# Extreme Trip или Как я выжил без денег в Милане

Игорь Олегович Белошевский

Затасканный рюкзак, видеокамера в руках и всего несколько футболок небесного цвета – это всё, что мне удалось взять с собой из России в Италию. Телеканалу "СпортЭкстрим" нужен был контент, а мне работа. Так я и стал подопытным кроликом, на котором решили опробовать новый тревел-проект по вживанию. Без денег, знания иностранных языков и хоть какого-либо малейшего опыта путешествий, мне предстояло в первый раз в жизни покинуть Россию и самостоятельно проехать всю Италию, от Милана до Рима, фиксируя каждый свой шаг на видеокамеру. Никакого сценария, страховки, и поддержки от редакции, а только жизнь во всей красе, такая, какая она есть, или может быть у человека без денег в современной Европе.

> Здравствуй дорогой читатель. Твоему вниманию предоставляется книга под названием «Extreme Trip», автор – Игорь Белошевский. История, изложенная в этой книге основана на реальных событиях. Впрочем, в наш информационный век всё давно уже так перемешалось, что порой становиться совсем непонятно, где заканчивается реальность и начинается вымысел, а где наоборот. Однако, имена и фамилии персонажей данной истории автор все же предпочел изменить, чтобы избежать судебных исков и других претензий от участников изложенных ниже событий.

## КАДР №1. Депрессия

Работа на телевидении делает человека циничным – увы, это факт. А как иначе, когда каждый день сталкиваешься с мошенниками, людским горем, полицией, скорой помощью, ГИБДД, и всё это перемежается с обустройством нового парка в старушке Москве, выставкой художника Пупкина и соревнованиями по мотокроссу среди любителей? Поток информации, проходящий через голову телевизионщика, настолько огромен, что психика этого хомо сапиенса под названием "тележурналист" со временем просто перестает хоть как-то эмоционально реагировать на всё многообразие событий. Случилось – и случилось. Сняли?

Нет, не то, чтобы телевизионщики были злыми или бесчувственными ребятами. Порой происходит что-то, что трогает нас до глубины души, и тогда мы всей редакцией собираем деньги, чтобы помочь кому-то из героев наших сюжетов, или вещи, чтобы передать их бездомным, или ещё что-нибудь… Цинизм – это наша защитная реакция, чтобы окончательно не сойти с ума в непрекращающемся потоке событий. Однако, так называемый "информационный век" может прикончить кого угодно. Весь тот спам из новостей, выдуманных ценностей, и современных идеалов, что ежедневно морочит голову каждому из нас, похоже забил свой последний гвоздь и в меня.

Сейчас модно "петь песни" про позитивное мышление, про то, что человек своими же мыслями формирует свою судьбу, про то, что "всё находится у нас в голове", или "в сердце", или ещё где-то там… Можно приплести сюда рассказы про какой-то проектор внутри каждого из нас, который всё светит и светит, материализуя во внешний мир наши страхи и желания; ещё можно добавить йогу, медитации, космос, греческие мифы, рассказать, что каждый сам творец своей судьбы, и так далее. Впрочем, всё это перестаёт иметь хоть какое-то значение, когда становится действительно по-настоящему плохо.

Я открыл глаза и увидел белый потолок, что нависал, словно крышка гроба, прямо над моей кроватью. С потолка на меня посмотрела большая зелёная люстра, выполненная в виде бумажного шара, чем-то похожего на китайский фонарик. Возможно, дизайнер, если таковой, конечно же, присутствовал при создании данного осветительного прибора, изначально задумывал своё творение как нечто восточное, но чем больше я изучал эту загадочную люстру, тем более склонялся к версии, что китайский фонарик – это просто чья-то дерзкая домашняя придумка, сооружённая талантливым рукоделом из подручной проволоки и бумаги.

– И не лень же было это всё кому-то мастерить, – подумал я, лёжа на кровати в месиве, образованном из мятой простыни, подушки и зачем-то тут, летом, оказавшегося бамбукового одеяла, купленного когда-то в интернет-магазине за девятьсот девяносто девять рублей, так сказать, "на всякий случай".

В комнате было душно. Жаркое июньское солнце беспощадно палило через окно, на котором отсутствовали занавески, снятые мной для стирки ещё в прошлом месяце и до сих пор так и не вернувшиеся на своё законное место.

– Вот она, сегодняшняя действительность, нужно что-то обязательно искать, куда-то каждый день бежать, нужно заставить себя действовать, – подумал я, так и не сдвинувшись ни на сантиметр с кровати.

Проникая через стекло, солнечный свет заполнял все те скромные тринадцать квадратных метров, что я уже несколько месяцев подряд снимал в этом старом деревянном доме на окраине Москвы. Моя комната с личными удобствами и кухней за стенкой находилась в здании, постройки аж 1901-го года. Если приложить немного времени и воображения – а и того, и другого у меня теперь было больше, чем когда-либо, – то на примере этого жилого памятника архитектуры можно было проследить развитие всего квартирного вопроса москвичей вплоть до настоящего дня. Чем я, собственно, и занялся. Скорее всего, изначально этот дом с двумя деревянными колоннами на входе и теперь уже покосившимся крыльцом был дачей какого-нибудь купца или дворянина средней руки. Затем, после революции, сюда заселились пролетарии, и сооружение превратилось в самую обычную «коммуналку», из которой к годам так пятидесятым образовалось несколько отдельных квартир с общим центральным входом. Ну а впоследствии каждый из владельцев этих помещений решил отгородиться от соседа, и таким образом чёрный вход в здание стал чьим-то личным, а лестница, ведущая с улицы на веранду, шагнула на второй этаж, прямо в мои съёмные апартаменты.

– Кто я? Что я? Зачем я? – задал я себе ряд вопросов и принял на кровати сидячее положение, обняв при этом колени руками, – Был ли я хоть раз по-настоящему счастлив в этой жизни? Может и был, но очень уж давно как-то, так давно, что и забыл, как это – быть счастливым. Нет, не умею я жить. Почти тридцать три года уже за плечами, а толку – ноль. Ни семьи, ни нормальной профессии, ни квартиры, ничего толком ничего не нажил. Всё что-то учился, учился, бегал, бегал, как Форрест Гамп прямо, а иногда и побыстрее, и никогда не думал, что окажусь на этом пит-стопе с такими вот результатами. И кто во всём виноват? Конечно же, я. Хотя почему обязательно я? В чём я виноват? Просто несправедливо всё в этой стране, только и всего. Всё "по блату" или через кого-то, кому ещё надо занести что-то, чтобы сделалось кое-как, а не так, как справедливо, как должно быть. А должно быть, как в спорте, чтобы тот, кто выше, быстрее и сильнее, был первым, а тот, кто менее талантлив и трудолюбив, – вторым, третьим, пятым, десятым… От каждого по способностям, каждому – по труду. И беда в том, что в детстве меня учили быть как раз-таки выше, быстрее и сильнее, а не хитрее и подлее. Мальчиш-Кибальчиш – хороший, Мальчиш-Плохиш – плохой.

Как-то в детстве, когда я был ещё дошкольником, по телеприёмнику цветного изображения с названием «Горизонт 736а» выступал генеральный секретарь ЦК КПСС – товарищ Горбачёв. Его выступление застало меня в тот самый момент, когда я раскладывал на красном шерстяном ковре, что лежал у нас на полу в гостиной, свои богатства: несколько пластмассовых револьверов, два чёрных мичманских погона, доставшихся мне от дядьки-подводника, и игрушечный железный автомат, сбоку которого была прикручена металлическая табличка с надписью «Зарница».

Из телевизора товарищ Горбачёв, стоя за трибуной перед членами ЦИК (Центрального Исполнительного Комитета), несколько часов подряд рассказывал мне и широким народным массам о никому тогда неведомом звере – так называемой «перестройке». Как и члены партии, перед которыми выступал генеральный секретарь, в то время я никуда не спешил, собственно, как и не подозревал, какой крутой поворот готовит совершить история моей страны в ближайшее время. Тогда всё казалось неважным. Впереди ждала целая жизнь – светлая, прекрасная, в самой лучшей и сильной стране мира, в которой человек человеку друг, товарищ и брат. И всё, что меня беспокоило на тот момент, так это окисленный контакт красной мигающей лампочки игрушечного автомата, который всё никак не хотел загораться. Он то включался при нажатии на спусковой курок, то снова отказывался работать.

– Нет, определённо не был я готов к тому, что всё начнут мерять деньгами, словно золотой рулеткой, – подумал я, обнимая свои колени руками. – Да и кто мог быть тогда к этому готов? Хотя, кто-то, наверное, всё же был…

Помню, после школы, на первой своей работе я мог сутками таскать ведра с рыбными отходами и грузить коробки с консервами, обгоняя по производительности даже бывалых мужиков. Слава Богу, это было давно…

– Удивительная штука – жизнь, – подумал я, когда мои мысли вдруг прервал звонок мобильного телефона.

