# Последний полёт Шестипалого

Василий Сергеевич Антонов

О повести Виктора Пелевина «Затворник и Шестипалый» сказано не так уж и много. Тем интереснее восполнить пробел, чтобы с умным видом порассужать о цыплятах, качающих крылья гайками, в красноватом свете дежурного освещения. Говоря об этом, нельзя не сказать пару слов о тексте, для которого птичья история не более, чем спутник на отдаленной орбите. Ну или крохотный островок, примыкающий к огромному и таинственному континенту.

© Василий Сергеевич Антонов, 2023

ISBN 978-5-0059-2210-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## *1*

> Пять условий для одинокой птицы

> Первое: до высшей точки она долетает;

> Второе: по компании она не страдает,

> даже таких птиц, как она;

> Третье: клюв ее направлен в небо;

> Четвертое: нет у нее окраски определенной;

> Пятое: и поет она очень тихо.

> Сан Хуан де ла Крус, католический святой, мистик и поэт

> Из сборника «Беседы о свете и любви»


Повесть Виктора Пелевина «Затворник и Шестипалый» -это история о приключениях двух цыплят, что пытаются совершить побег с территории птицекомбината. Вообще о «Затворнике», а именно так я буду обозначать это произведения для краткости и удобства, сказано не так уж и много. Видимо как-то не пристало с умным видом рассуждать о цыплятах, что качают крылья ржавыми гайками. Что ж, попробую восполнить этот пробел, тем более эта история видится мне некой ширмой, скрывающей куда более значимый и серьезный текст. И здесь я подразумеваю произведения Карлоса Кастанеды, а потому говоря о «Затворнике», придется сказать несколько слов и о творчестве американского писателя и антрополога. Это не отменяет самостоятельности истории про цыплят, вещь может прочитываться в полном отрыве от того текста, который она так или иначе, но иллюстрирует. Разумеется, что повесть на тридцать-сорок страниц и многотомное собрание сочинений соотносятся между собой, пожалуй также, как скоротечное существование бройлерного цыпленка с обычной человеческой жизнью. А потому историю о «Затворнике» можно представить как маленький остров, примыкающий к огромному континенту, открытому для нас гением американского писателя. Ну или один из спутников на орбите звезды по имени Кастанеда.

Вообще складывается впечатление, будто «Затворник» написан, что называется, на одном дыхании. Может даже за две-три недели. И вот из-под пера писателя рождается своеобразная притча, которая замечательным образом отзеркаливает то, о чем Кастанеда рассказывает на протяжении своей тридцатилетней литературной биографии.

Начать с того, что сюжет «Затворника» в самых общих чертах повторяет то, что мы находим на страницах кастанедианской эпопеи. В истории Кастанеды также есть свой ученик и учитель, есть социум и Цех №1, ну и конечно найдется место для союзников, что обитают за Стеной Мира.

Точка отсчета для любой из этих историй – это знакомство, состоявшееся между, скажем так, желторотым юнцом и таинственным незнакомцем неопределенного возраста.

Встреча Карлоса Кастанеды с индейцем Хуаном Матусом произошла летом 1961 года. С этого момента молодой американец оказался вовлечен в фантастический водоворот самых невероятных событий. То, чему он стал свидетелем как будто принадлежало миру другой планеты, иной, отдельной реальности. Именно так он назвал свою вторую книгу, да и как ещё назвать мир, где люди могут превращаться в животных, присутствовать в нескольких местах одновременно, видеть энергию или путешествовать по другим вселенным? Но главное, как ещё назвать мир, где люди смогли победить смерть, где они научились выбирать другой способ ухода из этой жизни.

Примечательно, что Кастанеда пишет только об этом. Ученичество под началом дона Хуана – это стержень всех его книг. И в этом есть своя правда, ведь если разобраться, то потрясение, шок молодого писателя от погружения в отдельную реальность, постепенно проходит. Он, насколько это возможно, более-менее осваивается, приспосабливается к происходящему. Не без помощи своего учителя, разумеется. И какая наиболее естественная реакция может последовать за этим?

Желание как-то разобраться в происходящем. Как будущий ученый-антрополог, он пытается сориентироваться в потоке хлынувшей на него информации, упорядочить, систематизировать сведения, полученные от индейца-учителя. Итогом этого становится написание серии книг, в которых писатель не всегда последовательно, но достаточно подробно повествует о своём соприкосновении с миром людей знания, так называемых видящих или просто магов. Ученичество Кастанеды длится тринадцать лет, а значит в 1974 году дон Хуан покидает этот мир в сопровождении своих спутников и компаньонов. С этого момента Карлос остается один, принимая духовную эстафету из рук своего учителя. В этом же году он публикует свою третью книгу – «Путешествие в Икстлан». Но книги в которых не будет ДХ (здесь и далее – дон Хуан) выйдут гораздо позже. Да и вообще КК (здесь и далее – Карлос Кастанеда) не станет придерживаться хронологической последовательности.

Если же все-таки попытаться выстроить хронологию происходящего с американским писателем, то первая и вторая книги будут прологом, своеобразным предисловием. «Путешествие в Икстлан» станет завязкой. «Огонь изнутри» и «Сила безмолвия» будут посвящены развитию сюжета. «Сказки о силе» – несомненная кульминация, развязка. Ну и «Второе кольцо Силы» с «Даром Орла» как бы замкнут повествование и возьмут на себя роль эпилога, послесловия. Впрочем, есть и другой вариант прочтения, когда мы как бы отделяем, обособляем книги Кастанеды друг от друга. Вплоть до того, что прочитывая вещи из одной группы, мы можем полностью исключить прочтение из другой.

