Алексей Васильевич Бабина
Граф Кавур. Человек, который создал Италию

Моему Льву и другу Владимиру посвящается

© А.В. Бабина, 2022

© ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2022

Граф Камилло Бенсо ди Кавур. Художник Антонио Чизери, вторая половина XIX века

Введение

«Понятие “Италия”… – термин географический, или имеющий смысл для лингвиста».

Меттерних, 1847

«Мы создали Италию».

Кавур, 1861

Все течет, все меняется (Panta Rhei). Современным людям уже трудно представить, что совсем недавно на Апеннинском полуострове было множество различных королевств, герцогств, городов-государств, наследных земель. Со времени Древнего Рима эта территория никогда не была в одних руках. И каких-то сто шестьдесят лет назад только большие фантазеры могли утверждать, что «сапог» на юге Европы станет единым государством. Но это случилось…

Провозглашение Королевства Италия в марте 1861 года стало знаковым событием европейской истории, показавшим, что «принцип национальностей» нашел свою практическую реализацию. Тем самым был нанесен мощнейший удар по Венской системе, которая существовала с момента окончания наполеоновских войн. Австрийская империя, один из ключевых игроков континентальной политики, потерпела поражение и покинула Апеннины. Более того, все участники «европейского концерта» были вынуждены потесниться, предоставляя место новому геополитическому игроку, влияние которого с каждым годом только усиливалось.

Процесс итальянского движения к объединению насчитывает несколько столетий, но получил мощный импульс в первой половине XIX века под влиянием идей Французской революции конца XVIII века, наполеоновских войн и политического развития наиболее передовых стран Европы. Последовавшие промышленная революция, развитие средств связи и транспорта, социально-политические изменения и подъем национального самосознания привели к тому, что потребность и желание жителей разных государств полуострова в объединении приняли массовый характер. В такие моменты важную роль играет наличие сильных политических фигур, готовых взять на себя лидирующие функции. В это время в Италии на первый план выдвинулась целая плеяда ярких личностей (Д'Адзельо, Мадзини, Раттацци, Рикасоли, Мингетти, Ланца, Гарибальди, Ла Фарина и др.). Среди них наиболее выдающееся место занимает граф Камилло ди Кавур, кого с полным правом называют отцом-основателем современной Италии.

Выходец из аристократического пьемонтского семейства, сторонник либеральных ценностей и конституционного пути развития, Кавур стал одним из главных политиков в Королевстве Сардиния, а потом и в Королевстве Италия. Под его руководством проводились масштабные экономические и политические реформы, позволившие превратить отсталый Пьемонт в один из быстроразвивающихся регионов континента и безусловного лидера в Италии. Обеспечивая политический и экономический путь развития по западноевропейскому образцу, Кавур одновременно добивался усиления внешнеполитического авторитета Пьемонта, который должен был, с одной стороны, обеспечить установление союзных отношений с наиболее влиятельными европейскими державами (Великобритания и Франция), а с другой – противостоять Австрийской империи, пользовавшейся безграничной властью на Апеннинах на основе Венского договора 1815 года. Противостояние Турина и Вены стало одним из главнейших принципов политики Кавура и ключевым фактором в объединении Италии. Именно с этим связано участие Пьемонта в Крымской войне 1853–1856 годов, оформление тесных союзнических отношений с Францией, приведших к австро-франко-сардинской войне 1859 года.

Вместе с тем данный период характеризовался ожесточенной внутриполитической борьбой. Кавур был убежденным поборником либерально-конституционного пути развития Королевства Сардиния и противостоял силам, которые оспаривали концепцию пьемонтского главы правительства. К его противникам относились рьяные монархисты, клерикалы, демократы-социалисты, революционеры и др. Кроме того, итальянское движение объединения не было единым и затрагивало различные направления и течения. Это явилось основой для противостояния Кавура с монархическими правителями итальянских государств и католической церковью (в том числе с папой Пием IX), социалистами и революционерами (Мадзини, Гарибальди, Криспи).

Завершение войны 1859 года вызвало значительные политические изменения в Центральной Италии и объединение этого региона с Пьемонтом, а в 1860-м, после знаменитого похода Гарибальди и его «Тысячи»[1] на юге полуострова, к крушению Королевства обеих Сицилий. За короткий период времени в полтора года на Апеннинах произошла кардинальная трансформация, следствием чего стало провозглашение в марте 1861 года нового государства – Королевства Италия. Кавур оказался одним из главных действующих лиц этого масштабного действа. После провозглашения единства страны он стал первым главой кабинета министров Италии. Таким образом, на посту председателя правительств Пьемонта и Италии Кавур находился более двенадцати лет, что считается одним из наиболее продолжительных периодов в современной политической истории Италии.

За прошедшее время граф Камилло ди Кавур стал символом своей эпохи – иконой для одних и уроком для других. В научно-популярной литературе последних лет принято сравнивать Кавура с неистовым прусским помещиком-политиком, называя его «итальянским Бисмарком» и утверждая, что сардинец сделал примерно то, что блестяще воплотил в жизнь германский канцлер. Однако историческая справедливость требует напомнить: именно прусский государственный деятель был заинтересованным свидетелем и учеником феноменальной политики пьемонтского фермера-политика. Поэтому путь, проторенный итальянцами, стал путеводной звездой и для прусских политиков, которые на националистической волне захотели превратить рыхлую конфедеративную Германию в единый государственный организм.

Тем самым за несколько десятилетий политическая карта Европы претерпела кардинальные изменения, появились крупные многомиллионные государства-империи, включившие в свой состав десятки небольших королевств, княжеств, графств и республик. Со времен Древнего мира и раннего Средневековья европейский континент не знал такой консолидации государств и упрощения границ. Теперь великие державы граничили и конкурировали между собой. Это стало одним из важнейших факторов, определивших путь к катастрофе Первой мировой войны.

Несмотря на неослабевающий интерес к причинам и факторам, приведшим к созданию единой Италии, и основным действующим лицам периода Risorgimento[2], до настоящего времени в русскоязычной историографии не было ни одной биографии графа Кавура. Это объясняется идеологическими установками в советские времена и их наследием в постсоветские, с одной стороны, и недостаточным вниманием отечественных специалистов – с другой. Такую ситуацию следует признать неудовлетворительной с учетом того, что за рубежом продолжают регулярно выходить соответствующие исследования и не прерывается дискуссия о наиболее важных моментах жизни Кавура и объединения Италии. Более того, в свете событий уже XX века (участие Италии в двух мировых войнах, территориальные и колониальные вопросы, процесс становления итальянского государства фашистского типа, особенности внутриполитического и экономического развития, отношения с внешним миром и т. д.), события середины XIX века являются ценнейшим материалом для понимания последующего хода истории Италии и Европы в целом.

Феномен времени в том, что оно одновременно и прекрасно, и безжалостно. Полная энергии многоцветная палитра современности неумолимо перетекает в блеклое прошлое с оттенком печали, а любая биография человека из времен минувших грозит превратиться в скучный монотонный рассказ. К счастью, к графу Камилло ди Кавуру это может относиться в самой малой степени, поскольку не может быть пресной и безвкусной жизнь человека, который создал целую страну.

Глава 1. Детство. В рядах королевской армии

«Я либерал и очень либеральный, желающий полной смены системы».

Кавур, 1831

В пятницу, 10 августа 1810 года, в семействе маркиза Микеле Бенсо ди Кавур и Адель де Селлон, которое проживало в палаццо (особняке) на улице Йена, 13, в городе Турине, произошло радостное событие – родился мальчик. Родители были несказанно счастливы: роды прошли без осложнений, у них теперь было два сына. Первенец – Густаво – родился в 1806 году. Однако время было неспокойное, Италию сотрясали войны, поэтому родители хотели, чтобы детей было больше, и два ребенка было хорошим заделом для будущего всего семейства.

Новорожденного крестили в церкви Сан-Карло. Крестным отцом стал принц Камилло Боргезе, который являлся одним из правителей Северной Италии во времена Французской империи, а крестной матерью – супруга принца Боргезе, Полина Бонапарт, родная и любимейшая сестра императора Наполеона I. В честь крестного отца родители и назвали сына Камилло[3].

Будущий первый премьер-министр объединенной Италии появился на свет в многонациональном и мультикультурном семействе, корни которого уходят в далекое прошлое. Род Кавуров был хорошо известен как в Турине, так и во всем Пьемонте. Семейное предание гласило, что его истоки восходят к отважному немецкому рыцарю-крестоносцу (по другим сведениям – паломнику) Хуберту, служившему под началом германского короля Фридриха I Барбароссы. После возвращения из похода в Святую землю Палестины этот рыцарь нашел пристанище в Италии и женился на девице по имени Бенсо.

Достоверно известно, что представители рода Бенсо в позднее Средневековье были банкирами и купцами в провинции Кьери[4]. В XVI веке семейство переехало в Турин и начало службу при дворе Савойской династии. Судя по всему, служили они верой и правдой и в 1649 году получили титул маркиза ди Кавур[5]за 20 тысяч лир.

Представители другой ветви рода Бенсо смогли также достичь значительных успехов. В начале XVIII века Карло Оттавио Бенсо стал графом Сантена, по имени городка, где он обосновался и там же построил замок, который остается достопримечательностью Сантены до настоящего времени. Правда, эта ветвь семейства по мужской линии прекратила свое существование в 1753 году. Однако ни титулы, ни служба при дворе Савойского дома не могли гарантировать безоблачную жизнь, и род Кавуров не раз попадал в различные политические и экономические передряги, характерные для Италии и Европы в те времена.

В 1781 году Джузеппе Филиппо ди Кавур женился на Филиппине де Сальской из богатой и знаменитой савойской фамилии, одним из представителей которой был католический святой Франциск Сальский. Благодаря этому браку Кавуры приобрели обширные земли в Пьемонте (Сардинии) и особняк в Турине. При этом в лице Филиппины, женщины умной, волевой и целеустремленной, Кавуры получили мощный внутренний стержень в последовавшие непростые времена. В том же 1781 году на свет появился отец будущего политика, Микеле Бенсо ди Кавур. Юношеские и зрелые годы Микеле пришлись на бурные годы Французской революции и наполеоновских войн.

В 1796 году в Северную Италию вторглись французские революционные войска под командованием молодого генерала Наполеона Бонапарта, и вскоре они стали хозяевами этих земель. Через некоторое время на смену французам пришли австро-русские войска, восстановившие на троне Савойский дом, а в 1800-м их снова сменили французы. Смена власти привела к тому, что Кавуры потеряли часть своих владений и денег, но поскольку они могли ловко договариваться со всеми властителями Пьемонта и служить им поочередно, то остались богатой и влиятельной фамилией[6].

Не последнюю роль в этом сыграла Филиппина. Она приняла Французскую революцию и последовавший режим, установленный в Пьемонте Наполеоном I. Благодаря этому маркиза стала дамой ближнего круга при дворе Полины Бонапарт и употребила все свое влияние, чтобы сын имел возможность вступить в ряды французской армии и получил соответствующую протекцию. Таким образом, Микеле ди Кавур служил во французской армии под началом генерала Бертье, а в последующем – в администрации департаментов Пьемонта принца Камилло Боргезе.

В 1803–1804 годах Микеле после ранения проходил курс лечения в Женеве, где познакомился с графом Жаном де Селлоном и его семейством. Через некоторое время молодой человек пожелал жениться на старшей дочери графа, Виктории, но она предпочла выйти замуж за барона Луи де ла Турбиа.

На следующий год маркиз снова посетил Женеву и сделал предложение уже средней дочери графа, Аделаиде (Адели). Обходительный и симпатичный итальянец пленил сердце девушки, и на этот раз отказа уже не было. В апреле 1805 года в фамильном особняке Кавуров в Турине сыграли свадьбу, а в 1806-м, как уже говорилось выше, появился первенец Густаво.