Он загудел где-то на полу, прямо под кроватью. Сначала я хотел игнорировать звук вибрирующего девайса и с этой целью даже закрыл глаза, пытаясь таким образом абстрагироваться от происходящего, но телефон настойчиво продолжал трезвонить. Последние несколько месяцев жизни мной особо никто не интересовался. Исключение составляли лишь представители банков, страховщики и различные торгаши всех мастей, что были неизменно всегда на своём посту, со всевозможными предложениями кредитов, консультаций или попытками впутать меня в какие-то откровенно мошеннические схемы. Эти ребята были единственными, кто не забывал о моём существовании. Остальные же, так называемые, социальные связи за три месяца пребывания меня в глубокой депрессии куда-то улетучились, как будто их и не было вовсе. Исчезли все: коллеги по работе, родственники, друзья, знакомые, знакомые знакомых, все, кто имел хоть какое-то ко мне отношение. Все испарились, оставив меня наедине с самим собой и с продуктовым набором магазина «Семёрочка», что находился через дорогу от дома.

Телефон продолжал звонить под кроватью. Было не похоже, что это спамщики. Те обычно при недозвоне всегда сбрасывали вызов, а этот абонент явно пытался несмотря ни на что достучаться до адресата. В конце концов, любопытство взяло верх надо мной, и, свесившись с кровати, я достал из-под неё телефон, на дисплее которого светилась надпись «Паша Редактор».

– Чего трубку не берёшь? – спросил меня редактор Паша, когда я поднёс телефон к своему уху.

– Здорово, – поприветствовал я своего собеседника.

– Ты там спал, что ли? – спросил Паша.

– Какая тебе разница, – ответил я, – спал я или нет.

– Да так, никакой, просто, к слову, пришлось, – произнёс Паша.

– Ты «халтуру» мне, наверное, хотел предложить? – спросил я. – Кого в этот раз снимаем? Парашютисты, стантрайдеры, кайтсерфингисты или ещё кто?

– Нет, не «халтуру», – ответил Паша. – Пока некого снимать. Я так, звоню узнать, как ты там поживаешь.

– Нормально поживаю, – скупо ответил я.

– У тебя случилось что-то? – не унимался допытываться Паша.

– Нет, не случилось, – ответил я. – Всё в порядке. С чего ты взял?

– Голос у тебя просто какой-то, – задумчиво произнёс Паша, а потом добавил, – Сонный, что ли.

В воздухе повисла пауза, которую нарушил я сам, решив подыграть своему собеседнику и тем самым избавить его от дальнейших домыслов:

– Проснулся просто только, – соврал я.

– Долго спишь, – произнёс Паша.

– Могу себе позволить, – ответил я. – Времени теперь полно.

– Ты работаешь где сейчас? – спросил Паша.

– Конечно, – ответил я. – У вас на «СпортЭкстриме» работаю. Или уже нет, не работаю?

– Ну, – задумчиво протянул Паша, – после последней твоей выходки скажи спасибо, что вообще тебя хотя бы в списках сотрудников удалось сохранить.

– Спасибо, – сказал я. – Но только что мне от этого толку? Зарплата-то всё равно не идёт, проектов же нет.

– Проектов нет, а толк есть, – ответил Паша и затем, сделав внушительную театральную паузу, произнёс: – Мы на канале сейчас «реалити» одно хотим запускать, и если ты не занят, то могу попробовать тебя к нему тоже подключить. Как у тебя, кстати, с английским языком дела обстоят?

– Не очень, – ответил я. – Я в школе немецкий учил.

– А в резюме у тебя написано, – процедил Паша, видно, открывая моё резюме на своём компьютере, – так, а вот, английский, уровень – базовый.

– Паша, на заборе тоже написано, – не растерявшись, ответил я редактору. – Давай ближе к делу: я тебе там зачем нужен? И как насчёт Шефа? Ты с ним общался по поводу моей кандидатуры перед тем, как эту работу предлагать?

– Не торопи коней, давай всё по порядку, – предложил Паша.

– Давай, – ответил я.

– Английского языка, как я понял, ты не знаешь? – снова спросил Паша.

– Нет, не знаю, – ответил я.

– Немецкий? – спросил Паша.

– Так же, как и английский, – ответил я.

– Испанский, итальянский, французский? – быстро перечислил Паша. – Или ещё какой-нибудь язык? Может, арабский?

– А что, похоже, что я могу знать арабский? – спросил я у Паши.

– Ясно, так тогда и помечу, – сказал Паша. – Только русский.

– Пометь, – произнёс я.

– А знаешь, – сказал Паша, – для этого проекта это даже и хорошо.

– Тебе видней, – ответил я.

– А за границей ты в каких странах был? – снова спросил Паша, будто заполняя что-то наподобие анкеты.

– Беларусь считается? – спросил я.

– Тоже нашёл заграницу, – усмехнувшись, ответил Паша. – Нет, конечно.

– Тогда ни в каких, – произнёс я.

– Ну, ты даёшь, – удивился Паша. – Что, серьёзно? Никуда ни разу отдыхать не ездил?

– А на какие шиши мне ездить? – тоже в ответ удивился я. – Я же на «СпортЭкстриме» у вас работаю. Точнее, работал.

– Ну, всё равно, – немного растерявшись, произнёс Паша, а потом, снова войдя в свою по обыкновению бодрую колею, произнёс: – Хотя, знаешь что…

– Что? – переспросил я.

– Для этого проекта это даже и хорошо, – сказал Паша.

– Тебе виднее, – ответил я.

– Отлично, – сказал Паша, тем самым срезюмировав наш разговор, – Всё. Жди теперь по «Скайпу» звонка от Шефа.

– От Шефа?! – удивился я. – Самого?!

– Ну, да, – ответил Паша. – От Шефа. Он умеет звонить по «Скайпу». У тебя же есть «Скайп»?

– В принципе, да, – ответил я.

– Вот и отлично, – произнёс Паша и повесил трубку.

– Нормально, – подумал я. – С каких это пор Шеф сам хочет со мной общаться? Со мной, с мелкой сошкой, с законченным неудачником, с бездарностью, которую он три месяца назад, мягко говоря, попросил больше не показываться у него на глазах. С чего бы это?

Вообще, от Шефа всегда можно было ожидать чего угодно. Григорий Петрович Челиков личностью был весьма незаурядной, с непростым характером и такой же биографией. Его становление как телевизионщика выпало на 90-е годы двадцатого века, поэтому и журналистская хватка у него была что надо. Пройдя сквозь огонь, воду и медные трубы, Григорий Петрович приобрёл клыки побольше, чем у собаки Баскервилей, и превратился в настоящего телеволка, способного разорвать в пух и прах любого, кто по той или иной причине имел дерзость встать у него на пути. Уничтожив основных своих конкурентов ещё в предыдущем тысячелетии и в хлам разругавшись с союзниками уже в новом веке, Григорий Петрович столкнулся с тем обстоятельством, что ему больше не с кем было воевать. Все его соперники либо слегли в могилы, либо превратились в денежные крепости с закабалёнными рабами в подземельях, лучниками на стенах и дружиной в казарме, так что добраться до них теперь уже не представляло никакой возможности. Собственно, одной из таких крепостей был и сам Григорий Петрович, и в редакции даже ходили слухи, что он живёт за границей совсем не из-за любви к пляжам Испании, а так сказать, по иным причинам. Но где бы ни проживал Григорий Петрович, сражение с этой жизнью для него не могло остановиться само собой, ибо оно его наполняло, ибо он и сам был той войной.

– Ждать звонка от Шефа, это точно хуже смерти, – подумал я и встал с кровати.

Подойдя к окну, я открыл форточку. В комнату ворвался звук улицы. Я взял с подоконника начатую пачку сигарет и снова, мысленно обещая себе бросить эту вредную привычку, закурил.

Кто-то из великих однажды сказал, а может, это был Хантер Томпсон, точно не помню: "Журналистика – это не профессия и не ремесло. Это дешевая забегаловка, прибежище всех посланных нахрен писак, актеров, режиссеров и прочих неудачников." Так оно и есть… Так и есть. Хотя, чего тут грустить – остальное человечество устроилось ничуть не лучше, чем я. Да и вообще, пожил бы старина Хантер сегодня: когда нет никаких гавнофильтров и каждый "большой" талант сам себе СМИ, пытающееся вещать из любого унитаза, где только есть Wi-Fi. О неудачниках-писателях, актерах и режиссерах уже речи не идет, вокруг сплошной обыватель с зажатым айфоном в руке и стопроцентной уверенностью, что умение нажимать кнопку "рек" на его девайсе, автоматически приравнивает его к нам, журналистам.

– «Хотя, собственно, какое мне до этого дело?» – размышлял я, стоя у окна, – «Почему нет – пусть снимают и пишут. Творить вообще свойственно человеку, – «Одна красавица снимает, что и как она ест на завтрак, и выкладывает это в сеть. Другой делает пародии на неё, наигрывая так, что одним пятиминутным выпуском способен уничтожить всё наследие Станиславского, Чехова и Мейерхольда вместе взятых. Третий ради лайков в интернете ходит в розовом халате с камерой по дому, преследуя жену и несчастных детей. Кормилец, блин, с золотой кнопкой YouTube. Нет, среди этого шлака я ещё неплохо устроился. По крайней мере, в журналистику меня привела мечта. Нужда, конечно, тоже, но всё-таки больше – мечта. Пусть глупая, пусть детская, но мечта. Я хотел увидеть жизнь, понять её, почувствовать и, может быть, кому-то об этом рассказать. Но оказалось, что рассказывать нечего и некому, и я стал просто клепать "за бабки" контент, дорогие мои телезрители. Контент, который "заходит". Только зачем я в очередной раз на этот кордебалет согласился? А какая, собственно, разница… Хотя, странно всё это, сам Шеф вдруг хочет со мной общаться. Интересно.»