Отсюда же проистекает и то, что может быть названо рекомендуемым порядком прочтения. В первую группу попадут тексты, с которыми можно и нужно ознакомиться. Так сказать, в них вся соль. Для меня это книги с третьей по восьмую, то есть от « Путешествия в Икстлан» до «Силы безмолвия». Во вторую группу я бы включил те сочинения Кастанеды, которые лично у меня вызывают противоречивые, двоякие впечатления. Сюда относятся первая и вторая книги, а также все книги после восьмой. Эти книги как бы выпадают из общего списка, отделяются от основного корпуса сочинений КК.

В этом свете интересно сказать несколько слов о месте и времени публикации первых книг КК.

Америка 60-х – удивительное, фантастическое место. Движение хиппи, Кизи и Лири, Проказники и Тесты. Кажется, что лучшего времени и наиболее удачного места для появления истории о загадочном индейце-видящем попросту не найти. Книги Кастанеды находят своего читателя именно тогда, когда в них возникает острая потребность.

Попробуем представить, что Кастанеда пишет свою историю на десять лет раньше? Или позже? Но нет, мы видим, что первые книги Карлоса, более напоминающие произведения художественной литературы, чем оккультные трактаты, испещренные пентаграммами и схемами расположения чакр, появляются как нельзя кстати перед публикой, ожидающей чего-то более практичного и жизнеспособного от новоявленных учителей, гуру и вождей революции индивидуальности. Кстати, последние ещё не покинули своих трибун, ещё на слуху были имена Кизи, Лири и прочих, но уже близился закат. И вот тут-то раздаются первые слова Кастанеды.

Как видим, своей публикацией «Учения дона Хуана», Карлос попадает в самое яблочко, ведь тема, что называется, была животрепещущей для прогрессивной Америки того времени. Ко всему прочему, возможные читатели Кастанеды легко подразделялись на группу тех, кто был готов воспринять что-то более практически ценное и жизнеспособное, чем идеи свободной любви или басни о наркотиках, якобы просветляющих душу, тогда как все прочие, напротив, жадно отыскивали в книгах Карлоса рецепты быстрого доступа в нирвану. Интересно и даже показательно, как быстро эта тема исчерпывает себя для молодого писателя, хотя другой на его месте мог штамповать книгу за книгой, повествуя о дурмане, ящерицах или что-то бубнящем себе под нос шамане. Даже более того, написав «Икстлан», КК рискнул потерять значительную часть своих читателей.

Третья книга совершенно ясно и отчетливо дает понять, что Карлос навсегда забросил разработку золотой жилы, ведь истории о колдунах, амулетах и оборотнях всегда пользовались и поныне пользуются большой популярностью. Как ни странно, но это говорит в пользу достоверности истории, рассказанной американским писателем. Он вышел за свою Стену Мира, чему в значительной степени способствовал его учитель дон Хуан. Оттуда он увидел какие-то вещи в новом свете, а потому и стал говорить об этом как-то иначе, хотя отрекаться от сказанного в первых книгах он тоже не стал.

Возможно, первые книги Карлоса должны были – или могли бы? – стать своеобразной приманкой для жадной до чудес, зрелищ и знамений публики. Там, как мы помним, кое-где упоминалось о чем-то похожем, например, о якобы простых и быстрых рецептах духовного просветления. Но там же все чаще и чаще попадались такие слова как труд, трезвость, дисциплина. Несомненно, многие читатели КК были разочарованы словами старого индейца о необходимости наполнить свою жизнь самоконтролем, но были и те, кто остался рядом с ним, кто преодолел этот, пожалуй, самый первый барьер. Впрочем, на первых двух книгах спотыкаются и обычные нормальные читатели, которых отпугивает, а где-то даже отвращает чтиво о каких-то колдовских ритуалах, ящерицах и дурманящих зельях. Как знать, быть может и в этом есть свой, таинственным образом предначертанный смысл. Первые книги КК могут быть и барьером, и фильтром, и приманкой. Они могут как привлечь, так и отпугнуть случайного прохожего, скажем так, духовного проходимца. Идея фильтра, намеренного усложнения и даже искажения материала – далеко не нова, хотя вполне вероятно, что и сам Карлос заблуждался, когда пытался судить о целом, зная лишь часть. В любом случае, первые книги КК – на своём месте. Слова из песни не выкинешь, а их время и место написания говорит само за себя. Но даже в этих книгах уже было что-то необычайно привлекательное, свежее, ни на что не похожее. И если первые две книги Кастанеды лишь разожгли любопытство толпы, охочей до магических рецептов, ритуалов и заигрываний с психоактивными растениями, то желаемого продолжения так и не последовало. Третья книга – рубикон, после которого история как будто начинается заново, но уже совсем с другого места. Или же это начало книги в книге, а первые две вещи – обложка, некий внешний слой, через который ещё нужно суметь пробраться.

Несомненно и то, что ДХ знал о работе своего ученика над книгами. И кому как не ДХ было знать, что каждое его слово или поступок найдут отражение в написанном КК. По сути, говоря с ним, ДХ говорил с каждым из его будущих читателей, чуть ли не обращался к ним напрямую, используя КК в качестве рупора, через который его может услышать весь мир. Интересный вывод, вы не находите? Ведь в таком случае, ДХ вел Кастанеду по тропе знания не только, как ученика, но и писателя. А это, в свою очередь, должно было распространяться на множество вещей, как и порядок обучения, в целом.

