Владимир Александрович Кулаков
Якобино

© В. А. Кулаков, текст, 2023

* * *

Автор выражает искреннюю благодарность Мурату Джумагалиеву, Сергею Белоусову за предоставленные документы из личных архивов, а также директору Рижского цирка, историку, хранителю наследия латвийского циркового искусства Лолите Липинской, которая поделилась имеющимися у неё историческими материалами. На них автор опирался при написании романа «Якобино».

Отдельная благодарность моему бессменному терпеливому редактору Светлане Кокориной. И моим друзьям, бесконечно талантливым клоунам, заслуженным артистам России Сергею Колганову и Олегу Белогорлову за финансовую поддержку в издании этой книги.

От автора

Эта книга об удивительном человеке. С судьбой пёстрой, как шутовской колпак. Яркой и счастливой, как золотая гладь опилочного циркового манежа. С судьбой изломанной и тяжкой, как жизнь бродячего циркача начала прошлого века. Именно так называли тогда цирковых артистов. Это позже слово «циркач» для них станет оскорблением, доныне терзающим слух.

Буффонадный клоун Якобино. В миру – Филипп Францевич Лутц. О нём как об артисте знали и слышали многие. Он был популярен и знаменит. Но мало кто мог рассказать о нём как о человеке, о его судьбе. Только какие-то отдельные эпизоды.

Много лет прошло. Многое забыто. Даже то, чего не следует забывать. На сегодняшний день из оставшихся, пожалуй, только двое помнят о Якобино более других. Это цирковой артист, клоун Сергей Белоусов, живущий в Великом Устюге, и его коллега, клоун, дрессировщик кошек Мурат Джумагалиев из Алма-Аты. В те далёкие 70-е годы века минувшего, будучи в Одессе на гастролях, им посчастливилось познакомиться и какое-то время общаться с Якобино. В ту пору ему было под восемьдесят. Их разделяло почти полвека. Мурат жадно впитывал каждое слово старого комика, Сергей записывал его воспоминания.

Якобино рассказывал им о репертуаре клоунов того времени, о жанре буффонады. О своей непростой судьбе. О щемящем одиночестве…

Этот роман объединяет две ипостаси жизни великого художника манежа. Одна – это бурная эпоха XX века с его перипетиями, войнами, революциями, гонениями, репрессиями, в которой ему пришлось прожить другую жизнь – личную, сокровенную, невидимую чужому глазу, полную романтики, желаний, любви и страстей.

Сколько талантов циркового манежа кануло в безвестность! Как бы они могли сейчас обогатить современный мир своим творчеством, мастерством, опытом прожитых жизней!..

Пусть эта книга хоть как-то послужит тем, кто любит искусство цирка, его историю. А Филиппу Францевичу Лутцу, легендарному Якобино, – памятью о его жизни и безграничном таланте.

Глава первая

– Носки! Тяни носки! Жёстче корпус! Туго ноги, говорю! Stronzo! Бездарь!..

Хозяина бродячего цирка Луиджи Пасторелли сегодня раздражало всё. Портил настроение занимающийся новый день, который сулил только новые хлопоты. Бесило встающее над горизонтом солнце. Раздражали орущие петухи и бушующая в округе сирень. Томила душу скверными предчувствиями просыпающаяся окраина городка, куда их занесло.

Последнее время дела в цирке шли из рук вон плохо. Неожиданно, в самый неподходящий момент, сбежали два кассовых номера китайцев, на которые он делал ставку. Фокусник Чи Юн-Су буквально сводил с ума зрителей своими трюками. Откуда у него что появлялось и куда исчезало, ведал только его китайский бог. Теперь вот исчез сам. Жонглёр и эквилибрист Тан Фу-Ся доводил зал до исступления. Это были два нержавеющих гвоздя программы. Он их так и объявлял. Теперь это были гвозди, вбитые в крышку гроба его цирка.

Китайцы чёрными кошками поднялись ночью и бесшумно исчезли вместе со своим скарбом. Ищи свищи теперь ветра в поле. Да, он действительно вот уже несколько месяцев не платил им обещанную сумму. Была причина: хотел немного подкопить. Потом компенсировать. Не дождались, бросили! Сволочи узкоглазые! Якобинцы проклятые!..

Основная печаль Пасторелли состояла в том, что накануне пал конь, на котором его Джулия работала высшую школу верховой езды. Жёнам директоров цирков по традиции полагалось работать именно в этом жанре. Сами директора, как правило, выходили на манеж с конным аттракционом «Свобода». Дрессированные лошади с пышными султанами на головах кружились, красиво и замысловато перестраивались по команде, шли тройками, парами, становились на задние ноги. И чем больше было лошадей на манеже, тем богаче считался цирк.

Луиджи Пасторелли пытался соответствовать традициям, но обстоятельства были сильнее. Тут не до богатой конюшни с десятками лошадей. Это вам не стационарные цирки Чинизелли, Саламонского или братьев Никитиных, у которых когда-то выступала его мать. Тут проза жизни. Выживание…

Были времена и получше. Гастроли он тогда проводил исключительно в губернских городах. Его артисты переезжали в поездах. Он нанимал целые вагоны. Животные и цирковая оснастка ехала в прицепленных товарняках. В городах для проживания снимали углы и комнаты. Избранных селили в лучшие гостиницы.

Подкупая полицию, он частенько оттирал локтями малоденежных конкурентов. Строил в лучших местах городов деревянные сезонные цирки с мощным освещением. Там для усиления светового потока лампы-молнии были забраны круглыми рефлекторами. На манеже лежала не подстилка, а большой ковёр. Зрительские места алели кумачом, что придавало циркам праздничность, подчёркивало статус и благополучие этих заведений.

Цирковая программа была насыщенной. Работали только по вечерам. В праздники не более двух представлений. В холодное время в цирке и буфете для зрителей топились печи, играл большой оркестр.

Пасторелли день ото дня богател. Артисты стояли к нему в очередь на сезоны вперёд. Считалось большой удачей иметь в его цирк ангажемент. Да-а… Были времена…

Сегодня он едва сводил концы с концами. Из города в город передвигались на подводах. В этот раз переезд из Полтавы в Кременчуг отнял силы, время и немалые деньги. Сто вёрст – не шутка!

Пасторелли дополнительно нанял четырёх возниц, которые заломили сумму, словно они собирались везти иранского шейха с его гаремом. О цене спорили до хрипоты. Демонстративно направлялись к выходу, возвращались, снова спорили, пока сумма не устроила обе стороны и они не ударили по рукам.

Из-за нехватки средств приходилось впрягать цирковых верблюдов и даже ослов. Лошадей, которые выступали на арене, подковывали, и они представляли теперь основную тягловую силу. Когда приходило время им выходить на манеж, подковы снимали, чтобы не покалечить артистов и зрителей. Случалось, что эти стальные символы счастья отрывались и летели с арены в людей, становясь для кого-то несчастьем.

Теперь артисты жили как в старые недобрые времена в передвижных фургонах-вагончиках. Дождь, холод, зной, слякоть – всё это стало обыденностью их повседневного существования. О былых временах оставалось только мечтать. Ещё немного, и они опустятся до балагана. Пока ещё спасали ярмарки, праздники и богатые города. Если только там уже не стоял какой-нибудь удачливый конкурент.

До Кременчуга добрались еле живыми. По пути сочинили частушку:

Поезд едет, чух-чух-чух,
Везёт трупы в Кременчуг.

Слово «труппа» в данном случае была удачно заменена на «трупы», что почти соответствовало действительности.

Глава вторая

Цирк Пасторелли стоял на высоком берегу Днепра в парковой зоне, где любили гулять горожане. Внизу блестела река и гудели пароходы.

Накануне они въехали на площадку, где традиционно строились сезонные цирки. Тут сохранились конюшня и деревянный вход с раусом. Их требовалось изрядно подлатать. От прежних гастролёров остались крепкие врытые столбы для парусины шапито и истерзанный непогодой полинявший круг манежа.

Репетиции начинались ни свет ни заря. С первыми петухами на манеже щёлкал шамберьером берейтор Пасторелли. Он уже вовсю гонял шестёрку лошадей, с которой сам хозяин выступал на представлении. В рядах зрительного зала на узких лавках разминались, готовились к репетиции плясуны на канате. За барьером ковёрный клоун дрессировал собаку, пытаясь добиться от неё понимания. Но, видимо, и сам толком не знал, как это делается. Они с ненавистью смотрели глаза в глаза и явно не желали друг другу доброго утра.

Чтобы на манеже было хоть что-то видно, задирали по кругу полы шапито. Утренний свет робко, озираясь, входил в диковинное пространство, пропитанное потом и запахом зверья.

Сегодня репетицию Лутцам Пасторелли назначил близ фургонов, стоящих по кругу табором. Под ногами отливал антрацитом утоптанный чернозём, который своей твёрдостью не уступал булыжной мостовой. После дождей весеннее солнце Малороссии палило и с каждым днём иссушало его всё нещаднее.

– Ты сегодня будешь стоять или нет? – Пасторелли свирепым взглядом зыркнул на мальчишку, трепещущего от страха. Тряхнул его за плечо. – Проснись! Ещё раз!..

Чуть в стороне стоял не менее волнующийся Эвальд – старший брат девятилетнего Филиппа, от которого сейчас требовали исполнить стойку голова в голову. «Сумасшедший итальяшка! Шесть утра! Всё тело спит. Какой тут копфштейн. Проклятый цирк!..»

– Ещё раз! – Коренастый хозяин балагана волосатыми ручищами поправил на своей голове бублик. В цирке эта штука так и называлась. Выглядела как небольшой кружок овальной формы, вырезанный из скрученного ремня с выемками внутри, который служил опорой при выполнении этого трюка.

Луи в очередной раз взял за предплечья лёгкого как пёрышко Филиппа и резко вскинул вверх. Его ноги вытянулись в безоблачное небо. Голова мальчишки упёрлась в центр бублика.

Луи пару секунд выждал, чтобы их головы стали единой линией, отпустил руки, хлопнул в ладоши. Теперь задача Филиппа не шевелиться, максимально напрячь вытянутые ноги и до судорог тянуть носки. Дело нижнего балансировать. И не дай бог как-то иначе!

– Замри! Не шевелись! Маленький ублюдок! Merda!..

Пасторелли взорвался. Сегодня ничего не получалось. С нескрываемой злостью он опустил на землю Филиппа так, что у того хрустнули колени.

– Якобинец! Проклятый якобинец! Мерзавец! Подонок! Bastardo!..

Луиджи пытался взять себя в руки. Ходил по кругу, как обречённый на смерть узник в тесной камере. Рычал под нос проклятия. Сжимал кулаки. Матерился. Репетиция не клеилась. Идея, которую он вынашивал последнее время, была по-прежнему так же далека от воплощения, как недосягаемое треклятое солнце, встающее над цирком.

Эвальд прижимал к себе трясущегося младшего брата, пытался успокоить. Старшему Лутцу недавно исполнилось восемнадцать. Но выглядел он взрослее. Сухопарый, жилистый. С крепкими широкими ладонями. Когда он их сжимал в кулаки, они казались непропорционально огромными. Белобрысый, с водянисто-голубыми глазами. Типичный немец.

– Ещё раз… – Пасторелли сказал это тихо и как-то спокойно.

Но почему-то от этого спокойствия повеяло вечной мерзлотой. Филипп сжался и затрепетал с новой силой.

– Ап! – скомандовал Луи. Ноги Филиппа взлетели в небо стрелой легко и чётко. Голова мальчишки снова опустилась в приплюснутые бубликом курчавые недра головы нижнего, как в насиженное гнездо. Пасторелли отпустил руки верхнего. Свои отвёл в стороны.

– Замер! Стоять! Есть! Неплохо…

Наконец получилось. Постояли. Пасторелли стал медленно поворачиваться вокруг своей оси. Сейчас задача верхнего ни о чём не думать, просто стоять. Теперь работа только нижнего…

– Стоять!

Тут случилось непредвиденное. При повороте солнце ослепило Филиппа, он дёрнулся и развёл ноги, пытаясь устоять. Шея Луи заходила ходуном в попытке поймать баланс и удержать верхнего. В районе плеч что-то хрустнуло, боль пронзила лопатки. Он в ярости вскрикнул и без предупреждения, сознательно, резко наклонившись, сбросил верхнего головой вниз.

…Филипп сидел на корточках. Солнце по-прежнему светило ему в глаза. Через сомкнутые ресницы он видел радужные круги, разноцветные всполохи. Как в цирке. Во время представления. Если прикрыть глаза. Красиво-о!..

Он любил стоять на галёрке и любоваться освещением, если не надо было помогать за кулисами. Цирковой свет был ярким, весёлым. Огни цирка были его друзьями. Он прищуривался и улыбался им. В щёлочках глаз появлялось много солнц в разводах, красоту которых можно увидеть разве что в мечтах и цветных снах. Серые будни его цирковой жизни улетучивались. Он купался в лучах огней. В ласковых объятиях «Солнца-цирка».

Впервые Филипп их увидел, когда в шесть лет тонул на Рижском взморье.

Он плавно опускался на песчаное дно. Из-под воды смотрел на расползшееся, как радужная клякса, солнце. Стояла тишина. Её нарушали только пузырьки, которые шли изо рта по краям губ. Было красиво и умиротворённо…

Потом долго болела грудь, куда зачем-то давил Эвальд, когда он лежал на песке. Он снова, прищурив глаза, пытался увидеть разноцветные солнечные огоньки. Но Эвальд своим телом закрывал небо…

…Филипп сидел и улыбался. На манеже всхрапывали уставшие от бега лошади. Пахло сиренью и навозом. В носу хлюпала подсыхающая кровь. Голова гудела, словно он оказался внутри громадного церковного колокола, в который только что ударили. В момент падения он успел сгруппироваться и перейти в передний кульбит. Но высота была большой, а руки ещё слабыми. Поэтому он всё равно воткнулся и познал своей многострадальной головой твердь чернозёма.

Рядом размахивали руками и что-то кричали друг другу Эвальд и Луи. Они вот-вот готовы были сцепиться.

– Запомни, Лутц! Сделаешь ещё шаг и что-нибудь скажешь, тут же отправишься с братцем к своей немчуре! В Швабию!

– Мы из Прибалтики!

– Тогда к своим «лабусам» в Латвию! – Хозяин сверкнул глазами и без стеснения изрыгнул ком нецензурщины. В минуты ярости он шёл вразнос как носорог, отключая сознание. К тому же сегодня всё ещё был нетрезв после вчерашнего возлияния.

Эвальд сжался от оскорблений. Его глаза испепеляли директора. Крылья носа трепетали, вздувались вместе с желваками. Его колотила мелкая дрожь. Он готов был вцепиться в горло стоящему напротив. Но был бессилен в этой ситуации. Как, собственно, и во всех других. Они с братом, по сути, были крепостными.

Луиджи Пасторелли выдохся. Запас его ярости иссяк. Он быстро вскипал, взрывался. Это было делом обычным. Но также быстро и остывал.

Глянул на сидящего Филиппа. Убедился, что тот относительно цел. Криво с превосходством улыбнулся. Напоследок хрипло бросил:

– Встретимся на манеже. Через час. Без опозданий. После будет завтрак. Если заслужите…

Глава третья

Пасторелли!.. О! Это была личность! Противоречивая и незаурядная во всех её проявлениях.

Невысокий. Немного склонный к полноте. Горбоносый. В чёрных кудрях, словно цыган. Горластый. Малограмотный. Но от природы сметливый, хитрый и расчётливый.

Родился от смешанного гражданского брака заезжего итальянского жокея и русской артистки. Сразу после рождения дитя жокей ускакал в неизвестном направлении, оставив сыну свою фамилию, а жене долги.