Во время последнего моего сеанса связи с Григорием Петровичем общение у нас явно не задалось. Тогда Шеф был в плохом настроении и во время выражения своих мыслей совсем не скупился на эпитеты. Собственно, он и раньше на них никогда не скупился, но в тот вечер превзошёл даже самого себя, и в присутствии съёмочной группы телеканала «СпортЭкстрим» послал меня туда, куда обычно посылают людей. В ответ я сделал аналогичный жест, который мгновенно оставил меня без заработка на несколько будущих месяцев.

Устроившись поудобнее перед компьютером, я открыл «Скайп», после чего дотянулся рукой до стоявшего на полу пластмассового вентилятора, нажал на нём кнопку «вкл». Распугивая мух, пропеллер начал своё вращение, то и дело обдавая меня потоками тёплого воздуха. Через несколько минут позвонил Шеф.

– Итак, – сказал Григорий Петрович после обмена со мной скупыми онлайн-приветствиями, – сразу хочу предупредить тебя, друг мой дорогой, что этот наш разговор должен остаться только, между нами, иначе тебя ждут самые серьёзные последствия. Хочу, чтобы ты это сразу для себя уяснил.

– Григорий Петрович, мы даже обсуждать ещё ничего не начали, а я уже в чём-то, по-вашему, провинился? – возмутился я.

– Сейчас об этом проекте знают только два человека, – продолжил рассказывать Шеф, – я и Паша, и если идея уйдёт на сторону к конкурентам, то отвечать за это придётся тебе.

– Почему сразу мне? – спросил я.

– Паше я доверяю, – многозначительно ответил Шеф.

– А мне, значит, нет, – снова возмутился я.

– Тебе веры давно уже нет, – ответил Шеф. – И, если честно, я вообще не понимаю, почему Паша предложил именно твою кандидатуру, а не нашёл на это место действительно достойного исполнителя.

– Григорий Петрович, – вмешался Паша в разговор, – ради дела нам нужен наш человек проверенный, пусть и со своими минусами, но человек нам знакомый. В конце концов, этот парень сам умеет неплохо снимать на видеокамеру, а для журналиста, да ещё в таком проекте, ну вы сами всё понимаете… да и времени на поиски у нас тоже нет, уже середина июня…

– Ладно, хватит, – остановил Шеф редактора, и затем снова обратился ко мне, – надеюсь, дорогой товарищ, насчёт конфиденциальности ты уяснил.

Я ничего не ответил Григорию Петровичу, но тот, несмотря на это, продолжил говорить так, будто для всех нас дело было уже решённое:

– Суть нового проекта, – сказал Григорий Петрович, – заключается в следующем. Я хочу снять реалити-шоу о выживании, которому нет аналогов в мире. Такой «последний герой» в современном городе, но без всей этой телевизионщины, где есть сценарий, редактора, подкармливающие участников и так далее. Этого мне не надо. Мне нужна жизнь! Такая, какая она есть, во всей красе! Нужно, чтобы у зрителя даже мысли в голове не возникало, что в нашем проекте что-то может быть не по-настоящему. Тогда всё получится.

– А что именно должно получиться? – спросил я. – В чём идея?

– Всё просто, – ответил Паша, – мы берём из комфортной Москвы человека и забрасываем его в незнакомую страну, туда, где он никогда не был. Забрасываем его без денег, вообще без всего, минимум одежды, возможно, разрешим взять с собой небольшой рюкзачок с самым необходимым, но не больше, и таким образом наш участник должен будет проехать по заданному нами маршруту, зарабатывая себе на еду, ночлег и продолжение путешествия.

– То есть никаких тебе кредиток, провезённых в носке, – добавил Григорий Петрович, – наличных, вшитых в трусы и так далее. Только реалити! Настоящее мясо, без прикрас, жизнь без денег в современном мире, всё как оно есть. Сможет герой так выжить или нет? Вот что нам предстоит выяснить.

– Звучит интригующе, – без энтузиазма произнёс я, а затем, немного прибавив энергии в голосе, спросил, – это же не в России будет сниматься, правильно?

– Ты глухой или слабоумный? —ответил мне Шеф, а затем, видимо, приложив определённые моральные усилия, изменил свой тон на более отеческий и пояснил, – я же говорю, забрасываем героя в чужую страну, и он путешествует.

– Просто хотел уточнить, – спокойно ответил я, – Мои функции на проекте какие, и состав группы какой? В общем, кто что делает, кто едет, и когда приступаем?

– Не приступаем, а приступаешь, – сказал Шеф, – из группы едешь только ты.

– В смысле? – удивился я.

– В прямом, – ответил Шеф, – снимать будешь сам себя. Как тебе такая идея?

– Ну, так себе, – неопределённо ответил я.

– Смотри, – произнёс Шеф, ещё больше подобрев при этом в голосе, – когда героя снимает оператор, то зритель уже не верит в происходящее, я – не верю, а нужна – правда. Именно это и составляет ценность нашего проекта и именно это и отличает его от всех ему подобных. Съёмочная группа всегда может подкармливать героя, то есть тебя, а этого допустить никак нельзя, иначе грош цена тогда всей этой задумке. Важно, чтобы всё было по-настоящему, чтобы ты голодал, спал под мостами, одним словом – выживал. Нужны твои реальные эмоции, ты должен преодолевать все трудности по-настоящему. Зритель любит, когда кому-то на экране плохо.

– «И этот кто-то, кому должно быть плохо, – я. Зашибись», – подумал я, но ничего не сказал Григорию Петровичу.

– Пойми, такого ещё никто в мире не делал, – восторженно говорил Шеф, – и какая слава тебя ждёт, будет зависеть только от тебя и от того, на что ты действительно способен. В этом проекте ты можешь показать всему миру, что ты на самом деле за человек. И если сделаешь всё правильно, то для тебя это путешествие станет новым витком в твоей карьере.

– И сколько я получу денег за этот виток? – спросил я.

После этих слов собеседника, Шеф взял небольшую паузу, а затем произнёс:

– Проект новый, – сказал Шеф, – такого ещё никто не снимал, поэтому, сам понимаешь, пока мне трудно оценить его окупаемость и назвать тебе конкретные цифры. Единственное, что точно тебе дам с собой, так это запечатанный конверт с деньгами на обратный билет. Если вдруг решишь сдаться, то открываешь конверт и едешь в ближайший аэропорт

– Но обязательно снимай это всё на видеокамеру, – добавил редактор Паша.

– Понял? – спросил Шеф.

– Понял, – ответил я. – А если не решу сдаться?

– Тогда просто продолжишь путешествовать дальше, – спокойно ответил Шеф.

– Григорий Петрович, я, конечно, всё понимаю, – сказал я. – Конверт с деньгами на билет домой – это замечательно, но хотелось бы всё-таки обозначить хоть какие-то цифры, мой гонорар за эту работу, так сказать, что-то же вы всё-таки планировали? Правильно?

– Разумеется, – скупо ответил мне Шеф. – Не переживай, заработаешь. Будем отталкиваться от того, что ты там мне наснимаешь.

– Хорошо, если всё кайфово наснимаю, сколько тогда получу денег? – спросил я.

– Выражаясь на твоём языке, – ответил Шеф, – кайфово отснимешь, кайфово и получишь, это я тебе гарантирую. А если у тебя кишка тонка ехать, так ты мне прямо сейчас и скажи об этом. Найдём вместо тебя другого. Только давай сразу, едешь или нет? Три секунды на размышление.

– Ладно, – сказал я. – Еду.

– Тогда можешь выбрать любую страну в Европе, – произнёс Шеф. – Поедешь сначала на две недели.

– Что можно делать в поездке, а что нельзя? – спросил я. – Какие всё-таки правила игры?

– Ты сейчас издеваешься?! – сказал Григорий Петрович, заметно при этом повысив на меня голос.

– Почему? – переспросил я.

– Я тебе пять минут назад всё подробно уже объяснил! – рявкнул на меня Шеф, а затем обратился к редактору Паше. – Паша, может, ещё подумаем насчёт этой кандидатуры?

Паша ничего не ответил Григорию Петровичу.

– Делать можно всё, чтобы выжить, – спокойным тоном сказал мне Паша. – Выжить любой ценой и привезти отснятый материал в Москву. Понятно?

– Понятно, – ответил я. – Хотел просто ещё раз уточнить, чтобы потом не было недопониманий, и чтобы никто потом не сказал, что я что-то там не так делаю… И ещё, тогда такой вопрос: с русскими людьми в этой поездке можно контактировать? Эмигрантами? Туристами?

– Да хоть с инопланетянами контактируй, только выживи, – снова рявкнул на меня Григорий Петрович. – Повторяю последний раз! Делать можно всё, что хочешь, главное – выживи и привези мне этот материал! Это твоя цель! Всё остальное не важно!