## *2*

> Яростные птицы

> с огненными перьями

> Пронеслись над белыми

> райскими преддверьями,

> Огненные отблески

> вспыхнули на мраморе,

> И умчались странницы,

> улетели за море.

> Валерий Брюсов

В название повести неслучайно вынесено сразу два имени. Это Затворник и Шестипалый. Затворник – таинственная и мудрая птица неопределённого возраста, тогда как Шестипалый – желторотый птенец, изгой и аутсайдер. Всё начинается со случайной встречи, но постепенно перерастаёт в отношения ученика и учителя, а немногим позже в искреннюю и крепкую дружбу. Если мы помним КК знакомится с ДХ на остановке, что напоминает начала множества похожих историй, где происходит чудесная встреча, встреча, что меняет все.

Аналогия очевидна. Уже с первых строк мы видим в лице Затворника созерцателя-мудреца, который смотрит на Солнце, пока Шестипалый пытается выжить, философствуя, либо же мыслить, выживая.

Как видим, имена героев – удачная творческая находка автора. Но кажется, что они как бы противопоставлены друг другу. Действительно, в одном из них нам слышится что-то духовное, сакральное и возвышенное. Другое звучит проще, напоминая детские клички или прозвища домашних животных. На самом деле, в «Затворнике"два главных действующих лица, два взаимосвязанных центра.

И конечно же, нечто похожее мы видим на примере книг Кастанеды. Ученик и учитель как бы дополняют друг друга. И вроде бы, в основе основ – образ дона Хуана. Учитель Кастанеды – это ключ от дверей иной, отдельной реальности. Я бы даже сказал, что сочинения Кастанеды чуть ли не целиком и полностью посвящены дону Хуану, как человеку знания, учителю с большой буквы, нагвалю. С другой стороны, чем бы были книги Кастанеды без Карлоса?

Особенность этого человека или, скажем так, его незаменимость для этой истории заключается в том, что он был писателем-интеллектуалом. Он вообще один из немногих, кто беседовал с доном Хуаном о философии, поэзии, боевых искусствах Востока и даже западном кинематографе. В прежние времена обычный улов нагвалей составляли простые парни-работяги, да замученные нуждой и бытом индейские женщины. Но пришло время, когда именно дон Хуан встретил на автобусной остановке молодого американского мужчину, точнее тот, подобно Шестипалому сам подошел к нему. И если Шестипалый заменим, как и многие из учеников дона Хуана, то образованность Кастанеды, его талант и огромный творческий потенциал – выводят его на совершенно особое место.

Говоря прямо, он и только он мог написать обо всем этом так, как и написал впоследствии. И несмотря на то, что Карлос был одним из трудных учеников, способных довести учителя до белого каления, все же он блестяще справился с поставленной перед ним магической задачей.

Фактически, он запечатлел и тем самым увековечил уходящую традицию в слове. И я полагаю, что миссия Кастанеды могла заключаться именно в этом. Если же смотреть на происходящее таким образом, то КК и ДХ оказываются вполне равнозначными персонажами. И тот, и другой – главные герои для всей этой истории. Говоря иначе, без одного не может быть и другого. Конечно, мы ближе к ученику, тому, кто задает вопросы и записывает ответы. Мы рядом с Шестипалым, мы напротив дона Хуана. Но все-таки для нас ценен и тот, и другой.

ДХ – проводник, а КК тот, кто делает путевые заметки, зарисовывает карту. К сожалению, едва ли такой картой можно воспользоваться, хотя были и те, кто пытался это сделать. Наверное, в истории без ДХ – в этом был бы какой-то смысл, но говорить об этом тоже самое, что говорить о пути Шестипалого, который так и не встретил своего Затворника.

Да и какой смысл посвящать десять книг дону Хуану и его учению, если без него можно было бы обойтись? Но видимо роль учителя и проводника, иначе говоря нагваля, в этой истории далеко не самая последняя. В том-то и дело, что капитанами кораблей, бороздящих океан неведомого всегда были особенные люди – нагвали. Только им было под силу собрать команду из простых ребят вроде Кастанеды, а потом достичь далекого заветного берега.

Мы можем представить истории КК как легенды о Затворнике, просочившиеся в один из отсеков для цыплят. Кастанеда неслучайно называет одну из своих книг сказками о силе. То есть он, чуть ли не прямым текстом говорит, что это сказки для взрослых, такие же легенды о цыплятах, что стали степными орлами .

Странно лишь то, что при всей заряженности оптимизмом, история о Шестипалом производит похожее впечатление. Это тоже разновидность сказок о силе, несколько упрощенная, переведенная на уровень картинок для взрослых, но все же. Далеко ходить не надо, достаточно вспомнить тот момент, когда Затворник с Шестипалым забираются на Стену Мира, а кто-то снизу, из толпы, машет им вслед. А что ещё остается тому, кто не встретил своего Затворника? Да и сколько таких наши герои могут взять с собой?

Все будет хорошо, но далеко не для всех. Кстати, оптимистичное настроение «Затворника» могло быть связано со временем и местом написания этой повести. То есть тогда, в начале 90-х, автор верил что улететь все-таки можно. КК был ещё жив, а после публикации «Силы безмолвия» казалось, что мэтром покорена очередная вершина. Одна за другой, он выдавал сильные, яркие, неповторимые книги. И казалось, что так будет всегда, что вот-вот он даст читателю что-то кроме своих книг. Но на протяжении своей без малого тридцатилетней литературной биографии, КК менялся не только как писатель, но и как человек.

Быть может, и ему однажды пришлось оказаться перед своей Стеной Мира. Быть может, теперь уже в одиночестве. Он продолжил писать и говорить о своем, теперь уже навсегда улетевшем Затворнике, но сам идти этим путем больше не захотел.

В этом свете, даже «Тенсегрити», как вполне коммерчески ориентированный проект, мог бы выглядеть чем-то похожим на идею раздать всем желающих ржавые гайки. Да вот только качать крылья пришлось бы внутри отсека. Наверное, в моменте это казалось чем-то несущественным, но мы знаем, что через каких-то семь-восемь лет КК прибыл в свой Цех №1. Где и умер весной 1998 года от рака печени.

У американского писателя было много последователей, в том числе на уровне текста, но никто не написал об этом, так как он. Никто не сказал нам ничего нового, не говоря уже о том, чтобы представить конкретные верифицируемые результаты. Было много болтовни, громких заявлений, сетевой пены на форумах, но время расставило все по своим местам. Время показало, что оттуда вестей нет. И даже если кто-то достиг в одиночку берега Новой Америки, открытой Кастанедой, то назад уже не вернулся.

Поначалу казалось, что КК и есть новый нагваль. Ну или тот, кто должен им стать. Но спустя годы пришлось признать, что нового дона Хуана из Кастанеды не получилось. Чуда не произошло. Косвенным подтверждением этого является то, что КК провел тринадцать лет рядом с ДХ, а двадцать четыре без него. То есть за это время КК мог воспитать два поколения учеников, не говоря уже о книгах, написанных про это. Но он пишет только две книги о событиях после ухода дона Хуана. Это пятая и шестая книги его сочинений. В них вмещается год, может быть два-три его пути в роли Нагваля, но что потом? В седьмой своей книге «Огонь изнутри» Кастанеда вновь заговорит о прошлом, о своем пути рядом с доном Хуаном.

Правда, не совсем понятно, а что именно КК должен был сделать? По каким признакам можно было судить, что он взял эстафету традиции в свои руки, так сказать, продолжил дело своего учителя?

Что ж, когда Кастанеда стал новым Нагвалем, то под его начало перешли ученики дона Хуана, которых тот набирал для новой партии. Мы не знаем, что произошло со всеми ними, так как история самостоятельного путешествия Кастанеды по тропе знания исчерпывается книгой «Дар Орла».

По логике, Карлос должен был готовить нового Нагваля, кого-то себе на замену, но мы ничего не знаем об этом человеке. Тут вроде как напрашивается вывод, что этот новый нагваль все-таки был, а то и где-нибудь есть. Но попробуем перевести сказанное на язык повести про Затворника и Шестипалого. Представим, что Затворник улетел, а Шестипалому пришлось вернуться на конвейер, чтобы разыскать там новых учеников и последователей. И вот там, в одном из отсеков, он рассказал историю про своего крутого учителя, который улетел, проскочив в разбитое окно.

История всем понравилась. Но спустя какое-то время стало ясно, что Шестипалый склеил крылья где-нибудь в районе кормушки. Печально? Нет слов, но может он оставил себе замену? Все принимаются оглядываться по сторонам, ну а тут и время решительного этапа подходит.

Да и чтобы произошло, случись умирающему Шестипалому показать галдящей толпе нового Затворника? Да они бы его на части разорвали, сохранив перышки для изготовления талисманов. Опять же, внутри отсека для цыплят все это нереально. Точно также обстоит дело и с КК, который принимается проводить тренинги и семинары, но делает это здесь.

На этом берегу. В этой, а не иной, отдельной реальности.

В этой связи важно заметить, что всем, остающимся на конвейере, необходимо нечто большее, чем случайный успех Затворника и Шестипалого. Мы видим, что спасение двух продвинутых цыплят ничего не изменило для остальных пленников птицекомбината. Может и так, что все стало только хуже. Разбитые окна затянули проволочной сеткой, чтобы такой побег больше никогда не повторился.

Читая книги КК, невольно примеряешь на себя роль КК. И важный, чуть ли не самый главный вопрос всплыл сам собой. А нужен ли учитель и все-таки есть шанс улететь, начиная с нуля?

Что ж, начать с того, что и сам ДХ никогда не был героем-одиночкой. С его слов выходило, что он большой везунчик, получивший не одного живого учителя-нагваля, а сразу двух. С точки зрения Шестипалого Затворник выглядит тем, кто до всего дошел сам, своим умом. Правда, его могла, скажем так, подтянуть крыса Одноглазка. Это – союзник Затворника, мудрое, а главное доброе создание, что не просто встречается цыплятам уже под конвейером, то есть за пределами Стены Мира, но и провожает их до убежища под батареей.

Но и это догадки. Затворник в чем-то представлен подобным ДХ – такой же крутой, состоявшийся, духовно-успешный персонаж. А вот Шестипалый как бы включается в традицию, где уже есть учитель, и где даже намечается линия дальнейшей передачи бройлерного знания. Так в одной из последних глав Затворник будет предлагать Шестипалому вернуться на конвейер, чтобы найти нового ученика.

Конечно, на конвейере все выглядит проще, а потому не видится особой проблемы для какого-нибудь Шестипалого, чтобы взять и выбраться за Стену Мира. Раз у одного это получилось когда-то, значит когда-нибудь выйдет и у другого. Опять же, на уровне истории про цыплят, бегущих из-под хозяйского ножа – это непринципиально. Но ранее мы затронули печальный пример Кастанеды, который будучи учеником дона Хуана, тем не менее, встретил свои последние дни на конвейере. Выражаясь более грубо, приехал в Цех №1. То есть, для каких-нибудь цыплят вот это получилось – не получилось как бы прокатывает, но примеряя это на себя, хочется конкретики, каких-то мало-мальски работающих гарантий.

Именно поэтому куда проще поверить в дона Хуана, у которого был свой учитель, чем в Затворника одиночку, что не только сумел выбраться за Стену Мира, но ещё и выжить за её пределами.

С другой стороны, и об этом ещё будет сказано позже, крутизна

дона Хуана, как и его представленность в единичном экземпляре сыграла злую шутку не только с Кастанедой, но и с теми, кто хотя бы отчасти поверил в эту сказку о силе.

Избыточная, если так можно выразиться, безупречность этого сверхчеловека, в конце концов стала железобетонной плитой, которая наглухо перекрыла возможность для этой истории стать чем-то большим, чем просто сказкой для взрослых. Всё замкнулось на доне Хуане, на его абсолютной незаменимости, на потребности всех и каждого, кто хоть на йоту проникся духом кастанедианского эпоса в таком учителе, наставнике и даже духовном отце. Подняв образ дона Хуана на такую высоту, Карлос невольно задрал планку для всех тех, кто вдохновился этой историей. Кстати, планка оказалась завышена не только для обычных парней вроде нас, но и возможных учителей, которых мы ещё могли бы когда-нибудь встретить.

И вот тут мы подходим к разговору о том, а каким вообще должен быть правильный учитель? В отношениях Затворника и Шестипалого, а лучше всё-таки Кастанеды и дона Хуана мы можем отследить следующие ключевые моменты, которые очень импонируют читателю.

Итак, во-первых. Отсутствие почасовой оплаты, как и вообще любых форм монетизации образовательного процесса. Карлос платит дону Хуану своим временем и вниманием. Да, он привозит своему учителю какие-то продукты, вещи, но это в большей степени подарки, выражаясь более грубо – подгоны. Это что-то абсолютно простое и естественное, неизбежно возникающее между людьми, находящимися в очень близких отношениях, в кругу семьи, например. Во-вторых: инициатива учителя. Например, когда учитель делает шаг навстречу ученику, а не наоборот.

И даже больше! Не просто учитель делает первый шаг, а он должен сделать этот первый шаг навстречу ученику. Того же ДХ к этому обязывало так называемое правило нагваля. Это своеобразный геном традиции, благодаря которому воспроизводится, то есть продолжает жить учение. Нагваль, внимая миру и следуя своим путем, постепенно находит, собирает учеников. Один из них должен стать следующим нагвалем и таким образом продолжить традицию. Конечно, это очень импонирует читателю.

В этой точке обязанность Нагваля как бы снимает ответственность с ученика. Пришёл Нагваль – значит, у тебя всё получится, ты избран свыше, а на нет и суда нет. Или: не ты должен найти учителя, а учитель должен тебя найти.

Правда, и учитель вроде как не волен выбирать. Все происходит по указанию свыше, по команде таинственной высшей силы, что якобы правит судьбой всех живых существ. Важно и то, что ученик, приходящий сам – имеет пути к отступлению. Он делает этот выбор, а значит это и есть его выбор.

А вот, когда решение учить принимает нагваль, значит он последует ему до конца, будет выкладываться целиком и полностью.

Теперь, третье. Это то, что мы можем обозначить как полномочия учителя. Проще говоря, силу и власть в его руках. Это реальная возможность воздействовать на ученика в таких ситуациях, когда тот противится ученичеству, либо не имеет сил двигаться дальше и ему необходим внешний толчок, какой-то мощный импульс.

Четвертое касается вопроса о монетизации образовательного процесса. В среде почитателей творчества КК бытовало мнение, будто ДХ был владельцем обувной фабрики, а потому и позволял себе бесплатные уроки. В пику этому следует заметить, что будучи человеком знания он мог позволить себе быть кем угодно. Это как Затворник, которому доступен тысяча и один способ поднять зерна возле кормушки, а то и ещё где-нибудь. Например, он может приходить к кормушке ночью, когда все уходят в спасительную кому.

Конечно, ему все равно приходится есть, но мы видим, что в истории про Шестипалого этот вопрос также уведен на второй план. Он как бы не стоит вообще. На момент знакомства со своим будущим учеником Затворник пребывает в благостной отрешенности и может себе позволить отрешенное созерцание небесных светил.

Дон Хуан живет просто и бедно. По случайным эпизодам, мы можем видеть что он может поесть похлебки с бобами или что-нибудь в этом роде. Может, его свобода от социума проявляется не только в умении уходить за Стену Мира, но и обходится малым?

Вопрос, как же тогда быть КК или тому же Шестипалому? Ответ предельно прост – приспосабливаться, терпеть, уметь довольствоваться малым. Идти на жертвы.

Вообще все эти вопросы, чем платить за обучение или как выжить учителю – они про то, что происходит возле кормушки. А вот свобода Затворника от кормушки – это свобода от необходимости добывать себе пропитание. Будь он благостным гуру, чинно восседающим на некотором отдалении от социума, то следовало бы поискать кучку зерна, собранную из добровольных пожертвований всех тех, кто время от времени занимается духовно-эзотерическим туризмом. Приходя к такому Затворнику, они будут рады сменять свой дневной рацион на порцию духовности и заряд оптимизма, но если он настолько от них зависит, то сможет ли в любой момент уйти за Стену Мира?

Житейская логика как будто бы подсказывает выход из этой затруднительной ситуации. Например, если учитель зависит от ученика на материальном уровне, то он будет заинтересован в том, чтобы дать ему качественное образование. Или: если ученик платит, то будет должным образом оценивать свое обучение.

Что ж, и то, и другое – связывает руки как ученика, так и учителя. Например, ученик отказывается или не может заплатить, и что тогда? А мы говорим о ситуации, когда ученику нужно нечто большее, чем просто поправить свои дела возле кормушки. На примере Кастанеды мы видим, что он периодически приезжает к дону Хуану на длительный срок и взаимодействие между ними имеет максимально полноценный и продуктивный характер. Нередко дон Хуан обучает Кастанеду лично, сугубо в индивидуальном порядке. В других ситуациях мы видим как он работает в паре с доном Хенаро, то есть на одного ученика приходится два учителя. Но самое главное во всем этом, что следуя правилу нагваля, ДХ собирает новую группу. А партия нагваля это в чем-то больше чем семья, это в чем-то дольше, чем семья.

Обучение тет-а-тет, а то и в режиме 24/7 выглядит слишком идеально, чтобы в это поверить. Но если разобраться, а сколько учеников может вести за собой правильный учитель? Если их оказывается слишком много, то они окружают учителя, фиксируют его на одном месте, мешая сделать все тот же шаг навстречу кому-либо из своих последователей.

Но проблема ещё и в том, что Затворник чисто физически не может взять с собой за Стену Мира больше двух-трёх шестипалых. А если желающих было бы гораздо больше? На территории комбината такая ситуация попросту исключается. Лишняя шумиха привлечет внимание Двадцати Ближайших или людей-богов. История Шестипалого – это побег, а не исход. Никаких семинаров, очередей, записи на приём и тому подобных вещей. Ни дон Хуан, ни Затворник не может взять на себя больше, чем способен вынести. Ну и не будем забывать, что они в сходном положении со своими учениками.

Так идея решительного этапа вводится в повествование как нельзя кстати. Вообще, решительный этап – отличный сюжетный катализатор, обстоятельство, вынуждающее героев действовать. Шестипалый может и не прочь зависнуть на конвейере, отдохнуть в новом для себя качестве, но у него нет лишнего времени.

Можно сказать, что решительный этап – это смерть, просто продвинутым цыплятам удается поиграть с ней в прятки, тогда как прочие желторотые идут под нож. Здесь нет большой разницы между Шестипалым и Затворником. Последний вынужден продолжать свою борьбу даже пребывая за Стеной Мира. Да у него есть определенные преимущества, у него больше времени и пространства для практики, но это не место, где он может расслабиться и опустить крылья. В похожем положении находится и дон Хуан, остающийся подвластный смерти даже будучи безупречным воином и видящим.

Свобода от социума, выход за Стену Мира, кач крыльев гайками – вехи на пути, приближающие долгожданный момент обретения свободы, но никоим образом не гарантирующие того, что это свершится. Каждый шаг на этом пути наделяет того же Шестипалого новыми способностями, а то и продлевает ему жизнь. Подобным образом растягивается время и для самого КК, который благодаря ДХ получает возможность прожить не одну, а десять жизней. Измерять прожитое не годами, а днями, а то и часами. Как и в случае с Шестипалым, это значительно повышает его шансы на спасение, но по большому счету ничего не меняет. Мы видим не только Затворника внутри отсека для цыплят, но и дона Хуана на этой земле. Несмотря на знание и силу, которой они обладают, им приходится снова и снова оказываться на конвейере.

Это может обезоруживать, ведь глядя на такого Затворника, невольно задумаешься: а стоит ли оно того? Вытерпеть все лишения, преодолеть испытания – и для чего? Чтобы однажды вернуться туда, откуда начинал – постаревшим, одиноким и потерянным?

Но это всего лишь искушение, лукавая, коварная мысль. Мысль будто у них или у нас есть другой выбор. На самом же деле, устами Затворника автор выражается здесь предельно лаконично и ясно. Все сводится к тому, чтобы неустанно сражаться за свою свободу, то есть идти путем воина, либо готовиться к решительному этапу.

Но игра стоит свеч. Один миг полета над зданием комбината – стоит всех затраченных усилий. Что дальше? Герои могут продолжать битву, но уже в новом для себя качестве. Учитель Кастанеды говорит, что покой – это аномалия. Воин черпает силы в борьбе, принятии новых вызовов, а потому вряд ли приемлет блаженную дрему уютного рая. Главное – стать сильным, свободным, взлететь и расправить крылья. А там видно будет.

## *3*

> Осень паутинки развевает,

> В небе стаи будто корабли —

> Птицы, птицы к югу улетают,

> Исчезая в розовой дали…

> Эдуард Асадов

Цыпленок цыплёнку- человек, мог бы сказать Затворник, глядя на то, как притесняют друг друга желторотые, забыв о том, кто их главный, а потому общий враг. Вместо этого, они судорожно пытаются устроиться поближе к кормушке, выстраивают иерархию и народную модель вселенной, но все это рушится словно карточный домик по факту прибытия отсека в Цех №1. Смерть сносит эти построения, словно волна замки из песка, и да, мы можем сказать, что декорации не меняются – всё та же поилка, кормушка и Стены Мира совсем скоро будут приветствовать новую партию желторотых, поколение цыплят или даже бройлерную микроцивилизацию.

Но социум не проблема, точнее проблема лишь до тех пор, пока Шестипалый не забрался на Стену Мира. Правда, если забраться в другой отсек для цыплят, то там эти проблемы вновь станут проявлять себя тем или иным образом. Именно поэтому Затворник не спешит тащить Шестипалого дальше по конвейеру, а ведёт его туда, где есть возможность окинуть одним взглядом происходящее на черной ленте. Увидеть, что вся эта бройлерная возня, птичий гомон и гвалт, компактно упакованная внутри Стен Мира, лишь надстройка на одном фундаменте. Вообще, птичий социум – интересная деталь пелевинского мироописания, скажем так, художественной вселенной имени Пелевина. Стоит упомянуть, что такой социум воспроизводится снова и снова, чтто для того же Затворника – его обитатели, словно клоны. Мы даже можем предположить, что находясь в отсеке Шестипалого, Затворник видит что-то очень и очень для себя знакомое. Как знать, не этот ли отсек он однажды покинул, когда всех прогнал? Так странно, наверное, вернуться в однажды покинутую камеру смертников, прийти на то место, где ты однажды был приговорен к смерти, но чудом избежал этой страшной и трагической участи.

Тут невольно напрашивается сравнение конвейера и отсеков со своеобразным колесом перерождений, грандиозной бройлерной сансарой. Что-то в этом есть, хотя Затворника нельзя в полной мере осмыслить как того, кто вышел за пределы этого круга. Затворник кажется освобожденным, но только для тех, кто остается внутри отсека для цыплят. Именно поэтому герой Пелевина в большей степени скиталец по территории комбината, чем странник, свободно путешествующий между мирами. Таким же представлен и учитель КК, который для нас выглядит бесконечно свободнее обычного человека, но в своих глазах – он пленник хищной вселенной, который хочет научиться летать, не зная, что такое полет. Да, есть другие миры подобные нашему, да можно выбрать какой-нибудь из них, как мы выбираем другое место жительства, но это ничего не меняет, так как смерть продолжает разгуливать по территории птицекомбината имени Луначарского. Трансфизический беглец, мистический эмигрант вынужден искать другой выход, а иначе это просто отсрочка.

Как видим, даже Затворник не имеет особенного преимущества перед обычными желторотыми. С точки зрения нормального желторотого его достижения выглядят несколько странно. Ну да, прыгает между отсеками, беседует с крысой, но толку?

Здесь важно, что у Затворника есть главная цель, а значит какой-никакой смысл. Скажем так, он замотивирован действовать определенным образом. Вопреки. Не ожидая награды. Принимая ответственность за свои поступки. Я перечисляю фундаментальные аспекты безупречности, того состояния, что подобно ключу открывает замок бесконечности. Без цели, без смысла – да, все становится слишком относительным. Круто для Шестипалого, но утомительно для Затворника, и так далее.

Главная цель для Затворника – научиться летать. Но проблема в том, что он никогда не видел летающих птиц, он просто не знает что это такое. И здесь подключается принятие смерти как советчика. Над ним постоянно нависает угроза физической расправы со стороны людей-богов. Именно это позволяет Затворнику бояться по-крупному, опасаться, так сказать, по большому счёту, не отвлекаясь на мелочи вроде крыс или Двадцати Ближайших. Если уж бледнеть и трепетать перед неминуемой смерти, то нет никакой разницы, где именно, при каких обстоятельствах это делать; можно начинать прямо здесь или сейчас. Но Затворник находит золотую середину. Страх помогает трезветь и бодриться, подталкивая к действию, но не переходит в парализующий, влекущий за собой отчаяние ужас. Конечно мы можем сказать, что какой-то свой выход находят и сородичи Шестипалого, например, усиленно и увлеченно готовятся к решительному этапу, но это ни то, ни другое, а нечто ещё более худшее, когда жизнь проживается так, будто рядом нет смерти.

Они выбирают глупость, как возможность плыть по течению, идти по пути наименьшего сопротивления. Наверное, каждый из них принимает своё собственное решение уже тогда, когда впервые видит вдалеке Стену Мира. Но в любом случае, чем старше они становятся, тем сложнее для них принять мысль, что где-то рядом существуют другие миры-отсеки для цыплят, выплывающие из мрака, чтобы затем скрыться в подсвеченной аварийным красным освещением пасти Цеха №1.

И самое интересное, что для этого не требуется овладевать видением или забираться на свою стену мира. Путь в Цех №1 начинается с убеждённости в стабильности, незыблемости личного существования. Другая сторона – озабоченность собственной судьбой. Это как две стороны одной медали. Хуан говорит, что в основной своей массе люди ведут себя так, будто смерти нет. Здесь мы находим прямую аналогию с поведением желторотых сородичей Шестипалого. Они готовы принять любую версию того, что последует за наступлением решительного этапа, кроме единственно ве словно они бессмертные, обретающиеся в вечности существа. И что здесь кроется корень всех зол, ну и глупости, конечно. Пока, очередному желторотому кажется, что он пупок мира, который будет существовать ныне и присно, и вовеки веков, то ни о какой искре прозрения и сочувствия в его душе – говорить не приходится. Лишь потрясение основ, что-то чрезвычайное и даже экстремальное, способно поколебать, заточить затупившееся лезвие ощущения жизни до бритвенной остроты, вплотную подвести к чувству, что жизнь, существование – это не ощущаемый тобой кусок мяса, мыщц и костей, а что-то невесомое, бесплотное, словно дух или дыхание духа, присутствующее во всём этом. Что жизнь не так уж плотна и монолитна, как прежде казалось и рядом находятся другие живые, осознающие, чувствующие боль, испытывающие радость. Узнавание жизни в других может приблизить к пониманию, а значит и сочувствию.

Интересно, что для Шестипалого теория неотделима от практики. Это позволяет ему на личном опыте убедиться в правоте слов Затворника. Сомнения и лишние вопросы отпадают сами собой, слетают словно шелуха, стоит ему увидеть конвейер, ворота Цеха №1, а то и крысу-одноглазку.

Затворник – опытный практик, у которого слова с делами не расходятся.

Он последовательно, планомерно проводит Шестипалого через своеобразные контрольные точки прозрения, когда становится возможным взглянуть на происходящее с новой, прежде невозможной точки зрения. Говоря языком ДХ, это разные положения точки сборки, позволяющие собрать мир по-новому, а значит изменить для себя его описание.

Это и пребывание на Стене Мира, и знакомство с крысой Одноглазкой, и эсхатологичное зрелище отсеков, падающих в пасть Цеха №1. После этого, уже не так просто вернуться к прежнему, где-то даже спокойному в своей сонной слепоте существованию. И, конечно, после этого Шестипалый глубже и яснее начинает видеть и постепенно прозревать эфемерную, призрачную скоротечность бройлерного существования.

Новые поколения цыплят возникают на месте ушедших в Цех №1, сгинувших бесследно. Они заселяют всё тот же отсек для цыплят, устремляются в сторону кормушки, образуют партии, общины и народы, возводят на престолы Одного, Семерых или Двадцать, а потом всё заканчивается, завершается так, будто никогда и не начиналось. Но понять это мы можем, лишь благодаря путешествию рядом с Шестипалом. Вместе с ним мы смотрим на конвейер, который продолжает уносить в Цех №1 всех тех, кто ещё вчера был таким громким, наглыми и самоуверенным. Сегодня они уже исчезли, а то и растаяли словно призраки, не оставив даже следа в нашей памяти. Вот она жизнь, и вот она – смерть. Те, вчерашние, вели себя так, будто это жизнь им была должна, на самом же деле – это они были должны жизни.

Разумеется, несерьёзность бройлерной истории несколько сглаживает острые углы саморефлексии, сбрасывает пар избыточного драматизма ниже критической отметки, что, может быть, даже к лучшему, ведь не хватало только попытки Шестипалого покончить с собой, после вкушения от плодов горькой истины – мир ещё хуже, чем казалось прежде, хотя и тогда он был невыносим. Всё-таки «Затворник» лучше прочитывается с легкой улыбкой на губах, а то и мудрой ироничной усмешкой там, где нам удаётся встать поближе к главным героям, открестившись от обреченных сородичей-долбоцыпов.

Но поближе, не значит рядом. Снова и снова возникает вопрос, как же добиться отрешенности Затворника, как прийти к его умению сохранять равновесие в столь неблагоприятной, а, в целом, смертельно опасной ситуации?

Спокойствие Затворника проистекает из его готовности ко всему, причём самому худшему. Последнее, впрочем, почти произошло, ведь смерть – что там, что здесь – это дело наполовину завершённое. Тем не менее, это худшее, что ещё не случилось, а потому стоит ли тратить нервы и душевные силы на нечто менее значимое и актуальное? Едва ли. Но, повторюсь, что Затворника-Хуана здесь нет и, судя по всему, быть не может. В этом и проблема, а потому, пожалуй, не стоит пытаться примерять на себя их мудрость, отрешенность, безупречность и даже чувство юмора. Путь, пройденный этими литературными персонажами становится негласным условием, несоблюдение которого влечёт за собой разрушение схемы спасения. А Затворник-Хуан – это важнейший, если не сказать ключевой компонент этой схемы, тот, без которого спасение оказывается маловероятным, фактически невозможным. Можем ли мы представить себе трудности, лишения и испытания, выпавшие на долю одиночки, пусть даже Шестипалого, который, оказавшись на обочине жизни, где-нибудь под Стеной Мира, пытается не только выжить, но и самостоятельно, в одиночку, нащупать дорогу к спасению. Кто поможет ему? Кто поддержит в час отчаяния, уныния и тоски? Представляя себе всю грандиозность, фундаментальность птицекомбината, его впаянность в реальность, распластанность во времени и пространстве, можно только сочувственно покачать головой, прекрасно понимая, сколь неадекватной может казаться попытка спастись, как-то решить для себя эту проблему. Ещё бы, если даже Стена Мира или крысы, рыскающие во тьме, суть – мелочи, условные препятствия, барьеры в беге по кругу, метаниях между конвейером, отсеком, но! – внутри стен комбината. Не стоит забывать о той суицидальной безнадеге, что сквозит из той щели между мирами, которая приоткрывается для пытливого искателя истины, если он отходит от кормушки и тем более задается вопросом о смысле жизни. Нет, не стоит этого делать, ведь внутри такой системы, такого мира-ловушки подобные вопросы попросту неуместны, они несут в себе горечь прозрения, знания, срывающего пелену пусть суетной и болезненной, но всё-таки -парадоксально! – беспечной и сладостной вовлеченности в толкотню и гвалт возле кормушки. Это отвлекает, это помогает не сосредотачиваться на дрожи, передающейся в отсек от конвейера, вибрации машин и механизмов, обслуживающих систему зла, грандиозную машину равнодушного и вечного -с точки зрения Затворника и Шестипалого – уничтожения.