Селлоны были многочисленным женевским семейством, которое происходило от французских беженцев-гугенотов, покинувших родину в XVII веке. Со временем они стали богатыми банкирами и торговцами тканями. Бизнес успешно развивался, а их торговля шла не только в Швейцарии, но и за ее пределами – в Англии и во Франции. Известность семейства была столь велика, а влияние столь значительно, что в 1786 году Жан де Селлон удостоился графского титула, пожалованного императором Священной Римской империи Иосифом II Габсбургом.

Особенность Селлонов заключалась в том, что они были широко открыты для внешнего мира и жадно впитывали новые веяния и достижения цивилизации. Единственный сын графа, Жан-Жак, стал сторонником гуманистических идей и противником войн. Он был филантропом и коллекционером, пропагандировал свои убеждения и поддерживал тесные дружеские отношения с реформаторами и гуманистами в Швейцарии, Франции и Англии. В 1830 году Жан-Жак основал в Женеве «Общество мира» и пользовался большим авторитетом и любовью.

Виктория после неудачного брака с бароном де ла Турбиа в мае 1815 года вышла замуж за герцога Жюля Клермон-Тоннера, впоследствии ставшего известным политическим деятелем и пэром Франции. Младшая дочь, Генриетта, в 1809-м вышла замуж за Луи де Дуэ, графа д'Аузер, дворянина из Оверни. В результате род Кавуров связали крепкие родственные связи с известными и богатыми семействами нескольких стран. Поэтому нет ничего удивительного, что их палаццо в Турине часто становилось пристанищем для многочисленных родственников, это делало домашнюю атмосферу особо открытой для обмена мнений и споров.

Переломные моменты истории – а начало XIX века, несомненно, относится к таковым – всегда порождали брожения в умах и столкновения различных, порой диаметрально противоположных, точек зрения. Время от времени дискуссии приобретали столь острый характер, что Филиппине приходилось властно дирижировать и успокаивать собеседников. Таким образом, Густаво и Камилло с раннего детства оказались среди различных разговоров и суждений, в том числе и на общественно-политические темы. Разнообразие культур, раскрепощенность, атмосфера внутренней свободы и состязательность мнений, царившие в их доме, несомненно, сказались на том, что мальчики начали рано взрослеть и понимать, о чем говорят окружающие.

Бо́льшую часть времени Кавуры проводили в Турине, на лето и осень выезжая в Сантену. Камилло был активным и энергичным мальчиком, который буквально насыщался духом окружавшего его мира. По словам матери, «он был задорным, сильным, шумным и всегда играл. Невозможно было заставить его замолчать»[7]. Малыш постоянно бегал по большому дому, хлопал дверьми и по двадцать раз на дню навещал своих обожаемых тетушек. Живостью характера Камилло резко отличался от старшего брата. Густаво был серьезен, больше сосредоточен на себе и рано пристрастился к религии, литературе и философии. Книги и размышления стали для него неотъемлемыми спутниками жизни.

Родители и родственники уделяли большое внимание мальчикам, из-за чего вспыхивали споры о методах воспитания детей и влиянии, какое надо оказывать на них. При всем при этом основные бразды воспитательного процесса крепко держали в своих руках Филиппина и Аделаида, которая получила прекрасное образование и много путешествовала. В ней органично совмещалась культура Швейцарии, Франции и Италии. Она была глубоко религиозной женщиной. Еще до замужества Адель много времени провела в разных регионах Апеннинского полуострова, и ее любовь к Италии постепенно перешла в восхищение, переданное ею своим детям.

Естественно, в этих условиях от мальчиков ждали больших успехов. Однако Адель, как утверждает биограф будущего политика Гарри Хердер, весьма огорчилась, когда не смогла научить Камилло алфавиту в четыре года, а в пять лет он терпеть не мог книжные занятия. При этом он проявлял большое интеллектуальное любопытство. Учителя, которых родители наняли для обоих мальчиков, однажды похвалили Густаво, но пожаловались, что Камилло пролежал в постели до самого полудня, а затем встал и хорошо учился, но вел себя не очень послушно. Малыш ворчал и плакал. «Он весь день был непослушным», – прокомментировал наставник. На это Камилло ответил: «Я терпеть не могу учиться. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Это не моя вина»[8].

Камилло вскоре с легкостью одолел алфавит и уже в раннем возрасте неплохо изъяснялся на итальянском (пьемонтский диалект) и французском языках. Постепенно стало понятно, что он имеет склонность к математике и другим точным наукам, а также к географии и истории. И все же проявлявшаяся долгое время нелюбовь к учебе и чтению имела свои последствия – всю свою жизнь Кавур небрежно относился к орфографии и грамматике[9]. Следствием этого стало то, что его устная речь была значительно лучше письменной.

Живость характера, которая вначале не позволяла Камилло сосредоточиться на учебе, постепенно превращалась в противоположную тенденцию к быстрому усвоению учебного материала. При этом он был готов докапываться до истины по любому интересовавшему его вопросу. Предметы и темы, имевшие практическое приложение, сразу же становились для него приоритетными. Это качество, вкупе с проявлявшимися лидерскими задатками, прочно ложилось в основу формирующейся личности.

Кроме того, большое влияние на развитие мальчиков оказали путешествия, которые они совершали к своим родственникам в Швейцарию. Величественные Альпы, красоты природы, водная гладь озер, а также разнообразие культур и иной уклад жизни стали питательной средой для всестороннего развития интеллекта и характера будущего политика. В такой идиллической домашней обстановке и в окружении многочисленных родственников прошли первые десять лет жизни Камилло ди Кавура.

* * *

За эти годы Италия претерпела большие изменения. В свете дальнейшего изложения полагаем необходимым хотя бы в сжатом виде взглянуть на историю полуострова.

С момента падения Западной Римской империи в V веке Апеннинский полуостров больше не являлся частью единой политической и экономической системы. После завершения истории Древнего Рима на эту землю волнами накатывались различные народы (готы, лангобарды и др.), которые у современников получили название варварских. В определенные периоды истории некоторым могущественным правителям удавалось установить свою власть над значительной частью полуострова, например, как это случилось в VI веке при правлении восточного римского (византийского) императора Юстиниана I.

Однако яростная борьба за итальянские земли постоянно делала ситуацию неустойчивой, чем привлекала новых завоевателей (франки, арабы, нормандцы и др.). Это привело к тому, что развитая в древности территория испытала на себе экономическую стагнацию, упадок городов, сокращение и обнищание населения, вспышки различных болезней, а также периоды неурожаев и природных катаклизмов.

Вместе с тем за несколько столетий раннего Средневековья укрепились католическая церковь и общественно-политические позиции пап, которые из духовных правителей одновременно превратились и в светских. C конца VIII века начался процесс образования церковного (Папского) государства, и уже в XIII веке оно заняло бо́льшую часть Центральной Италии. Одновременно шло формирование и укрепление средневековых торговых республик (Венецианская, Генуэзская), а также городов-коммун. В основном этот процесс затронул север и центр полуострова. К началу XV века Апеннины в политическом плане представляли собой раздробленную территорию. Север находился под властью Священной Римской империи, центр контролировался папством и французами, а юг – испанцами и анжуйцами.

В дальнейшем города-коммуны трансформировались в олигархические республики (Флоренция, Лукка, Сиена, Мантуя и др.), сыгравшие заметную роль в становлении эпохи Возрождения. Произошло значимое событие – распространение «народного языка», на котором творили свои произведения наиболее крупные деятели того времени. Этот язык стал основой современного итальянского языка, и на нем заговорил весь полуостров. Культурный всплеск в Италии оказал огромное влияние на весь континент.

С момента усиления единых централизованных государств в Западной Европе (Испания, Франция, Священная Римская империя) начинается новый этап борьбы за Италию. Попеременно каждая из держав пыталась доминировать над итальянскими землями. В это противоборство часто включались и местные государственные образования. Временами эта борьба приводила к катастрофическим последствиям для жителей полуострова, как разграбление Рима войсками императора Священной Римской империи и испанского короля Карла V в 1527 году.

Некоторое время преобладающее влияние на дела в Италии оказывала могущественная Испанская империя. Но уже к концу XVII – началу XVIII века с внутренним упадком Испании первенство перешло к Франции и австрийцам. В этот период наряду с Папским государством и Неаполитанским королевством заметную роль начинает играть Пьемонт, который стал владением Савойского дома. В XVII веке в ожесточенной борьбе и при помощи искусной дипломатии представители Савойской династии смогли утвердиться в Пьемонте и на острове Сардиния. На короткий период в начале XVIII века по условиям Утрехтского мирного договора 1713 года правители Турина смогли получить контроль даже над островом Сицилия, но вскоре были вынуждены отказаться от этого острова в пользу острова Сардиния по договоренности с Австрией.

Поскольку Апеннины в XVIII веке оставались территориально раздробленными, а также находились под влиянием иностранных держав, то эпоха Просвещения имела неоднозначные последствия для различных регионов Италии. Наиболее сильное влияние ощутили на себе североитальянские земли (включая Пьемонт). Вместе с тем экономически Италия в целом отставала от передовых стран Европы. Характерной чертой страны указанного периода стал рост национализма, подтолкнувшего процесс стремления к независимости и объединению.

Кардинальным образом все изменилось после совершения Французской революции 1789 года. Первоначально общество с энтузиазмом встретило сообщение о революции и последовавших изменениях во Франции. Однако многие граждане были напуганы событиями, связанными с правлением якобинцев и последующим периодом террора. Правители и знать были чрезвычайно обеспокоены проникновением «якобинской заразы».

Юный Камилло ди Кавур. Художник Уильям Брокедон, первая половина XIX века

Пьемонт стал одним из центров французской эмиграции. В 1793 году король Виктор Амадей III поддержал Первую коалицию[10] против Франции. Поражение в войне завершилось подписанием 15 мая 1796 года договора с Францией, по которому последней отходили Савойя и Ницца. Французы получили право беспрепятственно перемещаться по территории королевства и размещать свои войска.

В 1798 году, в условиях Второй коалиции[11], французские власти потребовали от нового короля Пьемонта, Карла Эммануила IV, передать им в руки все укрепления королевства на континенте. Это привело к тому, что король практически бросил свою страну и удалился на остров Сардиния, который оберегал британский флот. После короткого присутствия в 1799 году австро-русских войск и восстановления королевской власти в Пьемонте в 1800-м французские войска под командованием первого консула Наполеона Бонапарта снова полностью оккупировали континентальную часть Пьемонта. В сентябре 1802 года Пьемонт был присоединен к Франции с одновременным делением территории на шесть департаментов. Новый король Пьемонта Виктор Эммануил I оставался на Сардинии.

На этот раз Франция, превратившаяся в 1804 году в империю, полностью взяла власть над Апеннинским полуостровом в свои руки. В северной части было образовано Королевство Италия со столицей в Милане, на юге – Неаполитанское королевство (столица – Неаполь), остальная часть была присоединена непосредственно к империи. Единственными частями Италии, неподвластными французам, оставались острова Сардиния и Сицилия под управлением соответственно короля Пьемонта и бурбонского короля Фердинанда VII. Такое состояние Италии продолжалось вплоть до падения Наполеона I и заключения государствами-победителями Венского договора 1815 года[12].

* * *

Для Камилло ди Кавура все изменилось в мае 1820 года: он надел синий мундир королевской армии. «Семья Бенсо, – продолжает Хердер, – долгое время была связана не только с королевским правительством и земельным дворянством, но также и с пьемонтской армией. Обычно старшие сыновья благородных пьемонтских семейств шли обучаться военному делу, но поскольку Густаво был тихим, прилежным и замкнутым мальчиком, здоровье которого считалось слабым, то было решено, что крепкий Камилло должен пойти по военной стезе. Его тетя, грозная Виктория де Клермон-Тоннер, сказала, что он “создан, чтобы быть военным”. Однако ее суждение не подтвердилось»[13].