– Да, понял я, понял, не вопрос, – спокойно ответил я, – то есть знакомиться с русскими можно?

– Да!!! Можно!!! – снова рявкнул Шеф, а затем продолжил уже более спокойным тоном. – И не вздумай меня там обманывать, ни меня, ни зрителя. Я всё равно на экране всё увижу. Хотя бы недельку, но продержись там по-настоящему, пожалуйста.

– Да, не волнуйтесь вы так, Григорий Петрович, продержусь и две, как вы запланировали, – ответил я. – Сделаю всё в лучшем виде.

– В аэропорт поедешь прямо из редакции, – сказал Шеф. – Стас, мой охранник, тебя отвезёт. Не возражаешь?

– Нет, – ответил я. – Пусть везёт.

## КАДР №2. Начало Extreme Trip

Колеса белоснежного «Боинга» оттолкнулись от взлетной полосы и самолет начал быстро набирать высоту. Я посмотрел в иллюминатор, что находился слева от меня, и почувствовал, как вместе с гулом турбин затрепетало всё моё существо. Впереди ждала неизвестность, и если раньше её присутствие лишь маячило где-то на горизонте, теряясь в суете дорожных сборов, то теперь я вдруг четко осознал, что совершаю что-то такое, чего никогда раньше не делал. Я прислушался к себе, пытаясь нащупать где-то глубоко в душе референс происходящей ситуации, но ничего там так и не обнаружил. Вместо этого почему-то мне вспомнился детский велосипед с названием «Мишутка», на котором я когда-то учился ездить без приставных колесиков.

– При чём здесь «Мишутка»? – подумал я и сразу же понял, при чём.

«Мишутка» явился ко мне сейчас неспроста. Он всплыл в подсознании, как яркое переживание детства, когда я не нашёл в своей эмоциональной картотеке прошлого на что там можно опереться. В пятилетнем возрасте я однажды оседлал этот велосипедик, и, впервые тогда поймав на нём баланс, испытал новое, незнакомое ранее мне состояние.

– Жалко, что продлилось это состояние совсем недолго, – мысленно вспомнил я.

Тогда, без приставных колесиков, я проехал метра три и с грохотом рухнул на асфальт, сильно ободрав при этом колено, так что даже синие трикотажные штаны впоследствии уже не удалось спасти. Раньше я рос и познавал окружавший меня мир, получая тот эмоциональный опыт, который всю последующую жизнь буду подставлять во все аналогичные ситуации. Сейчас же это чувство нового опыта снова посетило меня. Оно, будто ожившая речка, решило вернуться в высохший водоём, пульсируя по венам, неспешно растекалось по всему телу, чтобы потом снова застыть во мне подобно цементу.

Я открыл глаза и достал из рюкзака договор, который охранник шефа, Стас, передал мне в аэропорту буквально перед самым вылетом.

– Если бы Григорий Петрович передал мне этот документ прямо в полёте с косяком перелётных гусей или, скажем, через второго пилота, я бы ничуть этому не удивился, – подумал я, вчитываясь в текст договора, – В нормальных условиях, только сумасшедшему пришло бы в голову ставить на этом документе свой автограф.

Пролистав общие положения договора, я начал заново его перечитывать, будто с момента первого прочтения что-то могло в нём существенно измениться. Вся информация, которую мне удалось найти, и на этот раз говорила лишь об одном: об отсутствии ответственности за моё здоровье как ведущего проекта «ExtremeTrip» и о том, что гонорар за мои услуги будет оговорен отдельно в некоем приложении. Самого же приложения, разумеется, в бумагах я так и не обнаружил.

– Похоже, что денег за эту работу я так и не увижу, – подумал я, медленно складывая договор пополам. – Нужно успокоиться. Поздно что-то менять. Я лечу, дело сделано, теперь надо просто работать. Будь что будет.

Сидя в кресле самолёта, я нервно расстегнул молнию походного рюкзака, который стоял у меня в ногах, достал из него видеокамеру и нажал на кнопку включения. Дождавшись, пока сигнальный индикатор на ручке стедикама загорится зелёным светом, я направил объектив камеры на себя, но вместо того, чтобы произнести вступительные слова о начале своего путешествия, глубоко вдохнул, потом выдохнул, а затем и вовсе выключил аппаратуру. Сигнальный огонёк на ручке стедикама замигал красным светом и потух. Я откинул голову на подголовник сиденья и закрыл глаза. Легче не стало. В теле пульсировал приступ паники, и моё правое колено стало едва заметно подёргиваться, будто кто-то проверял его рефлекс молоточком.

– Конечно, нужно было с шефом насчёт денег всё конкретно обсудить, – подумал я, и снова открыл глаза, – Тогда можно было бы оправдать для себя эту поездку хотя бы заработком, а так вообще непонятно, зачем я туда лечу. С какой целью?

После короткого созерцания салона самолёта я снова закрыл глаза. Теперь в теле чувствовались слабость и нерешительность, как будто кто-то только что выбил из-под ног то, на чём я раньше, пусть и не крепко, но всё же стоял.

– Хорошо, что я сижу в кресле, – подумал я. – В таком положении ощущение собственной никчемности переносить определённо легче.

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, я попытался по памяти перечислить список вещей, которые взял с собой в дорогу, но вместо этого вспомнил, как перед самым выездом в аэропорт, уже в редакции, меня с пристрастием досмотрел редактор Паша. Делал он это совместно с всё тем же охранником Григория Петровича – Стасом, специально выписанным для данной операции. Видимо, шеф побоялся, что я мог быть в сговоре с редактором, и решил таким образом подстраховаться.

– Прямо как в американских фильмах досматриваете, – сказал я, стоя лицом к стене с растопыренными в разные стороны руками и ногами, – Вам не хватает только патрульной машины, и униформы копов.


Охранник Стас, который обыскивал меня, ничего не ответил, а лишь похлопал по ногам, проверяя на наличие запрещённых предметов.

– Извини брат, ничего личного, просто задание шефа, – беспристрастно произнёс Паша, выворачивая на пол содержимое моего походного рюкзака, который я за несколько часов до этого дотошно укладывал у себя дома.

– Досматриваете, будто преступника. Вы бы мне ещё права зачитали, – недовольно пробормотал я, стоя у стены. – Хотя, какие могут быть права у человека, работающего на Григория Петровича?

– Юмор – это хорошо, – заметил Паша и продолжил рыться в моих вещах дальше.

Склонившись коршуном над грудой дорожных принадлежностей, которые теперь беспорядочно лежали на полу, Паша брал в руки каждую вещь, внимательно её изучал, а затем снова укладывал в мой рюкзак.

– Это тебе зачем? – спросил он, держа в руках обнаруженный запрещённый шоколадный батончик с названием «Юпитер».

– Так, на всякий случай… – равнодушно ответил я.

– Такой случай не представится, – произнёс Паша, и, засунул шоколадку в задний карман своих брюк.

К словам Паши мне нечего было добавить, и я просто промолчал в ответ.

– Бритву, мыло – берём, – сказал Паша, – Батарейки к камере, зарядка, это всё берём… Так…

Паша развернул один из плотно свернутых мною полиэтиленовых пакетов и извлёк из него несколько плоских банок консервов, которые затем демонстративно покрутил в воздухе.

– Это ты тоже напрасно взял, – сказал Паша. – Напоминаю, всё необходимое для выживания ты должен раздобыть себе в дороге.

– Конкретно про еду с Шефом мы не говорили, – возразил я.

– Теперь, значит, говорили, – равнодушно ответил Паша и взял с пола толстый шерстяной свитер. – Зачем тебе там свитер, летом?

Как только Паша развернул мой свитер, из него с грохотом на пол вывалилось ещё несколько шоколадок.

– Просто нужен был, – ответил я и с досадой посмотрел на шоколадки.

Не говоря ни слова, Паша бросил свитер на кучу остальных запрещённых вещей, засунул видеокамеру в мой рюкзак и подошёл ко мне.

– Не забывай фиксировать каждый свой шаг, как заповедовал тебе Григорий Петрович, – сказал он, вручая мне мои вещи.

Я посмотрел на рюкзак, который теперь, в самолёте, стоял у меня под ногами, и, вздохнув, подумал:

– Нужно начинать работать, – решил я. – Это меня и спасёт.

Из своей журналистской практики я знал, что лучшее, что может сейчас привести меня в чувства, – это работа. Что бы ни происходило вокруг, в каком бы состоянии тележурналист ни приехал на съёмки, в голове у него должно быть только одно – сюжет, и именно это он потом должен принести в редакцию, но уже в готовом виде. Подобная азбука выручала меня ещё с тех времён, когда я, неопытным птенцом-корреспондентом, прилетал в составе съёмочной группы на события, где частенько рябило в глазах от обилия спецслужб и коллег с телекамерами в руках. Там было легко растеряться или вовсе забыть, зачем я туда прибыл. Сосредоточиться на сюжете – самый простой и действенный метод, который всегда работал безотказно, как автомат Калашникова. Всегда, но только не сейчас. Чем больше я пытался сосредоточиться на задании шефа, тем большим идиотом себя ощущал. Достигнув предела этого чувства, я огляделся по сторонам. В кресле справа от меня мирно дремал какой-то увалень, похожий на среднестатистического менеджера. С другой стороны, рядом с иллюминатором, сидел мужчина лет сорока с правильными славянскими чертами лица. В руках у мужчины был сложенный пополам журнал, который он изучал с неподдельным интересом.

