анюта, пользовались повышенным вниманием. Колька же на правах ближнего соседа и, будучи не по годам рослым и длинноруким, внимание то, по мере своих возможностей, постоянно пытался унимать. Этаким молодым петушком ходил между двух сестрёнок, пытаясь ухлёстывать за обеими.

– Кольк, а Кольк, ты на ком из нас женишься, когда вырастешь? – заливалась смехом хохотушка Настя по дороге в кедровник.

– И вправду, Коля, – подхватывала, тихо улыбаясь, Анюта, – Не на обеих же зараз. Тебе бы выбрать надобно.

Колька делано задумывался.

– Я, пожалуй что, Анюту выберу, добрая она. Я её к океану увезу, в дальние страны ходить с нею будем.

– А я нешто злая, Коля? Как же я-то без тебя? Пропаду ведь, утоплюсь с тоски.

– Ты не злая, ты вредная бываешь, – отвечал Колька, – Ну, ничего, ты у меня в запасе будешь. Избу тебе на берегу срублю, ждать нас с Анюткой будешь.

– А поспеешь за двумя-то, моряк, с печки бряк? – не унималась Настя.

– Поспею, не велика печаль.

К обеду, набив два мешка крепкой, спелой кедровой шишкой, покрытой росинками смолы, шли они через дышащее мёдом трав поле, по пыльной дороге в деревню. Впереди Колька, придерживая обеими руками взваленный на загривок мешок. Чуть позади вдвоём волокли свой мешок девчонки, держа его одна за узелок, другая за нижний угол. Рассыпавшись по лугу пёстрым чёрно-бело-рыжим бисером, паслось невдалеке домашнее стадо. Спал где-то под ракитой у ручья деревенский дурачок, пастушок Сенька. По меркам военного времени люди здесь, в таёжной глуши, жили, можно сказать зажиточно. Хлеба, сахара, здесь и по большим праздникам мало кто видывал. Хлеб большею частью картошка заменяла, если ещё урождалась. Соль, спички, муку ржаную берегли. Зато куры почти у всех, коровёнка почти в каждом третьем дворе, поросят, даже по нескольку. О корме особо не заботились: выгоняли матку с поросятами по весне на вольные хлеба и до осени перепахивали они рылом сытный лес, набивая брюхо травами, кореньями да грибами. Возвращалась по холодам от силы половина, но те, кто возвращался, сполна возмещали нагулянным весом потери. Да и лесную дичь били, без особой оглядки на власть.

Остановились передохнуть. Девчонки уселись на свой мешок, Колька разлёгся на траве, вытирая пот со лба, глядел в синее облакастое небо.

– Ой, Коль, – опасливо сказала Настя, дёргая Кольку за рукав, – Битюг то, кажись, на нас пялится, поглянь.

Колька приподнял голову, поглядел в сторону стада. Племенной бык-трёхлетка Битюг, центнеров шести весом, краса и гордость леспромхоза, поднялся с лёжки и угрюмо смотрел на детей.

– Да и пусть себе пялится, – нарочито спокойно сказал Колька, почёсывая за ухом, – Ну, вы как, отдохнули, поди? Пошли помаленьку.

Встал, взвалил на шею мешок и зашагал к дороге. За ним, подхватив свою ношу, потянулись девчонки.

– Коль, а Коль, а он, кажись до нас идёт, – беспокойно оглядываясь, сказала Настя, – Чё делать то будем?

Оглянулся и Колька. Бык, мерно переставляя копыта и играя мускулами, неспешно, но целенаправленно брёл за детьми, кивая лобастой рогатой головой. Даже с расстояния сотни метров Колька ощутил какую-то чудовищную и беспощадную мощь его тела.

– За мной ходите, – сказал он, свернув с дороги в направлении видневшегося невдалеке маленького берёзового колка. – Только не бегите и не орите.

Всё ещё не бросая мешки, дети быстрым шагом устремились к перелеску. Однако, расстояние до него не оставляло им никакой надежды. Вновь оглянувшись, Колька увидел, что бык перешёл на бег.

– Анютка, Настька! – крикнул он, – Мешок бросайте! Тикайте к колку, на сколь духу хватит!

Сбросив наземь мешок, он быстро развязал узел, вытряхнул на траву шишку, надеясь хоть ненадолго отвлечь внимание рассвирепевшего быка, и рванул вслед за девчонками. Приостановившись и наскоро обнюхав Колькин гостинец, Битюг вновь устремился за детьми. Подобрав подол и сверкая коленками, впереди всех бежала Настя. За ней, постоянно оглядываясь и приостанавливаясь, едва поспевал Колька, не зная, чем помочь отстававшей Анютке. Остановились вышедшие из кедровника и спускавшиеся с увала бабы с детьми и старики, побросали мешки и тачки, в немом бессилии и страхе наблюдали за происходящей вдали погоней. Дрогнуло и замерло в груди сердце Агафьи, полоскавшей в ручье бельё. Бросив в воду рубашку, бросилась она туда, откуда, как ей показалось, донёс ветер крик её дочери.

Анютка бежала, не поспевая за сестрой и Колькой, не крича и не оглядываясь, слыша сквозь стук своего сердца нарастающий и настигающий топот бычьих копыт. Казалось ей, как будто огромная, набитая тяжёлыми камнями бочка, глухо сотрясая землю и подпрыгивая на кочках, вот-вот настигнет её, со страшным, гибельным хрустом придавит к земле и прокатится дальше, оставив лежать её в траве, такую маленькую и беззащитную, окровавленную и бездыханную. В отчаянии остановилась она, повернулась лицом к догоняющему зверю и вытянула вперёд руки с растопыренными тонкими пальчиками, словно пытаясь оградить себя от надвигающейся неминуемой гибели. И увидели Настя и Колька и люд, застывший на увале, и бегущая с ручья со сбившимся на бок платком и размётанными ветром волосами Агафья, как споткнулся Битюг, перешёл на шаг, как остановился в двух шагах от Анютки, наклонив к земле тяжёлую широколобую башку со страшными, острыми, вразлёт, вилами и выдул ноздрями с земли два взрыва пыли. Как, медленно развернувшись, побрёл он вспять, а, услыхав хлёсткий щелчок бича и матерный окрик подоспевшего на коне Сеньки, трусцой поспешил к стаду. Словно крыльями птица обняла своих дочерей подбежавшая со сбившимся дыханием Агафья. И Колька, подойдя, по-взрослому положил ей руку на запястье:

– Не плачь, тётя Агаша, всё же хорошо. Вон он уже где, собака. Пойдёмте лучше шишку соберём…

Вечером, в сумерках, подкараулив у плетня вышедшую во двор Анютку, Колька тихо позвал её:

– Анюта, подь сюды.

Анюта подошла, остановившись в двух шагах, ласково, но как-то испытующе глядя на него.

– Чего тебе, Колюня?

Колька перемахнул через плетень, порывисто подошёл к девчонке, глядя прямо в глаза, сказал:

– Я ведь не сдрейфил, ты же знаешь.

– Конечно знаю, Коль.

Колька опустил глаза, немного помолчал.

– Он ведь огромный был, как фашистский танк в том кино. Помнишь, приезжали, показывали?

– Помню, Коль. Да что ты? – Анюта улыбнулась.

Колька опять замолчал, переминаясь с ноги на ногу, слушал стрекот кузнечиков да свист перепелов.

– А ты ведь колдовка, Анютка? – спросил вдруг негромко, – Скажи, колдовка? Как ты его поворотила то? Я бы не смог. Да и никто бы не смог.

– Анютка, ты где? – раздался с крыльца голос Насти, – матушка зовёт.

– Колдовка и есть, Колюня, правильно размышляешь. А ты не из трусливых. Никогда так про себя не думай. Я не думаю, и ты не думай. Спать иди, темно уже. Завтра увидимся.

Она шагнула к нему, погладила по вихрастой голове. И, повернувшись, побежала к крыльцу.

На рассвете, тихим, туманным сентябрьским утром 1945 года, рассекая зеркало спящего речного залива и поднимая из сизой дымки стаи всполошённых уток, подошла к берегу Илети моторная лодка. Сидевший на корме представитель местной власти майор НКВД Морозов бросил в воду докуренную папиросу и заглушил мотор. Лодка наплывом тихо проскользила по спящей глади залива ещё несколько метров и уткнулась носом в береговую отмель.

– Приехали, – майор снял с головы фуражку, опустил в воду ладонь, провёл ею по редеющей седой шевелюре, по толстой мясистой шее.

– Тихо, как в раю, – сказал сидевший на носу лет тридцати красноармеец в погонах рядового, – Сколь годков минуло, а всё как встарь, не поменялось ничего, – Вон там, за камышом, видишь, коряга торчит? – показал пальцем капитану, – Нас с браткой, мальцами ещё, молния едва не зашибла, перемёт в грозу проверяли.

– Вишь ты чё, – усмехнулся капитан, – Стало быть, тогда ещё Бог ваш или ангел, или кто там у вас ещё, берёг тебя. Егора не уберёг, а ты вон через что прошёл. Знать, долго жить будешь, пострел.

– Как знать, Николай Анисимович. Все под ним ходим, – красноармеец взглянул на небо, – Хотелось бы, конечно. Лиха-то полным ковшиком хлебнул, а пожить толком не довелось ещё.

– Вот и живи теперь, какие твои годы. Работы в леспромхозе хоть отбавляй, сам знаешь, как теперь с мужиками. Лес валить тебе по здоровью твоему заказано, а рыбопромысел, поди, потянешь. Баб вдовых – в каждой второй избе. Женись, семьёй обзаведись. Главное не шали больше, Афанасий. Прямо сегодня до коменданта дойди. Капитоныч мужик хозяйственный, с головой. Чего-нибудь для тебя сообразит, небось. Через неделю заеду, проверю. А теперь давай. Пора мне. Подтолкни-ка лодку.

Красноармеец подхватил вещмешок, размахнувшись, закинул на берег. Немного неуклюже перешагнул через борт, едва не зачерпнув сапогом воды, навалился на лодку, оттолкнул. Майор дёрнул верёвку стартера, мотор лениво заурчал.

– Удачи тебе, Афанасий! – крикнул майор сквозь речной туман, – Делай, что сказал, через неделю приеду, проверю!

Афанасий постоял на берегу, пока не стихли вдали последние звуки лодочного мотора. Затем закинул за плечо вещмешок и, не спеша, прихрамывая, пошагал по тропинке вверх по береговому откосу в сторону родной деревни.

Спецпоселение Красные Ёлки возникло здесь весной тридцатого года. Афанасий не любил вспоминать то страшное время. Два месяца везли их сюда, двести раскулаченных семей, с родной Тамбовской губернии. Везли сначала в теплушках до Красноярска, затем на перегруженном, просевшем ниже ватерлинии пароходе. Половину переселенцев ещё в пути забрали голод и тиф. Наскоро выкапывали конвоиры могилы на полустанках и разъездах, чуть присыпая тела землёй. Остались где-то далеко в степи вдоль железной дороги дед его Аким с бабкой Харитиной, два младших брата. Высадили их на дикий таёжный берег, в ста верстах от ближайшего посёлка Пески в середине мая. Это и спасло многих. Инструментом обеспечили. Те, кто выжили и держались на ногах, рыли землянки, рубили лес, ставили бараки и даже избы, заготавливали дрова. Провианту было кот наплакал, однако ж спасала тайга и река. Били и ловили зверя, ловили рыбу, ели и заготавливали всё, что хоть немного было похоже на еду. К холодам худо-бедно обосновались. После зимы крестов на расчищенном от леса погосте стало больше чем жильцов в поселении. Однако ж уже в следующее лето жить стало легче. Отстроилось поселение, окрепло. Организовался леспромхоз, стали сплавлять лес по Илети, план выполняли. Государство в ответ стало регулярно снабжать поселенцев провизией и самым необходимым в хозяйстве. Построили клуб с избой-читальней, каждую неделю приезжали киномеханик, фельдшер и даже учитель для детишек, стали рожать бабы. И потекла мал-помалу нелёгкая во все века крестьянская жизнь.

Афанасий неспешно подходил к своей усадьбе. Горланили петухи, томно перебиралось через ручей подгоняемое пастухом стадо, в сером небе шумно кружила несметная стая грачей. Вот и родной двор. Отсюда когда-то, целую вечность тому назад, уводил его со двора под конвоем тот самый Морозов.

“Десять лет минуло, а как будто вся жизнь прошла, и не было её никогда, – думал Афанасий, глядя на почерневшие, поросшие мхом, бревенчатые стены отчего дома, на закрытые ставнями и заколоченные крест-накрест досками окна, – Ни отца, ни матери, ни семьи, брата война забрала. Сам на деревяшке ковыляю. Что дальше-то?”

Сел на растрескавшуюся, покосившуюся скамейку у крыльца, сорвал соломину, прикусил зубами.

“Ну, ничего, ничего. На войне-то похуже было. Покурю вот сейчас, да до коменданта пойду”.

Развязал вещмешок, достал курительную шкатулку, игрушку трофейную, что прихватил в конце войны в немецком замке, закурил. Окутал голову хмельной махорочный дым, сизым облаком застелился по траве. Кольнуло не больно сердце, задрожжала в пожелтевших пальцах немецкая папироса, и поволокла память вспять по годам в то далёкое, но не забытое ещё время, где добрые, пахнущие молоком и сеном руки матери защищали его, подгулявшего шестнадцатилетнего пацана, от крепких и суровых рук отца. Где немного насмешливо, но сочувствующе и ласково улыбалась ему первая деревенская красавица Агаша, невеста старшего брата, ту, что любил больше жизни, но уступил, да и не мог не уступить двадцатилетнему Егору. Свадьбу сыграли быстро, без проволочек. Родительское благословение и совет да любовь. Любил жену Егор, да погуливал, лют был до девок, за что, бывало, бит был отцом. Тихо грустила Агафья, но верна была мужу. Тихо страдал, украдкой заглядываясь на неё, Афонька.

Глеб Гудилин и оба его сына, Егор и Афанасий, работали в рыбопромысловой бригаде. Рослый и сильный Егор тянул вместе со всеми сети, набитые неркой, сёмгой и муксуном, и каждый месяц возил накопленную вяленую и засоленную в бочках рыбу в заготконтору, в райцентр Пески, что верстах в восьмидесяти вниз по Илети. Связывали из сплавных брёвен плот, загружали рыбой и сплавлялся Егор с помощником до песковского причала, где встречал их приёмщик Степаныч с бригадой грузчиков. Сдав товар, шли они на местный рынок, продавали недорого прихваченный с собой деревенский провиант: копчёное сало и мясо, кожу да пушнину, сушёные грибы и ягоды, солонину. Затем закупали всё необходимое в хозяйстве и для добычи имущество, подарки родным, и возвращались домой. Если везло с оказией – на попутной моторке с начальником, но чаще пешком. Две ночи и день по тайге, вдоль берега Илети – и дома.

В то памятное лето, поговорив с комендантом, решил Егор сменить помощника. И стал брать с собой шестнадцатилетнего, не по годам возмужавшего младшего брата Афоньку. Прежний, большой, но спокойный и добрый, как телок, Аверка, не то чтобы хил был в работе или ленив, но духом не дюж и в драке не изворотлив. Афонька же, не то чтобы амбал, но крепкий, ловкий и нахрапистый, слыл среди сверстников первым кулачным бойцом. А драться Егору доводилось нередко – доставала местная блатная шпана. Начинали ещё на рынке, частенько подкарауливали по дороге домой. Заправлял шайкой Валька Крендель, дважды судимый за грабёж. Сначала трибуналом, за злоупотребления во время продразвёрстки. Тогда сошло ему с рук, помогло происхождение. Затем судом уже уголовным, отправившем его на пять лет на сибирский лесоповал, где он окончательно и бесповоротно приобрёл стойкое отвращение к какому-либо труду. Освободившись из лагеря и осев в ближайшем посёлке, основным своим жизненным лозунгом Крендель избрал: “Грабь награбленное”. Собрав вокруг себя небольшую, но злую и преданную идее группу единомышленников, Крендель промышлял на местном рынке. Заставлял делиться “излишками” заезжих торгашей: аборигенов-охотников да кулаков-выселенцев из таёжных посёлков, коих немало выросло в те годы по берегам Илети. Местная милиция не спешила заступаться за классовых врагов, да и жалоб-то не поступало. Кто делился, кто, если мог, отбивался, бывало, пропадали люди и с той, и с другой стороны. Крендель, мало кто о том не знал, состоял с местной властью не только в товарищеских, но и в сугубо деловых отношениях. Так и шло помаленьку: до царя далеко, до Бога высоко.

Они подошли всемером в конце дня, когда пустел рынок и последние торговцы, завидев знакомую компанию, спешно рассовывали непроданное по мешкам. Наглые, холёные, сапоги в гармошку, кто лузгая семечки, кто попыхивая папиросой, ухмыляясь, вразвалку направились прямо к их прилавку. Впереди Крендель: кепка козырьком на бровях, руки в карманах брюк. Афонька укладывал в мешок остатки товара. Егор, не спеша, пересчитывал деньги. Окружили брата, на Афоньку не обращая особого внимания.

– Пересчитать не помочь, гражданин нэпман? – Крендель плюнул под ноги Егору окурок.

– Не обломится тебе сегодня, – спокойно сказал Егор, засовывая в карман комок недосчитанных купюр, – В прошлый раз рыбой хорошо взял, забыл нечто? Нынче отзынь, не буди лиха.

Крендель переглянулся с дружками, устало улыбнулся.

– А вот грубить не надо, кулацкая рожа. Мы ж с тобой ласково. Хрусты тащи из кармана. Народ мы не богатый, но с пониманием, всё не заберём.

Егор вытащил руку из кармана, сложил кукиш, сунул под нос Кренделю.

– Вечная история, – философски произнёс Крендель, задумчиво глядя на сложенную из пальцев фигуру, – Полное непонимание и дисгармония классовых отношений. Ладно, пошли, пацаны.

Крендель развернулся, как бы собираясь уходить, затем вдруг вытащил из кармана руку с кастетом и с разворота, наотмашь ударил Егора в висок. Упал брат, закрыл в полусознании голову руками. Замер от неожиданности Афонька, оцепенел. Шайка, не обращая на него внимания, окружила лежащего Егора.

– Ша, пацаны, я сам, – прошипел Крендель и начал не спеша, размашисто, с подпрыжкой пинать Егора по рёбрам.

– Стой! Не бей его, сука! – прохрипел Афонька не своим голосом, – Вот деньги! На, возьми!

Растолкав шайку, подскочил к Кренделю, пригнулся, выхватил из голенища взятый без спросу отцовский обоюдозато-

ченный охотничий нож, коротко, без замаха, снизу вверх всадил под рёбра по самую рукоятку. Тёплое и липкое хлынуло по пальцам. Толкнул вперёд, выдернул.

“Хорошо попал, – подумал, глядя на вмиг побледневшего, рухнувшего наземь Кренделя, крепко, что было сил, сжал скользкую рукоятку, – Только бы не уронить!”

Сзади кто-то крепко обхватил шею борцовским приёмом, стиснул до хруста.

– Чё встали, как бараны?! – заорал, клича на помощь, – Руку с пером ломайте!

Но нет, не спешила помощь. Попятилась шайка, отступая от затихшего Кренделя, заозиралась растерянно. Ударил Афонька душившего ножом куда-то в бедро, а, когда ослабла хватка, вывернулся и с разворота полоснул по горлу. Завизжала поодаль баба, залаяли собаки, бросились кто куда оставшиеся в живых экспроприаторы. Поднялся Егор, придавливая рукой рану на виске, оглядел лежащие в пыли окровавленные тела.

– Что ж ты натворил, братишка? Неосторожно как-то, прям средь бела дня. Вон, глянь, публика какая, – кивнул головой в сторону кучкующихся невдалеке баб и мужиков, – Показания дадут. Ну, ходу теперь.

Афонька сунул за голенище окровавленный нож, подхватил мешок со снедью и рванул вслед за братом в сторону реки.

Утром, через две ночи, добрались до деревни. Шли берегом. Увидев у причала Морозовскую лодку, сказал Егор:

– По нашу душу. Ждут уже.

Афонька остановился, взял брата за рукав.

– Может бечь мне, Егорша? В тайге отсидеться?

– Много ли набегаешь? Лучше сами к нему придём, расскажем, как было. У него это называется чистосердечное признание. Меньше дадут. Да и потом они ведь меня чуть не убили. Разберутся, небось. Пошли уже.

Дома, во дворе, уже встречали их хмурый отец с плачущей матерью, конвойный сержант и Морозов в расстёгнутом кителе. Вышел братьям навстречу, остановились друг против друга.

– Тебя, Егор, я здесь допрошу, как свидетеля. Ну а ты, паря, собирайся, поедем. И давай без глупостей. Полчаса у тебя. Ануфриенко, проследи, – скомандовал сержанту.

За двойное убийство с превышением необходимой самообороны, с учётом непролетарского Афонькиного происхождения, не глядя на несовершенные его года, щедро выписал ему районный уголовный суд десять лет лагерей. И поехал парень на восток, из одной тайги в другую. Сначала в Красноярск, в колонию для малолетних, а через год с небольшим в дальние колымские лагеря, добывать золото для бурно развивающейся промышленности молодой советской страны.

В конце войны стало не хватать на фронтах бойцов. Пошли по лагерям и спецпоселениям разнарядки, вербовали добровольцев из самых благонадёжных и исправившихся. Тогда, летом 44-го, до конца срока оставалось Афанасию чуть больше года. Но настолько укатала его тяжкая работа на прииске и обрыдла голодная и холодная лагерная жизнь, что казалось ему: на пределе здоровье и силы, не дотяну, не переживу последнюю колымскую зиму, упаду и сгину в мерзлоте. Понимал на что идёт. Но так хотелось просто отогреться и наесться, а там хоть огонь, хоть штык, хоть пуля – всё едино. Семьи нет, никто особо не ждёт. К тому же прельщала возможность искупить, снять с себя навешанное клеймо и судимость, демобилизоваться по ранению. Не задумываясь, написал он заявление и отправился в составе штрафной роты в третью тайгу, теперь уже на запад, освобождать от потрёпанной, но крепкой ещё группы армий “Центр” белорусское Полесье, где в то же лето сложил голову брат его Егор.

Обжёг пальцы догорающий окурок, бросил его перед собой Афанасий. Притоптал сапогом.

– Афоня, – услышал из-за спины, – Ты?

Оглянулся. Удивлённо и чуть испуганно смотрела на него немного тронутая годами, но та же, милая и до боли родная жена брата Агафья. Перевернулось что-то внутри, встал, неловко припал на деревянную ногу, пошатнулся.

– Я, Агаша, я и есть, как видишь.

– Не пропал, – тихо выдохнула, глядя прямо в глаза.

– Уберёг Господь.

– А Егора нет больше. Прошлым летом похоронку принесли. В Белоруссии, под Витебском. Всего-то четыре месяца отвоевал.

– Знаю уже. Морозов доложил.

Подошла несмело, положила Афанасию ладони на плечи, коснулась головой груди. Дрогнула плечами, заплакала беззвучно. Неловко приобнял одной рукой, другою погладил по голове. Выкатилась из-под века нежданная скупая слеза, упала Агаше на платок. Промакнул глаз рукавом.

– Ну, полно, полно те. Поживём ещё, небось.

Сдавленно вздохнула Агафья и вдруг притянула его к себе, уткнулась в щёку мокрым лицом, обняла, поцеловала в шею. Оробел Афанасий, замер, закружилась голова от нежного запаха бабьего пота, выбившихся из-под платка волос. Потом обнял её крепко, неумело припал губами к её обветревшим и таким сладким губам. Прошептал на ухо:

– Егорша-то простит ли нас?

– Простит, Афоня, простит. Я ему живая сколь прощала, он теперь простит.

– Вон уже баба какая-то пялится через плетень, пойдём, может?

– Пусть себе пялится. Ты не кто попадя, ты брат ему родной. Пойдём в дом.

Вошёл Афанасий в братову избу, поставил у порога мешок, склонив голову, перекрестился на иконы, присел на лавку у стены. Встав рядом посреди горницы, разглядывали его племянницы. Лукаво, с хитринкой Настя, внимательно, изучающее Анюта. Агафья подошла сзади, обняла обеих.

– Ну, чего уставились, пигалицы? Дядька ваш, Афанасий, отца вашего брат, я вам рассказывала. Жить у нас будет.

Афанасий смутился, опустил глаза.

– Ой, матушка, на стол бы надо собрать, пойду в голубец спущусь, – схитрила Настя и юркнула за дверь.

Анюта посмотрела на мать, долго, вопрошающе, потом вдруг подошла и села на лавку рядом с Афанасием, слегка касаясь его плечом.

– Здравствуйте, дядя Афоня, – тихо сказала, глядя на сложенные на коленях руки, – Меня Анютой зовут. Вы нам за тятю теперь будете? Глаза у вас тятины.

Афанасий немного растерялся, посмотрел на Агафью. Она улыбнулась, прикрыв глаза, слегка кивнула головой.

– Да как же иначе, Анютушка, как иначе-то, – взволновано сказал, – Я ж вас с Настей вот таких ещё на руках таскал. Не помнишь, поди. Хочешь, так и зови меня тятей. Ну, если хочешь, конечно, – чуть помолчав, добавил.

Агафья подошла к дочери, поцеловала в лоб.

– Сходи воды принеси, девонька моя сладкая, ведро в сенях пустое.

Анюта вышла. Агафья села на её место, положила голову ему на плечо.

– Поладишь ты с ними, Афоня. Добрые они у меня, уживчивые. Вон Анюта как на тебя смотрела. На Егора ты похож.

– Дай то Бог. Лета у них сейчас непростые, да и отца, поди, ещё не забыли. Ну, да, должно быть, поладим. Красавицы какие растут обе, в тебя, как две капли, – погладил Агафью по плечу, – Пойду я до коменданта, Агаша. Надо мне прямо сейчас. Отмечусь, на счёт работы справлюсь, и вернусь сразу.

Бессменный комендант спецпоселения, седеющий, немного сутуловатый, но подтянутый и поджарый майор Василий Нефёдов сидел за столом в своей комнатушке в клубе, обжигаясь, прихлёбывал чай из алюминиевой кружки. В тридцатом он прибыл сюда с первыми раскулаченными. Будучи сам родом из крестьян, сполна хлебнул вместе со всеми тягот и лишений первых лет. При необходимости строг был и непреклонен, но по большому счёту жил с переселенцами одной судьбой, деля с ними все трудности и невзгоды. На многие нарушения закрывал глаза, иногда даже сильно рискуя собственным положением, разрешал порой то, чего никоим образом разрешать нельзя было, за что приобрёл в народе сердечное уважение.

Афанасий постучался, вошёл, стал у двери.

– Здравия желаю, Василий Капитоныч.

Майор, поставив на стол дымящую паром кружку, подслеповато, с прищуром глядел на него.

– Не признали, чай? Гудилин я.

– Афанасий? – комендант встал, порывисто подошёл, оглядел с ног до головы, – Ну, здравствуй! Проходи, садись.

Крепко, с хрустом пожали друг другу руки. Усадил за стол, чай заварил в гранёном стакане, положил на стол пачку папирос.

– Где уж признать-то с ходу, столько лет… Не сгинул, значит… Орёл! Ну, пей чай, закуривай.

Афанасий отхлебнул из стакана, закурил. Немного помолчали.

– Судя по одёжке, не оттуда ты прибыл, куда убывал, – сказал Нефёдов, – стало быть, кровью искупил? Ну-ну… А награды то есть?