Камилло переступил порог Королевской военной академии в Турине. Теперь ему предстояло учиться на военного инженера. Хотя в учебном заведении в основном учились дети из богатых и привилегированных семейств, интенсивность занятий и дисциплина были на чрезвычайно высоком уровне. Курсанты должны были прилежно изучать специальные предметы (математика, геометрия, фортификация, артиллерийское дело и т. д.), заниматься физическими упражнениями и дважды в день посещать длительные церковные службы. Отлучки и отпуска не полагались. Самым строжайшим образом курсанты наказывались за неподобающее отношение к учебе и пренебрежение к установленной дисциплине.

В Пьемонте, как и во всей остальной Европе, в армии все еще чувствовалось дыхание недавних наполеоновских войн, что непосредственным образом сказывалось на учебном процессе. Командиры-ветераны в лице офицеров и унтер-офицеров самым жестким образом доводили до своих подчиненных азы армейской службы. Эти обстоятельства имели тягостные последствия для свободолюбивого характера Камилло. Практически сразу он проявил себя как недисциплинированный курсант. В первые же дни, получая приказы, молодой человек начал проявлять всяческое неудовольствие, за что не единожды подвергался аресту «за наглые ответы»[14] и «высокомерие перед учителем»[15].

Камилло также был не согласен с регулярным посещением церковных служб. В отличие от своего старшего брата, он не перенял от матери благоговейного и беспрекословного преклонения перед церковью, что проявилось и во время обучения в военной академии. Религия, по его мнению, не могла быть формальной обязанностью, а должна была исходить из внутренних потребностей человека[16]. Все это не могло не сказаться на его взаимоотношениях с товарищами и командирами.

Однако не стоит думать, что новый курсант имел только негативный образ в глазах руководства академии. Камилло мог с легкостью изучить понравившийся ему предмет или тему учебного курса (например, алгебру, геометрию, механику), восхищая своих преподавателей. Он не чурался физических упражнений, в частности фехтования (притом что Кавур уже носил очки из-за близорукости), и с удовольствием участвовал в полевых занятиях, когда учащихся на несколько недель в год отправляли на маневры. Обладая лидерскими качествами, он мог спокойно объединить товарищей и повести их за собой. Это не осталось незамеченным командирами.

В 1820–1821 годах по некоторым европейским странам прокатились революции. Волнения коснулись и Пьемонта. В январе 1821 года гарнизон Алессандрии потребовал от короля Виктора Эммануила I избавиться от «пагубного влияния Австрии»[17]. Либеральные слои населения поддержали военных. В стране была провозглашена конституция. Король отрекся от престола в пользу младшего брата, Карла Феликса, герцога Модены. Новый король не был склонен идти на какие-либо реформы и уступки либералам, а также резонно опасался могущественной Австрийской империи. Чувство неприятия реформ пересилило, через несколько недель по его просьбе Австрия вмешалась в события. Имперские войска вступили в Пьемонт. 10 апреля австрийцы были уже в Турине. Начались репрессии, тысячи восставших были арестованы, многие скрылись за границей.

Эти события имели свои последствия и для курсантов академии. Среди них нашлись те, кто открыто поддержал восставших и выступил против австрийского вмешательства. Кавура среди них не было. Однако в феврале 1822 года он был признан «виновным в серьезном преступлении – непослушании» и приговорен к хлебу и воде на трое суток, а в августе того же года в «хранении книг без разрешения своего начальства». Но, как полагает Хердер, книги, о которых идет речь, скорее всего, были просто два романа из отцовского дома[18].

Несмотря на проблемы, возникавшие в стенах академии, Микеле Кавур, пользуясь своими связями при дворе Савойского дома, смог добиться, чтобы в июле 1824 года его сына приняли в корпус пажей потенциального наследника королевского трона, принца Савойского-Кариньянского Карла Альберта. Для многих семейств Пьемонта устроить своего отпрыска в корпус королевских пажей было заветной мечтой, поскольку это открывало путь их чадам к блестящей карьере при августейшем дворе. Кроме того, пажи получали дополнительную стипендию.

Однако это влекло за собой обязанность участвовать в торжественных и протокольных мероприятиях королевского семейства. Для Камилло такая перспектива точно не была заманчивой, он воспринимал службу при дворе не как высокое доверие и почесть, а как унизительное и неприятное занятие, о чем и высказывался в открытую. Свою красную униформу пажа он просто назвал «ливреей рака», а самого себя «лакеем»[19]. Его возмутительные слова дошли до принца Карла Альберта, и по его распоряжению заносчивый молодой человек, к величайшему огорчению его родителей, был отставлен от службы при королевском дворе.

Независимый характер Камилло, его неуступчивость, опрометчивые поступки раздражали Микеле Кавура, и он потребовал, чтобы сын порвал отношения с Северино Кассио, который слыл якобинцем и смутьяном. Тот подчинился, но продолжал всячески упорствовать, что заставило отца даже пригрозить отправить того «умирать от голода в Америку»[20]. Эта неприятная история запала в душу Камилло. Через некоторое время он извинился перед Северино и возобновил с ним отношения. Несмотря на размолвку с отцом и наказания в академии, Камилло продолжал гнуть свою линию. 15 марта 1826 года он был отстранен от занятий по верховой езде за «крайнюю небрежность», а на следующий день помещен под арест за открытое и демонстративное неповиновение. Арест продолжался две недели, а по выходе – 19 апреля – снова подвергнут аресту за высокомерный ответ командиру.

Тем не менее все это не помешало Камилло показать блестящие результаты в ходе выпускных экзаменов весной – летом 1826 года. «Он получил, – как утверждает Хердер, – максимальные оценки по всем предметам, которые в основном касались применения инженерных навыков в военных целях, включая дифференциальное исчисление, гражданское строительство, историю и даже elocuzione[21], что подразумевало литературу. По результатам экзаменационной сессии он занял второе место в академии, уступая только некоему маркизу Скати, кто, в отличие от Кавура, оставался почтительным пажом Карла Альберта»[22].

Камилло ди Кавур стал младшим лейтенантом корпуса королевских военных инженеров. Но его поведение не осталось незамеченным: принц Карл Альберт ходатайствовал перед королем Карлом Феликсом, чтобы не присваивать молодому человеку офицерского звания и уволить его из армии. В дело вмешался непосредственный командир Кавура и пригрозил также уволиться со службы, если назначение не состоится. В конечном итоге король отклонил прошение принца. Последствием всей описанной истории стало осознание семьей Кавура того неприятного факта, что их отпрыск не сможет сделать карьеру при королевском дворе, а будет вечно скитаться по дальним гарнизонам Пьемонта вдали от столицы.

Может быть, поэтому нет ничего удивительного в том, что Камилло сразу же постигла «скоротечная тяжелая» болезнь и он бо́льшую часть 1827 и 1828 годов провел в родительском особняке в Турине. К этому времени у него дома уже прочно обосновались родственники со стороны матери, что делало повседневную жизнь весьма нескучной. Наличие большого количества образованных людей из разных стран со своими убеждениями и привычками становилось источником постоянных дискуссий, которые порой продолжались ночи напролет. В этот период Камилло начал активно интересоваться историческими, философскими, политическими и экономическими трудами, а также приступил к изучению английского языка. К тому же домашние разговоры и взгляды старших людей с богатым жизненным опытом делали пребывание в Турине небесполезным и для интеллектуального развития юноши.

Семья Кавуров придерживалась традиционных взглядов и считала, что основой государства является аристократия, а экономическим базисом – сельское хозяйство. На вершине государственной иерархии должен находиться просвещенный монарх с неограниченной властью. Селлоны придерживались более продвинутых взглядов – от республиканизма времен Французской революции и Наполеона I до просвещенного монархизма, ограниченного в правах, наподобие французской Конституционной хартии 1814 года.

Самые смелые мысли излагал Жан-Жак де Селлон, который полностью стоял на платформе республиканского строя и всячески отметал идею милитаризма. Он неоднократно указывал племяннику, что «инженеры могли бы сдержать войну, и цитировал Карно[23], который утверждал, что другие рода войск являются разрушителями, а “мощные сооружения” (возведенные инженерами) – оборонительные средства»[24]. Несомненно, общение с дядей-пацифистом и другими родственниками оказало соответствующее влияние на мировоззрение и образ мысли начинающего офицера. В этих условиях, как утверждает Тейер[25], «он быстро повзрослел. Жизнь молодого человека, у которого много свободного времени, денег, социальное положение и большое личное обаяние – плохой набор средств для выстраивания карьеры»[26].

Скорее всего, Камилло, который любил ни в чем себе не отказывать и жить в свое удовольствие, чувствовал это. Например, в письме Жан-Жаку де Селлону от 4 апреля 1828 года он писал, что его адресат «совершенно прав. Страсть к азартным играм ужасна и может навредить молодому человеку больше, чем что-либо иное. Я знаю это, поскольку немного играл, но не отдавался этому с безумием, и заметил, что азартные игры притягивают и вызывают у нас нервное возбуждение, наносящее вред нашим обычным занятиям и душевному спокойствию… Если бы я был в Женеве, где общественное поведение так достойно похвалы и где встречаются всесторонне просвещенные и образованные люди, с которыми можно обсудить серьезные темы и получить знания, то там бы Вы увидели меня за частыми беседами, и я получал бы удовольствие от них. Но в Турине… где вы встречаетесь только с теми, кто говорит лишь о театре и городской скандальной хронике, я не знаю ничего скучнее, чем наши вечеринки… Мне кажется, что лучше всего держаться в стороне от всего этого, насколько это возможно»[27].

Через два месяца, 16 июня 1828 года, племянник вновь написал дяде: «Если бы я оказался в других обстоятельствах, то поверил бы, что через некоторое время смог, не изменяя своим убеждениям, быть полезным, работая в правительственных учреждениях, отказался бы от кропотливого изучения математики и страстно посвятил бы себя другим видам деятельности. Но я не могу и не должен обольщаться, поэтому, если не хочу растратить свои способности, дарованные мне Всевышним, должен серьезно заняться точными науками, которые, я полагаю, можно использовать и применять в любое время и в любом месте»[28]. Судя по всему, Жан-Жак де Селлон всячески наставлял племянника на путь истинный и пользовался у него большим авторитетом. Характер писем свидетельствует о доверительных отношениях, сложившихся между ними.

К чести Камилло, его слова об опасностях, подстерегающих в жизни, не разошлись с делом. Он нашел силы отказаться от праздного и бесцельного существования, привычного для молодых людей его круга. Непрестанный труд стал характерной чертой молодого человека, и в дальнейшем многие отмечали эту особенность. Хотя путь к этой трансформации был не простой, а окружавшая общественно-политическая и социальная обстановка этому явно не способствовала.

Камилло ди Кавур в двадцать лет. Неизвестный художник, XIX век

* * *

Двадцатые годы XIX века в Европе были «золотым» периодом реставрации и расцвета старых монархических режимов. Время буквально повернулось вспять. Штормы и бури предыдущих десятилетий отошли в прошлое; аристократия, дворянство, религия, союзы и общины феодальных времен вновь почувствовали свою силу. Великие лозунги «Liberté, Égalité, Fraternité»[29] были осмеяны и опорочены. Личное, индивидуальное уступило место общественным интересам. Казалось, что традиции, существовавшие до 1789 года, прочно вернулись и сменили все то, что принесла с собой революция. Более того, умиротворение и порядки, которые насаждали и пропагандировали великие державы, подписавшие Венский договор 1815 года, укоренились в жизни государственных и общественных систем многих европейских государств. Особенно это ощущалось в Сардинском королевстве и в Италии в целом.

Столетиями жизнь как бы проходила в раз и навсегда предначертанных рамках. Конечно, были времена самоуправляемых государств, республик и городов (особенно на севере полуострова), взлета великих культурных достижений и преобразований, получивших название Возрождения, реформ просвещенных монархов в XVII–XVIII столетиях и т. д. Однако эти достижения не могли изменить в корне парадигму отношений: человек – общество, крестьянин – помещик, аристократ – верховный правитель (король, герцог, князь и т. д.), народ – государство. Часто Апеннинский полуостров становился ареной игры чужеземных государств и правителей. Итальянские земли делились и управлялись не только собственной аристократией и церковью, но и иностранными монархами и их ставленниками.

Ворвавшаяся в конце XVIII века огненным смерчем революция из Франции стала одним из переломных моментов в истории Италии. Она повлекла за собой огромные изменения в общественной и индивидуальной жизни. Французы принесли с собой дух раскрепощения личности, ее инициативы, утвердили гражданский кодекс, ликвидировали остатки личной крепостной зависимости крестьян и упразднили помещичью юрисдикцию, осуществили распродажу части церковной и помещичьей земли, а также реформу городского управления, устранили институт средневековых цехов, упростили и унифицировали торговлю по всему полуострову, придерживались политики религиозной терпимости и проч. Эти преобразования с воодушевлением были приняты нарождавшейся буржуазией, либеральными кругами и частью землевладельцев. Хотя весьма неочевидное отношение к реформам и политике французов было у основной части населения – крестьянства. Однако и тут был достаточно большой процент тех, кто принял эти изменения.

При этом не стоит забывать и негативные последствия французского владычества на Апеннинах. Местное население постоянно выплачивало денежные средства Франции и поставляло рекрутов во французские войска, которые участвовали в непрерывных войнах. Правительство Наполеона I стремилось превратить Италию в поставщика сырья и рынок сбыта французских товаров. Например, ввоз ткани, кожи и других товаров разрешался только из Франции. Пошлина на ввоз французских товаров в Италию в 1808 году была уменьшена вдвое. Вывоз шелка-сырца допускался также только во Францию и был освобожден от пошлины, тогда как импорт во Францию итальянских шелковых тканей облагался сбором до 50 % стоимости[30]. Все это привело к тому, что экспорт из Франции в Италию намного превысил сбыт местных товаров во Францию. Отрицательно сказалось на внешних торговых связях и экономике Италии в целом действие континентальной блокады. За время оккупации Италии французы не гнушались применять грубое насилие, занимались грабежом и вывозом культурных ценностей, преследовали религиозные чувства верующих и устраивали гонения на церковь и ее институты.

Итогом такой неоднозначной политики стало формирование и нарастание антифранцузских настроений, которые со временем превратились в национальное движение по всему полуострову. Не случайно, что именно в это время появились карбонарии[31], боровшиеся с оккупантами. Впоследствии это движение станет неотъемлемой составляющей процесса формирования итальянского национального самосознания. Бо́льшая часть населения Италии поддержала Французскую революцию и последовавшие изменения. Раскол в Италии оказался свершившимся фактом и преследовал общество еще много лет.

Вместе с тем следует обратить особое внимание на несколько обстоятельств, а именно: нигде влияние французов не было столь сильным в Европе, как в Италии (за исключением территорий, непосредственно примыкавших к Франции – Бельгия, малые рейнские государства); последнее по времени крушение власти французов и их ставленников на континенте также произошло именно на Апеннинах в 1814–1815 годах. Все эти факты были отвергнуты, и государства – победители Наполеона I своими решениями на Венском конгрессе вновь вернули Италию в донаполеоновскую эпоху.

В несомненном выигрыше оказалась Австрийская империя. Этой державе были возвращены земли, отторгнутые во время наполеоновских войн, были присоединены Ломбардия и владения бывшей Венецианской республики (в апреле 1815 года образовалось Ломбардо-Венецианское королевство), а также Зальцбург, Триест, Далмация, Иллирия и некоторые другие территории.

В очередной раз Италия была раздроблена на ряд государств, куда вернулись старые монархические династии. В Сардинском королевстве (Пьемонте), к которому присоединились территории бывшей Генуэзской республики, Савойя и Ницца, была восстановлена Савойская династия. По сути, Пьемонт становился буферным государством между Австрией и Францией. Великие герцогства Тосканское, Моденское и Пармское перешли во владение различных представителей дома Габсбургов: эрцгерцог Фердинанд, эрцгерцог Франц д'Эсте и Мария Луиза (дочь австрийского императора Франца I, бывшая супруга Наполеона I). Появились небольшие аристократические государства – Лукка, Масса и Каррара, ставшие позднее, в 1817 и 1829 годах, частью вышеназванных герцогств. В Риме была восстановлена светская власть папы, которому возвратили его прежние владения (Папское государство). В Неаполитанском королевстве утвердилась на троне династия испанских Бурбонов, а государство преобразовалось в Королевство обеих Сицилий. Из всех государств, появившихся на карте Италии, реальной независимостью обладали только Пьемонт и Королевство обеих Сицилий. Для многих жителей полуострова именно Сардинское королевство, с точки зрения династических корней, воплощало в себе дух истиной Италии.

Австрия превратилась в доминирующую силу на Апеннинах. В Италии ничего существенного не могло произойти без одобрения Вены. Любое неповиновение каралось преследованиями, вводом войск и сменой местных властителей. Один из основных творцов послевоенного мира, министр иностранных дел (позднее – канцлер) Австрийской империи Клеменс фон Меттерних, полагал, что итальянские земли не должны генерировать национальные и революционные идеи, а также становиться объектом притязания других держав. Под этим он подразумевал, прежде всего, Францию. Политическая система должна была функционировать на сугубо консервативных началах. Более того, Австрия не хотела даже обсуждать проблемы Италии. «Италии не существует», – констатировал Меттерних. А главная венская газета удалила раздел об Италии, обращаясь только к событиям в отдельных ее государствах[32]. По отношению к итальянцам это выглядело крайне несправедливо, учитывая, например, что также раздробленной послевоенной Германии на конгрессе в Вене в 1814–1815 годах было уделено значительное внимание, вылившееся в создание Германского союза. Правда, и в Германском союзе Австрия имела превалирующий статус.

В рамках Венского договора и образовавшегося в 1815 году Священного союза, в который первоначально вошли Австрийская и Российская империи и Королевство Пруссия, Меттерних умело использовал их механизмы для борьбы с инакомыслием и сохранением существовавших монархическо-дворянских порядков. К этому он постоянно призывал и другие великие европейские державы, тем самым стараясь сохранить власть старых элит и обеспечить стабильный мир на континенте. По сути, канцлер видел свою задачу в сохранении статуса Австрийской империи как великой державы, а себя – в роли третейского судьи на континенте.

Таким образом, поступательному движению итальянцев к своему национальному самосознанию был нанесен мощнейший удар. Проникновенно и страстно об этом сказал Джузеппе Мадзини: «Для всей Италии одним росчерком пера были стерты все наши свободы, вся наша реформа, все наши надежды… мы, итальянцы, не имеем ни парламента, ни трибун для политических выступлений, ни свободы прессы, ни свободы слова, ни возможности законных общественных собраний, ни хоть какого-нибудь средства выражения мнений, бурлящих в нас»[33].

20 мая 1814 года в Турин въехал сардинский король Виктор Эммануил I. «Измученный войной простой народ, – говорит историк Марта Шад, – горячо приветствует своего государя; что же касается прогрессивных умов, то их отпугивает и монарх, и монаршее государство. “В своих напудренных париках с косичками а-ля Фридерик они выглядели, по меньшей мере, чудаковато”, – писал впоследствии премьер-министр Пьемонта Массимо Д'Адзельо»[34]. На следующий же день король объявил о «пересмотре королевских указов 1770 года». Сборники законов, установленных при Наполеоне, были заменены законами, действовавшими ранее в Пьемонте. Евреи вернулись в гетто. Жители кантона Во снова стали объектом нападок, а те их представители, которые активно сотрудничали с французами, и вовсе были отстранены от управления государственными делами. Корпорации и производственные привилегии были восстановлены.

«Поддержка действий правителя Церковью, – утверждает Катрин Брис, – имела огромное значение как для него, так и для его придворных. Продажа церковных земель была разрешена, монашеские ордены возобновили свою деятельность, иезуиты вернули себе утраченные позиции, в частности им было поручено управление образовательным процессом и в их ведение передана цензура. Результатом всего этого стало подписание конкордата, который закрепил возобновление деятельности церковных судов»[35]. Одним словом, Пьемонт в полной мере испытал на себе реставрацию прежних порядков. Несмотря на то что часть либералов, аристократии, буржуазии и офицерского корпуса смотрели на жизнь иными глазами, в обществе воцарились старые нравы.

Еще более неприятным было то, что Сардинское королевство находилось под непосредственным влиянием Австрийской империи. Эта зависимость задевала национальные чувства пьемонтцев, что приводило к открытой критике либо даже скрытой оппозиции.

* * *

На этом этапе жизни внутренние изменения в характере Камилло оказали влияние и на отношения в его собственной семье. Нарастающая убежденность нашего героя жить некими иными принципами, которые выходят за рамки привычного существования тогдашней аристократии, явно входила в противоречие со взглядами семьи. Если во времена учебы в военной академии «недопонимание» между Микеле и сыном еще можно было объяснять неким мальчишеством и озорством последнего, то в более поздние годы разлом в их отношениях базировался на глубинных, ценностных основах, которыми руководствовались в своей жизни эти две сильные личности.

Тем временем служба Камилло продолжалась. К осени 1828 года «тяжелая болезнь» была окончательно излечена, а уже 15 октября он был отправлен в портовый город Вентимилья для строительства укреплений. В конце февраля 1829 года младший лейтенант был переведен в гарнизон Эксиля, а через два месяца – в крепость Лессейон, близ Модана в Савойе. Забегая вперед, скажем, что через несколько десятилетий в этих местах был проложен знаменитый туннель Мон-Сени, соединивший Италию и Францию. К тому времени уже премьер-министр Пьемонта Кавур приложил много усилий, чтобы проект этой транспортной артерии воплотился в жизнь: он же прекрасно помнил эти места, поскольку служил там.

Военное строительство Сардинии на побережье Лигурийского моря и на западной границе было следствием политики европейских государств после Венского конгресса. Считалось, что опасность на континенте может исходить от Франции, именно она представлялась наиболее сильным и нестабильным государством, нарушавшим порядок на континенте. Поэтому за счет Франции после наполеоновских войн и по итогам Венского конгресса округлились границы стран-соседей. По всему периметру ее границ возводилась военная инфраструктура (включая модернизацию старых и возведение новых крепостей), которая должна была сдерживать французскую мощь.

Жизнь в дальних гарнизонах была не по душе Кавуру. После общества, которое находилось в столице и царствовало в его собственном доме, оказаться запертым в рамках однообразной армейской жизни было тягостно. Офицерский быт первой половины XIX века был незатейлив: исполнение служебных обязанностей, карты, бильярд, вино, мимолетные встречи с женщинами. Камилло не был противником такого рода увеселений, но ему было чрезмерно скучно и неинтересно. Меланхолия стала отличительной чертой его жизни в этот период. Он явно стремился к чему-то иному, поэтому бо́льшую часть свободного времени посвящал дальнейшему изучению математики и точных наук. Кроме того, к этому добавилось штудирование исторических, экономических, философских, религиозных и политических трудов. Среди огромного количества прочитанных книг встречаются такие авторы, как Э. Гиббон, Г. Милман, У. Робертсон, Д. Юм, А. Смит, Н. Сениор, Д. Рикардо, Т. Мальтус, Д. Бентам, Вольтер, Б. Констан, У. Шекспир, В. Скотт, Д. Байрон, А. Поуп и др. Издания были на итальянском, французском и английском языках. Чтение для Камилло было не просто развлечением, а стало прологом к активной и всесторонней интеллектуальной работе. Интересные мысли из книг, собственные размышления молодой офицер-инженер старательно записывал в дневник, который стал своеобразным конспектом познания себя и мира.

В эти же месяцы Кавур познакомился с британским художником Уильямом Брокедоном, который останавливался и работал в этих местах. Брокедон имел обширные познания, отличался либеральными взглядами, и общение с ним для Камилло стало прекрасной дискуссионной площадкой и школой изучения английского языка. Поскольку молодого офицера все больше привлекали британская политическая и экономическая системы, то, совершая совместные с художником походы в горы, он много узнал от своего английского друга.

Летом 1829 года Кавур получил трехмесячный отпуск, который провел в горах Швейцарии. Политический режим в соседней стране был гораздо либеральней, а Женева стала его любимым городом, и Камилло с удовольствием окунулся в ее культурную и интеллектуальную жизнь. Через некоторое время он вернулся в Турин, но после Швейцарии в столице Пьемонта ему было чрезвычайно пресно.

В марте 1830 года Кавура перевели в Геную. Вскоре выяснилось, что новое место службы больше по душе молодому офицеру, чем отдаленные гарнизоны в горах. Генуя имела богатую историю, несколько веков она была столицей гордой, богатой и независимой республики. В период Французской революции и наполеоновских войн Генуэзская республика была вначале преобразована французами в Лигурийскую республику, а потом присоединена к империи. Все это наложило отпечаток на характер и нравы города и его жителей. Независимость, гордость и свободолюбие были отличительной чертой всех сословий, поэтому решение Венского конгресса о присоединении Генуи к Сардинии было встречено горожанами негативно и вызвало устойчивое отторжение.

Большой портовый город, залитый солнечным светом и продуваемый всеми ветрами, с разноязыкой, разношерстной публикой и своенравным характером постоянно был рассадником вольнодумства и местом обитания различных тайных обществ. Здесь же в 1805 году родился отец-основатель ставшей впоследствии знаменитой организации «Молодая Италия» Джузеппе Мадзини. Поэтому центральные власти Сардинии с раздражением и опаской поглядывали на свое новое владение.

Столица бывшей средневековой республики импонировала характеру и образу мыслей Кавура. Иными словами, в Генуе он почувствовал себя гораздо увереннее. Более демократичная обстановка способствовала тому, что молодой человек сошелся с людьми разных взглядов и социальных групп. Среди них мы находим швейцарского ученого и предпринимателя Огюста де ла Рива и его сына Уильяма, генуэзских аристократов Паллавичини, Джустиниани и др. К своему изумлению, Камилло обнаружил, что в домах новых знакомых постоянно собирается много интересных людей (в том числе моряков, военных), которые обсуждают вопросы политического и экономического устройства, проведения либеральных реформ, борьбы за объединение Италии. О такой свободе нравов невозможно было и помыслить в Турине.

В это время Кавур встретил женщину, влияние которой на его дальнейшую жизнь трудно переоценить. Ее звали Анна Джустиниани, и она была хозяйкой одного из самых востребованных салонов в Генуе.

* * *

Анна Скьяффино Джустиниани (или как ее называли близкие – Нина) родилась 9 августа 1807 года в Париже. У нее была замечательная родословная. Дед – Луиджи Эмануэле Корветто – был юристом, политиком и экономистом, который сделал блестящую карьеру сначала в Генуэзской (Лигурийской) республике, а потом в императорской Франции. Корветто стал государственным советником и принял участие в разработке Коммерческого кодекса, принятого в 1807 году. За заслуги Наполеон I удостоил его графского титула. Во время правления Людовика XVIII он стал министром финансов и смог упорядочить финансовую систему страны. Отказавшись от титула пэра Франции, он вернулся на родину, но, как истинный патриот Генуи, не принял предложение короля Виктора Эммануила I послужить Пьемонту. Корветто умер в мае 1821 года. Отец Анны, барон Джузеппе Скьяффино, женился на дочери Корветто, Донне Маддалене, и, будучи подданным французского короля, в 1817 году был назначен генеральным консулом Франции в Генуе.

Анна (Нина) Джустиниани. Художник Фердинандо Кавальери, первая половина XIX века

Анна Скьяффино получила прекрасное классическое образование, превосходно говорила на французском, итальянском, а также английском и немецком языках. Она придерживалась республиканских взглядов, имевших целью национальное единение Италии. Девушка была превосходной собеседницей с утонченными манерами. Отличительной чертой ее характера была меланхолия. В 1826 году Анна вышла замуж за представителя одного из влиятельнейших генуэзских семейств, маркиза Стефано Джустиниани, который был близок к королю Карлу Феликсу. Стефано был старше своей супруги. Результатом этого брака стало появление на свет троих детей.

Салон Джустиниани отличался демократичностью, там появлялись люди, позднее сыгравшие выдающуюся роль в процессе объединения Италии (Агостино Спинола, Джакомо Бальби Пиовера, Никола Камбьязо, Бьянка Ребиццо и др.). На этих собраниях проповедовали идеалы патриотизма, борьбы с тиранией, увлеченно обсуждали идеи Мадзини и его «Молодой Италии», собирали средства на дело революции.

Знакомство Кавура с Анной (он ее тоже называл Ниной) произошло в тот момент, когда он был глубоко несчастен, «прозябал», по его выражению, «в состоянии большого замешательства»[36]. Это были два молодых человека со схожими во многом характерами, говорившие на французском лучше, чем на итальянском. Их объединяли пессимистические нотки души, превалирование собственного мнения над общественным, а также стойкая убежденность в необходимости кардинальных перемен. К тому же Анна была красавицей, а Камилло – умным и начитанным человеком, выделявшимся из своей среды. Между ними завязался роман, и он стал ее любовником.

Повсюду Кавур слышал разговоры о необходимости преобразований в Сардинии, об освобождении от назойливой опеки со стороны Австрийской империи, распространении либеральных взглядов по всему Апеннинскому полуострову и создании на этой основе единого итальянского государства. Другой вопрос – к чему стремиться, понимание было, а вот какими путями этого добиваться, не знали. Предлагались различные методы – от постепенных эволюционных шагов со стороны монарха и правительства до революционных насильственных изменений.

Генуя славилась своими тайными обществами, поэтому и среди новых друзей Кавура, естественно, были участники таких организаций. Они предлагали самые крайние меры. Правда, Камилло, увлеченный британской политической системой, всячески сторонился участия в таких обществах и их методов. Впоследствии он признавал глупыми индивидуальные заговорщические пути борьбы, которые не могли привести к победе. Необходимо было осуществление решительных, но управляемых демократических реформ. Правительство должно проповедовать либеральные идеи, но при этом не находиться во власти стихии. Попытки практической реализации крайних взглядов любых тонов только вредили бы делу прогресса и объединения страны. Тем не менее в период пребывания в Генуе политические взгляды Кавура, по его собственным словам, были «чрезвычайно преувеличены». В восторге от этого в тот момент ему даже приснилось, что он может однажды проснуться и обнаружить себя премьер-министром Италии[37].

В июле 1830 года во Франции произошла революция. Когда в Геную пришло известие, что король Карл X свергнут, Кавур выбежал в коридор своей казармы и, размахивая ножом для бумаг, закричал: «Да здравствует республика! Долой всех тиранов!»[38] Возможно, полагает историк Смит, эти слова не нужно воспринимать настолько уж серьезно, поскольку они могли быть истолкованы как измена военной присяге. Но в них, продолжает британский специалист, «была надежда на то, что некоторые пьемонтские аристократы будут вдохновлены этим примером, чтобы бороться посредством более радикальных реформ»[39].

События во Франции всколыхнули сердца всех патриотов. В сознании всплывала картина прихода революционных войск и начала пробуждения Италии. На этот раз сами итальянцы будут управлять процессом освобождения родины и возьмут власть в свои руки. В союзе со свободным северным соседом они готовы строить новую страну и новую жизнь.

Через некоторое время из Франции пришло сообщение, что на трон посажен Луи Филипп Орлеанский. В стране утвердился режим Июльской монархии. Новое правительство объявило, что народ сменил реакционного короля и Франция не собирается экспортировать свою революцию в другие страны. Это стало сильным ударом для тех, кто рассчитывал при внешней поддержке освободиться из-под власти тиранов и принципов, установленных на Венском конгрессе. Многие итальянцы, в том числе и Кавур, были разочарованы.

С другой стороны, это был ободряющий сигнал для власти. Первоначальный шок прошел, правительство по указанию короля Карла Феликса перешло в наступление. В стране была усилена слежка, цензура и преследование инакомыслия. Естественно, Генуя стала одной из излюбленных целей для репрессий. «Город наполнен шпионами, – писал в эти дни Кавур своему дяде, Жан-Жаку де Селлону, – составлены списки подозреваемых, и по какому-то роковому совпадению, о котором я ничего не могу сказать, почти весь почтенный корпус инженеров внесен в эти списки. Благодаря этому за месяц все наши слова, а также, я думаю, и все наши мысли были отслежены. Такое поведение может быть оправдано у лиц, не знающих, что сила упругости газов увеличивается прямо пропорционально давлению, какому они подвергаются, но, вероятно, наше правительство не знакомо с физикой»[40].

Подвергся ли Кавур в этот период репрессиям? Дать однозначный ответ на этот вопрос сложно. В конце ноября 1830 года он получил повышение и стал лейтенантом королевской армии, но уже в декабре был вызван в Турин с последующим переводом на север в альпийские горы, в местечко Бард, для возведения крепости Валле-д'Аоста. Впоследствии Кавур говорил, что его отправка в Бард была мотивирована королем Карлом Альбертом, который вступил на престол Сардинии вместо умершего Карла Феликса в апреле 1831 года[41]. Насколько это верно, сказать трудно. С одной стороны, Карл Альберт хорошо помнил своего строптивого пажа, но с другой – перевод офицера состоялся до того момента, когда принц занял пьемонтский трон.

Завершая рассказ о генуэзском периоде жизни нашего героя, следует сказать, что он стал судьбоносным. В этом городе он, к своему удивлению, обнаружил, что Италия гораздо разнообразней и обширней, чем представлялось из абсолютистского Турина. Оказывается, есть много людей, не согласных с властью и устоявшейся системой, готовых обсуждать и делать решительные шаги для достижения своих целей. Помыслы этих людей совпадали с мыслями и чаяниями самого Кавура. Фигурально говоря, свежий морской ветер Лигурийского моря чудодейственным образом наполнил крылья молодого человека. «Это случилось в Генуе, – впоследствии произнес Уильям де ля Рив, – здесь он действительно вошел в мир»[42].

Оказавшись в дальнем гарнизоне, Кавур снова вернулся к тому тягостному образу жизни, который вел в Лессейоне. Однако теперь положение усугублялось тем, что он не мог видеть Анну Джустиниани. Тем не менее его отец полагал, что назначение на новое место службы лучше, чем нахождение за решеткой из-за политической неблагонадежности. Да и сам Камилло, приобретя определенный опыт, внешне прилагал усилия не показывать виду, что его не устраивает жизнь в армии. При этом для себя он уже все решил. В конечном итоге Камилло смог убедить отца, что нахождение в рядах армии при существующей системе противоречит его убеждениям и не может продолжаться долго.

Во второй половине 1831 года Кавур подал прошение об отставке, мотивируя ухудшением здоровья. Поскольку он с ранних лет носил очки с толстыми линзами, эта просьба могла считаться вполне обоснованной для военного. К своей радости, 12 ноября 1831 года молодой человек получил столь желанную отставку[43]. Возможно, в военном министерстве тоже не особо хотели видеть в строю офицера, который имел не совсем безупречную репутацию. Военный мундир остался в прошлом. Теперь Камилло ди Кавуру предстояло делать шаги в гражданском обществе.

Глава 2. Фермер и путешественник

«Нет великого человека, который не является либералом. Степень любви к Свободе в каждом человеке пропорциональна достигнутому им моральному возвышению».

Кавур, 1832

Тридцатые годы XIX века в Европе начались с подъема революционных настроений. Толчком к этому послужила Июльская революция 1830 года во Франции, которая осуществила смену власти с Бурбонов (король Карл X) на Луи Филиппа Орлеанского. В других странах континента эта революция была воспринята как возврат к событиям 1789 года. Монархические правители с огромной тревогой посматривали в сторону Франции, в то время как многие их подданные – с надеждой.

В конце лета – осенью 1830 года вспыхнули волнения в Бельгии, которые привели к созданию отдельного королевства и отделению его от Нидерландов. В ноябре 1830-го началось восстание на польских землях (Царство Польское), которые по Венскому договору 1815 года отошли под скипетр российского императора. Восставшие желали освободиться от России и воссоздать свое независимое государство. Около года шла ожесточенная борьба, завершившаяся восстановлением российского контроля в западных провинциях.

Итальянцы также оказались весьма восприимчивы к событиям во Франции. Основные события развернулись в 1831 году в Центральной Италии. Этому способствовала смерть папы Пия VIII и затянувшаяся процедура избрания нового. В конечном итоге им стал кардинал Бартоломео Капеллари, принявший имя Григория XVI. Революционные выступления охватили Модену, Парму и север Папского государства (Болонья, Феррара, Анкона, Перуджа и Пезаро). Руководители восстания (Чиро Менотти, Пьер Арманди, Джузеппе Серконьяни и др.) озвучили лозунги революции – «независимость, объединение и свобода». Большие надежды возлагались на патриотический подъем на всем полуострове и помощь из революционной Франции.

Вначале революционеры достигли успехов. В Болонье даже провозгласили создание временного правительства и свержение папы, но, не получив широкой народной поддержки и не дождавшись французской помощи, под ударами папских и австрийских войск восстание потерпело неудачу. Начались репрессии, многие итальянские патриоты эмигрировали.

Революционные события начала тридцатых годов не затронули Сардинское королевство.

* * *

Камилло ди Кавур снова вернулся в родительский дом. На этот раз его появление в Турине было воспринято крайне негативно. По меркам тех дней, ранняя отставка из армии отпрыска древней аристократической фамилии рассматривалась как крушение карьеры и более того – ложилась пятном на честь семьи. Как справедливо указывает Уильям Тейер, «любой аристократ может заняться солдатской карьерой без оскорбления его касты. Но если дворянин не был солдатом, прелатом или дипломатом, то он должен был либо бездельничать, либо подвергнуться остракизму. Но чтобы заниматься бизнесом или профессией – это было неслыханно. Когда Массимо Д'Адзельо, другой младший сын, несколькими годами ранее стал художником, туринский патрициат обращался с ним так, как будто он совершил что-то похуже преступления»[44].

Вдобавок ко всему в столичном обществе были наслышаны о неблагонадежных политических воззрениях Кавура-младшего, о его похождениях в Генуе и небезупречной частной жизни. Высшие слои осуждали 21-летнего Камилло, и неприятный шлейф неотступно следовал за ним по пятам. Многие в Турине думали, что детство, а с ним шалости и ребячество Камилло, должно было уже давно закончиться. Повзрослев, молодой человек конечно же обязан взяться за ум и думать о служении королю и Пьемонту. Но в действительности все вышло наоборот. Более того, самое пристальное внимание на бывшего офицера королевской армии обратили в Вене. Австрийский посланник в Турине, граф Карл де Бомбель, предостерегал генерального директора полиции Милана: «первым, кто стонал от его поведения и принципов», был его отец. «Я полагаю, – продолжал граф, – он очень опасный человек, и все попытки исправить его оказались безуспешными, поэтому он заслуживает постоянного наблюдения»[45]. К словам австрийского посланника добавим, что у имперских властей слова не расходились с делами. Когда через несколько месяцев Кавур решил отправиться в Ломбардию, то въезд ему был запрещен. Только в 1836 году он смог совершить деловую поездку в пределы соседней страны.

В первые месяцы пребывания Камилло в Турине негативные чувства ощущались и в отцовском доме. Родители предпочли направить свою любовь прежде всего на старшего сына. Однако здесь все было непросто. Дело в том, что к этому времени Густаво, все больше впадавший в религиозное благочестие, обзавелся своей семьей и в 1828 году у него появился первенец, Августо. «Этот ребенок, – утверждает Хердер, – стал источником раздражения для Камилло и приводил к бурным ссорам между братьями. Второй ребенок, Джузеппина, родился в 1831 году. Жена Густаво скончалась в декабре 1833 года во время родов третьего ребенка, Айнардо, который стал последним в этой линии Кавуров. Плохие взаимоотношения между Густаво и его женой, возможно, объясняются его чрезвычайной религиозностью, ставшей предлогом и для трений с братом. По случаю смерти невестки Камилло опубликовал соответствующий некролог 4 января 1834 года в Gazzetta Piemontese»[46].

Примечательно, что первоначально некролог был написан на французском языке, а потом переведен на итальянский. Переводчиком выступил писатель, драматург и патриот Сильвио Пеллико, прославившийся в Европе своими драматическими произведениями и особенно книгой «Мои тем ни цы» (Le mie prigioni), в которой описывалось моральное состояние автора во время отбывания наказания в австрийских тюрьмах.

Со временем чувство семейственности победило, родители стали относиться к младшему сыну гораздо теплее. Это было чрезвычайно важно для Камилло, поскольку ощущение несложившейся жизни, нераскрытого внутреннего потенциала, душевного кризиса и неустроенности преобладало. Он винил себя в том, что юношеский максимализм и порывы оказались чересчур завышены и не востребованы в обществе. Все выглядело в мрачных тонах и было непонятно, откуда мог появиться столь долгожданный солнечный свет. «Каждый день мой разум замыкается в тесный круг, – говорил Камилло с горечью в эти месяцы, – зачаток моих способностей (если во мне и было что-нибудь…) далек от развития, далек от того, что вроде бы было обещано, он выдает только самые обычные и общие результаты, сносные для умного человека из общества»[47]. Судя по высказываниям и личным записям Камилло в этот период жизни, его даже посещали мысли о самоубийстве как один из вариантов выхода из того тягостного положения, в каком он оказался.

Луч надежды пришел от отца… В отличие от своего отпрыска, у Микеле ди Кавура дела шли самым лучшим образом. Близкие отношения с Карлом Альбертом давали свои плоды. Новый король Пьемонта высоко ценил его и в знак своего расположения поднял на вершины власти в Турине. В 1833 году Кавур-старший вошел в Sindaco (городская мэрия) Турина, что делало его одним из отцов города.

Главным направлением работы нового главы столицы стало поддержание общественного порядка и курирование деятельности тайной полиции. Поскольку надзор за политической благонадежностью также входил в круг обязанностей Микеле, то он исправно мониторил состояние дел городского хозяйства, включая общественные настроения. Всю собранную информацию Кавур исправно доводил до сведения короля. Много лет маркиз исполнял свои обязанности, показав себя с самой лучшей стороны. При этом на государственной службе он не забывал свои личные интересы, смог прилично заработать и стал одним из влиятельнейших и богатых людей королевства.

Может быть, благодаря этому обстоятельству Кавур-старший и предложил сыну отправиться в одно из родовых поместий, Гринцане, раскинувшееся в километрах шестидесяти к юго-востоку от Турина. Микеле мог резонно предположить, что его государственная служба может быть омрачена поведением младшего сына. Если так, то получится большой конфуз: ты успешно подглядываешь за другими, но упускаешь собственное чадо. Как бы там ни было, но идея найти место для Камилло была озвучена.

Гринцане был небольшим населенным пунктом, насчитывавшим несколько сот жителей. Здесь же находился старый замок, половина которого принадлежала Кавурам. Правда, отец предупредил сына, что тот вряд ли сможет держать лошадей или прислугу. При этом если он соглашался на это предложение, то становился главой местной коммуны и должен был отвечать за положение дел в ней[48]. Не особо раздумывая, Камилло согласился. Для него это был шанс покончить с хандрой, бездельем и зависимым положением, чрезвычайно угнетавшим его. Скорее всего, родственники также вздохнули с облегчением.

Началась жизнь фермера, и весьма непростая. Камилло, не приученный к труду на земле, с душевными терзаниями, прожил неприятные первые месяцы в Гринцане. «Политически для меня все кончено, – написал он в дневнике в начале 1834 года, – было бы смешно для меня сохранять иллюзии величия и славы, которые питали мои молодые годы. Ах! Если бы я был англичанином… но я пьемонтец»[49]. Кавур был уверен, что его жизнь в Англии или во Франции сложилась бы по-другому, там он мог бы развиваться и успешно реализовать свой потенциал. Его душила атмосфера закостеневшей аристократии, крупных земельных собственников и абсолютистского Пьемонта в целом, где он не мог открыто говорить о том, что чувствует и думает, а также поступать, как считает нужным.

Камилло делился своими переживаниями, в частности, с Брокедоном, подчеркивая, что приветствует британскую парламентскую реформу 1832 года, которая дала возможность включиться в политическую жизнь широким слоям населения. Кавур был вдохновлен британскими вигами, проведшими указанную реформу и выступавшими за усиление роли парламента, расширение избирательного права, ограничение полномочий короля, свободу торговли, отмену рабства, равноправие церквей.

Однако молодой человек взял себя в руки и показал, что обладает твердым характером. Он постепенно освоился, а сельский труд перестал казаться чем-то далеким, эфемерным, неинтересным и малоупорядоченным. По прошествии нескольких месяцев жизнь Кавура в Гринцане в несколько поэтическом изложении его друга, де ла Рива, стала выглядеть следующим образом: «Поднимается на рассвете, осматривает свои конюшни, следит, чтобы у каждого рабочего было задание, наблюдает за их работой под жарким солнцем. Никогда не довольствуется указанием общего направления работы, неизменно заботится о мельчайших деталях, внимательно следит за всеми техническими изобретениями и новыми открытиями в химии, которые могут пригодиться. Постоянно экспериментирует и тестирует результаты своих исследований с осторожностью и здравым смыслом, отказавшись от одних и повторяя другие в масштабах, поражающих соседей. Всегда веселый и приветливый, готовый дать каждому добрый совет и неизменно приободрить…»[50]

Несмотря на продолжавшиеся приступы болезненного мироощущения, Кавур за несколько лет смог стать полноценным хозяином на земле. Помимо сельскохозяйственных работ и исполнения обязанностей главы коммуны, какие он, неожиданно для окружающих (а может быть, и для себя самого), с увлечением и эффективно начал выполнять, он окунулся в чтение, подробно изучая вопросы ведения сельского хозяйства, функционирования политической и экономической систем, банковской деятельности и пр. На эту особенность обратил пристальное внимание историк Смит, который утверждает, что шаги Кавура в Гринцане несомненно стали «первым учебным курсом по связям с общественностью и даже больше – послужили защитой интересов семьи. Хотя, в определенной степени, эту работу можно назвать частичной занятостью, но он посвятил ей семнадцать лет, строя дороги и церкви, ведя переговоры с разбойниками, время от времени собирая отряды крестьян, чтобы очистить леса от бандитов, культивируя виноградную лозу из Франции для изготовления знаменитого вина Бароло и изучая основы бухгалтерского учета и управления бизнесом в целом»[51].

Еще один важный аспект – это интерес, проявленный Кавуром к жизни крестьян. Однако он не ограничился итальянскими реалиями. Анализируя положение сельскохозяйственных рабочих в Англии и Франции, будущий государственный деятель пришел к убеждению, что необходимо создавать благоприятные экономические и правовые условия для их труда и быта, улучшать санитарное состояние данного класса общества.

Параллельно с этим Кавур озадачился вопросами функционирования пенитенциарной системы. В некоторой степени это был ответ на вызов времени, поскольку революционное и национально-освободительное движение в Европе, и в Италии в частности, вызывало ответные действия властей (например, в обществе много говорилось о жестоком отношении австрийцев к итальянским заключенным), что приводило к высокой смертности в тюрьмах. Этому в немалой степени способствовало распространение инфекционных болезней (в первой половине XIX века по Европе прокатилось несколько волн заболевания холерой), которые не способствовали улучшению ситуации как в сельской местности, так и среди узников, отбывавших наказание.

Следующим шагом стало исследование проблемы бедноты. Этому поспособствовало то, что Камилло вошел в статистический комитет и по просьбе отца подготовил записку (меморандум) об уровне бедности в Пьемонте, которая была отослана в Министерство иностранных дел Великобритании для подготовки нового британского закона о бедных (Poor Law Amendment Act), принятого в 1834 году. Его аналитические материалы были опубликованы в Англии в следующем году и стали первой значимой работой политика, вышедшей в свет[52]. После этого Кавур продолжил экономические и социальные исследования по гораздо большему кругу проблем, касавшиеся уже не только бедных слоев населения, но и рабочего класса. Это были вопросы труда и заработной платы, безопасности на производстве, социального обеспечения и др.

В 1834 году вновь вспыхнул роман между Кавуром и Анной Джустиниани. С момента отъезда из Генуи в конце 1830 года (не считая короткой встречи в январе 1832-го) Камилло ничего не слышал об Анне, хотя и не переставал думать о ней. Об этом свидетельствует хотя бы то, что вскоре после отставки и переезда в Турин Кавур написал следующее: «Все мои желания – увидеться с ней снова, чтобы быть полезным и посвятить ей искреннюю и бескорыстную дружбу»[53]. Тяжелые месяцы 1831–1833 годов, проведенные в столице, а также последовавшая жизнь в Гринцане, судя по всему, подвели его к мысли, что он не может быть вместе с Анной. В его понимании это было обусловлено тем, что она замужем, а он, как искренне полагал, не смог достичь каких-либо значимых жизненных успехов, хотя не надо забывать, что Кавуру в это время было всего двадцать четыре года.

Тем большей неожиданностью было для него, когда одним жарким летним днем 1834 года он получил коротенькую записку от Анны, в которой сообщалось, что она приехала в Турин и желает его видеть… Это маленькое сообщение буквально всколыхнуло Камилло. Нахлестывая лошадей, он помчался в Турин и уже вечером был в гостинице, где остановилась маркиза Джустиниани. Узнав, что его возлюбленная в опере, молодой человек бросился туда же. Дальнейшее в изложении нашего героя выглядело так: «Я внимательно начал изучать ложи и в шестой, слева, на первом ярусе, увидел даму в глубоком трауре, на ее милейшем лице лежала печать долгих и жестоких страданий. Это была она. Нина сразу узнала меня, и ее глаза неустанно следили за мною, пока я не покинул партер, чтобы подойти к ней. О, Господи! Какая прелесть в этом взгляде, какая нежность и любовь! Я бы все отдал ради нее. Ах! Я бы не смог никогда отплатить ей за ту радость, какую она доставила мне в те мгновения. Ее ложа была полна, невыносимые зануды донимали мою бедную подругу никчемными и скучными разговорами. Напрасно наши глаза пытались встретиться, чтобы выразить чувства наших сердец, мы горели нетерпением. Наконец на мгновение мы остались одни. Увы! В потоке переживаний, которыми мы хотели поделиться друг с другом, слова застряли в горле. После долгого молчания она спросила меня: “Вы думали обо мне? Могу ли я узнать, что вы думали обо мне?” Я ответил: “Вы много страдали! Я тоже много страдал и много перенес!” Это единственные слова, оставшиеся в памяти.

Я оставил ее в тот вечер, полный надежд, любви, сожалений и раскаяний. Верил в постоянство ее чувства. Был горд и опьянен такой чистой, верной и бескорыстной любовью. Но с другой стороны, когда я думал о своем поведении по отношению к ней, когда представил себе ужасные страдания, каким [Нина] подверглась из-за меня, и увидел глубокие следы, которые они оставили на ее красивом и грустном лице, то был в ярости на самого себя. Я обвинял себя в бессердечии, жестокости и бесчестьи»[54].

Через несколько дней Камилло вернулся в Гринцане, а Анна – в Геную. На этот раз их разлука сопровождалась активной перепиской. Она писала много и часто, он – много, но в дальнейшем все реже и реже. Ее чувства к нему были жгучи и всепоглощающи, а его – хоть горячие и глубокие, но с долей разума и логики. Она, с присущей ей эмоциональностью, желала быть полностью по́нятой и принятой им, а он был занят вопросами бизнеса, денег, карьеры, а также отношениями с другими женщинами и только время от времени стал находить возможность для общения с ней. Постепенно проступало психологическое и эмоциональное различие двух личностей, которое в конечном итоге должно было чем-то завершиться.

Это несовпадение внутренних вселенных между ними сказалось и на общественных делах. Со всей импульсивностью маркиза бросалась в политику. Например, она была страстно увлечена республиканскими идеалами, которые проповедовали Джузеппе Мадзини и Франсуа Распай. Считала их идеи способными привести Италию к свободе и объединению, собирала средства в поддержку революционеров и «Молодой Италии». Кавур же, повзрослев, стал более осторожен и всячески дистанцировался от открытых высказываний и поступков. Теперь он старался оказать на нее влияние, продвигая мысль, что крайне левые идеи не могут привести к общественному благу, а также не способны стать объединяющей платформой и основой для рождения независимой Италии.

Подводя черту под отношениями Кавура и Джустиниани, Смит полагает, что возобновившийся в 1834 году роман «частично вернул ему (Кавуру. – Прим. авт.) уверенность в себе. С ее стороны, хотя у нее были и другие любовники, это было действительно глубокое чувство. С его стороны, скорее всего, основное желание было обладать восхищенным и бескорыстным другом в тот момент, когда он чувствовал себя одиноким и неудовлетворенным. Ее мужу было явно скучно с ней, и он, похоже, поощрял их отношения, как и родители Кавура, которых, возможно, беспокоила его болезненность. Однажды он пообещал, что посвятит ей остаток жизни, но достаточно быстро признал, что это невозможно. Обвиняя себя в том, что причинил ей боль, молодой любовник посоветовал ей вернуться в свою семью. Анна была неуравновешенной и истеричной по характеру и через несколько лет покончила жизнь самоубийством.

У Кавура были и другие любовные связи, некоторые из них одновременно, одна или две, возможно, более чем случайные. Ему было лестно думать, что он обладал исключительным искусством соблазнения, но лучше всего ему удавались отношения с замужними женщинами более старшего возраста, с кем был меньше риск обзавестись постоянной привязанностью. Он с одобрением воспринял совет Байрона в отношении ухаживания – “скрывать даже нежность, если ты мудр”»[55].

Последние годы, проведенные в Гринцане, стали плодотворными для развития Кавура. Этому, естественно, способствовало то, что он стал старше, уравновешеннее, а также осознал прежние достижения и ошибки. Курс «университета Гринцане» явно пошел ему впрок и вывел Кавура на новую ступень интеллектуального и духовного развития. В этот период он уже начал разрабатывать идеи, которые в последующем стали основой его политической идеологии. Будущий деятель все больше склонялся к принципу «золотой середины» в политике, стараясь избегать любых крайностей. Общество, по его мнению, должно было развиваться, не впадая в деспотизм и анархию, поэтому его не привлекали левые республиканские идеи и призывы Мадзини к революции, с одной стороны, и монархическо-аристократический абсолютизм – с другой. Образно говоря, Кавур был равноудален как от эшафота якобинцев, так и от плахи королей.

Перед глазами начинающего политика были недавние события наполеоновской эпохи, легитимистская политика абсолютистских государств, стремительные изменения в экономике и обществе, пробуждение национальных чувств, бурное развитие техники. «Умеренность, уравновешенность, разумность, терпимость – вот качества, необходимые для здорового общества. Среди потрясений современной Европы он понял, что искал, когда посетил Швейцарию, Англию и Францию короля Луи Филиппа. Там он и осознал, что благодаря своевременному процессу уступок можно обеспечить упорядоченный прогресс общества. Это должно было стать главным регулирующим принципом его политической жизни»[56], – заключает по этому поводу Смит.

Действительно, в 1835 году Кавур, получив предварительное разрешение отца, отправился во Францию и Англию. В поездке его сопровождал старый друг, граф Пьетро ди Сантароза. В конце февраля друзья приехали в столицу Франции. Париж после революции 1830 года представлял собой наиболее свободный и развитой столичный регион на континенте. Каждый день Кавура и Сантарозы был заполнен различными событиями. В первой половине дня – экскурсии по городу и осмотр достопримечательностей, посещение больниц, тюрем, школ, присутствие на заседаниях парламента. Вечером – театры, рестораны, казино, балы, политические клубы. Их интересовала буквально каждая мелочь в жизни парижан.

После свержения Бурбонов во Франции установился более либеральный политический режим, усилилась роль парламента, увеличилось количество избирателей, сформировалась оппозиционная печать, активно развивалась промышленность, росло количество предприятий и фабричных рабочих. Однако эти изменения приводили к обогащению незначительного слоя аристократов, буржуазии и финансистов, обнищанию значительной части населения, усилению эксплуатации трудящихся и, соответственно, росту напряженности и накала политической борьбы. В результате в Париже в 1832 году и в Лионе в 1834-м произошли неудачные выступления рабочих, безработных, эмигрантов против порядков, установленных королевской властью. В Лионе рабочие текстильных предприятий даже смогли захватить город на несколько дней. Лионские события получили широкую огласку в Европе.

Кавур интересовался процессами, происходившими внутри французского общества, на заседаниях парламента слушал выступления таких видных политиков, как Франсуа Гизо, Адольф Тьер, Николя Сульт, Луи Моле, вникал в подробности работы промышленных предприятий, а также изучал уровень социального обеспечения, введенного в школах и больницах. Правда, по признанию пьемонтца, при детальном изучении социальных вопросов, например таких, как нормы питания в больницах или оплата труда на фабриках, ему часто становилось скучно[57]. Политическая атмосфера Франции времен Луи Филиппа серьезно отличалась от внутреннего состояния Сардинского королевства. Будущего политика привлекли идеи умеренности, которые озвучивали Гизо и Тьер. Его убеждениям импонировали принципы этих политиков.

Пребывание в Париже ознаменовалось налаживанием полезных знакомств. Кавур был представлен даже деятелям первой величины (например, тому же Гизо), но не испытал особой радости от этого, так как считал, что не представляет для них интереса, поскольку ничего не достиг в этой жизни[58]. Правда, другие знакомства оказались гораздо более продуктивными. Прежде всего, в этом плане необходимо отметить посещение салона графа Адольфа де Сиркура и знакомство с его супругой, госпожой де Сиркур, урожденной Анастасией Хлюстиной. В этом доме собирались известные литераторы, политики, общественные деятели. Салон Сиркуров, став своеобразным интеллектуальным центром, пользовался огромной популярностью в Париже.

Знакомство между Кавуром и мадам де Сиркур переросло в дружбу на всю жизнь. Позднее графиня скажет, что «с первого взгляда увидела в Кавуре самого великодушного человека своего времени»[59]. Он же питал к ней привязанность, смешанную с уважением и благодарностью. Она станет для него окном в Париж. Даже в самые критические периоды своей политической карьеры, в годину наиболее тяжелых испытаний Кавур всегда будет находить время общаться с ней, зная, что с ее помощью в парижском обществе будет звучать его голос.

Вечером 9 мая 1835 года Кавур и Сантароза отбыли из Парижа по направлению к побережью. Через несколько дней, 14 мая, друзья прибыли в Лондон. Для англофила Кавура посещение Британских островов стало одним из самых захватывающих событий в жизни. Там его уже ждал давний друг, Брокедон, который дал пьемонтцам первые советы относительно жизни в Англии. Вместе с ним Кавур посетил Королевское географическое общество и принял участие в торжественном ужине, где по соседству за столом сидел лорд Рипон.

Несколько дней Кавур посвятил столице Англии и ее достопримечательностям. Следующими пунктами посещения стали Виндзор, Оксфорд, Бирмингем, Честер, Ливерпуль, Манчестер, Ноттингем и Кембридж. Район западного Мидленда был одним из наиболее промышленно развитых центров Англии, поэтому Камилло с огромным интересом осматривал предприятия и фабрики, работные дома, школы, больницы и тюрьмы. Неменьшее внимание пьемонтца было приковано к сельскохозяйственным предприятиям и культуре земледелия. Далее друзья пересекли Уэльс, но более бедная часть Британии у них вызвала гораздо меньше интереса.

Значительное внимание было уделено местной системе образования. В частности, Кавур посетил Университетский колледж в Лондоне, который был основан несколько лет назад Джереми Бентамом. Пьемонтец был большим поклонником этого английского философа и юриста. Однако это учебное заведение не произвело особого впечатления, поскольку ему было трудно понять, как «можно предоставлять студентам свободу выбора их собственных курсов обучения»[60].

Растущие города, динамизм промышленного развития, внедрение новых технических достижений, всемерное улучшение транспортного сообщения и развитая инфраструктура вызвали у Кавура неподдельное восхищение. Еще более глубокие душевные струны итальянца затронула политическая система Англии, свобода слова и прессы. Он побывал на заседаниях палаты общин и был свидетелем выступления премьер-министра Роберта Пиля и последующих парламентских дебатов. Под влиянием нахлынувших впечатлений он отметил, что англичане обладают талантом работать вместе и уважать мнение каждого. «Они обсуждают без ссор, – говорил итальянец, – с большим уважением относятся к каждому отдельному мнению, и неважно, насколько незначительным может быть меньшинство, его обязательно выслушают с вниманием и терпением»[61].

По протекции Брокедона Кавур познакомился со знаменитым ученым Майклом Фарадеем и известным издателем Джоном Мюрреем. В каждом случае итальянец подмечал особенности британцев. Например, в ходе обеда у Мюррея его поразила продолжительность трапезы, которая растянулась на три с половиной часа, а также количество выпитых бутылок. При этом он заметил, что по мере того, как вино циркулировало, «разговор становился все громче»[62].

Английский ученый и филантроп Уильям Аллен, сторонник отмены рабства, пригласил Кавура принять участие в собрании квакеров (религиозное общество. – Прим. авт.), осуждавших жестокое обращение с неграми на Ямайке. «Среди озвученных обвинений, – саркастически отметил он, – некоторые были поистине ребячливыми и нелепыми. Неужели кто-нибудь в Пьемонте поверил бы, что они осуждают губернатора Ямайки за то, что тот запретил неграм посещать публичные собрания и подписывать петиции?»[63]

Среди новых лондонских знакомых оказались также экономисты и политики Эдвин Чедвик, Нассау Се́ниор и француз Алексис де Токвиль. Заочно Кавур был знаком со всеми тремя посредством прочтения их трудов. Так, Чедвик был одним из главных разработчиков британского «Закона о бедных», а у Токвиля вышла книга «Демократия в Америке», где рассматривалось развитие американского государства, правовой и экономической систем и влияние этих составляющих на жизненные и социальные условия людей. В беседах с ними Кавур в очередной раз убедился в правильности своих размышлений о необходимости решительных, но планомерных реформ, которые не следует доводить до крайностей демократии и революции.

Весь ход английской истории и текущее состояние Великобритании подталкивали будущего политика к выводам, чего можно добиться в современных условиях развития экономики и социального прогресса без кровавой борьбы различных слоев общества. Для этого необходимы настойчивые реформаторские шаги правителей, правильные законы и формирование такого общества (сейчас бы мы сказали – формирование среднего класса общества), которое уже не захочет ввязываться в революции, но и не будет покорно любым видам деспотии. Создание современной стабильной политической и правовой системы, позволяющей реформировать экономическую и социальную жизнь, является возможным путем развития и для Пьемонта. В итоге Кавур окончательно превратился в закоренелого англофила и заметно подтянул свой английский язык…

Полгода, проведенных во Франции и Англии, имели решающее значение для формирования будущего бизнесмена и политика. Кавур изнутри увидел наиболее развитые в политическом и экономическом плане государства Европы, соприкоснулся с совершенно иными общественными системами, ощутил их богатый исторический путь, современный динамизм и место конкретного человека в обществе. Ему посчастливилось познакомиться со многими ведущими деятелями того времени и взглянуть на свою родину новым взглядом. Проницательный человек, он сделал соответствующие выводы. Если из Турина он уезжал как пьемонтец, то возвращался как человек с европейским мировоззрением.

По дороге домой в июле 1835 года в Брюсселе Кавур встретился с известным церковным деятелем, философом и политиком Винченцо Джоберти, эмигрировавшим из Пьемонта. Джоберти был сторонником реформ в Сардинском королевстве и проповедовал идеи либерального католицизма. Он призывал к созданию на территории Италии конфедерации государств, где власть будет принадлежать князьям, которые в свою очередь будут опираться на избираемую аристократию по принципу интеллигентности и опыта. Верховным правителем, по его мнению, должен был стать моральный авторитет – Папа Римский. Джоберти пользовался большой популярностью в Пьемонте и в остальной Италии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эспедиция «Тысячи» – военная кампания Джузеппе Гарибальди, а затем и регулярных сардинских войск в 1860–1861 гг. Гарибальди с отрядом волонтеров, высадившись на Сицилии, а затем на юге Апеннинского полуострова, нанес ряд поражений Королевству обеих Сицилий, в результате чего его территория была аннексирована Сардинским королевством и вошла в состав объединенного Королевства Италия. – Прим. ред.

Вернуться

2

Рисорджименто (итал. il risorgimento – возрождение, обновление) – историографический термин, обозначающий национально-освободительное движение итальянского народа против иноземного господства, за объединение раздробленной Италии, а также период, когда это движение происходило (середина XIX в. – 1861); завершилось в 1870 г. присоединением Рима к Итальянскому королевству. – Прим. ред.

Вернуться

3

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 3. – Здесь и далее прим. авт.

Вернуться

4

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 1.

Вернуться

5

Кавур – это городок в Пьемонте, в пятидесяти километрах к юго-западу от Турина.

Вернуться

6

Об изворотливости Кавуров, которые были убежденными католиками, свидетельствует такой факт: когда при французах они потеряли часть своих богатств, то смогли снова нажиться за счет скупки-продажи церковного имущества, реквизированного теми же французскими властями. См.: Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 2.

Вернуться

7

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 26. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 5.

Вернуться

8

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 3–4.

Вернуться

9

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 2.

Вернуться

10

Война Первой коалиции (1792–1797) – длительный военный конфликт в Европе между республиканской Францией и основными монархиями Европы. Военные действия начались с объявления Францией в 1792 г. войны Австрии, добивавшейся реставрации во Франции монархии. – Прим. ред.

Вернуться

11

Вторая коалиция (1798–1802) была создана по инициативе Великобритании с участием Австрии, России, Неаполитанского королевства, Турции, нескольких немецких князей и Швеции с целью ограничения влияния революционной Франции и восстановления монархического строя. – Прим. ред.

Вернуться

12

Венский конгресс (1814–1815) – общеевропейская конференция, в ходе которой была выработана система договоров, направленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий, разрушенных Французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами, и были определены новые границы государств Европы. – Прим. ред.

Вернуться

13

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 4.

Вернуться

14

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 28.

Вернуться

15

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 3.

Вернуться

16

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 4.

Вернуться

17

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 375.

Вернуться

18

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 5.

Вернуться

19

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 12, 17.

Вернуться

20

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 6.

Вернуться

21

Ораторское искусство, красноречие (итал.). – Прим. ред.

Вернуться

22

Harry Hearder. Op. cit. P. 7.

Вернуться

23

К а р н о, Лазар Николя Маргерит (1753–1823) – французский государственный и военный деятель, инженер и ученый. Имел репутацию честного администратора и убежденного республиканца, был одним из архитекторов новой армии Первой республики. – Прим. ред.

Вернуться

24

Harry Hearder. Op. cit. P. 7.

Вернуться

25

Т е й е р, Уильям Роско (1859–1923) – американский писатель и редактор, писавший об истории Италии. – Прим. ред.

Вернуться

26

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 8.

Вернуться

27

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 8–9.

Вернуться

28

Ibid. P. 9.

Вернуться

29

Свобода, равенство, братство (фр.).

Вернуться

30

Новая история, 1640–1870. М.: Просвещение, 1986. С. 194.

Вернуться

31

Члены тайного, строго законспирированного общества, ставившие своей целью изгнание иноземных войск и объединение Италии.

Вернуться

32

Линтнер В. Италия. История страны. М.: Эксмо, 2007. С. 193. См. также: Derek Beales, Eugenio F. Biagini. The Risorgimento and the Unification of Italy. Longman, 2002. P. 33.

Вернуться

33

Китс Д. История Италии. М.: ACT: Астрель, 2008. С. 142.

Вернуться

34

Шад М. Королевский дом Италии. М.: Мой мир, 2008. С. 41.

Вернуться

35

Брис К. История Италии. СПб.: Евразия, 2008. С. 370–371.

Вернуться

36

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 18.

Вернуться

37

Harry Hearder. Op. cit. P. 10.

Вернуться

38

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 6.

Вернуться

39

Ibid. P. 6.

Вернуться

40

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 20.

Вернуться

41

Ibid, P. 22–23.

Вернуться

42

William Thayer. Op. cit. P. 19. См. также: Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 17.

Вернуться

43

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 40.

Вернуться

44

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 25.

Вернуться

45

William Thayer. Op. cit. P. 42–43. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 85.

Вернуться

46

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 19. См. также: Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 40–41.

Вернуться

47

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 26.

Вернуться

48

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 41.

Вернуться

49

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 20.

Вернуться

50

Maurice Paléologue. Cavour. Ernest Benn Limited. London, 1926. P. 37.

Вернуться

51

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 12.

Вернуться

52

Rosario Romeo. Vita di Cavour. Mondadori. Milano, 2011. P. 47–48.

Вернуться

53

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 35.

Вернуться

54

William Thayer. Op. cit. P. 36.

Вернуться

55

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 13.

Вернуться

56

Ibid. P. 15.

Вернуться

57

Harry Hearder. Cavour. Longman. London and New York, 1994. P. 21.

Вернуться

58

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 47.

Вернуться

59

Ibid. P. 48.

Вернуться

60

Denis Mack Smith. Cavour. Alfred A. Knopf, Inc. New York, 1985. P. 17.

Вернуться

61

William Thayer. The Life and Times of Cavour. Vol. I. Constable & Co. Limited, Houghton Mifflin Company. London, Boston and New York, 1911. P. 52.

Вернуться

62

William Thayer. Op. cit. P. 52.

Вернуться

63

Ibid. P. 53.

Вернуться