– В конце концов, что я теряю? – подумал я, разглядывая журнал соседа. – Можно просто купить себе билет обратно в Москву, как только я прилечу в Италию, и всё. Вернуться, и пусть идут все лесом, особенно Григорий Петрович со своим трудовым договором. С моей стороны предательства тут никакого, а то, тоже мне, придумал: наобещал золотые горы, новый виток в карьере, и ещё много чего, но ничего конкретного, что можно было бы потом с него потребовать. Старый лис, знает, как людей за нос водить.

После принятого решения – вернуться, на душе стало значительно легче, и я протянул руку к вентиляционной решётке, что заботливые авиаконструкторы расположили прямо над моей головой. Повернув вентилятор в нужном направлении, я почувствовал на себе поток прохладного воздуха:

– Если сразу вернусь в Москву, – размышлял я, обдуваемый слабым ветерком, – в редакции сочтут, что я просто сдрейфил, зассал, так сказать. Не один же Григорий Петрович там обитает. Перед Пашей тоже неудобно, он часто меня с халтурами выручал… Нет, тут нужно действовать хитрее, чтобы никого не подвести, в том числе и себя. Всё нужно сделать грамотно. Нужно хотя бы немного попутешествовать, пару дней, скажем, а потом, раз так, вернуться обратно. Найти какой-нибудь предлог для этого – заболеть или что-то ещё. Иными словами, нужно умело улизнуть с этого идущего ко дну «Титаника», как-то так. А сейчас не будем терять время и всё-таки запишем начало начал, спешал ту Григорий Петрович.

Я включил свою видеокамеру, ловко направил её на себя, но практически сразу же снова выключил. Решительность улетучилась в ту же самую секунду, как я вдруг поймал себя на мысли, что на самом-то деле Григорий Петрович совсем тут ни при чём, и не стоит на него перекладывать ответственность за собственное решение. Методы организации Шефом его маленького телепроизводства были для меня совсем не в новинку. В конце концов, не первый же год я работал у него в «СпортЭктриме».

– Заплатит Шеф, как обычно, – подумал я. – Ни больше, ни меньше, а столько, сколько сам сочтет нужным. Это в его репертуаре, и хрен ты с него что выжмешь. Так зачем же я тогда полетел, если и так это знал?

Конечно, можно было бы списать всё на разгулявшуюся депрессию и на то, что звонок редактора Паши пришёлся на некую минуту моей слабости, но это было бы неправдой. Желание ехать звучало в моей душе отчётливо, но вот логика этого стремления была как тогда, так и сейчас мне непонятна.

– Может быть, для меня эта поездка действительно шанс прославиться? – подумал я. – Шанс прославиться и всё наладить. Работа в кадре на протяжении целого проекта – весьма неплохой пиар. В конце концов, чем я хуже всяких тупоголовых блогеров, у которых ни образования, ни стыда, ни совести, но полным-полно денег и подписчиков? Живут же как-то люди под гипнозом собственного 'я', и ничего, процветают. Может, и мне удача привалила в награду за три института? Как знать?

Обретя некую точку опоры в виде этих мыслей, я снова включил видеокамеру и опять направил её объектив на себя.

– Я нахожусь на борту самолёта, – сказал я в камеру, – который буквально через час должен приземлиться на окраине города Милан, в аэропорту Мальпенса.

Начало телевизионного проекта под названием "Extreme Trip" было положено. Чтобы убедиться в этом, и проверить качество получившегося видео, я включил его на экране своей камеры и начал просмотр:

– Я ууу… нахожусь ууу… в самолёте ууу…, который ууу…

Изображение в отснятом мною материале шло исправно, а вот со звуком была беда. Он был записан вперемешку с реактивным гулом самолёта и представлял собой сплошной брак, абсолютно не пригодный для использования в телеэфире.

– Зашибись, – раздосадовано произнёс я вслух, чем привлек внимание соседа, что сидел слева от меня.

Мужчина отреагировал тем, что оторвался от чтения журнала и сурово посмотрел в мою сторону.

– Извините, – произнёс я в ответ.

Мужчина ничего мне не ответил, а вместо этого просто продолжил читать свой журнал. Я положил камеру себе на колени и снова обречённо откинул голову на подголовник сидения.

– Что-то не клеится всё с самого начала, – подумал я. – Надо было в Москве, ещё в аэропорту, эту «подводку» записать.

Сделав двенадцать вдохов и выдохов по даосской системе, когда-то изученной мной в театре, я снова открыл глаза и посмотрел в сторону иллюминатора. Успокоиться не удалось, даосский метод не действовал. Собственно, он и раньше всегда подводил меня, даже правильнее было бы сказать: "никогда не выручал", но вера в него почему-то несмотря не на что всё же жила в моём сердце.

Заметив, что я занимаюсь дыхательной гимнастикой, мой попутчик, сидевший у иллюминатора с журналом в руках, снова, словно из-за укрытия, бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Нет, я не из Аль-Каиды, организации, запрещённой на территории Российской Федерации, – хотел ответить я ему, но промолчал. – Ладно, мысли в сторону, нужно действовать. Пусть видео будет с браком, лучше уж так, чем его вообще не будет. Нужно сделать полноценный дубль, а лучше даже два, или три, иначе доказывай потом Григорию Петровичу, что в самолёте было шумно. Единственное, запишу своё выступление не здесь, а в более укромном месте.

Я поднялся со своего кресла и, с камерой в руках, направился в хвост самолёта, где, укрывшись в кабинке туалета, снова попытался произвести съёмку. Шум из видео, разумеется, никуда не исчез. Его стало даже больше. Однако моя цель была достигнута.

– Пусть на монтаже мучаются, – думал я, шагая обратно между рядами сидений самолёта. – Я своё дело сделал. Снял, а дальше уж, извините…

Вернувшись обратно на своё кресло, я снова закрыл глаза, ощутив при этом новую волну охватившего меня абсолютного отчаяния. За годы работы на телевидении я усвоил несколько вещих примет, одна из которых, гласила, что если съёмки начинали не клеиться с самого начала, то дальше обычно всё шло ещё только хуже.

– Теперь можно смело возвращаться, – успокоил я себя и достал из своего рюкзака запечатанный чёрный конверт с надписью "Extreme Trip".

Там лежали деньги на обратный билет. Я покрутил конверт в руках, а затем попытался отогнуть один из его запечатанных уголков. Конверт был сделан из плотной бумаги и, как видно, был склеен не заводским клеем, а обычным клей-карандашом.

– Похоже, тут работала Танечка, – подумал я, решив, что создание этого конверта Григорий Петрович, скорее всего, доверил своей секретарше Татьяне.

Я достал из рюкзака свою ламинированную пресс-карту с надписью «СпортЭкстрим» и будто ножом подцепил ей один из уголков конверта.

– Ай да Григорий Петрович, ай да сукин сын, – мысленно воскликнул я, когда заглянул внутрь открытого конверта и не обнаружил в нём ничего, кроме воздуха.

Не обращая внимания ни на проснувшегося справа от меня соседа, ни на соседа, что был слева, я размашистыми жестами перекрестился три раза по православному обычаю и снова, откинул голову на подголовник сидения. Теперь я стал просто молился.

– Господи, если Ты меня слышишь, – мысленно произнёс я, – А Ты меня слышишь, Господи, по крайней мере, должен слышать, так как Ты слышишь всех, кто находится в критических ситуациях, а сейчас у меня именно такая ситуация. Прости меня за мои грехи, уныние моё, нытьё, лень, гордыню и весь мой остальной список нарушений. Знаю, что недостоин я ни помощи Твоей, ни Твоей милости, но прошу и уповаю на Тебя, не оставь меня в моём путешествии, помоги мне, дай силы, успокой душу, сделай так, чтобы всё сложилось, и я добрался до Рима, а оттуда улетел домой. Богородица, матушка, не оставь меня, помоги мне, проведи по пути моих странствий и скитаний, сделай так, чтобы на моём пути мне встречались только хорошие люди, которые будут помогать мне. Прошу тебя.

Помолившись своими словами, как умел, я открыл глаза.

– Теперь будь что будет, – подумал я и посмотрел в сторону иллюминатора, за стеклом которого в лучах яркого солнца комками висели белые тучки.

Мой попутчик, сидевший рядом с иллюминатором, отвлёкся от чтения своего журнала и, так же, как и я, начал рассматривать небесные виды за окном.

– Красиво, – вслух констатировал я, кивнув головой в сторону облаков.

Сосед по полёту изучающе посмотрел на меня, но в ответ не проронил ни единого слова, а только тоже кивнул головой. Затем он опять принялся за своё чтение. Статья в его журнале была на английском языке, но по фотографии Майка Тайсона, было ясно, что она связана с боксом.