– Да какие ж нам награды, Капитоныч? – улыбнувшись, ответил Афанасий, – Перед тобой сижу живой – вот и вся моя награда. Да вот ещё, ганс наградил.

Он задрал штанину, постучал по торчащей из сапога деревяшке.

– Добротная штука, немецкая, в ихнем госпитале, захваченном, сделали, четыре месяца отвалялся. Умеют, собаки, делать. Сами покалечили, сами приделали.

– Во-он оно что, – протянул комендант, глядя на протез. Почесал в раздумии щетину, – вот ты, значит, какой у нас теперь. Ну, ничего, ничего, что-нибудь придумаем. Где остановился то?

– У Агафьи пока. Где ж ещё, как не под братовой крышей.

Нефёдов встал, молча, глядя в пол, походил по комнате.

– Ты вот что, Афанасий, иди пока домой, отдыхай. Мне сейчас по объектам надо прогуляться, да заглянуть кое к кому. После обеда зайду к тебе, порешаем. Без куска хлеба не останешься, придумаем что-нибудь.

С тяжёлым увечьем своим не потянул Афанасий прежнюю свою работу на рыбопромысле. Там и молодым-то доставалось, где уж ему с одной ногой да с истерзанным Колымой здоровьем. Отправил его тогда Нефёдов на конюшню, вместо слабоватого головой, безответственного и загульного Сеньки. Работа конюхом пришлась ему по плечу. Всего то пять голов было под его началом: старый, худой, с прогнувшейся спиной, жеребец Серко, негожий уже к расплоду, и четыре таких же кобылёнки. Хозяйство небольшое, однако же досмотра и ухода требовавшее, там Афанасий и сгодился.

В семью погибшего своего брата влился он как-то скоро и просто. С Агашей, любимой своей, жили душа в душу. Егор, прежде, бывало, покрикивал на неё, матом заворачивал, а то и грозил, если что не по-его было, замахивался. Афанасий же не то что грубым словом, но и голосом не брал никогда, на руках носить был готов голубку свою ненаглядную. И с дочерьми её, племянницами своими, ужился как-то быстро и естественно. Сам не заметил, как из дяди Афони тятей стал, за отца им сделался. Немножко насторожённо, но открыто, без какой-либо затаённости или неприятия относилась к нему Настя. Зато, с виду более взрослая и серьёзная, Анюта тянулась к нему с какой-то детской непосредственностью, всем открытым девчоночьим своим сердцем. Поправляет забор, в коровнике ли управляется – она рядом, перебирает ступени на крыльце, и она тут: “Подать чего, тятя? Подержать где? Скажи”. Принесла как-то на конюшню в обед узелок с картошкой и салом, поставила на скамейку.

– Накой, Анютушка? – сказал Афанасий, – Матушка, что ли, отправила? Мне ж до дому рукой подать.

– Не матушка, сама я, тятя. Зачем тебе ходить на одной ноге. Ешь, давай, остынет не то.

Так и стала потом носить.

В конце сентября пошёл по вырубкам опёнок. Загомонилась деревня, засобирались в лес и Гудилины. В сумерках, после ужина, накинул Афанасий фуфайку, вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закурил. Скрипнула дверь в сенях, вышла Анюта в лёгкой кофтёнке, села рядом.

– Что ж ты, девонька, как на парад то, чай не май месяц. На-ка вот тебе.

Встал, снял ватник, закутал Анюту, сел рядом приобнял. Помолчали, глядя на прозрачное небо с первыми звёздами.

– Всё хотел спросить тебя, доча. Матушка тут про тебя рассказывала, как ты Битюга поворотила, помнишь?

– Как не помнить. Было.

– Как же тебе удалось такое, поведай, коли не секрет. Аль слово какое знаешь?

– Знаю, тятя, не секрет вовсе. Много слов разных есть и для зверя, и для скотинки, и для человека. Выбирать надо. Тогда вот молитвой Христовой, “живые помощи” называется. Бабушка научила, царствие ей небесное, – перекрестилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.