Маленький Луиджи рос безотцовщиной, полусиротой, среди бродячих циркачей всех мастей и национальностей. Он полной ложкой хлебнул прелести цирковой кочевой жизни. Вставал ни свет ни заря. Убирался на конюшне, чистил животных, был на побегушках. Его приучали к цирковым жанрам. Неустанно били-колотили за леность и нежелание чему-либо обучаться. С грехом пополам научился стоять на руках, ходить по канату, с возрастом быть нижним – держать на плечах колонну акробатов. Но и то при условии, если партнёры были легковесы. В противном случае сказывался хворым.

Пасторелли был человеком вспыльчивым, но не злым. Языка отца он не знал. Нахватался с миру по нитке итальянских словечек от своих соплеменников, коих в цирки Российской империи налетело, что мух в трактирах на пролитое вино. Придумал себе акцент. Говорил теперь только так, чтобы ни у кого не было сомнений на его счёт.

Итальянский взрывной темперамент уравновешивала русская кровь его матери. Родительница ходила по канату и работала пластический этюд «женщина-змея». Загибалась в три погибели на манеже и в жизни, чтобы прокормить своего маленького Луика, вывести его в люди. На манеже её, Нюру, русопятую бабёнку с Поволжья, объявляли на итальянский манер не иначе как Аннета Пасторелли. Она имела успех. И не только на манеже…

Жена Луиджи, Джулия, была настоящей цыганкой. Кровь вольных степей в ней бурлила, била ключом. Яркая темпераментная чернявая красотка с огненным взглядом привлекала к себе внимание, притягивала, как магнит. Её маслянистые бездонные очи-ночи, как два неугасимо горящих факела, сулили счастливчику познать томные грёзы Шахерезады и изведать тысячи незабываемых ночей.

Как её звали на самом деле, никто не знал. Да это никого и не интересовало. В программе было полно «итальянцев», чьи фамилии просто переделывались на иностранный манер. Какие-нибудь Сидоровы в одночасье становились Сидорини, Сиганцовы – Сиганини и так далее по списку. Звучные имена в цирке приветствовались. Публика, конечно, чувствовала подвох, но охотно покупалась на эту замануху.

Джулия, пока не пала её лошадь, работала высшую школу верховой езды и второй номер «танцовщица на лошади». Работала лихо, глаз не оторвать. Луиджи бесился, заходился в ревности, видя и посильно отваживая несметные полчища поклонников жены, от которых не было отбоя. Сие обстоятельство постоянно приводило к шумным ссорам и потасовкам между супругами.

Пасторелли периодически поколачивал свою ненаглядную. Особенно когда был нетрезв. В свою очередь, расцарапанная физиономия хозяина цирка тоже была не в новость. Поднятие рук на Джулию прилетало ему назад полной чашей. Чаще – пустой. Однажды прилетело даже дубовой табуреткой. Добрую неделю тому пришлось скрывать гримом следы общения с отчаянной наездницей…

Мирились они также шумно. Как правило, это происходило ночью в постели. Их вагончик ходил ходуном. Округу будоражили вязкие протяжные вопли и завывания Джулии, бьющейся в объятиях мужа. Он вторил ей глухими стонами и звериным рыком. В такие ночи никто не спал. В каждом цирковом вагончике звучали бесконечные проклятия. Все мечтали только об одном, чтобы этот «корсиканский жеребец» как можно скорее стал мерином.

Наступало утро. Появлялся осунувшийся Луиджи, умиротворённый и не желающий становиться мерином в свои тридцать восемь лет, по крайней мере, ещё столько же. В такой день от него можно было наконец услышать: molto bene. Обычно на похвалу он был скуп. Как и на всё остальное.

Джулия являлась миру потрёпанная, но не покорённая, со всё ещё не угомонившимся огнём первобытной страсти внутри.

Труппа этого бродячего цирка постоянно жила как на вулкане – от извержения до извержения. Этот семейный Везувий готов был взорваться в любую минуту и извергнуться лавой…

Пасторелли общался со всеми подчёркнуто высокомерно, не делая исключений. Придуманная труппой поговорка «У нашего Луи – все холуи!» соответствовала действительности.

Детей у четы Пасторелли не было. Возможно, поэтому маленький Филиппо, как в своей манере называл его Луи, был постоянно в поле внимания семейства. Покровительством это можно было назвать с натяжкой – доставалось братьям Лутц ежедневно по полной. Они были самыми молодыми в труппе. Естественно, все шишки, минуя пышки, сыпались на них как из рога изобилия. Но тем не менее завтракали и обедали Эвальд и Филипп вместе с хозяевами цирка. Эта близость к «царскому трону» оборачивалась им дополнительными обязанностями, лишними нервами и мизерной зарплатой Эвальда. Но проблема с питанием была решена.

Луи постоянно называл маленького Лутца якобинцем. Как истинный итальяне, Луиджи Пасторелли на генетическом уровне имел негативное отношение к родине Марсельезы. Французов он никогда и в глаза не видел, но питал к ним устойчивую неприязнь. Был твёрдо убеждён, что все беды от них – беспорядки, войны, революции. Кто-то однажды рассказал ему о якобинцах. Информацию он воспринял однобоко, не вдаваясь в подробности. С тех пор Пасторелли всех неугодных и строптивых называл не иначе как якобинцами. В его представлении это были последние люди. Подлые, жестокие, кровожадные, сравнимые с бандитами.

Маленький Лутц, напротив, чем чаще его называли якобинцем, тем больше проникался уважением к ним. В его фантазиях они представлялись ему кем-то вроде стойких воинов Спартака, о которых они с Эвальдом недавно прочитали в книге. Якобинцы казались ему смелыми, независимыми, несгибаемыми. Готовыми отдать жизнь за свободу.

Глава четвёртая

Пасторелли в последнее время негодовал без передышки. Программа выглядела слабой. Финансы пели романсы и прочие грустные песни. Ещё немного, и дело дойдёт до похоронного марша. Нужен был срочно какой-нибудь убойный номер, на который пойдёт зритель. Но где его взять? Тут ещё лошадь Джулии! Где купить новое животное, на какие шиши? Сколько времени нужно, чтобы Джулия снова появилась на манеже в седле! Голова шла кругом…

У Луи зрела идея. Он рассчитывал на Лутцев. Но те не были готовы. Это становилось ещё одной причиной его постоянных нервных срывов.

Когда-то давным-давно, в далёком детстве, он видел номер, который в цирке зовётся «Меланж-акт».

Слово «меланж» – французское. Означает «смешение», «соединение». Неизвестно, кто первым употребил в цирке это название. Скорее всего, кто-то из артистов придумал эту заумь как рекламу для своего выступления.

В том номере участвовало несколько человек. Все не просто трюкачи, а ещё и персонажи: воздушная гимнастка, поп в рясе, чёрт с длинным хвостом, кузнец с бутафорским молотом в руках и ещё два каких-то парубка. Номер был сделан по мотивам произведений Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Маленького Луика потряс Поп, который имел огромный живот, но тем не менее лихо прыгал сальто-мортале. Особенно было смешно, когда его живот использовали как трамплин для прыжков. Поп лежал на спине, беспомощно сучил ногами, а гоняющиеся за Чёртом герои отталкивались от пружинящего живота Попа и крутили боковые арабские или передние сальто. Кузнец наступал на молот, получал рукояткой в лоб, и у него в прямом смысле летели искры из глаз и там начинал светиться фонарь. Это уже была настоящая буффонада. Но больше всего маленькому Пасторелли нравился Чёрт. Ловкий, юркий. Он виртуозно прыгал, стоял на руках, перелетал из рук в руки. Длинный его хвост использовали как скакалку и как приспособление для вращения рогатого по кругу. О! Это было незабываемое зрелище.

Луиджи давно болел этой идеей. Но с кем её воплотить? Тут нужны не только классные акробаты, эквилибристы, вольтижёры, но главное – артисты комики. Настоящие комики! Остальных найти можно…

Хорошенько присмотревшись к братьям Лутцам, Пасторелли понял, что сможет осуществить свою давнюю мечту – создать подобный номер. К тому же это сейчас было острой необходимостью.

Девятилетний Филипп был необыкновенно артистичен. Его неповторимая пластика приковывала внимание даже в быту. Если он гладил кошку, то как-то по балетному раскрывал кисти рук, склоняя голову набок. Если общался с ослом, то неведомым образом за счёт своего тела преображался и становился невероятно похожим на этого непарнокопытного. Если видел в клетке медведя – два движения тела, и вот уже перед тобой косолапый.

Делал он это неосознанно, интуитивно. Всё его существо мгновенно схватывало и считывало информацию окружающего мира, что тут же становилось собственностью этого маленького одарёныша. Он мог с лёгкостью изобразить дерево, стол, стул, какого-нибудь человека. Филипп был феноменален в этом. Главное – обладал удивительным комическим даром. Все репризы клоунов, которые он когда-либо видел в программах цирков, тут же повторял, пародировал, привносил что-то своё, подчас неожиданное. Его закулисные выступления приводили артистов в смятение и восторг. Смех не умолкал. Филипп был центром внимания людей, их отдушиной. Мальчика любили и оберегали как могли.

Эвальд Лутц уже несколько лет работал у Пасторелли в труппе акробатов-прыгунов. С этого он и начал свою карьеру. Его технически сложные прыжки были безупречными – высокими и отточенными. За это время он научил акробатике и младшего брата. Тот в свои девять лет не уступал взрослым по технике исполнения классических прыжков. Его выпускали в конце номера на небольшой сольный кусок. Зрители всегда реагировали благожелательно.

Эвальд быстро овладел и другим жанром. Создал номер «ханд-вольтиж». Это когда двое, сцепив руки решёткой, бросают партнёра, стоящего на этом перекрестии двум другим, которые ловят летящего верхнего таким же способом. Номер сложный, требующий недюжинной силы и реакции. А летающим верхним был не кто иной, как немного подросший Филипп Лутц.

Последнее время по просьбе хозяина цирка Эвальд стал работать ещё и в группе клоунов, где тоже был заметен.

И однажды Луиджи Пасторелли понял: время пришло…

Глава пятая

Братья появились у него, когда Пасторелли расположился со своим цирком в ста километрах от Риги. Ближе он подъезжать побоялся. Рига была вотчиной самого Альберта Саламонского. Это был грозный конкурент, который мог оставить без штанов, не напрягаясь. Его стационарные цирки высились каменными дворцами в Одессе, Риге и самой Москве на Цветном бульваре. Это был богатейший человек современности, наравне с такими, как его приятели: нефтепромышленник Красильников, водочный король Смирнов, булочник Филиппов. Альберт Саламонский был накоротке с Извольским и князем Куракиным. Составить ему конкуренцию в плане бизнеса могли разве что цирковые тяжеловесы братья Никитины, которые с каждым днём становились всё более известными.

В Риге Саламонский выстроил каменное здание в центре города. Это был современный цирк, отапливаемый, с отличным светом в зале. Во всех отношениях уютный и продвинутый.

Эвальд Лутц приехал в Ригу на просмотр по совету старшего брата Альфонса, который уже работал по циркам акробатом и начинающим клоуном. В Риге как раз гастролировала труппа Каррэ, которая арендовала цирк у Саламонского. Каррэ посмотрели, что может делать пятнадцатилетний акробат. Посоветовали ещё овладеть теми или иными акробатическими трюками. Мельком взглянули на шпагаты и неумелые стойки крохотного шестилетнего Филиппа и вынесли решение: «Поезжайте к Пасторелли. Он недалеко. Если повезёт, это будет неплохим стартом…»

Пасторелли сидел, развалясь, в плетёном кресле близ манежа и с самодовольной улыбкой смотрел, как берейтор проводит репетицию с его лошадьми. То и дело подсказывал ему тоном, не терпящим возражений. С Эвальдом он разговаривал через губу, отводя глаза, чтобы в них никто ничего не прочитал.

Пасторелли в одно мгновение оценил, что перед ним клад. Правда, его ещё нужно отрыть. Но это дело времени.

– Ладно, ragazzo! Ты мне подходишь. Как раз собираю новый номер. Через пару-тройку недель войдёшь в работу. А твой шестилетний довесок мне ни к чему!

Эвальд начал сопротивляться, уговаривать, что брата оставить негде, не с кем. Старшая сестра умерла, младшая ещё малютка, мать больна, отец немощен. Семья голодает.

Пасторелли для виду ломался, хитрой лисой крутил носом, понимая, что в лице этого немецкого латыша он приобретает перспективного исполнителя. «Стоит копейки, а наварить на нём можно будет прилично. Вот только этот поскрёбыш, чтоб его! Хлопот с такими!..»

Эвальд чуть не плакал. Если откажут, он даже не представлял, как жить дальше. В семье дела были совсем плохи.

Пасторелли сдался.

– Ладно! Va bene! Чёрт с тобой! Тащи сюда этот кусок мяса…

Пока Пасторелли разговаривал с Эвальдом, обговаривал условия и перечислял, что от него будет требоваться, бездетная Джулия посадила малыша на колени, стала наглаживать его светлые волосёнки, ворковать и покачивать. Её поразили светло-голубые глаза этого мальчугана. Они были какими-то недетскими. Глубокими, мудрыми, словно прожили отдельно от недавно родившегося тела на несколько столетий больше.

Филипп доверчиво прижался к груди цыганки. Под её бессловесное тихое напевание смежил веки, улыбнулся и незаметно уснул от усталости.

Рядом всхрапывали, топали по манежной тырсе уставшие от репетиции лошади. Бубнящие голоса не беспокоили, наоборот, усыпляли. Было тепло и уютно. Как у мамы на руках. Вот только есть хотелось. Очень. Как всегда…

– Всё! Basta! Finito! Закончили! – Пасторелли рявкнул так, что Филипп вздрогнул, проснулся и стал испуганно осматриваться, не понимая, где он. Сполз с рук Джулии и прижался к старшему брату.

– С этой минуты у вас начинается взрослая жизнь! – Луиджи строго кивнул Эвальду. – Приступай к своим обязанностям.

В обязанности Эвальда входило: репетиции в труппе акробатов, участие в цирковых пантомимах, сценках клоунов. Дежурство на конюшне ночью. Чистка животных, в частности лошадей, чему ещё предстояло обучиться. Во время представления стоять в униформе, помогать всем, кому это требуется. Бегать на рынки и по магазинам с заданием хозяев. Убираться, подметать, мыть, носить, таскать, пилить, строгать. Короче, беспрекословно исполнять всё, что прикажет Пасторелли или его Джулия. Даже дышать. За всё за это, Эвальду как новичку на первых порах полагается десять руб лей и кормёжка со стола хозяев.

Во всех цирках были сложившиеся правила ученичества. До пятнадцати лет ученики жалования не получали. Их кормили, одевали, обували и на этом всё. Как только ученику исполнялось пятнадцать, хозяин дарил ему костюм, ботинки, пальто, пару белья, и с этого момента ему полагалось жалование десять рублей в месяц. Пищу молодой артист по-прежнему получал хозяйскую, но одеваться должен был теперь за свой счёт.

Эвальд пришёл к Пасторелли, когда ему уже исполнилось пятнадцать. Хозяин цирка радостно потирал руки – некоторые пункты из этих правил он может не выполнять. Например, о своём гардеробе и брате старший Лутц должен заботиться сам. К тем десяти рублям он ему, конечно, немного прибавит. Со временем. Как только тот выйдет на манеж. Это уже не за горами. А пока всё как у всех…

Кормили их скудно. Они с Филиппом откровенно голодали. Вынуждены были частенько лазить под зрительскими рядами, которые уходили уклоном вверх. Шарить на земле в поисках того, что выпадало из карманов тех, кто смотрел их представление, подбирая конфеты, печенье, пряники, мелкие монеты. Когда собиралась дополнительная небольшая сумма, они покупали молоко, ситный хлеб и пировали.

Глава шестая

Луиджи был изворотлив, хитёр и абсолютно беспринципен. Надо было кого-то или что-то съесть – глазом не моргнёт. Своровать – даже не задумается.

Пытаясь разнообразить программу, не брезговал откровенным плагиатом. Когда артисты из других цирков просились к нему в труппу, он соглашался на их условия, но требовал прислать подробное описание номеров и трюков. Оттуда выбирал то, чего у него не было, и находил причину для отказа. Тут же предлагал своим исполнить понравившиеся чужие задумки. Тех, кто успешно овладевал новым репертуаром, осыпал мелкими подарками и даже памятными жетонами, которые тогда были в моде.

На премьере «меланж-акта» Луи помпезно и в своём стиле объявил Филиппа на итальянский манер:

– Дамы и господа! Attenzione! Внимание! Премьера! Сенсация! На арене нашего цирка восходящая звезда! Маленький итальянский бандито! Якобино!!!

Тут же повелительный жест и команда руководителю малочисленного оркестра гармонистов и балалаечников:

– Маэстро! Per favore! Мюзи-ик! Fortissimo!..

Сначала вышла воздушная гимнастка. Её подсадили на трапецию, она сделала публике ручкой и послала воздушный поцелуй. Ещё мгновение, и номер начнётся.

Из стоящей на манеже коробки в виде табакерки неожиданно выскочил маленький чёртик. Сзади на его коротких штанишках болталась чёрная верёвка, изображающая хвост. Чертёнок огляделся. Сделал всем из растопыренных ладоней «нос». И завертелось!..

«Маленький бандито Якобино» темпераментно исполнил свои первые акробатические трюки «в три угла» – прыжки по трём диагоналям манежа. Заканчивались они фляками и задним сальто.

Чёртик забрался к гимнастке на трапецию. Он раскачивался, бедокурил, всячески мешал. Воздушная гимнастка отчаянно повизгивала, чем немало смешила публику.

На помощь гимнастке в манеж выскочили партнёры Эвальда по вольтижу и сам хозяин цирка. Они пытались поймать бесёнка, чтобы продолжить представление.

Чертёнка хватали за хвост, но он вырывался, исполняя сальто. Крутился на месте колесом. Его подбрасывали вверх, он оказывался снова на трапеции, а потом в стойке на руках у Эвальда. Его перебрасывали через весь манеж из рук в руки. Он стоял у Пасторелли ту самую злополучную стойку голова в голову. Чертёнок летал, парил, царствовал на манеже. Он был центром внимания. Его темперамент, артистизм и трюки ошарашивали. Это был целый каскад, калейдоскоп акробатических экзерсисов.

Их «меланж-акт» имел грандиозный успех! Пасторелли счастливо улыбался и подмигивал Эвальду. Весь его самодовольный вид выражал фразу: «Я же говорил!..»

Зрители долго не отпускали с манежа «Маленького бандито Якобино». Аплодисменты были бурными и щедрыми. Как летний ливень.

Филипп стоял между Луи и Эвальдом. Кланялся. Точнее, Луиджи то и дело наклонял его голову к манежу. Сам он мало что слышал и понимал. В ушах звенело. Слегка подташнивало. Перед глазами – плотная белёсая стена, пробиваемая радостными цветными разводами «Солнца-цирка». Единственное, он чётко осознавал, что сегодня по-настоящему стал АРТИСТОМ!

За кулисами Филипп закатил глаза и упал в обморок. Его едва успел подхватить старший брат. Сердце мальчика, не привыкшее к таким нагрузкам, захлебнулось. Филипп задохнулся от бешеного темпа, волнения и напряжения.

…Его били. По щекам. Чтобы привести в чувство. Тут же целовали, поздравляли. Давали что-то нюхать. Снова награждали пощёчинами, пока он не пришёл в себя…

Тогда, в далёком 1903 году, девятилетний Филипп Лутц и представить себе не мог, что манежное прозвище Якобино станет ему до скончания дней именем.

Якобино!.. Звёзды сошлись…

А где-то там, по пыльным дорогам планеты, по извилистым тропам судьбы катились в этот час неприкаянные цирковые фургоны его старших братьев Альфонса и Георга.

Глава седьмая

Несколько лет дела цирка Пасторелли напоминали аттракцион «русские горки». То они летели вниз до предела, то выбирались из нищеты и долгов, позволяя себе наконец-то сытно поесть.

За это время труппа менялась неоднократно. Артисты уходили, точнее, бежали от безденежья, получая долговые векселя вместо обещанных ассигнаций. Приходили новые, покупаясь на посулы Пасторелли.

Дважды он неверно выстраивал маршрут. Суетился. Рисковал. Лез на рожон. Становился в одном городе бок о бок с конкурентами. Как-то решил пободаться с самим Стрепетовым. Тот когда-то начинал простым ламповщиком у старого циркового монстра Вильгельма Сура. Потом был управляющим в разных мелких цирках. Попал в цирк Соболевского. Подставил того. Не считал за грех и в дальнейшем плутовать, жульничать. Со временем приобрёл собственный цирк. Теперь представлял собой крепкого хозяина. А было время, Стрепетов заискивал перед Пасторелли, заглядывал в глазки. Луиджи это помнил. Но с тех пор времена изменились.

В одном из провинциальных городов они встретились. Пасторелли перед началом гастролей привычно положил на стол обер-полицмейстера завёрнутую в лощёную бумагу пачку кредиток и получил разрешение на строительство цирка в нужном ему месте. Но когда работники уже было начали вбивать колышки на площади, где собирались поставить цирк, Пасторелли встретился с начальником города снова. Рядом с ним стоял торжествующий Стрепетов. Обер-полицмейстер ничтоже сумняшеся спросил Пасторелли, что он тут делает? Тот развёл руки и открыл от удивления рот. Начал растерянно лепетать, мол, как же так? Разве сумма была недостаточной? Тут уже полицейский руки в боки и свирепый взгляд. Что такое? О каких таких «дивидендах» идёт речь? Вообще впервые вижу! Клеветать на обременённого властью? Мерзавец! В двадцать четыре часа из города или в каталажку до суда!..

Пасторелли счёл за благо ретироваться и исчезнуть из города раньше срока. Судиться с обер-полицмейстером означало остаться без цирка и свободы. Видимо, всё-таки дал мало. Стрепетов явно перебил его ставку.

Это обстоятельство нанесло ощутимый урон его самолюбию и финансовым возможностям, едва не сделав банкротом.

Пасторелли, прижатый обстоятельствами к стенке, решился на отчаянный шаг. Он взял ссуду и выстроил в Екатеринославе на Озёрной площади стационарный деревянный цирк. Набрал новую труппу и пригласил к себе не кого-нибудь, а самого Макса Высокинского. Слава об этом клоуне гремела по всей стране. Стоил он немало. Но иного пути не было. Луиджи Пасторелли шёл ва-банк. Это было отчаяние…

Макс Высокинский. Легендарная личность. Предмет зависти коллег и вожделения каждого хозяина цирка.

Он был в расцвете своего таланта. Народ на него валил девятым валом. Высокинский одним из первых начал вводить в клоунские антре разговор, сценки, мелкие репризы, танцы и имел у публики шумный успех. Имя Макса пользовалось большой популярностью. Его типаж – Белый клоун. Он появлялся на манеже в широком клоунском костюме, который не мешал акробатике. Как правило, ярких расцветок с аппликациями. Потрясающий актёр. Неподражаемо заразительно смеялся и в нужный момент так же плакал. Акробат, наездник, жонглёр. Виртуоз!

Его считали интеллигентным артистом. Он много читал и постоянно искал материал для своей работы. Выступление всегда заканчивал акробатикой. «Акробатический финал легче запоминается публикой. Смех иногда может вызвать жалость, а ловкость всегда приводит в восторг. Лучше, когда публика, уходя из цирка, говорит: “Какой клоун ловкий”, чем когда она замечает: “Какой клоун смешной”».

Макс знал, как сразу захватить зрителя. Его выход на арену всегда сопровождался или плачем, или смехом. «Шпрехом» во время номеров Макса обычно был сам директор цирка. Клоун звал его «хозяином», а директор величал клоуна Иван Ивановичем. Выносили ходули. Директор объяснял, как ими надо пользоваться. Макс изображал человека, который первый раз в жизни встал на ходули. Под хохот всего цирка, пугая сидящих в первых рядах, Высокинский спотыкался, падал, бегал через весь манеж, рискуя свалиться за барьер. Затем музыка начинала играть «Камаринскую». Директор предлагал Максу станцевать на ходулях за бутылку коньяка. И до этого неуклюжий человек внезапно превращался в изумительно ловкого плясуна, выделывающего на ходулях такие замысловатые коленца, какие впору только отменному танцору. После танца приносили коньяк. Директор предупреждал Макса, что коньяк действует на ноги. Макс выпивал его, провозглашая тосты. Затем изображал на ходулях пьяного. Замертво падал. Директор гнал его с арены, угрожал сторожем, городовым, урядником, наконец – тёщей. Тёща производила впечатление, пьяный вскакивал и убегал.

В одной из клоунад Макс прекрасно исполнял танец на обыкновенной лопате. Становясь на неё обеими ногами, проделывал невероятные па.

Ещё у него был номер с павлиньим пером. Он выдувал его из длинной деревянной трубки, оно поднималось высоко в воздух. Макс ловил его на кончик носа и балансировал. Перед публикой представал ловкий жонглёр…

Высокинский в короткий срок вернул былую мощь цирку Пасторелли. Наконец они избавились от надоевших передвижных фургонов, от быта бродяг. У них теперь появились все шансы из замызганного рваного шапито перебраться в приличные губернские цирки.

Луиджи Пасторелли быстро обогатился. Снова поверил в себя, забронзовел. Его нос приподнялся, в голосе опять появились металлические нотки, не терпящие возражений.

Глава восьмая

Сезон в Екатеринославе подходил к концу. Надо было думать о будущем.

– Макс! Mio caro! Дорогой мой! Печенью чую, скоро сборы совсем упадут. С каждым днём в зале всё больше пустых мест, а в кассе – билетов. Пересидели в этом городе, пересидели. Погода, к тому же, не балует, будь она проклята! Да и программа, вижу, наскучила горожанам. Надо что-то делать, amico mio. Что-то неожиданное, грандиозное! Есть что в загашнике? Ещё бы один удар – и можно сворачиваться. Всё, что могли, мы из этого города выжали.

Макс с прищуром выслушал горячую тираду сеньора Луиджи. Дела сегодняшнего дня волновали его не меньше. Он, безусловно, не рисковал финансово, как Пасторелли, тот заплатит так или иначе – куда ему деваться. Но имя подчас стоит дороже. При нём и нет аншлагов! Это провал!

Высокинский внимательно посмотрел на директора. Задумчиво потёр подбородок.

– Идея есть. Но надо всё хорошенько обдумать. Дайте пару дней. Предупреждаю – придётся немного потратиться. И не только на новые афиши.

Макс встал, приподнял шляпу в прощании и растворился во чреве полутёмного цирка. Пошёл в гримуборную. Там, в уютной тишине и полумраке, к нему всегда приходили светлые мысли.

Он вспомнил недавнее событие. Вот так сидел, здесь же, и думал о будущем. У него были предложения из других цирков. Предстояло всё взвесить и выбрать. С Пасторелли он собирался вскоре расстаться. Душа рвалась в Туркестан. Его романтическая натура давно мечтала поработать в тех краях. Интересно. Да и гонорары были жирнее.

Всё чаще размышлял о синематографе как о средстве заработка. Он пока ещё был в форме, но уже стали появляться признаки скорого завершения карьеры. Высокинский в своём репертуаре использовал много акробатики. Вот тут-то и крылась причина переживаний – болели руки, ноги, плечи…

Неделю назад он также сидел, думал и вдруг услышал сначала плач, а потом смех. Он услышал… себя! Исполнение – точь-в-точь! Так делал только он – Макс Высокинский! Это его визитная карточка!

Макс выскочил из гримёрной. Голоса слышались на манеже. Он туда. Притаился за занавесом. Любопытно…

Он не поверил своим глазам. Его репертуар, в его манере исполнял двенадцатилетний маленький плут Якобино.

Высокинский давно заприметил этого одарённого мальчишку, непохожего в манеже ни на кого. Он даже прыгал свои сальто как-то артистично, грациозно, словно танцевал в воздухе. Успевал при этом заигрывать с публикой, та отвечала ему выкриками и аплодисментами. Имя его тоже необычно – Якобино! Надо же – кто-то так удачно придумал!..

Высокинский стоял, наблюдал. Улыбался. Потом громко заплакал, как делал это, выходя на манеж. Якобино с братом остолбенели, застуканные на месте преступления. Сжались, ожидая суровой кары.

– Караул! Грабят! – плакал Макс навзрыд. – Воруют репертуар!

Потом вдруг так же, как и во время представления, звонко заразительно рассмеялся и стал обнимать Якобино.

– Ах, ты мой дорогой! Ах, ты маленький бриллиантик! Дай я тебя расцелую! Ты прелесть, как хорош! Показывай всё, что умеешь…

После оторопи и понимания, что гроза миновала, Якобино показал Высокинскому всё, чему втайне научился от него за это время. Плюс от себя добавил личные импровизации и обыгровки. Когда Высокинский увидел, как Якобино, послав перо под купол, сначала поймал его на лоб и стал балансировать, хохотнул. Похоже! Но когда Якобино второй раз поймал перо на прогнутую спину в районе ягодиц, замахал руками как крыльями, звонко закукарекал и «полетел» к форгангу, к кулисам, он смеялся в голос, повизгивая и смахивая слёзы. Высокинский аплодировал, кричал «браво». Удивлялся – как же он не мог до этого додуматься! Побежал обниматься. Попробовал повторить трюк и… ему это не удалось ни разу. Сей казус его озадачил и вновь рассмешил. Снова аплодировал и обнимал Якобино. Тот сиял начищенным медным пятаком и рдел от нахлынувшего счастья. Его хвалит и обнимает сам Макс Высокинский! Великий Макс!..

С того памятного дня они занимались по нескольку часов кряду ежедневно.

Глава девятая

Идея пришла на ум Максу сразу. Ещё в кабинете Пасторелли. Осталось только придумать ход, как вывести на манеж Якобино. То, что это должна быть точная его копия, – понятно. Копия во всём – в гриме, костюме, манере исполнения его антре и клоунад. А вот для чего, как, почему?

Высокинский смотрел в потолок, на стены, в пол, но никаких мыслей на этот счёт пока не было. Его взгляд упал на гримировальный стол. Там среди прочих вещей лежала старая книга, неизвестно когда купленная, но много раз читанная, – «Машина времени» Герберта Уэллса.

Макс хлопнул себя по лбу: «Эврика! Конечно же! Перемещение из настоящего в прошлое. Иллюзионный фокус! Превращение. Я – но только маленький! Маленький Макс! Сыграем на контрасте. Обманем публику – это она любит…»

Пасторелли даже не дослушал идею Высокинского, сразу замахал руками:

– Бред! Delirante! Это будет грандиозный провал! Катастрофа! Fallimento! Disastro!!! Так нельзя заканчивать гастроли! Это город для меня будет закрыт навеки!..

Макс спокойно убеждал директора, что Эвальд и Якобино справятся. Их ждёт триумф.

Пасторелли паниковал, чуть не плакал.

– С чём я их выпущу? У них своего репертуара, как у лилипута… – Пасторелли не постеснялся, прямо назвал то, что имел в виду. – Я еле-еле вылез из долгов и опять в пропасть? Нет, сеньор Макс! Non sono pazzo! Я не сумасшедший!

– Не волнуйтесь! Они отработают мой репертуар. Я помогу. – Высокинский улыбался. Говорил спокойно, взвешенно.

Пасторелли бесился. Его голос сейчас гремел во всех уголках цирка:

– Как какой-то мальчишка сможет целый вечер играть репертуар Макса Высокинского! Репертуар, который, как ни стараются, и повторить-то толком никто не может!

– Я видел Филиппа в деле. Он лучше меня! Ярче, талантливей! Уверен, через несколько лет станет звездой. Теперь насчёт лилипута и его… кхм… – Высокинский не употреблял крепких выражений, поэтому сделал выразительную паузу. – Идея такова. Меня превращают в лилипута. Подмена. Через фокус. Вместо меня появится Якобино. На фоне Эвальда Филипп будет действительно выглядеть лилипутом. Это публике понравится. Вот увидите! Все примут за чистую монету. Я знаю, о чём говорю.

Предлагая Пасторелли немыслимое, Высокинский преследовал сразу две цели. Первое – уехать из Екатеринослава чуть раньше, поскольку его уже ждали в цирке Тюрина, где обещали платить много больше. Второе – помочь талантливому мальчугану и его брату, как когда-то помогали ему. Его карьера клоуна заканчивалась. Максу хотелось в ком-то продолжиться. По-настоящему. Он впервые видел, что может реализовать накопленное в этом мальчугане. Эх, ещё бы лет пять, и можно было не переживать за мальчишку! В том, что он придумал, риск, безусловно, был. Но Высокинский чувствовал: его идея должна сработать.

Своего репертуара ему было не жалко. Его и так растащили по стране не спросив. Придуманный когда-то псевдоним тоже перестал принадлежать только ему. Почти во всех цирках теперь работали свои Максы. Это стало скорее означать амплуа, чем имя. Его клоунады и антре исполняли бездарно, тупо копируя, не понимая смысла и сути. Единственный, кто был более или менее успешен, так это его ученик Альперов. Он колесил по стране под именем Адольф-Макс.

Глава десятая

День бенефиса настал. Зал был забит до отказа. Пасторелли не был бы Пасторелли, если бы и тут не наварил. Он ухитрился продать даже стоячие места. Люди прижимались плечом к плечу, лишь бы смотреть. Афиши пестрели в городе небывалым анонсом: «Спешите видеть! Только сегодня! И только у нас! Перемещение во времени и пространстве на ваших глазах! Единственный исполнитель – любимец публики Макс Высокинский с прощальной гастролью!»

Именно любимцем публики, под гром аплодисментов, он и появился на манеже. Эвальд в костюме шпреха вступил с Максом в диалог. Высокинский на выходе привычно рыдал в голос.

– Господин Макс! Почему вы плачете? Сегодня такой день! Вы перенесётесь на глазах у публики из настоящего в прошлое. Вы начнёте жизнь сначала! Об этом каждый мечтает.

– В этом-то всё и дело! Думаете, легко впадать в детство?

– Некоторые уже давно впали, и ничего. – Намёк был на великовозрастного главу Екатеринослава, который постоянно выпускал какие-то невообразимые по своей глупости распоряжения и указы. Над маразмом старика потешался весь город. Зрители шутку оценили, долго смеялись, аплодировали и обсуждали услышанное.

Эвальд распорядился, торжественно объявил:

– Итак, приступим. Подайте сюда машину времени!

Под игривые звуки «Камаринской» униформисты вынесли на манеж чёрный гроб на высоких ножках. Сняли крышку и заодно головные уборы.

Макс заразительно засмеялся.

Эвальд:

– Господин Макс! Что здесь смешного?

Макс:

– Именно так я её себе и представлял! Машину времени. Ничего нового… Сейчас я перенесусь на Фабричное!

По залу прокатилась новая волна хохота и аплодисментов. Озвученное место было хорошо знакомо всем горожанам. Там давно хоронили весь простой фабричный люд. Отсюда и название.

– Прощайте, господин Шпрех! Больше мы не увидимся… взрослыми.

Макс лёг в гроб. Крышку закрыли. Снова зазвучала «Камаринская». Шпрех выстрелил из револьвера в воздух. Гроб развалился на части и… из него поднялся маленький Макс. Трёт глаза, в голос рыдает, как плачут маленькие дети:

– Уа! Уа! Уа!

Шпрех:

– Здравствуйте… ммм… Максик! Почему ты плачешь?

– Я не плачу, я радуюсь. Я кричу: «Ура!» Просто эта буква у меня ещё не всегда получается.

– А я думал, ты требуешь грудь, хочешь молока.

– Не-е! В прошлой жизни я уже был женат. Напился – во как! – Максик провёл рукой по горлу. – Дайте мне лопату, которой меня зарыли.

Максику принесли лопату, на которой он лихо стал отплясывать «Камаринскую», как это делал ежедневно Макс-большой.

Якобино блистательно справился с идеей Высокинского. Было полное впечатление, что в самом деле на глазах публики их любимец Макс помолодел на несколько десятков лет. Некоторые даже украдкой осеняли себя крестом: «Свят! Свят!..» Публика увидела весь репертуар Макса, но только в «помолодевшем» варианте.

На галёрке и в рядах то и дело спорили, бились об заклады:

– Да карла это! Говорю тебе!

– Какая карла! Те горбатые, с кривыми ногами! Этот прыгает как чёрт! Лилипут это!

– Говорю тебе, он и в самом деле превратился! Голос его? Его! Скачет и смеётся так же? Так же! Есть машина времени, есть! Как раз, говорят, на гроб похожа – мне один поп по секрету рассказывал…

Пасторелли, как вытаращил глаза и открыл рот в начале появления Якобино, так и остался с этим до конца представления. Неужели это та неумелая кроха, которая появилась когда-то в его цирке? Которую бей не бей, никогда не заплачет…

Пора было заканчивать. Эвальд с Максом видели, что ребёнок на пороге психологического срыва. Внешне это никак не проявлялось. Но голос его всё чаще стал срываться – выдавал, что порох заканчивается. В двенадцать лет такое выдержать! Высокинский понимал – перед ним уникум.

Шпрех объявил:

– Почтенная публика! Максу пора возвращаться, иначе он рискует так и остаться в детстве. Подайте машину времени.

На манеж под ту же самую «Камаринскую» весело вынесли гроб. Сняли крышку. Максик поклонился в пояс зрителям и высоким срывающимся голосом выкрикнул:

– До встречи на Фабричном!

Бурей аплодисментов и ураганом смеха откликнулся зал.

Лежащий Максик на прощание махнул рукой, крышку закрыли. Шпрех отсчитал секунды:

– Пять, четыре, три, два, один. Появись!

Раздался револьверный выстрел. Гроб развалился. Из него живой и невредимый явился Макс Высокинский, посылая воздушные поцелуи публике.

Униформисты стали уносить гроб, но вышел конфуз. Из потаённого места скорбного ящика на манеж «неожиданно» выпал Максик. Заметался, поняв, что опростоволосился – их секрет раскрыт…

…Они долго стояли в шквале аплодисментов, свисте и выкриках: «Макс! Максик! Браво!» Зал не унимался, бисировал.

Высокинский рукой снял овацию. Дождался тишины. Выждал паузу. Зазвучал его хорошо поставленный голос:

– Уважаемая публика! Мы нисколько вас не обманули. Единственное уточнение. Перенеслись мы сегодня не в прошлое, а в будущее. Во́т это будущее! – Макс указал рукой на свою маленькую копию. Продолжил: – Это никакой не лилипут. Это пока двенадцатилетний ребёнок. Невероятно одарённый ребёнок! Зовут его Якобино. Запомните это имя. Он станет великим! Это говорю вам я – Макс Высокинский! Я прощаюсь с вами, мои дорогие. Якобино остаётся вместо меня. Спешите его видеть. Всего три представления! С Богом, мой мальчик!

Макс посадил Якобино к себе на плечо и понёс его по кругу под несмолкаемые аплодисменты зала. Филипп смотрел на колышущиеся руки зрителей, на яркий свет фонарей галереи, щурился и видел разноцветные лучи своего любимого «Солнца-цирка». Он был счастлив…

После бенефиса был грандиозный ужин, который организовал Высокинский на прощание. Завтра он уезжал из Екатеринослава. Труппа поднесла своему любимцу памятный жетон, где так и было выгравировано: «Нашему любимцу!» Макс прослезился и сказал, что для него это самый дорогой подарок, который он когда-либо получал.

Назавтра на прощание он подарил Филиппу – своей маленькой копии – серебряный жетон. Там было написано: «Якобино от Макса Высокинского. Когда-нибудь ты станешь великим. Верю! 1906 г.»

Вечером в цирке был аншлаг…

Глава одиннадцатая

Якобино любил Одессу. Всякий раз приезжал сюда с радостью. Ему нигде так вольно не дышалось, как здесь. Чувствовал себя тут уютно, как в домашних тапочках после неразношенной обуви.

Любовь эта была взаимной. Принимали его в Одессе всегда тепло, с душой. И на манеже, и в обыденной жизни. Никто не тыкал, что он немец. Чужак. Прибалт. Таких, как он, здесь было полно. Одесса во все времена была странным городом. Оригинальным. Она напоминала лоскутное одеяло, сшитое из разных национальностей, разной веры, убеждений, культуры и желаний. Это был черноморский Ноев ковчег. К тому же тут жила довольно большая диаспора немцев.

Иностранные фамилии со дня основания города впечатались в названия улиц, площадей. В гранит и мрамор. В историю и судьбу южной Пальмиры. В паспорта одесситов.

Якобино не просто любил Одессу, он её обожал.

Любил её весеннюю. Когда лужи синими зеркалами отражали бездонное небо, где летает Душа. Когда фланирующие дамы с улыбками Джоконд, набивая себе цену, лениво обмахивались веточками сирени.

Любил Одессу летнюю. Когда прятался от палящего зноя в тени каштанов и цветущих акаций на Приморском бульваре. Растворялся в причудливой лепнине разомлевших от жары фасадов старинных особняков Французского бульвара. Тонул в зазеркалье их плавящихся окон.

Вдыхал полной грудью медовый запах цветущих лип на Дерибасовской. Когда можно насобирать впрок целый ворох душистых цветков, после того как они обсохнут от росы.

Якобино любил Одессу осеннюю. Когда остывающее море имело чёткий горизонт, а ускользающие дни необъяснимую грусть…

Зимой по скользким ступеням Потёмкинской лестницы сбегал до середины. Замирал. Смотрел в морозное небо. Улыбался солнцу. Щурил глаза. Оно сквозь ресницы привычно рассыпалось на мириады ярких цирковых блёсток. «Солнце-цирк!..»

Воздух! Ммм! Неповторимый! Бальзам для лёгких и сердца! Свобода-а…

В разные времена он жил и на Ришельевской, и на Малой Арнаутской. По приезде всегда старался селиться где-то здесь. Ему с радостью сдавали комнаты и даже целые квартиры. Когда не был занят в цирке, бродил по городу, заглядывая во дворы. О, это был целый мир со своими запахами, историями, традициями!..

Дворы Малой Арнаутской! Тут когда-то жили арнауты. Это были переселившиеся в Южную Бессарабию православные албанцы. В Османской империи арнаутами называли христиан, служивших в турецкой армии. Именно им улица обязана своим названием. Теперь тут жили греки, евреи, караимы, русские, украинцы, чехи…

День начинался высокими, словно визгливые скрипки, голосами торговок: «Молоко-о! Кому молоко-о!..» Не успевали затихнуть они, как в эту южную симфонию утра виолончелью вплеталось вкрадчивое: «Риба! Дамы, риба! Свежая риба!..»

В нестройную партитуру дня вклинивались всё новые музыкальные инструменты жизни, которые звучали голосами нищих, уличных мастеров и говорливых соседок: «Липкая бумага! Купите и спите спокойно!», «Мадам Клубис, почём сегодня чирус?», «Подайте, ради Христа небесного, какую-нибудь крошечку», «Рая, я иду с Лялькой на Ланжерончик, так дайте своего Жорика!», «Стёклы! Вставляем стёклы!», «Дети, побежите узнать или открыто у Царёва?..»

Здесь можно было найти многочисленные сюжеты будущих клоунад, антре и даже целых комедийных цирковых спектаклей. Якобино часами сидел на подоконнике у открытого окна, пил кофе, улыбался и слушал, слушал…

Малая Арнаутская. Она же улица Воровского. Местные враз оценили переименование. Шутили: «Воры съехали, а название осталось». Меж собой улицу по-прежнему звали Арнаутской.

Она была не более криминальной, нежели другие улицы. Отличалась лишь безумным количеством торговых заведений, в основном продовольственных. Они стояли армейским строем плечом к плечу. Вывески пестрели, как живописные полотна в художественной галерее на Софиевской во дворце Потоцких.

В разное время тут располагались до сорока мясных лавок. Столько же бакалейных. Тут же двадцать молочных и десятки других магазинов. В одном только доме Болгарова под № 107, протянувшемся на целый квартал, сосредоточилась чуть ли не половина всей городской торговли птицей.

А ещё тут продавали книги, обувь, часы, керосин, посуду, уголь…

Здесь была гостиница «Майбах», издательство, постоялый двор, прачечная, фотография, баня. Одна из сорока в городе! Здесь, на углу Ришельевской, стоял знаменитый трактир «Лондон», который ласково называли «Лондончик». До цирка тут рукой подать.

Гуляя по Одессе, Якобино представлял, как здесь во время Гражданской войны по гулким булыжным мостовым демонстративно неторопливо плыла пролётка его кумира Вильямса Труцци. Во время захвата Одессы белогвардейцами отважный итальянец отказался от выступлений в цирке. Его элитных лошадей реквизировали. На единственной оставшейся у него лошади Труцци стал работать извозчиком. Многие одесситы считали за честь прокатиться с ним, посидеть рядом, поговорить, а то и дотронуться. Он был не только кумиром Якобино, он был кумиром одесситов и многих тысяч людей, видевших его выступления. Работа выдающегося артиста простым извозчиком было не чем иным, как гражданским протестом. Неслучайно в 1919 году Труцци добровольцем вступил в ряды Красной Армии.

Якобино ещё в первый свой приезд в Одессу решил для себя, что это его город. Навсегда! На все времена. Он присматривался, выбирал себе место по душе, решив, что к старости обязательно переберётся сюда. Только сюда!

Случилось всё раньше. В начале тридцатых. Как-то само собой. Видимо, небеса услышали…

Знакомый грек засобирался на историческую родину. Предложил Якобино свою квартиру на Дерибасовской. Обговорили. Поторговались. Ударили по рукам. У грека теперь было с чем ехать, а у Якобино – где остаться. Советское гражданство он получил ещё в середине двадцатых.

С финансами у популярного клоуна уже давно не было проблем. Семьёй не обременён. Контрактов море. Денег – шквал! Он не был скупердяем, но и мотом тоже. Жил размеренно. По уму. По сердцу. По желаниям.

Квартира оказалась уютной. Комната просторная, светлая, с двумя широкими окнами. Крепкие крашеные полы. Толстые стены. Высокий потолок с вычурной гипсовой лепниной посередине – розеткой под люстру, чуть тронутой золотом. Видимо, греку хотелось этакого стиля ампир, виденного где-нибудь во дворце Нарышкина. Под потолком рельефные карнизы-бордюры с остатками золотой росписи. Прямо Воронцовский дворец, а не дом-колодец с общей лестницей-галереей по периметру и десятком соседей, где постоянно пахнет жареной рыбой и картошкой.

Якобино въехал сюда сразу, в один присест. Скарба особого не было. Так, пара саквояжей, цирковой кофр и дорожный чемодан. Уместилось всё в одну пролётку и ещё осталось место.

Якобино осмотрел свои владения, удовлетворённо хмыкнул. Высота! Простор! Хочешь, жонглируй, хочешь, фляки прыгай с сальто-морталями или жми стойки с партнёрами руки в руки. С азартом хлопнул в ладоши. Весёлое эхо отозвалось от стен. Хо-ро-шо-о!..

Отныне он одессит! Сбылось!..

Глава двенадцатая

Якобино сидел на полу купленной одесской квартиры счастливый и радостный – как всё скоро начало сбываться! Как по маслу! Но тут же поймал себя за язык – скоро? Да нет, брат, не скоро. Ещё не так давно у тебя была совсем иная жизнь, забыл?..

…Якобино пребывал в унынии. Он чувствовал, что находится в творческом тупике. Ему скоро двадцать. Двадцать!..

Они расстались с Эвальдом. Так сложилось. Никто в этом не был виноват. Отношения были прежними – сердечными и радушными. Просто им одновременно захотелось чего-то иного, своего. Якобино мечтал работать один. Эвальд нашёл нового партнёра и продолжил работать в паре. Пока ни у кого ничего не получалось. Нет, успех был. Но не тот, которого ждала душа…

В отчаянии послал старшему брату Альфонсу письмо. Тот незамедлительно откликнулся.

Якобино извлёк из увесистого почтового пакета стопку страниц, исписанных старательным почерком с аккуратно зачёркнутыми ошибками. Бегло пробежал глазами первые строки приличествующего вступления, пожелания здоровья и благополучия.

Он ждал, рыскал по бумаге жадным взором. Вот сейчас, ну!..

«Ты видишь перед собой сейчас, мой милый брат, преуспевающего артиста, человека. С твоих слов это является предметом твоей гордости и зависти, – писал Альфонс. – А всегда ли было со мной так? Конечно, нет. Не всё ты обо мне знаешь, мой дорогой Филипп. Приготовься, мой рассказ будет долгим…

Ты знаешь, мой цирковой псевдоним – Коко. Как и знаешь то, что в жизни я – Альфонс Францевич Лутц. Родился под Ригой в немецкой крестьянской слободе Хиршенхов, как и ты. Уверен, ты слышал, и не раз, грустную историю о том, когда я на первой же неделе жизни узнал горе. Наш отец тогда служил дворником на мельнице. За мной, малюткой, не уследили, мне в глаз попало какое-то зёрнышко. Докторов не было, и я почти лишился глаза.

Жалование отец получал грошовое, семья была большой, с ней и нужда не малая, почему о моём образовании нечего было и думать. Это потом я всё наверстал, чего и тебе горячо желаю. Изучай грамматику, науки. Особенно языки. По рождению ты знаешь немецкий, латышский, русский. Но этого мало. Тебе будут нужны – французский, итальянский, английский. Без них никуда. С импресарио, директорами цирков надо говорить напрямую на их языке. Переводчики будут обманывать. Мой тебе тому пример.

Ты ещё не родился, а мне уже пришлось думать о куске хлеба. Я был старшим. Потом появились все вы – Марта, Эвальд, Георг, ты и Магда. Марта, ты её не помнишь, умерла восьмимесячной.

Когда я немного подрос, нанимался на весь летний сезон в деревни пасти крестьянских свиней за десять руб лей деньгами, за картошку, муку и одежду. Когда мне исполнилось двенадцать, родители определили меня мальчиком в услужение к оптику. Там мне платили рубль в месяц. Оттуда попал в учение к печнику – подносил ему материалы, глину, кирпичи, кафель. Больше же бегал за водкой в ближайший трактир. У печника я зарабатывал уже два руб ля в неделю. Деньги себе не оставлял, а полностью отдавал отцу и матери.

После двухлетней работы у печника я поступил в Риге на пароходо-машиностроительный завод «Штраух и Крумин». Здесь я стал учиться на машиниста. Но недостаток зрения, а главное образования, вынудили покинуть завод, сменив его на литографию, где надеялся получить больший заработок. В последнем учреждении я проработал два года. Работа мне понравилась и заинтересовала. Я настолько научился делу, что и теперь, спустя много лет, кажется, смог бы работать не хуже других. Однако плохое зрение вынудило меня и эту профессию бросить. Теперь мне оставалось одно – идти по стопам отца в дворники. Но эта работа мне была не по нутру. Я сильно взгрустнул. Чтобы меня как-то развеять и побаловать, наш дядя Оскар повёл меня на галёрку в цирк. Здесь я забыл обо всём и почувствовал себя словно не на земле. Впечатление было настолько сильным, что с этого времени я ни о чём другом думать не мог. Стал мечтать только о работе в цирке. Но мечты одно, а исполнение их – дело другое. Попасть в цирк было труднее, чем я думал. К кому ни обращался, кого ни просил, все отказывали – мол, невыгодная внешность и плохое зрение. Как ты знаешь, я кос на один глаз с детства. Всё это было главной причиной моей неудачи. Однако я не отчаивался и настойчиво добивался своей цели. В то время в Риге около Розенберга открылась ярмарка с балаганами, каруселью, паноптикумом и зверинцем. Как теперь помню, балаган принадлежал артисту Роберту, паноптикум – Стефану и Иванову. Я попытался поступить в балаган, но меня туда не приняли. Тогда я попросился к карусельщику, эстонцу Луга. Он внял моей просьбе и принял меня крутить карусель с лошадьми. Мне в то время было пятнадцать лет, а моим сотоварищам по работе и того меньше. На карусели я провозился недели две, работал ежедневно с девяти утра до самого вечера. Хозяин меня хвалил, был доволен мои усердием. Через него я попал в паноптикум, где отирал пыль с восковых фигур, заводил их, чистил и зажигал лампы. Содержатель же балагана Роберт, видя моё старание, теперь уже сам взял меня к себе. Роберт был цирковой артист – эквилибрист на слабонатянутой проволоке. Он заставил меня крутить у него орга́н на раусе, откуда зазывали зрителей в его владение. Я крутил и внимательно присматривался к работе артистов. Пробовал самостоятельно подражать им. Но у меня ничего не выходило. Здесь старый акробат, мулат Ахмет-Тайки, видя моё страстное желание, пошёл мне навстречу и за двадцать копеек научил меня делать шпагат, боген и флик-фляк – эту азбуку акробатического искусства. Но скоро балаган перекочевал из Риги. Несмотря на мои слёзные просьбы, меня с собой не взяли. Так я вновь остался без дела и заработка. В это тяжёлое для меня время я случайно встретился на улице и познакомился с итальянцем – шарманщиком Казагранди. Теперь он большой человек, миллионер, имеет в Гельсингфорсе огромный магазин типа «Мюр и Мерелиз».

Недолго раздумывая, я пристроился к нему, спасибо старику Ахмет-Тайки. Пристроился как клишник, а также крутил у него орга́н. С ним мы ходили по дворам, по площадям, по трактирам. Заходили в казармы, сумасшедшие дома и заведения более сомнительного свойства, окна которых даже днём обязательно завешиваются плотными шторами.

Работа было донельзя тяжёлая. От бесконечных переходов со двора во двор, от постоянного выгибания и изгибания тело к вечеру начинало так ныть и болеть, что по ночам я не находил себе места и плакал. Физические страдания я переносил относительно легко, считая их необходимой тренировкой моего будущего циркачества. Но с нравственными муками, окружающий мой труд, я не мог мириться. Обстановка меня угнетала и заставляла искать выхода. Особенно я страдал, работая в публичных домах, где видел последнюю ступень падения и унижения человека.

При всём том мне постоянно приходилось голодать. Одежда была всегда в лохмотьях. Вместо сапог опорки. Но скудный заработок полностью отдавал нашим нуждающимся родителям. Всё это заставляло меня думать только об одном, как бы вырваться из этой не столько тяжёлой, сколько унизительной жизни.

К великому для меня счастью, в Ригу приехал цирк Момино. И мне удалось поступить в него служителем к дрессировщику. Я чистил и мыл его животных, прогуливал их, готовил им пищу, кормил. Во время представления помогал дрессировщику за кулисами. Здесь я не забывал своих достижений по акробатике. В свободное время практиковался. И спасибо одному старому акробату, который, видя моё старание, показал мне приёмы сальто-мортале.

Из Риги с этим цирком я поехал в Нарву и в Валк. В последнем городе в цирке Момино я стал реквизитором, то есть готовил реквизит для пантомим и помогал на манеже. Жалованье мне было положено пятнадцать рублей в месяц на полном своём иждивении. Но сборы были слабы, и я даже этих денег не получал. Питался у знакомых и товарищей. Кто даст кусок хлеба, кто что. Я всё это переносил, смутно сознавая, что начинаю приближаться к цели. Мечта моя потихоньку начинает осуществляться – я наконец работаю уже в самом цирке. Момино было четыре брата – Алекс, Паня, Жорж и Володя. От него-то мне больше всего и доставалось. Он меня без всякой причины, для потехи, так нещадно бил кулаками и шамбарьером, что я не выдержал и решил бежать. Не имея денег, зайцем, под скамейкой, уехал из Валка в Ригу. Переезд совершился более чем благополучно. Пассажиры не только меня прятали, но даже подкармливали. Дома родители, по своей бедности, помочь мне не могли. Но счастье меня уже заметило и начало понемногу улыбаться.

Вслед за мной в Ригу прибыл цирк братьев Труцци. И я был принят в него помощником реквизитора, правда, за двенадцать рублей в месяц и тоже на своём иждивении. Но здесь наконец это крохотное жалование мне стали платить аккуратно. Я проработал у них весь сезон в шесть месяцев. Если позже я стал артистом, то этим в сильной степени обязан цирку Труцци.

Тут у артиста Монтавани я проходил акробатику и вольтиж. В этом же цирке работали знаменитые клоуны Лепом и Эйжен. От них ушёл их служащий при реквизите. Тогда они, видя моё старание, пригласили меня на его место. Вот эта работа и сыграла роль в моей артистической судьбе.

Работа у этих выдающихся артистов пришлась мне как нельзя лучше на руку. Здесь я впервые очутился у самого дела. Не теряя времени, я знакомился в подробностях с клоунским реквизитом для антре, изучал гримировку клоунов. И когда, как мне показалось, основательно всё это усвоил, стал проситься у Труцци в ковёрные Рыжие. Спасибо Труцци, умирать буду, не забуду его добра. Он согласился, и я вскоре уже принял участие в его цирке в «шари-вари». Ты прекрасно знаешь – это когда вся труппа полностью вместе с Рыжими клоунами и акробатами с криком и гиком прыгают на манеже, увеселяя публику. Днём же помогал в цирке как берейтор, в дрессировке лошадей.

Служил я так три года. Но оклад был скромным. И для добавочного приработка, как во время кочёвок цирка, так и на постоянных стоянках его, услуживал артистам, таскал их чемоданы, сундуки и другие вещи, получая за это грошовые «на чай».

Я настойчиво лелеял свою мечту. Во всём себе отказывал, а чаевые деньги собирал, копил, и на них наконец, о счастье, сделал себе собственный первый клоунский парик и костюм. Не надо говорить, какого это было всё скромного достоинства, но для меня эти вещи не имели цены.

Сознавая, что в большом цирке Труцци с его солидным артистическим персоналом мне самостоятельной работы не дождаться, я уехал в Цирк Горец, в Пернов. Здесь с Андре Чинизелли стал работать клоунское антре, стараясь копировать Эйжена.

С Чинизелли я проработал в Пернове, затем в Юрьеве, откуда клоун Рязанов переманил меня к себе в партнёры на жалование сорок рублей в месяц. Он был в нашем антре главным, я его помощником.

Счастье всё более и более начинало меня баловать. Рязанов платил мне жалование самым аккуратным образом. Выступления наши имели успех, и я чувствовал, что начинаю выбираться в люди.

Из Юрьева я с Рязановым перешёл в Витебске в цирк Андржиевского. Но у последнего были слабые сборы. Мы не получали жалования. К тому же Андржиевский, узнав, что в цирке Труцци я был за берейтора, начал меня заставлять помогать в дрессировке лошадей. Я отказался, говоря, что служу у него артистом-клоуном. Тогда в отместку он стал меня нещадно штрафовать. Несправедливость директора и неаккуратность выплаты денег заставили меня с Рязановым покинуть цирк Андржиевского и без денег поехать в цирк Франца Изако в Либаву.

Постоянное полуголодное существование, мизерная и к тому же неаккуратная выплата денег не выпускали меня из цепких лап нужды. Я был вечно голодным, по костюму же форменным оборванцем.

Когда мы с Рязановым приехали в Либаву, он, как одетый прилично, смог прямо отправиться к директору, чтобы представиться ему и попросить аванс. Я же не мог идти с ним вместе, не смел показаться директору на глаза. Мешали тому мои опорки, подвязанное вместо пояса простой верёвкой пальто, которое скрывало полное отсутствие у меня белья.

Директор выслушал просьбу Рязанова об авансе и потребовал, чтобы я тоже пришёл к нему представиться. Было утро первого дня Пасхи. Все артисты были одеты по-праздничному. Я спрятался за деревом недалеко от цирка. Оттуда с бьющимся сердцем наблюдал разговор директора с Рязановым, боясь показаться на глаза в этом жалком виде.

Делать нечего, надо было исполнять требование директора и идти к нему. В глазах у меня помутилось, и я с сердечным трепетом подошёл к Изако. Он, увидев меня, прямо испугался и сказал стоявшему тут же режиссёру Данкову, чтобы наше антре было поставлено после праздников. Я пришёл в ужас, мысленно сообразил, что мне, значит, предстоит ещё три дня ничего не есть и не пить и быть в этом же ужасном костюме. Собрал всю свою смелость и с отчаянием сказал ему: «Господин директор! Не судите по костюму и по лицу, судите по работе!»

Вероятно, мой голос и интонация подействовали на него, он внимательно на меня посмотрел и приказал режиссёру, чтобы наш номер был поставлен сегодня же на дневном представлении сверх программы. После этого приказания я немедленно отправился в цирк в артистическую уборную, а Рязанов побежал на вокзал за нашим реквизитом и костюмами.

До спектакля оставалось ещё много времени, цирк был пуст. Я воспользовался отсутствием артистов и, чтобы никто не увидел, что я без белья, быстро развязал верёвку-пояс, сбросил с себя пальто и влез в свой костюм Рыжего.

У Изако до нас полтора месяца работали талантливые Эйжен и Лепом. Как и всюду, они здесь пользовались исключительным успехом и были любимцами публики. Состоя у них на службе ещё в цирке Труцци, я всегда самым внимательным образом наблюдал их антре, стараясь не пропустить ни одного штриха. Позже, выступая уже сам, я рабски копировал Эйжена. Понимая всю серьёзность сегодняшнего положения, я в страшном волнении вышел с Рязановым на арену и по своему обыкновению стал копировать Эйжена. Публика приняла меня за подлинного Эйжена, и мы с Рязановым ушли с арены под аплодисменты всего цирка. Овация была полная, успех головокружительный.

Изако, страшно взволнованный неожиданным нашим успехом у публики, прибежал к нам в уборную, расцеловал меня и приказал Данкову поставить наше антре на вечернее представление во второе отделение программы.

На другой день директор дал мне пять рублей аванса. А так как все магазины в городе по случаю праздника были закрыты, до четвёртого дня вынужден был прятаться в уборных артистов и на галёрке, стыдясь в своём настоящем виде показаться на глаза своим товарищам. И только на четвёртый день я побежал на толкучку. Купил там на эти деньги ботинки, шляпу с пером, жакет, брюки и фуфайку. С толкучки я вернулся в цирк, уже бодро смотря на окружающих и на своё будущее.

Вся наша работа с Рязановым в этом цирке сопровождалась большим успехом. Изако стал мне платить шестьдесят рублей в месяц и платил их без задержки. Здесь я впервые почувствовал, что моя мечта о работе в цирке осуществилась. Впервые в жизни почувствовал себя обеспеченным человеком. Впервые смог послать деньги нашим родителям.

Из Либавы с цирком Изако мы перебрались в Митаву. Провожали нас уже цветами и подарками от публики. В Митаве впервые в жизни мы с Рязановым наняли себе комнату в гостинице за пятнадцать рублей в месяц. Когда вечером вернулся из цирка домой и лёг в мягкую кровать с двумя чистыми простынями и мягкими подушками, я не поверил своему счастью. Неужели это я, тот самый оборвыш с карусели! Тот самый, которым все кому ни лень помыкали и которого никак не хотели принимать в цирк! Заснул я счастливым.

Служа в цирке Изакова, я познакомился с наездницей того же цирка Франциской Фишер. Вскоре я на ней женился, став уже совсем положительным человеком.

С Рязановым я вскоре разошёлся и стал выступать с популярным клоуном Теодором. С ним я поехал в Кронштадт в цирк Энрико Труцци как артист уже с положением. Туда же выписал нашего брата Георга, который стал служить у нас реквизитором.

С этим цирком перекочевали в Нарву, в Лугу. А от него перешёл наконец в петербургский цирк «Модерн» Дукандера. Сюда я перешёл исключительно для поднятия своего артистического реноме. Получал я здесь уже четыреста рублей в месяц. Но цирк прогорел. Однако я не остался без дела и на тот же гонорар был приглашён с Теодором в цирк Чинизелли – венец мечтаний всех циркачей.

После Чинизелли я со своим партнёром и братом Георгом работал в цирке Девинье в Митаве, Бобруйске и Вильно. Потом один сезон в цирке Рудольфо Труцци в Ревеле. Затем опять поступил в цирк Изако, с которым в течение пяти лет объехал города Сибири и Дальнего Востока. Потом были два сезона у Саламонского в Риге. Позже в Ревеле, Ковно. И наконец в Берлине. Сначала в цирке Адольфи три месяца, а позже в цирке Буша.

Все годы, как только у меня случался достаток, я постоянно нанимал учителей, старался обучаться грамоте. И своими стараниями, как видишь, преуспел в этом.

Дорогой мой брат Филипп! Прикладывай старания, усердие. Лелей свою мечту, как я, и ты непременно состоишься. Береги свой необыкновенный псевдоним, он тебе дорого достался. Максов много по миру. Коко и Теодоры тоже встречаются. Все копируют друг друга ради успеха, даже имена. Якобино – один! Уверен, что взойдёт твоя звезда. Ты станешь знаменитым. Непременно станешь. С сердечной любовью к тебе, брат Альфонс-Коко. 1913 г.».

Глава тринадцатая

Якобино по-прежнему сидел у тёплой стены теперь его квартиры и вспоминал, вспоминал. Да, сейчас он был благополучен и беззаботен. Но путь к сегодняшнему успеху не был цветущим Французским бульваром Одессы. Ему, как немцу, часто было непросто. Очень непросто…

…Лето 1914 года ознаменовалось смутой и очередной мировой трагедией. В который раз мир сошёл с ума. Ненависть одних поедала жизни других. Политика вошла в плоть людей всей своей необузданной глупостью, кровожадностью и скудоумием, выдаваемыми за патриотизм – последнее прибежище негодяев.

Вокруг смятение, страх, кровь. Ненависть…

Якобино в это время оказался проездом в Москве, где собирался попасться на глаза Альберту Соломонскому, – вдруг повезёт, и он окажется на вожделенном московском манеже. Но вместо этого погожим днём он попал в эпицентр немецких погромов.

По всей Москве творилось что-то невообразимое! Звенели стёкла немецких магазинов, горели квартиры. Всё разворовывалось, растаскивалось, ломалось, уничтожалось. Это был вселенский пир Валтасара. Якобино видел, как с четвёртого этажа фирмы Циммермана летели пианино и рояли. Они с грохотом падали на выщербленный асфальт, напоследок издав жалобный звук лопнувшими струнами. Вслед за ними белыми птицами разорённых гнёзд летели нотные листы ценнейших партитур.

Громили всё подряд, уже не разбираясь – немцы, не немцы.

Якобино попытался было спрятаться в винном подвале Егора Леве́, но сюда ворвались громилы и уставились на него выпученными глазами. Якобино вжался в стену, сердце упало: «Всё! Погиб!..» Потом сообразил – вряд ли по его лицу вот так сразу можно определить, что он немец. Если зададут вопрос, прикинется немым, чтобы скрыть акцент. Но он никого не интересовал. Сюда ворвались не за этим. На улицу выкатили бочки, повыбили днища и стали лакать содержимое, как животные на водопое. Через полчаса все валялись среди винного смрада и собственной блевотины.

В переулках Москвы полыхали пожарища. Это было тотальное безумие, массовый психоз.

Немецкий гербовый орёл второго рейха расправил крылья и открыл клюв, готовый рвать человеческую плоть от горизонта до горизонта. Мировая война!..

Люди в странах, с кем начала воевать кайзеровская Германия, бесновались лишь от одного слова «немец». Россия, где исторически их проживало огромное количество, не осталась в стороне. Не приезжих – своих, родившихся в Российской империи.

Разжигание антинемецких настроений приводило к враждебным акциям в отношении немцев-россиян. В Москве происходили массовые погромы. В Петербурге громили квартиры и конторы учреждений, принадлежавших немцам. Новейшее оборудование в типографии издательства Кнебеля, которое позволяло издавать книги на высочайшем полиграфическом уровне, изуродовали и сбросили со второго этажа на мостовую. Пострадали мастерские художников, особенно Вебера, у которого похитили все произведения.

Погромы шли в Нижнем Новгороде, Астрахани, Одессе, Екатеринославе и других городах. В сельской местности нередкими стали самовольные захваты, грабежи и поджоги собственности колонистов. Психологическое давление, моральный, а порой и физический террор заставляли многих немцев, в том числе и занимавших высокое положение в обществе, менять свои фамилии на русские.

На первых порах правительство делало некоторые попытки защитить немецких граждан своей страны. В частности, министр внутренних дел Маклаков запретил журналистам касаться темы «немецкого засилья». Потребовал прекратить в печати травлю российских немцев – «верноподданных империи». Но эта мера практически не возымела эффекта. Тем более что тот же самый министр внутренних дел в октябре 1914 года направил всем губернаторам секретный циркуляр, в котором настоятельно рекомендовал переименовать селения и волости, «кои носят немецкие названия, с присвоением им названий русских», что и было вскоре сделано.

Пришлось несладко и братьям Лутц. Благо, что на манеже не объявлялись их настоящие фамилии. Свой немецкий акцент они легко выдавали за итальянский, вставляя характерные словечки.

На сердце у братьев было неспокойно. С самого начала Первой мировой войны их Рига, где оставались родители, оказалась в положении прифронтового города. Именно в этот период младшая сестра Якобино Магда, которая работала в немецком госпитале сестрой милосердия, встретила баварского врача и навсегда покинула насиженные места.

Надо было где-то искать спасения и братьям Лутц. Где? Только в цирке. Среди своих. Тут никого никогда не интересовало какой ты национальности, потому что она здесь на всех одна – ЦИРКОВОЙ!

В цирке есть два точных мерила: хороший артист или… хороший человек или… Или-или. Третьего не дано. Судит тут манеж. И – Жизнь…

Глава четырнадцатая

Сегодня память разгулялась, раздухарилась, никак не хотела отпускать Якобино из своих цепких рук. Она подводила итоги прожитого, сравнивая дни прошедшие с сегодняшними. В них то и дело мелькал образ Пасторелли. Якобино вздохнул и перелистнул очередную прочитанную страницу жизни.

…Якобино ехал в Кисловодск. По пути решил завернуть во Владикавказ, столицу Горской Автономной Республики, чтобы разузнать, кто тут работает из артистов. Переговорить и, возможно, заключить контракт с хозяином местного цирка Первилем. Вечером планировал отбыть.

Якобино ездил по Кавказу, откровенно спасаясь от голода, который накрыл почти всю территорию недавно образованного СССР.

Шагая по городу, любуясь местными красотами, он, никого не спрашивая, интуитивно пытался найти цирк – сердце подскажет. До отхода поезда была ещё прорва времени, которую нужно было куда-то деть.

Сердце указало маршрут точно. Ëкнуло – здесь!

Да, это здание тоже можно было назвать цирком. Здесь тоже работали цирковые. Но это не было цирком Первиля, который он искал в городе.

Перед Якобино предстал во всём неприглядном виде серый разлапистый барабан балагана. Верх его был обтянут выцветшей парусиной, во многих местах щеголяющей разнокалиберными заплатами. Над входом грубо сколоченные подмостки рауса. Перед ним – немногочисленная праздношатающаяся публика. Сегодня был воскресный день.

Услышав с рауса знакомый голос, он вздрогнул. Его окатило волной воспоминаний из детства. Не самых лучших. И незабываемых.

…Они встретились. Перед ним стоял лысоватый обрюзгший человек с одышкой. Плохо выбритый и опустившийся. От былого лоска не осталось и следа. «Мм-да-а, сеньор Пасторелли! Постарели…» – каламбур родился сам собой.

«Сеньор» бегал глазками, хорохорился, бодрился, но было очевидно, что дела его совсем плохи. Он по-прежнему вставлял в свою речь итальянские словечки, но иностранный акцент его как-то выцвел, поубавился и больше походил теперь на кавказский.

Этот человек явно потерялся во времени и пространстве, как многие сильно пьющие люди. С трудом воспринимал реальность, строил грандиозные планы, верил в них и говорил, говорил, интуитивно пытаясь избежать вопросов, на которые у него не было ответов.

Джулия давно покинула его. Сбежала с каким-то заезжим оперным тенором. Следы её затерялись, исчезли, как дым цыганского костра под этим вечным звёздным небом. Теперь центром вселенной и единственной точкой опоры для Пасторелли служил потёртый дырявый балаган, где он был и хозяином, который управлял тремя артистами разных жанров, включая себя как фокусника, и шпрехом, ведущим представление, и дедом-зазывалой на раусе. Они давали двадцатиминутные представления, которые показывали горожанам по восемь-десять раз на дню. Луиджи хриплым голосом кричал с подмостков, заманивая в балаган:

Давай, давай! Налетай! Билеты хватай!
Чудеса узрите – в Америку не захотите.
Человек без костей, гармонист Фадей,
Жонглёр с факелами, на лбу самовар с углями,
Огонь будем жрать, шпаги глотать,
Цыплёнок лошадь сожрёт, из глаз змей поползёт.
Эй, владикавказские дурачки! Тащите к нам пятачки!
Пошли начинать. Музыку прошу играть!

У Якобино защемило сердце. Вот уже почти пять лет он был одним из самых популярных, высокооплачиваемых артистов, клоунов. Желанный в лучших цирках России и Европы. А тут люди, по сути его коллеги, явно нищенствовали. Он сам прошёл этот путь, хлебнул по полной. И кто знает, как сложится судьба в дальнейшем. От сумы и тюрьмы, как говорится…

Он, конечно же, помнил всё дурное, что с ним происходило тогда в цирке Пасторелли. Почему-то мелькнула перед глазами картина, как он после рынка, куда послал его хозяин за покупками, подошёл к цирку. Увидел листовку, которая липким картофельным клеем была прикреплена на входе в цирк. Она отцепилась одним краем, трепетала на ветру, словно призывала – прочти! Якобино прочитал и запомнил на всю жизнь.

Мольба лошади

«К тебе, хозяин, я прибегаю с мольбой. Корми меня хорошо и утоляй мою жажду. После трудной и долгой работы дай мне отдохнуть в чистом стойле. Поговори со мной, так как голос человеческий имеет большее значение, нежели кнут… Не бей меня, когда я поднимаюсь в гору; не дёргай удила, когда я спускаюсь с неё. Если я сразу не пойму тебя, не спеши взяться за кнут, посмотри, не режут ли мне удила. Если я отказываюсь от корма – осмотри мои зубы. Не отрезай мне хвоста, ибо он – единственная моя защита от назойливых насекомых. Дорогой хозяин, когда с летами я стану слабой и ненужной, не обрекай меня на голодную смерть, суди меня и убей меня сам, чтобы я не страдала понапрасну. Наконец, прости меня, что во имя Того, Кто родился также подле яслей, я прибегаю к тебе с этой горячей мольбой».

На листовке было приписано:

«Эта мольба имела успех во всех тех городах, где я её распространял, в последнее время замечается уменьшение случаев жестокого обращения с немыми верными слугами человека. Прошу эту мольбу развешивать во всех местах, конюшнях и постоялых дворах».

Сердце Якобино забилось пленённой птицей. Чем его существование отличалось от этой самой лошади? К своим лошадям Пасторелли относился намного лучше, заботливее, нежели к нему – Человеку.

Филипп принёс листовку и показал её Луиджи – может поймёт?..

Тот пробежался глазами по тексту, осклабился:

– А-а! Блажененький Трофим Маноилов! Всё никак не успокоится. О душе бы лучше подумал, Vecchio bastardo! Старая сволочь!

Протянул листок Филиппу и поставил точку в разговоре:

– На, rogazzo, пойди подотрись!..

Филипп Лутц помнил это. Не забыл он и многое другое, что остаётся в потайных уголках сердца навсегда. Но помнил также, что благодаря именно этому человеку он стал тем, кем является сейчас. Он – Якобино!

Они сговорились, что завтра вечером, после срочной печати и расклейки в городе афиш, Якобино отработает свой сорокаминутный бенефис в балагане. Выручка пополам. Для себя же решил, что не возьмёт от сборов ни копейки. Он не бедствовал. Всё это затеял только для «поддержания штанов» Пасторелли. Всё равно Первиля в городе не было, его цирк пустовал. Говорить о возможном контракте было не с кем. А благодаря бенефису, задел на перспективу может оказаться неплохим.

Якобино выдал Пасторелли пачку новеньких хрустящих ассигнаций на изготовление афиш, наперёд зная, что тот обязательно отщипнёт добрую половину, и пошёл менять билет на поезд. Позже он намеривался устроиться в лучшую в этом городе гостиницу и подготовить костюмы к работе. Они теперь всегда были с ним. Это стало непреложным правилом, после того как несколько раз лишался своего циркового скарба, доверяя его цирковым коллегам или отправляя багажным поездом. В пучине событий последних лет – революционных и иных политических потрясений – бесследно пропадало и не такое.

По пути он не сразу нашёл мастерскую, где с великим трудом заказал серебряный жетон. На нём выгравировали: «Луиджи Пасторелли. Учителю от ученика. Якобино. 1923 г.» Мода на подобные жетоны давно канула в Лету. Сделал он это из соображений, что однажды, в отчаянный момент жизни Пасторелли, жетон может сыграть решающую роль, когда встанет вопрос о закрытии его предприятия. Он не преминет показать его, когда нужно будет строить новый балаган. Это, возможно, станет гарантией для городских властей и предпринимателей, имеющих деньги, которые захотят вкладывать средства в эту сомнительную, дурно пахнущую личность…

Афиши и слух сделали своё дело. Весть о прибытии известного клоуна всколыхнула размеренную жизнь Владикавказа. Все словно проснулись. Ожили. Новость передавалась из уст в уста. Несведущим объяснялось свалившееся на них счастье – жить в одно время с этим Человеком! На каждом углу обсуждалось грядущее событие. Город бурлил в нервной лихорадке – скорее бы!..

В надвигающейся фанатической лавине ожидалось что-то сродни явления Христа народу. Всеобщая истерия плющила разум. Не прошло и суток, как даже те, кто никогда не слышал о Якобино, теперь волновались и жаждали встречи с ним.

Надвигающееся событие эхом пролетело по горам и предгорьям, вернулась мощным селем ажиотажа в кассу. На площади собралась несметная толпа, которая в раже басовито скандировала: «Якобино! Якобино!» Она взревела и едва не устроила «ходынку», когда увидела перед балаганом своего кумира. Милиция, конная и пешая, вместе с терскими казаками пыталась усмирить толпу. Надувая щёки, представители рабоче-крестьянской милиции рвали перепонки народа пронзительными трелями свистков. Казаки размахивали обнажёнными саблями, чтобы охладить пыл ревущей толпы. Да, это было событие для города. Ничего подобного здесь не происходило со времён революции. Это пугало, щекотало нервы и приводило в какой-то безумный восторг всех и вся.

Руководство местного НКВД и ОГПУ, продравшись сквозь народ, тут же проверило документы у подозрительной личности, вызвавший такой ажиотаж, граничащий с беспорядками. Якобино протянул удостоверение личности, новенькое, только что выданное после соответствующего декрета. Его вертели и так и эдак. Там значилось: «Филипп Францевич Лутц-Якобино».

– Немец?

– Да.

– Иностранец?

– Нет. Наш.

– Почему две фамилии?

– Вторая – творческий псевдоним. Меня так пишут на афишах.

– И что это означает?

– Это в честь якобинцев.

– Кто такие?

– Участники французской революции.

– О-о!.. – Последнее обстоятельство вызвало уважение и удовлетворение любопытства. Теперь ясно – свой!..

Вместо одного бенефиса пришлось играть четыре подряд, с небольшими перерывами только для того, чтобы отереть пот, подправить грим и запустить новую публику в узкое пространство балагана.

Якобино падал с ног, проклинал свою затею и мягкосердие. Пасторелли сиял начищенным самоваром. Ходил с гордо поднятой головой. Весь его самодовольный вид говорил: «Теперь поняли, с кем имеете дело?..»

На стульях в первом ряду величественно восседали начальники городского НКВД и ОГПУ. Они с удивлением поглядывали на хозяина балагана. Ранее при случае на него смотрели только как на деклассированный элемент с прицелом на… Они ещё пока не определились с этим «на». Но то, что этот мелкобуржуазный прыщ на теле революции мешает строить светлое будущее страны Советов, не вызывало у них ни малейшего сомнения.

Глава пятнадцатая

Следующий год для Якобино был невероятно удачным и счастливым.

Ему неожиданно предложил контракт сам Труцци.

Вильямс Труцци! Только одна фамилия вызывала в цирковом мире трепет и благоговение!..

Они встретились, когда Якобино работал в Феодосии в цирке Безкаравайнова. Труцци в это время отдыхал в Крыму из-за проблем с лёгкими. Когда-то в Севастополе держал цирк его отец Жижетто Труцци. Ещё в десятилетнем возрасте Вильямс выступал там как артист-жокей. Так что крымское морское побережье ему было знакомо с детства.

После представления Труцци подошёл к Якобино, сдержано похвалил и пригласил на следующий сезон в свой цирк. Якобино от счастья, неожиданности и невероятной удачи проглотил язык.

Труцци расценил молчание по-своему. Озвучил сумму гонорара.

Популярность Якобино с каждым сезоном всё возрастала и возрастала. Проблем с контрактами не было. Но таких денег, которые предложил будущий работодатель, он ещё не получал никогда. И сейчас его приглашали не куда-нибудь, а в Ленинград! В старейший стационарный цирк!

– Ну так что ты решил?

Якобино продолжал стоять вкопанным столбом без признаков голоса – сбывается мечта всей его жизни! Его признал сам Труцци! Он будет работать у него.

Пауза затянулась. Труцци с недоумением смотрел на клоуна, который упрямо молчал, вперив в него взгляд, словно пытался загипнотизировать. Труцци пожал плечами, повернулся и сделал несколько шагов от Якобино. У того наконец язык отклеился от нёба и вернулся на привычное место. Сушь во рту сменилась на нормальную влажность, и «столб» хрипло заголосил в спину уходящего счастья:

– Да! Да! Да-а-а!..

«Шаляпин в цирке» – так называли Вильямса Труцци зарубежные газеты. Крупнейшие цирки мира приглашали его на гастроли и даже уговаривали остаться навсегда. Но он отклонил все предложения, заплатил крупную неустойку при расторжении договора с американским цирком и вернулся в Москву. Весь строй и уклад буржуазного цирка были ему чужды.

Вильямс Жижеттович Труцци – прямой потомок знаменитой цирковой династии Труцци-Франкони – родился в 1889 году в Полтаве. Он прошел хорошую школу под руководством отца и деда.

Однажды в 1910 году в Одессу – город, где особенно часто работал Жижетто Труцци, – пригласили дрессировщика слонов Филадельфо. Проработав пару месяцев, дрессировщик спешно уехал на родину, продав своих слонов Жижетто. Отец тут же предложил Вильямсу, как говорят в цирке, «попробовать со слонами». Сын оправдал надежды отца. Он быстро подружился со своими новыми партнерами – четырьмя индийскими гигантами – и вскоре подготовил смешанную группу «Слоны и лошади». После двух лет успешной работы в провинциальных цирках в 1912 году он был приглашен в петербургский цирк «Модерн».

В этом же году на манеже петербургского цирка Вильямс Труцци показал свой новый аттракцион. Спокойную дрессуру слонов сменяли темпераментные эпизоды с лошадьми. В финале лошади и слоны выступали вместе. Номер пользовался успехом и сразу же выдвинул Вильямса Труцци на положение циркового премьера.

Вот тут братья Лутцы впервые и увидели Вильямса. Якобино приехал с братом Эвальдом в Петербург из Риги для того, чтобы, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Со вторым дела обстояли пока так себе, с первым проблем не было. Посмотреть было на что. Но запомнился только Вильямс Труцци. Тот был старше Якобино всего на шесть лет. Но казалось, что итальянец опередил его на века. Провинциалы Эвальд и Якобино стояли в сторонке за кулисами и смотрели, затаив дыхание. Они очутились на олимпе цирковой жизни. Но пока в качестве жалких наблюдателей. «Ничего! Дайте срок!..»

Сказать, что Якобино был в восхищении от Вильямса Труцци, значит не сказать ничего. На манеже в седле – прямая спина, гордый поворот головы. Скупость в движениях. Чёрный пиджак, широкополая шляпа, чёрные усики, карие глаза, загадочная полуулыбка – полный набор сердцееда. За кулисами – тёплый взгляд, скромность, тихий голос. В работе и делах чёткость, лаконичность, временами жёсткость.

Лутцы невольно подслушали беседу газетчика с Вильямсом:

– Основные методы вашей дрессировки?

– Главное – терпение. Обычно, когда я встречаюсь впервые с новой лошадью, сразу по её позе, постановке ног безошибочно угадываю, что из неё может выйти.

– Кнут?

– Он необходим только в начале дрессировки, затем отбрасывается, так как лошадь начинает слушаться моего голоса, знает и твердо запоминает условные слова. Бич в моих руках всего лишь дирижёрская палочка…

Эвальд с Якобино смотрели и не могли поверить своим глазам, как управляется Труцци со своей конюшней. Они уже многое повидали на своём пока недлинном веку, но такое! Это была магия, волшебство, чародейство.

Труцци стоял в центре манежа, вокруг него шли рысью дрессированные подопечные. Шамберьер он держал вертикально, не задействуя, уперев его ручкой в ковёр. Сам редко поворачивался вокруг своей оси. Следил за движением лошадей только глазами. Движения скупы, рациональны. Его словно и нет. Всё само, всё само. Вдруг он резко вскрикивает, называет кличку лошади. Голос строгий, сердитый. Лошадь, к которой шло обращение, вскидывает голову, мгновенно реагирует, исправляется и ещё круга два взмахивает хвостом, словно отвечает: «Прошу простить, отвлеклась – задумалась…» Далее снова тишина. Только ритмичный конский топот о тырсу манежа. И незабываемая улыбка великого Мастера цирковой арены…

Глава шестнадцатая

После октябрьских событий 1917 года произошли значительные изменения в судьбе русского цирка. Впервые за всю историю своего существования он был признан искусством, нужным народу, новому обществу. Советское правительство предоставило цирку государственную поддержку, сделало его мощным идеологическим инструментом. Лениным и Луначарским был выдвинут лозунг: «Из всех искусств для нас важнейшими являются – кино и цирк!» Ими же 26 августа 1919 года был подписан исторический документ – декрет «Об объединении театрального дела». Согласно этому документу, всё цирковое и театральное имущество теперь подлежало национализации. Дело, правда, продвигалось довольно медленно. К 1922 году было всего два государственных московских цирка. Затем довольно быстро ещё пятнадцать в разных городах стали государственными. Первым из них открылся цирк-шапито на Нижегородской ярмарке. Чуть позже начали давать представления национализированные цирки в Ленинграде, Твери, Ростове-на-Дону, Орле, Киеве, Иваново-Вознесенске, Казани, Туле.

Якобино пока не подписывал контракт с ЦУГЦ – Центральным управлением государственными цирками. Почему-то опасался. Боялся потерять свободу. Он привык к самостоятельности. Даже не представлял, что им будет кто-то руководить. Но жизнь вокруг быстро менялась. Надо было привыкать, ориентироваться…

В цирковых программах по-прежнему в основном работали иностранные номера. Собственных артистических кадров не хватало, да и уровень их подготовки оставлял желать лучшего.

Жанр клоунады пользовался особым вниманием не только у зрителей, но и у народного комиссара просвещения А. В. Луначарского. Он отмечал, что «клоунада представляет собою одну из вершин комического. Яркие, пёстрые, шумные, обладающие ловкостью обезьян, курьёзно играющие чуть не на всех инструментах или окружённые послушными животными, сыплющие остроумными шутками, клоуны-шуты его величества народа, – прекрасное эстетическое зрелище. Но мы требуем от клоуна большего: в обновлённом цирке клоун должен иметь высокий в своём комизме репертуар! Клоун смеет быть публицистом».

Якобино пересмотрел свой репертуар и… не нашёл в нём никакого изъяна. Всё звучало современно, злободневно. Главное – умно и весело! Он с уверенностью и оптимизмом глядел в будущее.

Наступил 1924 год. Тот самый, когда в Крыму Вильямс Труцци пригласил Якобино в Ленинград.

…Поезд отстучал метрономом положенное, и Якобино услышал вскрики балтийских чаек. И это был не сон – явь!

Он без устали бродил по улицам города на Неве, который местами был так похож на его любимую Ригу. Но Ленинград поражал своими просторами, размахом и возможностями.

Якобино стоял на берегу Фонтанки, вцепившись в холодный парапет. За его спиной высился красавец цирк – первый каменный стационар России, который открылся ещё в 1877 году. Повидавшие много чего цирковые считали его одним из красивейших цирков Европы. И это было правдой. Инициатором этой грандиозной постройки был ещё один итальянский подданный, глава большой цирковой династии – Гаэтано Чинизелли.

На плечи Якобино легла невесомая синь высоченного октябрьского неба. Балтийский ветер гонялся за остатками облаков. В чёрной воде Фонтанки резвились солнечные зайчики. Они ныряли, отталкивались от дна и появлялись снова разряженными переливающимися звёздами. В глазах рябило от зеркальных бликов. Воздух пьянил. Молодость окрыляла! Впереди было только счастье!..

Якобино прикрыл глаза. Через ресницы пробивались разноцветные озорные лучи, которые появлялись только в минуты безбрежного счастья. «Солнце-цирк! Здравствуй! Я приехал!..»

Глава семнадцатая

В очередной раз гастрольная Одесса встретила Якобино радушно. Триумф первых дней опьянял. Здесь его носили на руках. А вот северный Ленинград, из которого он сюда приехал, принял сначала прохладно. Потом оттаял, и они подружились. Труцци подсказал важные вещи – тонкости столичной жизни. Якобино быстро внял, сориентировался и зазвучал с арены цирка Чинизелли как подобает премьеру. Его признали! Газеты запестрели заголовками. Коллеги при встрече выражали своё уважение рукопожатиями или лёгкими поклонами. Всё! Сбылось! Состоялся! Ленинград – золотая страница творческой биографии Якобино – была перевёрнута…

Вот уже вторые сутки Якобино не выходил из дому. На душе было тревожно. Времена непростые…

Дёрнуло же его на «политсатиру»! Не удержался. Тоже мне, Анатолий Дуров нашёлся…

Дуров… Якобино улетел в воспоминаниях. Это было здесь же. В Одессе. И не так уж давно. Правда, власть была иной. Видеть этого он, конечно, не видел, но цирковая почта разносила подобное по городам и весям со скоростью аэропланов.

Анатолий Дуров был человеком смелым и с необыкновенным чувством юмора. Рассказывали, что в 1891 году он приехал сюда на гастроли. За несколько часов до выступления дрессировщик обедал в цирковом буфете, и в этот момент в помещение зашёл тогдашний градоначальник Одессы Павел Зелёный. Все находившиеся в буфете, увидев чиновника столь высокого ранга, моментально вскочили со своих мест. Все, кроме Дурова. Подобное неуважение изрядно рассердило градоначальника, и он закричал: «Встать!» Видя, что Дуров и ухом не повёл, повернулся к своему адъютанту и произнёс: «Скажите этому олуху, что я Зелёный!» Дуров поднялся: «Вот когда созреешь, тогда и буду с тобой разговаривать».

Вечером Анатолий Дуров наказал высокомерного чиновника довольно необычным способом. Артист покрасил в зелёный цвет борова и вывел его на арену цирка. Во время выступления Дуров заставлял всех зверей кланяться хряку. При этом дрессировщик приговаривал: «Кланяйтесь, потому что он зелёный». Всё это действие происходило на глазах самого Зелёного. В тот же вечер Дурову приказали убраться из города в течение 24 часов.

Этим дело не закончилось. На следующий день Дуров проехался на запряжённой зелёной свинье по Дерибасовской. Публика ликовала и встречала мчащегося на хрюшке артиста радостными криками. Разумеется, Дурова выслали из Одессы в тот же час.

Дуров провоцировал власть часто. Он был тем самым клоуном-сатириком. Клоуном-публицистом.

Во время гастролей в городе Николаеве, что близ Одессы, Дуров высмеял и тамошнего градоначальника, генерала Кисселя, который надоел артисту своими придирками. На представлении Анатолий поставил перед свиньёй несколько мисок, одна из которых была наполнена киселём. Свинья выпила всю жидкость из других мисок, а подойдя к киселю поморщилась, фыркнула и убежала восвояси (предварительно Дуров добавил в кисель нашатырный спирт).

– Вот видите, свинью и ту воротит от киселя, – прокомментировал Дуров. Безусловно, его снова выслали из города…

Якобино почесал затылок, вздохнул.

– Мм-да-а… Хорошо, если вышлют, а не сошлют. Чёрт меня дёрнул!.. Теперь вот меряй шагами комнату от стены до стены. Восемь в одну сторону, девять обратно. Восемь в одну, девять… Стоп! Как это?.. Ну-ка, ещё раз. Восемь. Девять. Что за ерунда! Как такое может быть?..

Якобино, чтобы отвлечься, снова стал считать шаги и по привычке пытался придумать новый клоунский ход. Возможно – будущая реприза.

– Восемь, девять… Восемь, девять. Что за чушь!.. А-а! Вот оно что! С разворота шагаю обратно и считаю это как «раз». Ясно! Всего лишь – математическая хитрость! Сродни той, что в злополучной репризе «одиннадцать пальцев»…

Позавчера, во время представления, Якобино получил от людей в кожаных куртках и таких же картузах крепкий нагоняй, хотя пытался изображать невинного агнца в рыжем парике. Дирекции цирка тоже влетело по полной. Ей пришлось исполнить строжайший приказ: «До особого распоряжения снять смутьяна с представления, дабы остальным неповадно было!..»

Повезло, что Якобино сидел в своей съёмной квартире на Ришельевской, а не где-нибудь, скажем, в прохладе зарешеченных катакомб…

Он всегда старался избегать на манеже политических перипетий, меняющихся как перчатки. «Утром в газете – вечером в куплете» было не для него. Многие таким образом снискали себе популярность. Он же обходил подобное стороной, считая, что классической буффонадой о проблемах можно сказать много больше, нежели острым сатирическим словом сиюминутности. Да и проблемы нужно поднимать глобальные, вечные.

– Слово на манеже что? Это – «ха!». И всё. Клоунада же с сокрытым смыслом – это «ха-ха-ха!». К тому же пойди поймай меня за язык! Я же молчу. А если и говорю, то как тот Эзоп. А народ он не дурак – понимает! Как, собственно, и те, в кого это нацелено. Те сегодня тоже поняли…

…Якобино оправдывался, мол, ничего такого не имел в виду! Всё совпало случайно! Он и знать-то не знал! Да, перчатки. А как без них? В них-то и весь смысл!

Всё он прекрасно знал! Уж очень случай подвернулся редкий. Как им было не воспользоваться!

А случилось вот что. В местном НКВД начальником отдела служил некий Яша Перчаткин. Фигура в Одессе известная. Одиозная и зловещая. Говорят, когда-то подвизался в контрразведке то ли Деникина, то ли Мама́нтова, то ли Шкуро. А может, и там и там. Короче, у кого-то служил. Выбивал показания. Потом переметнулся к нашим. По тому же профилю. Многие перебывали у него на допросах. Кто в его лапах побывал, забыть уже это не мог. Блатные от него старались держаться как можно дальше. Тот одинаково круто обращался что с сявками, что с законниками. Перчаткин был человеком ограниченным и бесконечно жестоким. Его присказку знала вся Одесса. Пытаясь кого-нибудь «расколоть», тыкал пальцами в лицо и кричал: «Я вас всех насквозь вижу! Знаю, как свои десять пальцев! Вот эти десять пальцев!» Прессовал и стращал дальше: «А знаешь, где у меня одиннадцатый палец? Скоро узнаешь, когда я его тебе засуну!..»

Кто-то поведал об этой личности Якобино. Тут же созрела мысль. Он решил её вынести на манеж. Рассказать по-своему, по-клоунски.

Эту репризу он, помнится, видел ещё пацаном в 1910 году в исполнении Кремзера и Нико. Добавить в неё он собирался совсем немного.

Попросил клоуна Южина, который в программе работал у ковра, подыграть. Тот с радостью согласился. Порепетировали. Вечером они появились на манеже.

Южин обратился к Якобино:

– Хочешь, покажу интересный фокус. У тебя есть десять рублей?

Якобино:

– Есть!

Достает из кармана чулок, лезет в него по плечо, достаёт десятку.

Южин берет десять рублей, снимает с Якобино цилиндр, кладёт деньги на ковёр, накрывает их цилиндром и говорит:

– Скажу: раз, два, три и, не дотрагиваясь до цилиндра, достану из-под него твою десяточку.

Якобино заразительно смеётся:

– Это невозможно!

Южин:

– Сейчас увидишь. Раз, два, три. Готово!

Якобино:

– Можно посмотреть?

Южин:

– Да, смотри!

Якобино поднимает цилиндр. Десять рублей лежат на ковре, как лежали. Смеётся заразительней прежнего.

Южин:

– Как видишь, до цилиндра я не дотрагивался. Привет!

Поднимает купюру и уходит с манежа. Якобино обескураженно смотрит вслед. На манеже появляется шпрехшталмейстер:

– Здо́рово он вас обманул!

Якобино:

– Ничего, я у него свои деньги выиграю обратно. Куда он пошел?

Шпрех:

– Ну, ясное дело – в буфет.

Якобино:

– Я тоже пошёл в буфет! До свидания! – Крепко жмет руку шпреха, тот вскрикивает. Якобино смотрит на кисть его руки, восклицает:

– Удивительно! У вас, оказывается, одиннадцать пальцев!

Шпрех:

С чего это вдруг? Десять.

Якобино:

– А я вам докажу, что одиннадцать. Давайте держать пари!

Шпрех:

– На сколько?

Якобино:

– На десять руб лей!

Шпрех протягивает купюру. Якобино вертит её в руках и так и сяк.

Якобино:

– Это ваши десять руб лей?

Шпрех:

– Да.

Якобино:

– Надо же! Как на мои похожи! – Пытается положить себе в карман.

Шпрех:

– Э-э-э! Не шутить!

Якобино кладёт на ковёр деньги шпреха и лезет за своими.

– А вот и мои…

Смотрит. Удивляется.

– Надо же! Как на ваши похожи… – Кладёт на ковер рядом.

Якобино:

– Поднимите руки вверх! Не бойтесь, не бойтесь! Ничего… хорошего не случится. Да не бойтесь! Не возьму я ваши деньги. Я только хочу вам доказать, что у вас одиннадцать пальцев на руках. Внимание! Сейчас буду считать. По-своему. Если не возражаете – наоборот.

Шпрех:

– Считайте, как хотите.

Якобино начинает считать, загибая пальцы Шпреха на его левой руке:

– Десять, девять, восемь, семь, шесть! Шесть! Запомнили?

Шпрех:

– Запомнил. Шесть…

Якобино начинает считать пальцы на правой руке:

– Один, два, три, четыре, пять. Пять! Верно?

Шпрех:

– Верно! Пять.

Якобино:

– Шесть и пять, сколько будет?

Шпрех (растерянно):

– Одиннадцать… – С удивлением рассматривает свои пальцы.

Якобино тем временем забирает деньги. На прощание:

– Проиграли! Я в буфет!

Появляется после посещения буфета довольный Южин. Напевает что-то себе под нос.

Шпрех делает хитрое лицо. Протягивает Южину руку для приветствия. Жмёт. Вскидывает брови:

– Какие удивительные руки! Первый раз вижу, чтобы на них было одиннадцать пальцев!

Южин:

– С чего это вдруг! Всегда было десять!

Шпрех:

– А я вам докажу, что одиннадцать! Давайте держать пари!

Южин:

– На сколько?

Шпрех:

– На десять руб лей. Кладите на ковёр ваши деньги. Вот мои.

Шпрех:

– Поднимите руки вверх. Выше. Я буду считать по-своему.

Южин:

– Валяйте как угодно!

Шпрех:

– Я буду считать наоборот. И так: десять, девять, восемь, семь, шесть. Шесть! Верно?

Южин:

– Ну, верно.

Шпрех считает пальцы Южина на другой руке:

– Раз два, три, четыре, пять. Пять! Пять и шесть сколько будет?

Южин (беззаботно):

– Одиннадцать.

Шпрех:

– Правильно, одиннадцать! – Забирает деньги и уходит.

Удивлённый Южин занят тем, что складывает ладони симметрично, пересчитывает пальцы по отдельности и никак не может сообразить, как же так получилось, что их оказалось одиннадцать, когда сейчас десять, как ни считай?

Появляется Якобино. Идёт по барьеру, спотыкается, падает. Южин подбегает, услужливо поднимает и говорит:

– Покажи твои руки. – Рассматривает. Удивляется. – Ух ты! Надо же! Да у тебя на руках одиннадцать пальцев.

Якобино:

– С утра было десять…

Южин:

– А я говорю одиннадцать! Хочешь, докажу?

Якобино:

– Попробуй! Одну минуточку!

Якобино достаёт из кармана белые перчатки. Надевает их. Любуется. Вертит кисти рук и так и сяк.

– Красота-а!

Среди зрителей произошло движение. Зал зашелестел догадкой.

Якобино продолжает любоваться. Вдруг меняется в лице, обращается к рукам с угрозой:

– Я даже через перчатки вижу вас всех насквозь! Десять! Десять! Десять! – С остервенением тыкает указательным пальцем в ладонь.

По залу прокатывается очередная волна шёпота: «Перчаткин! Перчаткин!..»

Якобино не унимается:

– Я вас всех знаю как…

Договорить Якобино зрители не дали. Весь зал с хохотом, как один, закончил за него известную всем фразу:

– …свои десять пальцев!

Рукоплескания, свист. В тему! В болевую точку Одессы!..

Якобино выждал паузу. Зал замер, ожидая финала.

Южин:

– Давай по десяточке, и я тебе докажу, что у тебя одиннадцать пальцев.

Новый взрыв смеха.

Якобино:

– Давай по двадцаточке.

Кладут деньги на ковёр.

Южин:

– Буду считать наоборот. По-своему.

Якобино:

– Начинай!.. – Поднимает руки в белых перчатках.

Южин считает:

– Десять, девять, восемь, семь, шесть. Шесть! Верно?

Якобино:

– Верно!

Южин считает пальцы в перчатке на другой руке:

– Один, два, три, четыре, пя…

Якобино демонстрирует руку, где большой палец внутри перчатки заранее хитро прижат к ладони. Якобино крутит пустой напальчник, показывая, что пальца-то и нет. Обращается к Южину:

– А знаешь, где у меня одиннадцатый палец?

Южин пожимает плечами.

– Узнаешь, когда я…

Что тут началось в зале! Зрители повскакивали со своих мест. Деревянные сидушки кресел громыхали канонадой. Самые горластые и отчаянные кричали вразнобой окончание знаменитой фразы. Некоторые вдруг стали почему-то обниматься. Пожалуй, такого ликования, крика, свиста и топота одесский цирк не знал со времён своего основания. Людей прорвало…

Южину и Якобино ничего не оставалось, как только раскланиваться, пятиться к кулисам, чтобы остановить этот гвалт и продолжить представление.

Он не успел вытереть пот. К ним пришли. Скорее даже вбежали. Оказалось, что в этот вечер в зрительном зале сидел целый отдел НКВД. Во главе с… Перчаткиным.

Они от души смеялись вместе со зрителями. Потом рванули за кулисы. Окружили. Вызвали директора. Говорили почти шёпотом. Лучше бы орали – не так страшно было бы…

Менее чем через час потрясённый Якобино без грима уже сидел дома на диване, вжавшись в угол. Сидел и ждал…

Заканчивать представление пришлось Южину. Тот с начала гастролей до сего момента постоянно выставлялся напоказ перед дирекцией – рвался правдами и неправдами в программу. Безуспешно интриговал, пытаясь пододвинуть «любимца публики». Но как ни старался, имел всего лишь пару малозаметных выходов у ковра на смену реквизита к номерам. И вот нежданно-негаданно его час настал! Всё началось с этой, казалось бы, проходной репризки. О, какая неудача для Якобино! И какое счастье для него! Он, Южин, на манеже! Премьером! Сама дирекция попросила! Есть Бог! Есть!..

В тот вечер Южин хоть и с трудом, но отработал. Публика уже на его втором выходе сообразила, что с Якобино беда – раз его нет. Да и место Перчаткина, которого многие видели в зале, пустовало. Теперь, гад, наверняка покажет свои пальцы. У себя на Маразлиевской. Бедный парень…

Южина, как сольного клоуна, публика встретила настороженно. Зал гудел потревоженным ульем. Нет-нет с галёрки раздавались недовольные реплики. Шли на Якобино, на их любимца, а тут какой-то Южин! Да и ситуация была особенной. Не до развлечений. Не до цирка. Стали расходиться. Ко второму отделению зал опустел.

В Одессе работать всегда было непросто. Тут – или-или! Если какой артист нравился, осыпали знаками благодарности, аплодисментами и прочими земными благами. Например, силовую пару молодых парней, которые в этой программе работали с голыми торсами, ежедневно провожали до дому. Одесситы силу почитали, знали в ней толк. Разбирались и в красоте, неважно – в мужской, женской. Тех полюбившихся акробатов провожали до дому из уважения. И ещё потому, что эти артисты проживали не в самом спокойном районе – охраняли.

Цирковые ехали в Одессу всегда с некоторой опаской. Тут публика была специфической. Настолько острой на язык, что рецензии на номера выдавались не только в газетах, но и тут же на представлении, со зрительских мест. Если в Одессе поимел успех – мог смело считать, что ты как артист состоялся. Или… уж извини, не обижайся!..

Южину не повезло. То ли ему не простили подмену Якобино, то ли образ и репертуар не соответствовали чаяниям жителей Ланжерона, Молдаванки и Пересыпи. Народ простой, бесхитростный, но интуитивный. Фармазона от козырного фрайера отличают в момент.

Случилось это на другой день после инцидента с Перчаткиным. Слух по Одессе проносится быстрее морского ветра в десять баллов по шкале Бофорта. К началу представления в зрительном зале шушукались: «Якобино сегодня не будет». Народ в напряжении – наших бьют!..

Шпрех объявил:

– Выступает клоун Южин!

В зале недовольный гвалт и с галёрки хором:

– На х… нужен! Якобино давай!..

Южин даже не вышел. Крепко обиделся на Одессу. В тот же день собрал манатки и был таков. Не стал работать даже у ковра.

Истина гласит, что в Одессу нельзя ехать с претензией. Она сама – сплошная претензия! Человек с чувством юмора в Одессу влюбится, а жлоб с претензиями поимеет сплошной гембель…

На следующий день Якобино триумфатором появился на манеже. Органы дали добро. Но репризу «одиннадцать пальцев» запретили.

Домой на Ришельевскую его несли на руках. В прямом смысле. Он стеснялся такого внимания. Ему было неловко. Все остальные считали за честь. «Это, брат, Одесса!..»

Он тогда отшучивался: «Ну вот, дожил – пошёл по рукам!..»

Глава восемнадцатая

Весна 1941 года была жаркой. И тревожной. В газетах подчёркнуто мажорно писали о нерушимой дружбе Советского Союза и Германии. Одесситы шутили: «Наши заклятые друзья…»

В сердцах людей поселилась неуверенность и страх перед грядущим, которое всем стало казаться неизбежным. Об этом больше молчали. А если и говорили, то только на кухнях, при закрытых дверях, и исключительно шёпотом…

Якобино отработал в Саратове и приехал в Одессу домой в начале лета. Нужно было привести в порядок квартиру, которая простояла без хозяина полгода. Наполнить её новым ощущением радости, светом собственной души и комфортом.

Для начала Якобино открыл настежь все окна. В жильё ворвался тонкий аромат начинающих цвести лип. Комната словно заулыбалась, раскрыла объятия. Якобино не удержался, погладил горячую стену квартиры, нагретую южным солнцем. Вытер слой пыли с подоконника, стола и стульев. Мебели мало. Зато какие просторы! За окном Одесса! Благословенная Одесса! Какое счастье!..

Всё случилось ожидаемо неожиданно. «Вероломное нападение германских войск…», «Вставай страна огромная!..».

Якобино метался по городу, встречался в цирке с артистами, такими же растерянными, как и он. Молодых одесситов, которым подошёл срок, срочно призвали в армию. Возрастные цирковые, коих военкоматы завернули пока за ненадобностью, не понимали, что делать и как жить. В цирке программа прекратила работать «до особого распоряжения». Многие иногородние запаковали реквизит и разъехались по домам.

Уехали не все. Весь юго-запад уже был перекрыт. Пути-дороги отрезаны – вражеское наступление. Стремительное. Беспощадное. Бомбёжки. Разрушения. «За чертой» у многих остались родители, семьи. Ни весточки, ни телефонного звонка. Молчание. Неизвестность…

Одесса стала островом в каких-то два месяца. «Большая земля», называемая всеми СССР, теперь была где-то там…

Оборона города показала и героизм, и трусость, и человеческую подлость. Война проявляет людей во всех их ипостасях. Здесь, в Одессе, со дня основания города исторически всё было непросто. Некоторые загадочно улыбались, ждали. Немецкая диаспора попряталась по щелям – их взяли на заметку, стали таскать по допросам.

Якобино лишний раз не высовывался на улицу. Он уже знавал в своей жизни немецкие погромы Первой мировой, репрессии немцев в Прибалтике во время Революции 1917 года и потом в двадцатых. Хлебнул по полной, едва унеся ноги из Риги в начале Второй мировой войны в 1939-м. Предчувствовал новые беды этнических немцев и теперь. Был уверен, что продолжатся они и после, как бы ни сложилась война.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.