– Боксом увлекаетесь? – спросил я у попутчика, так как это было первое что пришло мне на ум.

Мужчина внимательно посмотрел на меня и, после весьма продолжительной паузы, улыбнувшись, ответил:

– Так, немного, – произнёс он.

– Давайте познакомимся, – предложил я и протянул собеседнику свою руку в знак приветствия. – Меня Игорь зовут, корреспондент телеканала «СпортЭкстрим».

– Александр, – ответил мужчина и тоже в знак приветствия пожал мне руку, добавив при этом: – Промоутер компании «СибирьБокс».

– Круто, – сказал я, поймав себя на мысли о том, как много всё-таки значит живая человеческая речь.

Стоило нам только обменяться банальными приветствиями с Александром, как у меня под ногами вновь появилась твёрдая почва, а на душе стало заметно спокойнее.

– Так мы с вами, в каком-то роде, практически коллеги, – произнёс я.

– В каком? – удивился Александр.

– У нас канал, где я работаю, тоже спортивный, – ответил я. – Снимаем экстремальные виды спорта, бокс, кстати, иногда тоже. Нигде на нас не натыкались случайно?

– Если честно, то нет, – ответил Александр и почему-то виновато пожал плечами.

– Мы на тарелках в основном существуем, спутниковое ТВ, так сказать, – в оправдание себе произнёс я. – Но в кабельных пакетах мы тоже есть, хотя больше, конечно, нас через тарелки люди смотрят, особенно в регионах. У меня даже был случай, что я в командировке, в маленькой деревеньке в магазин зашёл, а там вещал наш канал, и мой фильм как раз по нему шёл. Было приятно.

– Я просто телевизор, если честно, вообще не очень смотрю, – сказал Александр.

– Понимаю, – произнёс я. – Я тоже.

Александр улыбнулся, а затем спросил:

– А в Италию вы отдыхать или по работе?

– Да, как вам сказать, – ответил я, – По правде говоря, и сам не знаю.

– Это как так? – удивился Александр.

– С одной стороны, конечно, по работе, проект вот снимаю, – ответил я, легонько пнув ногой свой рюкзак, который стоял у меня внизу под сидением, – А с другой, суть моих съёмок состоит в том, что снимаю то я теперь сам себя. Точнее говоря, снимаю то, как я путешествую.

– А, вы…? – многозначительно произнёс Александр, стараясь при этом внимательно вглядеться в моё лицо, вероятно для того, чтобы распознать во мне какую-нибудь знаменитость.

– Я – никто, – спокойно ответил я, облегчив тем самым своему попутчику процесс воспоминания медийных лиц, – Обычный человек я, так сказать, ничего выдающегося.

– А в чем идея вашего путешествия? – спросил меня Александр, – Что-то экстремальное?

– Этого до конца никто не знает, – нисколько не смутившись, ответил я, – И похоже, не знает даже мой Шеф, тот, кто меня сюда отправил.

После этих слов Александр негромко рассмеялся, а я, наоборот, стал более серьёзным.

– Извините, – произнёс Александр, заметив на себе мой взгляд, – Просто я, почему-то, немного по-другому себе работу журналиста представлял.

– Понимаю, – серьёзно ответил я. – Я тоже, но действительность сегодня такова. Вот, лечу…

Александр улыбнулся.

– Серьёзно вам говорю, – сказал я. – Просто теперь у нас на канале Шеф сам лично проекты креативит, вот и придумал он очередную "нетленку", теперь лечу её снимать.

– Понятно, – сказал Александр. – А в самой Италии вы куда?

– В Милан планировал, но в принципе, мне без разницы куда, – ответил я. – Моя задача, как сказал Шеф, – выживать, а это можно делать где угодно, даже здесь.

– Это как? – спросил Александр.

– Я без денег просто путешествую, задумка проекта в том, что меня забрасывают в какую-нибудь страну и смотрят, смогу ли я из неё выбраться или нет, – пояснил я. – Такое вот приключение.

– Ого, – произнёс Александр, – А до этого где уже были?

– Италия будет первый опыт, – ответил я, – Как в проекте, так и в моей жизни. До этого я никогда и нигде за границей то и не был.

– Страшно? – спросил Александр.

– Волнительно, – ответил я, ни капли при этом не кривя душой. – Но я стараюсь об этом не думать, пытаюсь сконцентрироваться на том, что буду делать, когда прилечу. И вот у вас по этому поводу хотел спросить: вы в Милан из аэропорта как планируете добираться, случайно не на такси?

– Планировал машину арендовать, – ответил Александр, – Только я не в Милан еду, мне в Сан-Винсан надо, а это совсем в другую сторону от Милана, ближе к границе с Францией.

– Понятно, – огорчённо произнёс я, – Придётся тогда автостопом пробовать.

– Если хотите, я могу вас из аэропорта подвести до магистрали, что на Милан, если, конечно, это устроит, – предложил Александр.

– Конечно устроит, – воодушевился я.

– Нужно будет крутануться мне только где-то потом, чтобы в Сан-Винсан попасть, – сказал Александр, – Отвёз бы до Милана, но, увы, не могу, мне завтра уже на конференции нужно быть.

– Да и так спасибо, – произнёс я, немного удивившись доброте своего попутчика, и тому, что так легко нашел способ выбраться из аэропорта.

Александр был родом из Сибири и оказался очень открытым, доброжелательным человеком, а главное, настоящим фанатом своего дела, имя которому было – бокс. Разговорившись на эту тему, я даже не заметил, как мы оба с моим новым знакомым перешли на «ты», а затем Александр и вовсе сделал мне достаточно радикальное предложение, от которого я просто не смог отказаться.

– Слушай, а зачем тебе вообще в Милан ехать? – произнёс Александр. – Поехали со мной в Сан-Винсан. Мне оператор на конференции пригодится, сделаешь пару кадров для нашего сибирского ТВ, а я тебе за это ещё заплачу. На билет до Милана потом точно хватит. Тем более, исходя из того, что ты мне тут нарассказывал, тебе всё равно куда ехать, лишь бы Италия.

– Ну, не знаю, – ответил я. – Вообще, маршрут намечен: Милан, Флоренция, и в конечном итоге – Рим. Но думаю, небольшое отклонение от него допустимо…

## КАДР №3. Сиеста в Сан-Винсан

Я сидел на переднем пассажирском сиденье автомобиля и наблюдал, как за окном машины непрерывной стеной тянулись серо-коричневые громадины альпийских гор. Они то удалялись, то снова приближались к шоссе, нависая над ним своим многовековым величием.

– Удивительная штука жизнь, – подумал я, внимательно разглядывая Альпы, – Еще утром меня так беспокоило будущее и та неопределенность, которая была с ним связана, что от этих мыслей даже нервно подергивалась коленная чашечка. А теперь вот еду себе преспокойно на автомобиле, и ни куда-нибудь, а на боксерскую конференцию. Никогда бы не подумал, что у боксеров есть свои конференции. Как все-таки много сюрпризов иногда готовит нам судьба.

– Добро пожаловать в Италию, – прервал мои размышления о сюрпризах жизни Александр, сидевший за рулем автомобиля.

Александр то и дело дергал за непослушный рычаг коробки переключения передач нашего темно-синего «Форда», пытаясь нащупать в нем очередную скоростную ступень.

– Бронировал у них на сайте «минивэн», а забрал – «универсал», – произнес Александр, и воткнул со второй попытки четвертую передачу в коробке, добавив при этом: – Да еще и на «механике», вместо «автомата».

– Главное, что едем, – ответил я водителю, и благодарно посмотрел на него, – И еще раз, Саша, спасибо тебе огромное за это. Ты даже не представляешь, как мне от этого полегчало, будто лекарство какое от стресса принял.

– Бывает, – ответил мне Александр, крутя баранку машины, – Люди должны помогать друг другу, тем более русские люди.

– Это точно, – ответил я и снова продолжил рассматривать горы за окном, – Я и не знал, что в Италии есть горы. Удивительно!

– Альпы, – пояснил мне Александр, – Знаменитые Альпы. Через них еще сам Суворов вместе со своим войском переправлялся.

– Красиво, прямо как на открытке, – восхищенно произнес я, в тот самый момент, как горы окружили нас со всех сторон, словно в сказке, и наш темно-синий «Форд» въехал в длинный тоннель, выдолбленный в скале.

Тоннель был освещен желтым светом, идущим от зарешеченных светильников, что висели по обеим его сторонам. Сказать по правде, раньше в своей жизни я нигде не встречался с подобными сооружениями, и поэтому проехав еще несколько километров в этой прохладной пещере, просто не мог не выразить свой восторг:

– Это же надо было все это кому-то выдолбить прямо в горном массиве, – удивился я, – Как итальянцам только удалось такое провернуть? Просто невообразимо! Едем уже минут двадцать, если не больше, а тоннель всё никак не кончается!

Подобный тоннель оказался ни единственным чудом на нашем пути. Весь маршрут этого автотурне проходил через похожие рукотворные пещеры, пробуренные прямо в скалах. Дорога до города Сан-Винсан, конечной точки нашего с Александром путешествия, то заходила в очередную такую пещеру, то снова выходила обратно из неё, прямо в утопающие в зелени альпийские долины, залитые палящим полуденным солнцем Италии.

– Как в сказке, – произнес я вслух, оценивая очередной пейзаж, – Никогда бы не подумал, что мне представится возможность увидеть всё это своими глазами.»

– Конечно, красиво, не спорю, но не родное всё это, – произнес Александр, – В конце концов, гор и у нас в стране хватает.

– Может быть, – задумчиво сказал я, – Но здесь, почему-то, как-то сразу хочется остаться жить. Просто наслаждаться этой жизнью и всё, как будто больше ничего и не надо, радоваться, что светит солнце, что зеленеет трава…

– А у нас что, тебе мешает радоваться? – спросил меня Александр, и я задумался.

– У нас, на родине, что-то мне постоянно мешает, – ответил я Александру, —Как-то вот не получается. Может быть это от того, что у нас всегда если есть природа, то она обязательно всегда контрастирует с нищетой. Всегда конфликт. Если природа красивая, то дорога к ней либо плохая, либо проходит через заброшенные деревни, какие-то свалки мусора, разбросанного по обочинам, покосившиеся серые сараи во дворах селян и лающих худых собак, рвущихся на волю со своих цепей на фоне дощатой будки и вытоптанной вокруг неё коричневой земли. Да и голова всегда у нашего туриста забита мыслями о том, как расплатиться за ипотеку, будет ли работа в следующем месяце, о том, что нужно менять машину, детям скоро в школу, а это опять траты, и насколько лет еще хватит здоровья, чтобы так вкалывать, как сейчас. Какая уж тут радость? А здесь, посмотри…

Я указал Александру рукой за окно. В тот самый момент мы проезжали какое-то горное поселение, которых было здесь разбросано превеликое множество. Одни поселки тянулись вдоль подножия гор, другие располагались в каньонах между горами, третьи – на горах, а четвертые словно свисали с горных отрогов прямо над автострадой. Объединяло все эти поселки одно – какая-то кукольная ухоженность, которая царила в них. Кусты везде были аккуратно подстрижены, газоны зеленели, как в диснеевском мультике, а черепица на крышах домов была сложена так добротно, что готова была держаться там еще много веков подряд. Все было на своих местах, будто декорации в кино, между которыми проложили ровную, без единой выбоины асфальтированную дорогу, омрачавшую нашу поездку лишь шлагбаумами и терминалами для оплаты пути.


– Почему тебя именно в Италию отправили? – спросил меня Александр, когда мы остановились перед одним из таких шлагбаумов.

– Сам выбрал, – ответил я, – Не знаю только почему, но Италия была первой страной, которая мне пришла в голову. Похоже, какое-то подсознательное решение…

Александр оплатил проезд, вставив вторую пятерку евро в дорожный автомат.

– Не самое дешевое удовольствие, – заметил я, глядя, как терминал поглощает деньги.

– Точно, – ответил Александр, – Тут за каждый метр платишь. Ни одной бесплатной автострады. На оплату дорог уходит больше, чем на бензин. Всё так в Италии. Красиво, но за всё платить приходиться, за каждую мелочь, так-то.

– Зато дороги хорошие, – сказал я.

– Ещё бы, – возразил Александр, – Не хватало, чтобы за такие деньги, они ещё и плохие были.

До города Сан-Винсан мы добрались за несколько часов пути. Этот горнолыжный курорт, даже летом, стал достойным финалом нашего маленького автопутешествия по живописным лугам провинции Валле-де-Аоста. Обещанная гостиница в городе тоже порадовала, и полностью оправдала все ожидания. Ей оказался пятизвездочный отель «Parc Hotel Billia», где и должна была пройти наша боксерская конференция.

Старинный особняк, в котором расположился отель, граничил с современным стеклянным зданием казино «Casino de la Valle» наверняка известным многим любителям азартных игр. Но, несмотря на временную пропасть, разверзшуюся между двумя этими зданиями, их близость совсем не раздражала даже самый взыскательный глаз. Оба здания на фоне гор прекрасно вписывались в атмосферу маленького курортного городка.

После некоторых трудностей, возникших с разворотом нашего темно-синего «Форда» на узкой улочке возле отеля, нам все же удалось нырнуть в подземный паркинг, и оставить там наш автомобиль. Уладив все формальности с размещением в гостинице, мы затем поднялись на лифте к своим номерам.

– Вечером пойдем на открытие конференции, а пока давай прогуляемся по городу и что-нибудь перекусим, – предложил мне Александр, стоя в лифте.

– Договорились, – ответил я, – Но давай только немного передохнем.

– Давай, – согласился Александр.

Мои гостиничные апартаменты оказались небольшими, но удивительно уютными, с кондиционером и широкой мягкой кроватью посреди комнаты. В номере был душ, который я сразу же опробовал на себе, но только после того, как поставил на зарядку все свои устройства и камеры. Ситуация всегда требовала от меня быть готовым, а с разряженной видеотехникой проект "Extreme Trip" потерял бы всякий смысл. Важно было оперативно фиксировать на камеру всё что происходящее со мной. В конце концов, я обещал это делать Григорию Петровичу.

Через час в дверь моего номера постучал Александр.

– Ну что, готов прогуляться? – спросил он.

– Как пионер, – нехотя ответил я, и встал с кровати.

Задумка Александра, как назло, совпала с сиестой, самым жарким временем дня. Временем, когда все рестораны Италии не обслуживают клиентов. В поисках еды, под палящим солнцем мы безрезультатно бродили по городу.

– Дурдом, – возмутился я, когда нам отказали в обслуживании в очередном ресторанчике.

– Такие у них тут порядки, – констатировал Александр, – Ничего не поделать.

– Капитализм, – пробурчал я, —Куска хлеба не допросишься, а что же насчет «клиент всегда прав»?

– Как видно, не всегда, – ответил мне Александр.

– И Макдональдса нигде нет, – добавил я удручённо.

Мы свернули на узкую улочку, и пошли между старинными двухэтажными домами с закрытыми ставнями на окнах.

– «Клиент всегда прав» – это наша философия, российская, в 90-х нас так приучили, как рабов, – ухмыльнулся Александр, – а их клиент, как видишь никуда не торопится, и ничего не требует с пеной у рта.

– Начинаю любить родину, – ответил я, – В Москве я могу поесть в любое время дня и ночи, было бы на что, а здесь, увы, сиеста и баста.

– А здесь у них свой уклад жизни, и они по нему веками так живут. И ничего менять им не надо, мало ли кто к ним в гости приехал, – произнес Александр, – По мне так всё правильно: приехал в чужую страну – принимай её правила. Жаль, что мы так не умеем.

– Чего тут уметь, – возразил я, – закрыл средь бела дня лавочку, и теряешь «бабки». А через недельку другую и вовсе разориться можно.

– У нас можно, – ответил Александр, – а вот они веками так работают, и эти лавочки, и кафешки из поколения в поколение друг другу передают. Нет, мы так не умеем. Мы ради «бабок» на что угодно готовы, была бы возможность. Хочешь тебе розовую ушанку, хочешь матрешку с президентом, что хочешь, пожалуйста…

– А у них не так? – сказал я.

– Может и так, – ответил Александр, – но как-то по-другому, цивилизованней что ли.

Мы дошли до небольшого ресторанчика, где на уличной террасе пожилой мужчина сидел за столиком с газетой в руках. Решив немного отдохнуть, я тоже сел за столик недалеко от него, а Александр вошёл внутрь ресторана. Через несколько минут он вернулся ко мне.

– Всё в порядке, – сказал Александр, – хозяин согласился нас угостить кофе с пирожными. Другого ничего у них нет сейчас, и кухня тоже, как и везде, закрыта. Но хоть что-то перекусим, а вечером уже нормальной еды на банкете поедим.

– Могут ведь, если захотят, и даже несмотря на свою сиесту, – заметил я, а Александр лишь улыбнулся мне в ответ.

## КАДР №4. Боксерская Конференция

Боксерская конференция на меня особого впечатления не произвела. Проходила она в конференц-зале отеля «Parc Hotel Billia» и ничем примечательным не выделялась. Если не знать, что это была именно боксерская, а не какая-нибудь другая конференция, скажем, по животноводству или нейропсихологии, то отличий вообще невозможно было бы и обнаружить. На телевизионном сленге подобные мероприятия называют «паркетом». Так и говорят: едем снимать «паркет», или опять снимали этот «паркет», или ещё как-нибудь, но, практически всегда, данный фразеологизм употребляется в отношении очень монотонных и однообразных съемок, способных усыпить даже самых стойких медийщиков.

Очутившись в просторном конференц-зале среди остальных участников конференции, моим глазам открылась до боли мне знакомая картина. На составленных в длинные ряды креслах сидели приглашенные гости мероприятия, перед которыми на сцене, стоя за пластиковой трибуной с двумя тонкими черными микрофонами, вещал спикер, чем-то очень похожий на актера игравшего персонажа Марселоса Уолиса в одном из фильмов режиссера Квентина Тарантино.

Осмотревшись вокруг, я прошел мимо рядов со слушателями и спустился вниз к самой сцене, туда, где по обыкновению толпились всевозможные представители СМИ. Включив свою видеокамеру, я направил её на темнокожего спикера и принялся снимать.

О чем вещал Марселос Уолис на английском языке, было совершенно непонятно, но одно было ясно: кроме него, тут снимать больше особо нечего. Всё интересное начиналось, разумеется, гораздо позже, уже в ресторане, попасть в который можно было по окончанию всех произнесенных речей и выступлений.

Вечером, в помещении ресторана людей собралось значительно больше, чем до этого днем я видел на конференции. Оказавшись здесь, я, с усилиями, стал медленно пробираться сквозь праздную толпу, держа в одной своей руке видеокамеру, а в другой бокал с бесплатным шампанским, что мне удалось раздобыть по пути. Его я взял со столика, над которым колдовал официант, разливавший по бокалам этот пенный напиток.

– Даже в самых своих отвлеченных фантазиях об этом путешествии я и представить себе не мог, что окажусь за кулисами мира профессионального бокса, – восхищенно произнес я в направленную на себя же видеокамеру.

Затем, отхлебнув из бокала изрядную дозу пенного напитка, продолжил свой репортаж:

– Удивительный мир бокса, который обычно спрятан от глаз рядового зрителя, наблюдающего всегда лишь за поединками на ринге.

Выключив камеру, я сделал еще один внушительный глоток шампанского. В стороне от меня, на противоположном конце ресторана, зазвучал громкий голос ринг-анонсера, который предвещал процедуру награждения спортсменов.

Подойдя ближе к источнику голоса, у стены, я обнаружил небольшую сцену, напоминавшую портативный боксерский ринг. На ней, с микрофоном в руке, в белом ситцевом костюме, стоял знакомый мне уже спикер – Марселос Уолис, но в этот раз он был не один. Рядом с ним находились две девушки модельной внешности. Одна девушка держала кубок, другая – огромный диплом в стеклянной рамке.

– Маааайкл Фринчер, – звучно проорал на весь зал Марселос, максимально растянув при этом первое слово и резко выпалив второе, словно объявляя боксера перед началом поединка.

Под всеобщие аплодисменты на сцену стал подниматься жилистый низкорослый парнишка лет двадцати, который до этого момента мирно что-то жевал, сидя за одним из столиков ресторана. Я включил свою видеокамеру и начал снимать происходящее на сцене. Мне определенно нравилось то, что происходило вокруг меня, но в какой-то момент я вдруг осознал, что всё это больше похоже на чей-то странный сон, может быть даже мой. И этот сон через пару дней должен будет исчезнуть, вернув меня в лапы жестокой реальности.

– А с другой стороны, зачем об этом беспокоиться? – продолжил я свои раздумья, переводя фокус видеокамеры с Марселоса на девушку с кубком. – В сущности, вся человеческая жизнь – сплошная неизвестность, и никто, ни в Италии, ни в России, нигде бы то ни было, толком не знает, что на самом деле ждет его уже завтра. Так зачем же волноваться? Какой в этом смысл? Почему бы не отключиться от всего, что беспокоит, и просто насладиться текущим моментом, ведь он уже точно никогда не повторится.

Пробираясь к официанту за очередной порцией шампанского, я наткнулся на своего благодетеля – Александра, который неожиданно вынырнул из толпы прямо перед моим носом.

– Ну что, как настроение? – спросил меня Александр.

Подняв бокал с недопитым шампанским, я ответил:

– Неплохо, неплохо. Очень неплохо.

Александр улыбнулся и затем спросил:

– Не жалеешь, что со мной поехал?

– Шутишь? – удивился я. – Я в восторге. Когда бы я ещё смог побывать на настоящей боксерской конференции.

– Ну хорошо, развлекайся, – сказал Александр, а затем добавил, – Ты бы лучше чего-нибудь покушал вместо этого шампанского. Там вон, видишь, где народ толпится, креветки неплохие есть.

Я посмотрел в ту сторону, куда указывал собеседник, и действительно заметил оживление рядом с одним из "шведских" столов.

– Работа прежде всего, – произнес я, и указал кивком головы на свою видеокамеру.

– Ну, смотри сам, я, если что, вот за тем столиком сижу, – улыбнувшись, ответил мне Александр, а затем жестом руки показал на столик, стоявший у окна, за которым сидело несколько человек славянской наружности.

Я проводил взглядом спину Александра и, заменив у официанта свой бокал шампанского на новый, решил отправиться испробовать креветок, которых минутой ранее мне так нахваливал собеседник.

Шампанское делало свое дело, и после пятого бокала я так освоился в окружающей меня обстановке, что даже стал без знания иностранных языков шутить на каком-то птичьем диалекте с официантами и всевозможными поварятами в изысканных белых колпаках, которые то и дело шныряли по залу, желая накормить всех присутствующих.

Еда была здесь повсюду: на "шведских столах", в тарелках, в руках людей, за металлической стойкой буфета, из-за которой кто-то наливал себе черпаком суп, а кто-то ронял длинные спагетти обратно в никелированную кастрюлю. С разнообразием блюд в ресторане тоже проблем не было. Например, на "шведском" столе, к которому я имел честь подойти, царствовало изобилие всевозможных явств, но креветки, действительно, как и утверждал Александр, являлись здесь бесспорным хитом. Они были огромных размеров и занимали центральное место в середине стола, главенствуя во всей ассамблее итальянских морепродуктов.

– Креветки в этом году видимо удались, – констатировал я и сделал "селфи" на телефон на фоне этих великолепных ракообразных.

Памятный снимок я затем незамедлительно выложил у себя на страничке в соцсети.

Кроме креветок, у посетителей ресторана ещё успехом пользовался огромный блестящий чан с мидиями, за которым, пощелкивая щипцами для ловли оных, даже сформировалась небольшая очередь. Немного в стороне от морских закусок находились бутылки с вином, чуть поодаль от них расположились всевозможные десерты, торты, фрукты. За кондитерскими изделиями начиналось мясное царство, которое я обязательно намеревался посетить, но уже немного позднее, дабы не переедать.

Отсняв на камеру всё изобилие угощений, я прихватил с собой бокал белого вина и вышел на веранду ресторана, где увидел своего благодетеля Александра. Он сидел в одном из плетеных кресел в окружении ребят из русской боксерской делегации.

– Лучше в сентябре, в августе рановато, – сказал один из собеседников Александра, когда я подошел ближе.

Собеседнику Александра на вид было около тридцати лет, одет он был просто, но в то же время со вкусом. На нем была однотонная рубашка-поло бордового цвета, подобная тем, что предпочитают носить игроки в гольф в фильмах про мафию. На ногах у мужчины были серые шорты, тоже однотонные, но идеально сочетавшиеся и с рубашкой, и с белоснежными кроссовками, которые были настолько чистыми, что можно было подумать, будто их владелец шел сюда не по земле, а принёс обувь в руках. Как выяснилось позднее, мужчину звали Михаил и он был матчмейкером, чтобы это не значило.

Я взял стул из-за соседнего столика и пристроился чуть поодаль от Алекандра.

– Я посмотрю, что можно будет сделать тогда на сентябрь и в Москве уже, когда буду, созвонимся, обсудим всё ещё раз, – произнес Михаил и посмотрел на собеседника.

– Хорошо, давай попробуем так, – ответил ему Александр. – Но и я тогда тоже со своей стороны ничего обещать не могу.

– Парень он хороший, перспективный, – подключился к разговору жилистый мужчина кавказской наружности, который теперь сидел по правую руку от меня.

Этого мужчину все называли Сансаныч. На вид ему было не больше пятидесяти лет, хотя журналистское чутьё подсказывало мне, что на самом деле лет этих могло быть гораздо больше. Но если насчет возраста Сансаныча ещё можно было строить догадки, то определить в нем тренера по боксу ни у кого не составило бы особого труда. Фактура Сансаныча настолько срослась с его профессией, что одного беглого взгляда на него было вполне достаточно, чтобы сразу представить его со свистком в зубах и в спортивном костюме с надписью "СССР" на груди.

– А Марат сейчас в Мексике же тренируется? – спросил у Александра, как бы между делом, молодой парень лет двадцати пяти, что сидел напротив Сансаныча.

Парня звали Арсен и как я выяснил позже, он был боксером легковесом.

– Да, в Мексике, у Санчеса, по-прежнему, – ответил Арсену Александр, а затем, усмехнувшись, по-видимому, что-то вспомнил и добавил, – Да, в спартанских условиях тренируется.

– Ничего, ничего, так оно и должно быть, – сказал Сансаныч. – Хороший там зал. Настоящий.

– Хороший, – улыбнулся матчмейкер Михаил. – Но воды горячей в этом зале нет, все и после тренировки, и вообще, моются исключительно только холодной. Такие порядки у Санчеса.

– А Санчес это, кто такой? – зачем-то влез я в чужой разговор, сразу же поймав себя на мысли, что моё любопытство может сейчас сыграть со мной весьма злую шутку.

Так оно и случилось. После произнесённых мной слов сначала вся компания дружно замолкла, а затем одновременно, как единый организм, все с любопытством принялись рассматривать случайно обнаружившегося чужака. Моё положение спас Александр, который тоже внимательно посмотрел на меня, а затем спросил: