Мария Архангельская
Внутренний дворец

© Архангельская М.В., 2022

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2022

© «Центрполиграф», 2022

Оформление художника Янны Галеевой

* * *

Тая свои проявления, нужно быть стойким; если будешь действовать, следуя за вождём, сам не совершая ничего, то дело будет доведено до конца.

Книга Перемен

Пролог

Под ногой плеснула очередная лужа, оставив грязные разводы на замше сапожек. Впрочем, после того, как меня окатил тот грузовик, плакать о каких-то брызгах уже глупо. Ну почему, если жизнь не удалась, всё идёт одно к одному и мелкие неприятности словно липнут к крупным? За спиной, грохоча, подпрыгивал чемодан, ручка порой норовила вывернуться из руки, я сердито дёргала её, и тогда чемодан пытался завалиться на бок. Словно был живой и нарочно мне досаждал, так что я с трудом удерживалась, чтобы не наподдать ему ногой. Сверху капало, лужи рябили в свете фонарей. В нынешние гнилые зимы даже погоды нормальной не дождёшься, морозов там, снега, чтобы сугробы по колено, как в детстве. Нет, все три месяца тянется какая-то переосень-недовесна. С дождями, лужами, а если снег и выпадет, то мокрый, и тотчас тает, открывая зелёные газоны.

Хотя это, наверное, моё поганое настроение сейчас говорит. Как бы я тащила этот чёртов чемодан по сугробам? По асфальту, как ни крути, всё же легче и приятнее.

В кармане заиграл телефон. Некогда любимая мелодия сейчас злила донельзя. Я подумала, что надо его выключить, но зачем-то вынула и поднесла к уху.

– Наташа, давай поговорим, – сказал в трубке Гришин голос.

– Не о чем, – отрезала я.

– Наташа, ты ведёшь себя как ребёнок. Возвращайся, мы всё обсудим.

– Да иди ты к чёрту! Я тебе не жена! – прокричала я в ответ и резко нажала на отбой.

Захотелось вообще выкинуть телефон к чёртовой матери, но дорогой вещи стало жалко. Надо будет отправить Гришку в чёрный список. Потом, когда удастся присесть или хотя бы где-нибудь встать спокойно. На ходу да одной рукой это делать неудобно.

История у меня вышла – и смех и грех. С одной стороны – банальная донельзя, с другой – с налётом экзотики, даже с привкусом романтики.

С Гришей я познакомилась два года назад на реконструкторском турнире. Нельзя сказать, чтобы я увлекалась реконструкторством или историей, но стало любопытно. Я тогда пришла поглазеть и не пожалела: зрелище было яркое и интересное. Вокруг арены было несколько площадок, я побродила между ними и на стоянке викингов разговорилась со здоровенным парнем, наряженным в древнескандинавский прикид. Попросила разрешения подержать в руках тяжёлый меч, выслушала небольшую лекцию о символике висевших у него на поясе украшений, попробовала выпеченную по аутентичному рецепту безвкусную лепёшку с дыркой посредине. В конце парень попросил у меня телефон.

Мы начали встречаться, и сначала всё было как в сказке. Спустя полгода я переехала к нему в двухкомнатную квартиру, приобретённую его состоятельными родителями. Бездельником-мажором Григорий, впрочем, не был, помимо реконструкторского хобби у него была неплохо оплачиваемая работа. И с его, и с моими родителями отношения сложились сразу, с его друзьями я ладила, с моими у него сблизиться не получилось, но нашему общению он никак не мешал. У нас оказалось множество общих вкусов и пристрастий, пару раз я ездила с ним на всякие исторические мероприятия, было весело и увлекательно. Одним словом – идиллия.

А потом случилось неизбежное. Я захотела замуж.

«Ну зачем тебе это? – пожимал плечами Григорий. – Мы и так живём вместе, как муж и жена. Я люблю тебя, ты любишь меня. Что изменит штамп в паспорте?»

Но мне хотелось стабильности. Хотелось гарантий. Хотелось, в конце концов, чтобы мои будущие дети росли с отцом. Пусть двадцать пять – ещё не тот возраст, когда часики начинают тикать, и прямо сейчас я беременеть не собиралась. Но ведь надо смотреть в перспективу! Однако уговоры не действовали, и во мне уже начинали шевелиться сомнения – а так ли уж сильно Гриша меня любит, если столь упорно отказывается расстаться с холостяцкой свободой, пусть даже и говорит вслух, что для него гражданское состояние – чистая формальность. Если формальность, то почему бы чисто формально не поменять одно состояние на другое?

Думать об этом было неприятно, не думать – не получалось.

«Ну ладно, – в конце концов сказал он. – Но подожди немного. Я пока не готов».

Пытать Гришу, к чему именно ему нужно подготовиться, если он сам же утверждал, будто штамп ничего не меняет, явно было бесполезно. Ведь я не настаивала на пышной свадьбе с сотней гостей, рестораном и путешествием на экзотический курорт. Можно ведь обойтись и совсем без торжества, просто расписаться, и всё.

Однако роспись всё откладывалась и откладывалась, хотя Гриша и твердил, что в принципе согласен, просто надо подождать ещё немного. Но сколько можно ждать?! Видимо, мои всё возрастающие сомнения как-то отражались у меня на лице и всё-таки тревожили Григория, потому что однажды он сделал мне роскошный подарок: предложил отправиться вдвоём в путешествие в США.

Европу я уже к тому времени немного знала, побывав во Франции, Греции и Австрии, но вот поездка за океан – это было что-то новое и увлекательное, и я с восторгом согласилась. Мы посетили Нью-Йорк и Вашингтон, потом перебрались на Западное побережье и посмотрели на Лос-Анджелес и Сан-Франциско. И завершилась наша поездка в Лас-Вегасе.

И именно там мне пришла в голову шальная мысль:

– Гриш, а давай поженимся прямо здесь! Вот прямо сейчас, а?

Бедный Гриша. Должно быть, он почувствовал себя пойманным в ловушку – предложение было вроде как шутливое и несерьёзное, но решительный отказ от него выглядел бы как нежелание рассматривать идею брака даже в шутку. Будучи поставленным перед завуалированным ультиматумом, он мялся, крутил эту несчастную бумажку заявления, нервно улыбался, то начиная заполнять её, то откладывая ручку. Это продолжалось достаточно долго, чтобы у меня лопнуло терпение:

– Так, я поняла. Ты на мне никогда не женишься!

И я, не слушая призывов остановиться и подумать, решительно отправилась к выходу из здания лас-вегасского суда, где выдаются разрешения на регистрацию браков. Гриша за мной не пошёл, и это лишь укрепило меня в мысли, что я всё делаю правильно и что брак с ним мне не светит в принципе. Но спустя пару часов блуждания по улицам я несколько остыла и пришла к выводу, что, пожалуй, не стоит рвать так резко. Видимо, и Гриша пришёл к тому же выводу, потому что сразу же ответил на звонок и, не дожидаясь вопроса, тут же сказал, что согласен пожениться прямо здесь и сейчас. Оказалось, он в растрёпанных чувствах тоже успел забрести на другой конец города, и вот мы ехали друг к другу, как разлучённые возлюбленные, преодолевая препятствия незнакомого транспорта и посредственного знания языка. Это было красиво и романтично – во всяком случае, в моём воспалённом воображении.

В общем, домой я вернулась уже в статусе замужней дамы. Пресловутого штампа в паспорте так и не появилось, но это не беда – ведь его можно проставить потом. Главное, браки, заключённые за рубежом, признаются и у нас, а значит, я замужем без дураков.

Три месяца я наслаждалась, считая себя новобрачной и, как могла, показывала свою благодарность – готовила Гришины любимые блюда, покупала ему подарки и даже записалась на курсы массажа. Но сегодня днём в отсутствие Гриши к нам в гости заглянул один из его друзей. Принялся со мной шутливо флиртовать, я так же шутливо упрекнула его, что он пристаёт к мужней жене… И вот тут-то парень и отмахнулся: «Да какой мужней, та бумажка только подтереться…»

Я обрушила на него град возмущённых вопросов, парень, осознав, что сболтнул лишнее, ушёл в глухую несознанку… Но дело было сделано. Когда он ушёл, я полезла в ящик с бумагами и в Интернет. Для того, чтобы убедиться: временный сертификат о венчании, выданный нам в часовне, так и не был заменён на настоящий и по истечении положенных на замену десяти дней превратился в филькину грамоту. А Григорий, вызвавшийся съездить в мэрию Лас-Вегаса и завершить регистрацию под предлогом, что самому скататься будет быстрее, чем слать бумаги по почте, мне бессовестно соврал.

Именно враньё и возмутило меня больше всего. Не хочешь на мне жениться – ну не женись, твоё право. Да, это привело бы к ссоре, возможно, даже к разрыву – а как ты хотел, у всего есть своя цена. Но вот эта попытка и невинность соблюсти, и капитал приобрести… Трус! Подлец!

Впереди показался переход, отсюда до метро было уже два шага. Обычно Гришка возил меня на своём авто, но, если не мог, я не видела большой беды воспользоваться общественным транспортом. Я ускорилась, почти перейдя на бег. Хотелось наконец нырнуть под землю и спрятаться от бьющей в лицо холодной мороси. Колёсики чемодана опять подпрыгнули на бордюре, соскочили на асфальт проезжей части…

Грузовик я заметила, только когда он, как показалось, обиженно взревел над самым моим ухом. Я обернулась. Страх – мгновенный ужас, сжимающий внутренности и парализующий всё тело, был последним, что я почувствовала перед тем, как огромная морда машины впечаталась в меня всем своим весом, отрывая от дороги и отбрасывая куда-то в темноту.

Дети! Запомните навсегда! Если вы ни черта не видите из-за слёз и настолько заняты своими переживаниями, что даже забываете взглянуть, какой там свет горит на светофоре, бегите по тротуару, не выходите на проезжую часть. Даже если придётся десять раз обежать один и тот же квартал, как белке в колесе. Пожалейте водителя – за что ему-то такое счастье, бодро сигающее прямо под колёса…

Песок поскрипывал на зубах, выжимал слёзы, ноги вязли в нём по щиколотку. По темени словно били молоточки, в глазах темнело, а солнце всё пекло и пекло с ясного неба, заставляя заливаться потом, так что я уже была мокрой как мышь. Дыхание со свистом вырывалось из груди, пока я с упорством автомата штурмовала очередной бархан, чтобы, перевалив через гребень, начать спускаться к подножию следующего. К счастью, они не были особо высокими и крутыми. Волнистая пустыня простиралась вокруг, насколько хватало глаз. Она не была совсем уж бесплодной – несколько раз я натыкалась на кустики жёсткой травы, названия которой не знала, а иногда и на настоящие кусты высотой чуть выше колена, но воды не видела нигде. Должно быть, у этих растений была очень мощная корневая система, способная пронизать слой песка и добраться до подземных водяных жил.

Но я-то не растение! Я не могу пустить корни до водоносного слоя!

Я сморгнула капли пота, повисшие на ресницах. В голове почему-то неотвязно крутился дурацкий вопрос: а как в этой пустыне выживает зелёный молодняк? Ладно, у взрослых растений длинные корни, ну а маленькие, только-только вылупившиеся из семечек? Как они выдерживают, пока их корешки не пронзят всю эту толщу песка? Или здешняя зелень размножается исключительно отростками и отделяется от родителей, только отрастив корень достаточной длины? Или тут есть какой-нибудь сезон дождей, во время которого молодь недостатка влаги не испытывает? Хотя какое мне до всего этого дело?

Я умерла. Умерла и попала в ад. Где нет чертей, жаровен и серных озёр. И тем более нет никаких дурацких кругов, которые нафантазировал этот выдумщик Данте. Только бесконечная пустыня, только прилипшее к бесцветному небу солнце, только раздирающая рот и горло жажда.

А может, я лежу в коме или на операционном столе под наркозом, и мне всё это мерещится с пугающей реалистичностью?

Болоньевое пальто я сбросила с себя почти сразу, как животное сдирает мешающие бинты, и теперь жалела об этом: у него был отстёгивающийся капюшон, можно было бы хоть прикрыть голову. Но пальто осталось лежать на песке где-то за моей спиной, и я не была уверена, что смогу найти его, даже если вздумаю вернуться обратно по своим следам. С тех пор прошло уже… два часа, три, четыре? И следы-то, наверное, занёс песком ветер. Сумка с деньгами, документами и складным зонтиком осталась валяться где-то там же, если вообще была при мне, когда я очнулась на склоне одного из этих бесконечных барханов. Но тогда я была в настолько шоковом состоянии от всего происшедшего, что просто поднялась и побрела куда глаза глядят, не пытаясь провести ревизию имеющихся при себе вещей и вообще не соображая, что делаю. И лишь спустя какое-то время я пришла в себя достаточно, чтобы оглядеться, сообразить, в каком незавидном положении оказалась, и задаться вопросом: а что же дальше?

Тело было целым: ощупав себя, я не нашла никаких повреждений. И это лишь укрепило меня в мысли о нереальности происходящего. Но реальность это или нет, а пить хотелось всё сильнее. Рот пересох, затылок пекло, и шея между воротом свитера и краем коротко стриженных волос уже начала гореть. Сапоги казались пудовыми, но снять их и остаться в носках я боялась. Песок, когда я касалась его, казался раскалённым.

Ветер сдул с бархана очередной шлейф песчинок, больно жаливших кожу и норовивших набиться в глаза. Я зажмурилась и заморгала, автоматически продолжая переставлять ноги. Наверное, скоро я упаду. Впереди новый гребень, и с него я увижу тёмную неровную полоску на горизонте, постепенно становящуюся всё чётче – видимо, горы или скалы. Я шла к ним – всё равно другого ориентира у меня нет.

Видимо, сознание уже начало уплывать, потому что я не помнила, как миновала гребень, только поняла вдруг, что уже спускаюсь. Я подняла голову и посмотрела вперёд. Солнце светило мне в спину, так что смотреть ничто не мешало. Да, вон они, скалы, а между ними и мной… за двумя цепочками песчаных волн…

Галлюцинация, подумала я, пытаясь усилием воли разогнать тёмные точки перед глазами. Фата-моргана. Но ноги уже несли меня вниз, и гораздо быстрее, чем раньше. И откуда только силы взялись? Оскальзываясь и оступаясь, я сбежала по склону и принялась карабкаться на следующую гряду. Там, дальше, в ложбине между барханами, что-то двигалось. Несколько повозок или, скорее, фургонов, и между ними несколько всадников.

Больше всего я боялась – ну, помимо того, что вся процессия лишь плод моего воспалённого мозга, – что, пока я до них доберусь, они проедут мимо и затеряются в песках. Но я успела: когда я влезла на последний гребень, хвостовой фургон как раз проезжал под ним. Я попыталась закричать, но из пересохшего горла вырвался только хрип. Тогда я замахала руками и бегом бросилась вниз. Оступилась, упала, прокатилась немного по склону, поднялась, вся облепленная песком…

Меня заметили. Над караваном пронёсся чей-то крик, и фургоны остановились, а всадники начали разворачиваться ко мне. Они выглядели как на фотографиях журнала «Нэшнл Джеографик»: в разноцветных длиннополых подобиях халатов, из-под которых выглядывали сапожки с загнутыми носами, и в отделанных мехом конусообразных шапках. На широких поясах висело оружие – сабли вполне средневекового вида. Но мне в этот момент было наплевать на их внешность. Главное, что это были люди. Люди, которые меня спасут!

Прямо перед лицом появилась всхрапывающая лошадиная морда. Я остановилась, покачиваясь, и подняла воспалённые глаза. Всадник сурово смотрел на меня, положив руку на эфес сабли, он не только был одет, но и выглядел как классический монгол из книжек: смуглый и узкоглазый. Всадник что-то спросил, но фраза слилась для меня в неразборчивый гул.

– Помогите! – прохрипела я, после чего в глазах потемнело окончательно.

1

Жёлтая иволга песню поёт,

Села она у излучины скал:

«Путь нам далёкий, далёкий лежит,

Как поступить мне, я слаб и устал».

«Дайте воды, накормите его,

Дайте совет, научите его!»

Кто же обозным приказ передаст?

Скажет: «В повозку возьмите его».

Ши цзин[1] (II, VIII, 6)

Больше всего каморка напоминала пенал – узкая, длинная, но довольно высокая. Высоту потолка подчёркивало практически полное отсутствие мебели. Стены были глухие – окон в них не имелось как класса, если не считать маленького слухового окошка под самой крышей, над стропилами. Только оно да дверь были источниками света и воздуха, в результате чего в комнате всегда стояла страшная духота. Хотя я подозревала, что ближе к зиме духота может смениться сквозняками. Или нас ждут оба удовольствия одновременно.

Но кого волнует удобство прислуги? Правильно, никого.

Впрочем, мне не следовало пенять на судьбу. Во всяком случае, я была сыта (ну, по большей части), одета, обута и с крышей над головой. И мне даже не приходилось горбатиться за всё это, выполняя чёрную работу. Учитывая все обстоятельства, мне повезло – моя новая жизнь устроилась сама собой, без каких-либо усилий с моей стороны.

Я перевернулась на другой бок, и набитый соломой матрас захрустел. Дворец, ептыть. Надо заснуть, завтра придётся вставать ни свет ни заря, но сон не шёл. Оставалось лишь таращиться в темноту и слушать безмятежное сопение моих соседок по комнате – в этой клетушке нас помещалось пятеро.

Да, вот уж чего никак не думала, так это однажды стяжать лавры попаданки. Впрочем, об этом заранее, если верить многочисленным романам стремительно развившегося жанра, вообще мало кто думает. Для всех «попадание» становится полной неожиданностью. Но у всех или почти у всех героев и героинь увлекательных книжек жизнь в новом мире в конце концов складывалась хорошо. И это «хорошо» вовсе не подразумевало найти работу горничной или камеристки и довольствоваться ею всю оставшуюся жизнь.

Однако писания писаниями, а жизнь диктует свои законы, не интересуясь моим мнением на этот счёт. Мне и так везло почти сказочно. Попасть под грузовик – и выжить, пусть и в ином мире. Оказаться в пустыне – и почти сразу наткнуться на людей. Стать подарком – но не борделю и не какому-нибудь извращенцу, и даже не местному фермеру, что отправил бы меня пасти гусей, а угодить в самый разнастоящий дворец. Императорский дворец. Как говаривала моя бабушка, это вам не как-нибудь что, это вам что-нибудь как.

Тот караван, на который я наткнулась, оказался посольством. С дарами. И меня, недолго думая, присовокупили к этим дарам.

Тогда я очнулась в одном из ползущих через пустыню фургонов – может, в тот же день, а может, на следующий. Первое, что я увидела, было несколько смуглых рожиц, поблёскивающих любопытными чёрными глазками. В фургоне прямо на покачивающемся полу сидело несколько девчонок на вид лет от пятнадцати до двадцати, все в ярких одеяниях, обвешанные бусами, со смоляными волосами, заплетёнными в несколько косичек. Как на советских картинках о дружбе народов с изображениями узбечек. Увидев, что я очнулась, они тут же что-то дружелюбно защебетали, но я не поняла ни слова. Мне всё ещё было плохо, голова болела, меня мутило и одновременно зверски хотелось есть. Ужин в тот день, когда я, наспех побросав в чемодан свои вещи, сбежала от Гришки, не состоялся, и с тех пор у меня, понятно, маковой росинки во рту не было. Мне протянули неприятно пахнущую кожаную бутыль с жидкостью, я глотнула – и едва не выплюнула. В бутыли оказалось кислое молоко. Но пить тоже хотелось, и я, преодолевая себя, сделала ещё несколько глотков, стараясь не сосредотачиваться на вкусе.

Потом со мной опять попытались заговорить, но я могла лишь разводить руками и беспомощно повторять: «Не понимаю…» В конце концов девушки по очереди коснулись своей груди и каждая произнесла по слову, которые, насколько я поняла, были их именами. Когда дошла очередь до меня, я тоже коснулась груди и произнесла: «Наталья». Они повторили, и даже правильно, но вскоре всё равно принялись звать меня НатьЯл.

Их же имён я, к своему стыду, тогда не запомнила. Лишь потом три из них кое-как закрепились в моей памяти, но ещё две девушки так и остались для меня безымянными.

В фургон заглянул мужчина, может, даже тот, перед кем я упала в обморок. Он что-то спросил, девушки обрушили на него водопад слов, но он остановил их взмахом руки и обратился ко мне. Я опять повторила, что не понимаю, он задал ещё несколько вопросов, кажется, на разных языках, но я лишь хлопала глазами, и он, досадливо махнув рукой, вышел. Я жестами показала, что хочу есть, и мне протянули не то блин, не то тонкую лепёшку, в которую было завёрнуто что-то мясное. Запивать опять пришлось кислым молоком.

Ещё пару дней я отлёживалась в фургоне, пытаясь понять, что со мной произошло. Я попала под грузовик и… телепортировалась? Или всё ещё лежу в коме и страдаю от галлюцинаций? Последнее предположение было самым правдоподобным, но оно не отменяло необходимости как-то жить дальше, общаться с моими спасителями и вообще вести себя так, словно всё вокруг реально. К тому же оно мне не нравилось. Поднапрягшись, я родила ещё одну теорию. Провал в памяти: с того дождливого зимнего вечера прошло уже значительное время, я успела вылечиться от последствий наезда, уехать куда-то к чёрту на кулички и там потерять воспоминания о последних месяцах (или годах?) своей жизни. Но какого чёрта я забыла в пустыне, и как я туда вообще попала: где транспорт, где другие люди, ведь не в одиночестве же я туда приехала? В болоньевом пальто, джинсах и свитере?

Которые, кстати, пока я валялась без сознания, с меня сняли – надеюсь, хоть девчонки, а не мужики. И куда дели, так и осталось мне неведомым. Когда я спохватилась, что валяюсь под одеялом в одной длинной рубашке, явно с чужого плеча, и кое-как втолковала девчонкам, что хочу одеться, мне предъявили целый ворох одежды – но не моей!

С одеванием, правда, возникли трудности: все женские вещи оказались мне малы. Самая высокая из девчонок была ниже меня на полголовы, и все однозначно более худые. Хотя я всегда была тонкокостной и гордилась своей худобой, поддержание которой не требовало от меня никаких усилий, но мои нынешние попутчицы подобрались и вовсе уж какие-то миниатюрные. В конце концов меня обрядили в мужской наряд – подозреваю, что и нижняя рубаха тоже была мужской. Девчонки хихикали, что-то трещали почти без умолку и всё-таки навесили на меня пару ниток бус из неровных разноцветных камешков, хотя я и пыталась отказываться. Когда же наконец вылезла из фургона и предстала пред мужские очи, то посмотреть на меня собрался, наверное, весь караван. Мужчины оглядывали меня с ног до головы, цокали языком, обменивались замечаниями и многозначительно кивали. Непонимание их слов меня изрядно напрягало, но делать было нечего: приходилось потихоньку учить чужой язык, пользуясь тем, что погружение в языковую среду было стопроцентным.

Себя же саму я как следует так и не увидела. У девчонок не оказалось ни одного нормального зеркала! Только металлический кружок на ручке величиной с ладонь, тщательно отполированный. Но что можно разглядеть в металлической пластине, даже не хромированной? Только то, что нос у меня по-прежнему на месте.

Так мы и ехали день за днём. Из песков караван выбрался, пока я ещё лежала, но местность вокруг приветливее не стала. Теперь это была ровная, как стол, поверхность лишь с иногда попадавшимися редкими пучками травы, простиравшаяся во все стороны, насколько хватало глаз. Караван шёл на восток, ориентируясь не то по солнцу, не то по каким-то одним местным ведомым приметам. Лишь справа на самом горизонте виднелась цепочка не то гор, не то холмов, но они были слишком далеко, чтобы можно было их разглядеть.

Целью путешествия была какая-то большая «кангы». Или большой «кангы»? «Много-много людей», – объяснил мне один из караванщиков, когда я освоила достаточно местных слов, чтобы как-то начать общаться с товарищами по путешествию. И раскрыл руки, показывая, видимо, необъятность этого количества. Сам же караван ехал откуда-то из «целхэ» – «как это, но много-много трава». «Степь», перевела я для себя. Похоже, меня занесло куда-то в глухой азиатский угол, где-то же там есть пески – Гоби, Каракумы… В любом случае ясно, что вернуться обратно к цивилизации быстро не получится.

Господи, я ведь даже не знаю, какое сейчас время года! Скорее всего, это всё-таки не весна – весной, наверное, позеленее. И едва ли зима – жара… Но в остальном приходилось строить догадки. Да что там время года, даже время суток я могла определить лишь приблизительно: утро, вечер, ночь. Часы и серьги исчезли вместе со всей остальной одеждой, а трясти спасителей и требовать своё имущество обратно было как-то неудобно. И хотя теперь у меня не было необходимости спешить куда-то к определённому часу, всё равно без часов я чувствовала себя некомфортно. Забавно, но насколько мы зависимы от множества мелочей, как, например, от привычки к точному измерению времени, осознаёшь, только когда их лишаешься.

До обитаемых мест мы добрались спустя примерно неделю. Первый, так сказать, контакт я проспала. Из-за жары фургоны начинали своё движение очень рано утром, ещё до рассвета, днём останавливались на сиесту и потом продолжали путь до поздней ночи. Слава богу, вставать в такую рань от меня никто не требовал, так что я обычно просто на мгновение просыпалась, когда «женский» фургон трогался, и тут же снова засыпала, а окончательно просыпалась уже в дороге и завтракала на ходу. В этот раз я проснулась дважды: когда мы тронулись и когда вдруг остановились. Сквозь дрёму я услышала чьи-то резкие властные голоса, похоже, чужие. Караванщики отвечали не менее резко. Я сообразила, что мы с кем-то встретились, и подумала, не подняться ли и посмотреть… Но сон очень неохотно отпускал меня из своих объятий, в результате я только перевернулась на другой бок и снова уплыла в страну Морфея.

А вечером того же дня мы въехали в населённый пункт. Посёлок или деревню – не знаю, как его назвать. Он был невелик: несколько улочек, дома с плоскими крышами за глухими высокими заборами, небольшой рыночек и тут же теснящиеся друг к другу круглые шатры-юрты. Я сидела на задке фургона и во все глаза смотрела на посёлок и его обитателей. Здесь не было ни единой машины, даже самой старой. Ни одной антенны на крышах. Ни следа асфальта, даже на главной улице. И все обитатели были одеты как… очень похоже на караванщиков, я не увидела ни одного человека в современной одежде или хотя бы с каким-нибудь современным предметом. А вон те двое мужчин, которые неторопливо шли по улице… Господи, да они с копьями! И со щитами! На поясе висели, правда, не сабли, а что-то вроде длинных кинжалов, но листовидные наконечники копий блестели весьма воинственно. Местный патруль или что?

Неужели где-то в мире ещё сохранились такие места? Или это поселение реконструкторов? От Гришки и его друзей я знала, что эта публика к воссозданию деталей быта относится очень щепетильно… Но не до такой же степени, чтобы забиться в глушь и даже не предусмотреть средств связи и эвакуации на какой-нибудь непредвиденный случай.

Заночевали мы в этот раз в чём-то вроде постоялого двора – хотя спать всё равно отправились в фургоны, которые загнали на обширный двор. В углу двора что-то флегматично жевал огромный двугорбый верблюд. У длинной каменной поилки стояло несколько осликов. Лошадей, кроме наших, не было. Внутри дома мы побывали, только чтобы поесть. Там оказалось неожиданно прохладно и полутемно: окошки – крошечные, под самым потолком – почти не пропускали света. Тарелки расставили на длинном и очень низком столике, сидеть рядом с которым полагалось на соломенных циновках. Мужчины непринуждённо скрестили ноги по-турецки, девушки уселись, кажется, на пятки, насколько можно было разглядеть выглядывающие ступни из-под длинных платьев. У меня очень быстро затекли ноги – всё-таки в фургоне можно было расположиться намного свободнее. Я оглядывалась по сторонам, но опять не увидела ни телевизора, ни радио, ни телефона.

На стол подали бульон в чашках, миски с солёным творогом, манты, лапшу с мясом и какими-то овощами, а также, к моему облегчению, чай. Нелюбимый мной зелёный, к тому же с травянистым привкусом, но это было лучше, чем обрыдшее молоко. А вместо столовых приборов оказались палочки. До сих пор в пути мы питались в основном лепёшками да пирожками с разной начинкой, а на вечернем привале готовили жидкую похлёбку, которую ели ложками, так что отсутствие вилок стало для меня сюрпризом. К счастью, манты можно было просто наколоть на палочки и так донести до рта. Но что будет, если дальше подадут, скажем, рис? Судя по всему, эти могут.

Мои попутчики хлюпали, чавкали и вообще явно были не сильны в застольном этикете. Я мысленно морщилась и постаралась разделаться с едой поскорее. Потом вышла во двор, снова полюбовалась на верблюда. Стемнело, но электрических огней видно не было.

Утром мы опять выехали рано, но на этот раз меня разбудила суета, с которой фургоны выводили со двора, и потому я имела возможность наблюдать, как один из караванщиков, поспорив о чём-то с хозяином двора, расплатился с ним металлическими монетами.

Постепенно местность становилась всё более неровной, и вот мы уже двигались по грунтовой дороге, вившейся между холмов. Холмы потихоньку начинала покрывать зелень – всё ещё клочковатая, невысокая, сквозь неё просвечивала жёлтая почва, но вид всё же стал повеселее. Я наивно понадеялась, что жара пойдёт на убыль, но не тут-то было. Пот пропитывал мои немногочисленные одёжки, яркое солнце с безоблачного неба просвечивало сквозь полог душного фургона, я обмахивала лицо рукой за неимением веера и мечтала о прохладном душе или хотя бы о скорейшем наступлении заката. Его, в отличие от душа, всё же были шансы дождаться.

Холмы потихоньку переходили в горы, и дорога пошла вверх. Спустя три дня мы заночевали в ещё одном городке, выглядевшем так же средневеково, как и первый. Это уже начинало настораживать. На вершине над городком я разглядела какое-то строение с выгнутой на китайский лад крышей, но, когда я спросила у одного из наших всадников «что это?», тот лишь пожал плечами. Скоро мы проехали отходившие от дороги ступеньки вверх, видимо как раз ведущие к этому строению. А горы всё тянулись, как до этого пустыня. Стали появляться деревья, пока одинокие и невысокие, а в долинах мы проезжали через небольшие поля, пересечённые каналами, где журчала или стояла вода, дразня влажным запахом. На полях работали люди в широкополых плетёных шляпах, иногда они разгибались и долго смотрели нам вслед. Однажды мы заночевали в чём-то вроде храма – несколько строений с такими же вогнутыми черепичными крышами, как у того, что на горе, окружала невысокая стена с воротами без створок. Ворота тоже были крыты черепицей и украшены резьбой с иероглифами, весьма смахивавшими на китайские-японские и где-там-их-ещё-используют. Во дворе стояли три статуи, две изображали женщин с узкими глазами и пышными причёсками – одна играла на флейте, другая, со змеиным хвостом вместо ног, кажется, танцевала, третья – толстый мужчина, с чем-то вроде зелёной черепицы в руках, сидел, скрестив ноги, и улыбался, как Будда. Постамент под ним был заляпан воском или стеарином, а деревца во дворе пестрели разноцветными лоскутками, завязанными на ветвях.

Заночевали мы в этот раз под крышей на матрасах, разложенных на полу в большой комнате, почти зале. А на ужин нам таки подали рис, и я окончательно убедилась, что придётся осваивать искусство есть палочками. Девчонки показали мне, как их держать, но то, что легко выходило у них, с трудом получалось у меня. Были бы здесь нормальные ложки, можно было бы обойтись ими, но те ложки, которые нам дали к супу, больше походили на керамические черпачки. Зачерпнуть ими жидкость было нетрудно, а вот с сыпучими продуктами появлялась проблема.

В конце концов я по-простому поднесла чашку с рисом, мелко нарезанным мясом и какими-то овощами ко рту и пересыпала содержимое небольшими порциями себе в рот, помогая палочками. И заела жаренной в масле булочкой.

Вот так мы ехали, ехали и ехали. Мимо становившихся всё зеленее склонов. Мимо полей и пастбищ. Мимо наконец появившихся рощ, лесов и деревень. И в конце концов доехали до крупного города.

Дело было уже к вечеру, так что я рискнула выбраться из фургона и пойти рядом, чтобы размять ноги. И не сразу поняла, что полоска, появившаяся на горизонте, – это каменная стена. Когда она приблизилась, стали видны башни, сложенные из серого камня, бойницы, зубцы… В самой большой из башен были прорезаны ворота, и дорога ныряла в них. У ворот виднелось что-то вроде рынка, а в обе стороны вдоль стены теснились какие-то халупы, крытые чем-то серым. Камышом? Соломой?

Со мной поравнялся один из наших всадников и властно махнул рукой, указывая на фургон. Я не стала спорить и послушно влезла обратно, но тут же пробралась вперёд и, отодвинув полог, через плечо возницы продолжила наблюдать за надвигающимся городом. Позади меня послышались возня, аханье и восхищённый шёпот: девчонки сгрудились за моей спиной, блестя любопытными глазами и обмениваясь впечатлениями. А полюбоваться было чем. Воротная башня, по здешнему обычаю крытая черепицей, впечатляла своими размерами. Так же как и деревянные, окованные металлом и выкрашенные чёрной краской створки ворот. В воротах стояла стража – по несколько воинов с каждой стороны, в блестящих чешуйчатых доспехах, из-под которых высовывались долгополые красные одежды, в островерхих шлемах, с копьями и узорчатыми щитами. Причём узор на щитах был одинаков, да и вообще чувствовалось, что и одеты они по одному образцу, и подобраны явно по росту – не видно было ни слишком маленьких, ни слишком высоких. Люди входили и выходили в ворота, не сказать, чтобы была толпа, но ручеёк прохожих тёк постоянно. Также проехали несколько тележек и одна закрытая повозка на двух больших колёсах. Стража стояла как статуи, никак не реагируя на входящих-выходящих.

– Кангы! – обернулся к нам возница и указал рукой вперёд, обнажив в усмешке жёлтые зубы. – Много людей! Будет больше!

Похоже, «кангы» – это всё-таки «город». Башня уже нависала над нами. Поверху и по обеим сторонам от створок тянулись длинные каменные плиты, сверху – горизонтальная, по бокам – вертикальные с вырезанными на них иероглифами. Над верхней плитой было что-то вроде балкона, и там, судя по металлическому блеску, тоже стояла стража. На балконе на равном расстоянии друг от друга были укреп лены небольшие треугольные флаги бело-синего цвета – иногда, когда налетал ветерок, они трепетали.

Тем временем наш фургон затормозил вслед за тем, который катил перед нами. Оказалось, стража наш караван всё же заметила. Двое стражников тронулись с места и, скрестив копья, преградили нам путь. Я почувствовала себя попавшей в исторический или фэнтезийный фильм.

От нашего каравана выехал вперёд один из всадников, бывший старшим. Он приосанился и положил руку на эфес сабли – жест был не угрожающим, скорее старший пытался придать себе значимости. Несколько отрывистых вопросов, несколько столь же отрывистых ответов, и я осознала, что не понимаю ни слова. Хотя вопросы типа «куда» и «зачем» уже вполне выучила. Похоже, местные общаются на каком-то ином языке, чем караванщики. Старший извлёк из-за пазухи жёлтый свиток и протянул стражу. Тот развернул, изучил и кивнул. Воины отступили на свои места, и мы двинулись по прохладному туннелю внутрь города. Грохот колёс стал оглушительным, когда в туннеле отдавался эхом, потом зазвучал тише, но не смолк. Улицы в городе были вымощены каменными плитами – по крайней мере, те, по которым мы ехали.

Чем-то и этот большой город напоминал те городки, через которые мы уже проезжали, – вдоль улиц тянулись сплошные заборы, когда с калитками, когда с воротами. Только теперь из-за заборов выглядывали не плоские крыши, а выгнутые, черепичные. Да ещё кроны деревьев. Лишь пару раз я увидела фасады, выходящие прямо на улицы, и это явно были то ли питейные, то ли увеселительные заведения. С их карнизов свисали гроздья фонариков, стены и ставни распахнутых окон были расписаны узорами и иероглифами, изнутри доносился гул голосов многих людей. Ещё мы проехали мимо рынка на площади. Продавали там, в основном, насколько я могла разглядеть, продукты, но в углу площади был загон, в котором мычали коровы и блеяли овцы.

На ночлег караван остановился на постоялом дворе, который был побольше и выглядел побогаче, чем те, где мы уже побывали, но в остальном все они выглядели как братья-близнецы. В этот раз нас, женщин, разместили в отдельной комнате, а ещё – дали возможность вымыться! В тёмном прогретом помещении стояли бадьи с горячей водой, куда можно было влезть целиком, на лавке разложили мочалки, полотенца и керамические кувшинчики с чем-то вроде жидкого мыла. Я с подозрением присматривалась к бадье, сомневаясь, что её тут тщательно выскабливают после предыдущих клиентов. Но искушение наконец смыть пот и грязь было сильнее подозрений.

Помывшись, переодевшись и поужинав, я вышла через никем не охраняемые ворота (за мной никто специально не присматривал, да и куда бы я могла сбежать?) и прошла вверх-вниз по улице. В небе сияла почти полная луна, и фонарики, висевшие над воротами, на столбах на перекрёстках и на вбитых в стены крюках, ей были не соперники. Фонарики мигали, показывая, что внутри горит огонь. И всё это вместе наводило на размышления, которым я и предалась, вернувшись на постоялый двор и растянувшись на отведённом мне матрасе.

Ладно, я ещё могу поверить, что на матушке-Земле есть глухие местечки, где сохраняется средневековый уклад, никто не пользуется благами цивилизации и даже оружие предпочитают холодное. Но целый город? С сотнями, а скорее тысячами жителей, но без намёка на электричество, спутниковую или какую-то иную связь, без нормальных дорог хотя бы в окрестностях? И не где-нибудь в горной долине или джунглях, а на вполне распаханной и окультуренной равнине, куда, по идее, совсем не трудно добраться из внешнего мира? Будь это деревня или хотя бы посёлок, можно было бы предположить поселение сумасшедших реконструкторов, вроде как в одном из фильмов Шьямалана. Но город? С каменной стеной. Это же сколько времени, сил и денег потребовалось на её сооружение? Со стражей? С путешественниками из дальних земель – тоже, судя по всему, не знающими, что такое автомобили, огнестрел или хотя бы резина?

Предположение, что я оказалась в ином мире или ином времени, и раньше мелькало у меня в голове, но всё больше в качестве шутки. Теперь же я впервые рассмотрела такую возможность всерьёз. Здравый смысл отчаянно сопротивлялся, доказывая, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. В ответ я указывала на все замеченные несоответствия. Здравый смысл немного скисал, но всё равно продолжал бурчать, что допустить, будто в наш век глобализации могло остаться неучтённое мировыми державами недоразвитое государство, всё же проще, чем поверить, будто я действительно перенеслась в другую вселенную. Или совершила нырок в иной век.

В общем, с какой стороны ни посмотри, получалась какая-то совершенно невероятная чертовщина.

Обоз ехал всё дальше, мимо полей, лесов, рощ, пастбищ и садов, мимо деревень и отдельно стоящих больших строений за высокими стенами, так что я даже затруднялась порой сказать, культовые это сооружения или чьи-то поместья и замки. Потом мы ещё раз миновали довольно большой город, выглядевший очень похоже на предыдущий. И постепенно во мне укреплялась уверенность, что невероятное всё-таки свершилось. Я действительно куда-то переместилась. Ну, или я всё-таки лежу в коме и вижу невероятно правдоподобный сон.

Но как? Почему? Неужели для путешествия в иное измерение достаточно попасть под машину? Может, все погибшие вот так же вылетают куда-то в иные миры, просто никто до сих пор не смог вернуться и рассказать об этом? Или это мне одной так повезло? Но почему мне? Во мне нет ничего особенного, я не участвовала ни в каких экспериментах, не проводила никаких ритуалов, я вообще в возможность чего-то подобного не верила. И вот вдруг оказалась здесь. А там – что случилось со мной там? Раз я оказалась здесь во плоти, то там я – просто исчезла? И числюсь пропавшей без вести? Или это тело – копия моего тамошнего тела, и там меня честь по чести похоронили?

Ответа ни на один из этих вопросов у меня не было, и едва ли он когда-нибудь появится. Единственное, что я могла хотя бы попытаться выяснить, так это: занесло меня в иную вселенную или всё-таки на матушку-Землю, но в иной век? И если это таки Земля, то я… в Китае?

Во всяком случае архитектура и одежда, которую я видела вокруг себя, однозначно свидетельствовали в пользу Дальнего Востока. Правда, Дальний Восток – это не один только Китай, но у Вьетнама и Кореи, не говоря уже о других мелких странах, вроде как нет выхода к степям и пустыням. Правда, в географии этого региона я не особо сильна, но всё же карту в общих чертах представляла и помнила, что между ними и Монголией угнездился Тибет. Но горы, через которые мы проехали, явно были низковаты для Гималаев – разве что это их отроги. Так что будем считать, что я в Китае.

Жаль только, что представление об истории Китая я имела самое смутное. Да вообще практически никакого – если историю Европы хотя бы изучала в школе, а потом меня несколько в ней поднатаскала исторически-реконструкторская тусовка, в которой я вращалась благодаря Грише, то всё, что восточнее Турции, в сферу моих интересов никогда не входило. Так что вспомнить я смогла лишь горстку разрозненных фактов. Ну, был там император Цинь Ши-Хуанди со своей глиняной армией; первым объединил Китай, жёг книги и вообще был редкостной сволочью. Династия Тан, династия Хань, династия Мин – правда, в каком порядке они друг за другом шли, я не смогла бы сказать и под дулом пистолета. Ещё там была эпоха Сражающихся царств – я запомнила название, потому что оно показалось мне красивым. Но была ли она до нашей эры или после? Марко Поло побывал в гостях у хана Хубилая, потомка Чингисхана, который завоевал Китай веке так в двенадцатом – тринадцатом. Восстание Красных повязок, восстание Жёлтых повязок. Вот, собственно, и всё.

М-да, с таким багажом знаний я, пожалуй, только и смогу, что определить, нахожусь я до монгольского завоевания или после. Хотя если подумать, какая мне разница, и всё же невозможность определить свои координаты беспокоила. Впрочем, о Китае я знаю хотя бы это. А вот история тех же Вьетнама и Кореи для меня и вовсе чистый лист.

В общем, остаток путешествия для меня омрачился осознанием, что дорога домой мне закрыта напрочь, – и это время, эта страна, чем бы они ни были, – навсегда. Нет уже надежды, что вот ещё неделька такого путешествия – и я смогу найти кого-то, кому можно объяснить, кто я, и попросить помощи с возвращением домой. И что теперь творится у меня дома? Мои родные – ох, что теперь с ними? Умерла я, или пропала, или даже лежу в больничной палате и безмятежно сплю – им в любом случае несладко. И Гриша – встреться я с ним сейчас, то, наверное, бросилась бы ему на шею, забыв былую обиду. И если там я всё же умерла, как бы он не начал винить за это себя, ведь я действительно кинулась под колёса из-за нашей ссоры.

А ведь он совсем неплохой парень, Гришка-то. Ну да, обманул, но ведь я и сама отчасти виновата, проедая ему плешь с этим браком. Если бы я всё же смогла вернуться домой, я бы… ну… нет, всё же я не уверена, что осталась бы с ним. Но, во всяком случае, рассталась бы без скандала.

Однако тосковать и рыдать в подушки, которые здесь выглядели как круглый длинный валик, можно было сколько угодно. Отныне я буду жить здесь, и с этим оставалось только смириться.

2

Так по стене чертополох пополз,

Что и не вырвешь, заросла стена.

Есть про покои женские молва —

Её передавать я не должна.

О, если всё я передать должна —

Я знаю, будет речь моя длинна.

Ши цзин (I, IV, 2)

Я с отвращением посмотрела на палочки – увы, еда с их помощью по-прежнему была утомительным делом. Нет, прогресс был, рисинки, кусочки мяса и овощей на стол и колени уже не сыпались, но кисть ныла от напряжения, рождённого отсутствием привычки. В результате я ела медленно и постоянно не успевала за всеми остальными. Спасалась пирожками, печеньями, пельменями и супами.

А ещё тут пили несладкий чай. Казалось бы, пустяк, а раздражало. Кроме чая, подавали пиво, иногда подслащённую воду, настои или отвары цветов и каких-то трав, а иногда даже риса, судя по зёрнышкам на дне. Пару дней назад мы проезжали ещё один крупный город, и там нас в первый и, возможно, последний раз порадовали чем-то вроде сливового компота. А так – либо пиво, либо чай…

Я подцепила палочками мясной шарик и положила в рот. В задумчивости подхватила кусочек чего-то ещё из тарелки и отправила вслед за мясом. Прожевала, проглотила… И только тут до меня дошло, что вкус хоть и знакомый, но какой-то неправильный. Во всяком случае, с окружающей меня обстановкой как-то плохо вяжется.

Я тут же принялась копаться палочками в тарелке, пока среди щедро облитых соусом овощей не нашла ещё один такой же кусочек. Положила в рот, вдумчиво прожевала… Да, сомнений не было, я ела картошку.

Ну вот пазл и сложился. Картофель никак не мог попасть в Старый Свет до Колумба, а как сельскохозяйственная культура распространение получил и вовсе значительно позже, веке так в восемнадцатом. Едва ли он мог двинуться на Восток раньше этого времени. Между тем – это я тоже вспомнила – веке где-то так в семнадцатом Китай завоевали маньчжуры, которые ввели ряд преобразований, в частности предписали мужчинам носить косы вместо привычных пучков, что даже привело к нескольким восстаниям. Автор статьи, где я это вычитала, ехидно замечал, что привычную причёску китайцы отстаивали с куда большим энтузиазмом, чем национальную независимость. Люди же вокруг меня – я посмотрела на соседний столик – носили именно пучки. Или хвосты, причём тоже связанные на макушке и удерживаемые заколками разной степени красивости. Только мои спутники под шапками носили по две косы, соединённые кончиками в районе лопаток, местные же если и заплетали волосы в косу, то укладывали её от затылка вверх к макушке и скручивали всё тем же пучком.

Значит, я не в средневековом Китае – во всяком случае, не в том Китае, что был на Земле. Это всё-таки иной мир. Так что можно больше не насиловать свою память, выжимая из неё крупицы давно забытых сведений. Об этом мире я не знаю совершенно ничего, всё придётся узнавать заново.

Как ни странно, это открытие меня слегка успокоило. В нём всё же таилась некая определённость, так что я могла теперь расслабиться и просто ждать, что будет дальше.

А ещё через пару дней мы наконец достигли конечной точки нашего путешествия. Это был город, но намного крупнее тех, которые мы миновали.

Он начинался с двух внушительных столбов, стоявших по обе стороны дороги примерно в полукилометре от городских ворот. Ворота тоже внушали – они располагались между двумя башнями, а из-за первого ряда стен высовывался второй, выше и внушительней. Объяснившись со стражей, мы прокатили по туннелю, потом по проходу из поперечных стен между двумя кольцами укреплений и наконец миновали второй туннель. Перед воротами на этот раз рынка не было, он оказался за ними на довольно обширной площади, замощённой серыми каменными плитами. Но центральный проход через площадь, отмеченный невысокими каменными столбиками с фонарями, оставался свободным, и наши фургоны проехали по нему без задержек. Торговые ряды шумели вокруг, их шум смешивался с восторженно-испуганным шёпотом девчонок, опять сгрудившихся у меня за спиной.

– Страшно? – обернулся к нам возница и подмигнул.

Я улыбнулась. Человека, выросшего в земном мегаполисе, многолюдством и размерами сооружений не напугаешь, но на тех, кто не видел ничего, кроме родного стойбища, всё это действительно должно производить неизгладимое впечатление.

За домами, окружавшими площадь, поднимались башни и крыши, должно быть, храмов и дворцов. В любом уважающем себя средневековом городе должны быть храмы и дворцы. Потом фургоны миновали зев улицы и поехали дальше, иногда задерживаясь на перекрёстках, пропуская повозки и кареты или заставляя их самих ждать, пока мы проедем. Через несколько минут такой езды наш караван вдруг остановился, постоял некоторое время: кажется, ехавшие в головном фургоне и рядом с ним кого-то встретили. Вскоре после этого мы свернули в поперечную улицу, потом ещё в одну, поуже и потише. И наконец остановились у ворот какого-то дома.

К воротам шли ступеньки, так что к ним, спешившись, направились лишь возглавлявшие караван мужчины, а фургоны и лошадей повели в обход. Я разглядела, что к моим попутчикам присоединился незнакомый человек в долгополом лиловом одеянии и высокой шапке. Впрочем, видела я его всего несколько секунд – главный вход исчез за поворотом, а потом фургоны вкатили на задний двор.

Это явно была не гостиница, пусть даже и дорогая. Скорее поместье – несколько строений и несколько дворов, отделённых друг от друга внутренними стенами. Нам с девчонками отвели целый одноэтажный дом с собственным садиком. И даже с прислугой, которая помогла нам вымыться и подала ужин. Правда, когда я по уже сложившейся привычке решила пойти прогуляться по окрестностям, проход во внутренней стене загородил один из слуг в синей одежде наподобие халата до колен и жестами дал понять, что выходить нежелательно. Ну и ладно.

Дом… Ну, наверное, по местным меркам он считался богатым. Центральная комната, несколько маленьких спаленок, в которых мы и разместились, и ещё одно заднее помещение, пустовавшее. Мебели, правда, минимум. В моей спальне вместо кровати было небольшое возвышение, на котором раскладывались матрас и прочие спальные принадлежности, сундук, столик с фаянсовым тазом и кувшином и что-то вроде подушки с одной твёрдой стороной, лежавшей не на спальном возвышении, а рядом. Узкое окно с фигурной решёткой, заклеенной бумагой, выходило во всё тот же садик. Двери не было, проём закрывала занавеска из тяжёлой гладкой ткани. Неужели шёлк?

На стене висел металлический полированный круг полметра диаметром с орнаментом по краям, который я по своей наивности сперва приняла за блюдо. И только заглянув в соседнюю комнату и увидев, как одна из девчонок вертится перед точно таким же, я поняла, что это зеркало. Ну… что-то в нём разглядеть было можно. Два глаза, один нос. Но если бы у меня тут была помада, едва ли я смогла бы определить в таком зеркале, не размазалась ли она.

В большой комнате мебели было немногим больше. Несколько длинных столиков вдоль боковых стен с твёрдыми с одной стороны подушками, как у меня в комнате, – сиденья. Сиденья же за теми столиками, что вытянулись у одной торцевой стены, меня изрядно насмешили – у них были спинки, плавно переходившие в подлокотники, но ножек всё так же не было. Ещё один квадратный стол стоял посередине комнаты, повыше остальных, и на нём было расставлено восемь широких чаш. Пустых. У второй торцевой стены находилось что-то вроде буфета, заполненного фаянсовой и фарфоровой посудой. Что это фарфор, я определила, щёлкнув ногтем по краю одной из вазочек, после чего девчонки ещё долго толпились у буфета, щёлкая по вазочкам, чашкам и блюдцам и прислушиваясь к их пению. В углах стояли довольно большие бронзовые статуэтки, изображающие каких-то кошачьих, но не уверена, каких, – уж очень стилизованными они были. Ясно только, что не львов, – гривы отсутствовали. Да на длинной стене без окон висело что-то вроде деревянного панно с растительным и геометрическим узором. Может, оно было из каких-нибудь особо ценных пород дерева, но я в этом совершенно не разбираюсь.

В тот вечер нам дали спокойно поесть и выспаться. А на следующий день явился один из мужчин – не возница нашего фургона, но и не самый главный – и провёл буквально инструктаж. Оказалось, нас всех скоро приведут к некой «иссы дарум» – «большой госпоже» (или «великой госпоже»?), и её нужно должным образом приветствовать. А именно – встать на колени, выписать обеими руками в воздухе круг, после чего положить ладони на пол перед собой, одну поверх другой, и коснуться их лбом. И ни в коем случае не выпрямляться, пока она не разрешит! Мужик прочёл длинную лекцию, из которой я не поняла и половины, но уразумела, что нам окажут большую честь, и мы не должны самовольничать, выказывать неуважение или каким-либо иным образом уронить честь посольства. Потом мы начали репетировать поклон. Я честно старалась, пытаясь не думать, как нелепо выгляжу, становясь раком. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Девчонки притихли, проникшись торжественностью момента, но ни в тот день, ни на следующий знакомства с «иссы дарум» не произошло. Я скучала, не зная, чем себя занять, бродила из угла в угол по большой комнате или по садику, который изучила до последнего кустика. И лишь ещё день спустя нас наконец вывели из поместья, предварительно нарядив в яркие вышитые одежды. Мне наконец досталось платье по размеру: не иначе кого-то срочно засадили за шитьё – видимо, у мужиков был глаз-алмаз, потому что мерок с меня не снимали. Впрочем, учитывая, что одежда представляла собой длинный халат с широким поясом-кушаком, особая подгонка по фигуре и не требовалась. За воротами нас ждало что-то вроде большой кареты, что удивительно, стоявшей всего на паре колёс с единственной осью. Дверца располагалась позади, тоже изрядно меня удивив. Мы вшестером кое-как набились внутрь, и карета в сопровождении конвоя из наших всадников двинулась куда-то по улицам.

Окна в ней были, каждое закрыто свисающей с верхней рамы занавеской с бахромой. Я отодвинула ту, что была с моей стороны, и стала смотреть наружу, хотя это было не слишком удобно – я сидела спиной к боковой стенке, приходилось разворачиваться. Мимо проплывали в основном глухие стены. Потом мы подъехали к какой-то стене, пониже тех, что опоясывали город, но с внушительными воротами. Миновали их и покатили по точно таким же, на первый взгляд, улицам – разве что народу на них меньше. И наконец впереди показалась ещё одна крепостная стена.

Когда карета подкатила ближе, стало видно, что под стеной имеется ещё и заполненный водой ров. Да широкий! Ну, однако, крепость в городе, от кого так защищаются? Мост к очередным воротам, правда, был не подъёмный, а каменный. Карета остановилась перед ним, и нам приказали выйти, чтобы дальше идти пешком. Ворота, надо сказать, впечатляли: они одни тянули на дворец, или хотя бы на особняк: три арки, над ними терраса, и только выше уже знакомая выгнутая черепичная крыша. Бело-синие флаги, блеск шлемов и оружия на террасе, да и во всех трёх арках застыли воины в доспехах знакомого чешуйчатого вида, но заметно богаче, чем у простых городских стражников.

Мужчины проводили нас только до ворот. Там нас встретили несколько полных людей в тёмных халатах, из-под которых высовывались самые настоящие юбки до лодыжек тёмно-красного цвета, хотя наши сопровождающие явно принадлежали к мужскому полу. Но не к самым ярким его представителям – не только с лишним весом, но и лица какие-то расплывшиеся, не столько от жира, сколько, мне показалось, от намертво приклеившихся к ним слащавых улыбок. На голове у них были высокие шапки – первые шапки, которые я увидела у местных, не считая того провожатого, который встретил посольство. Длинные волосы, несколько раз перехваченные заколками, спадали из-под них на спину.

Мощёный двор за воротами тоже был окружён стенами с несколькими створками проходов и калитками. Видимо, мы попали к службам, потому что в воздухе отчётливо витал аппетитный запах жарящегося мяса и какой-то выпечки. Где-то журчала вода, слышались женские голоса. Стража стояла и здесь, но как-то не напоказ, в нишах стен и по углам. Нас провели через двор вправо, и дальше мы двинулись по довольно длинному проходу между желтоватых стен высотой в полтора человеческих роста. Голоса стихли в отдалении, и некоторое время тишину нарушал лишь звук наших шагов. Девчонки молчали, наши сопровождающие двигались почти бесшумно.

Потом была деревянная двустворчатая дверь, лестница вверх, крытый проход-мостик над стеной. Сквозь резные решётки был виден ещё один мощёный двор. И наконец мы попали внутрь какого-то строения.

Я с интересом оглядывалась по сторонам, рассматривая галерею, которую мы пересекали. Здесь было красиво и роскошно. Высокие потолки с резными раскрашенными балками. Каменные полы, прикрытые длинной дорожкой из циновок с цветным узором. Колонны из красного камня с белыми прожилками. Большие, до пола, частые окна закрывала белая бумага, а сверху на протяжении всего пути свисали белые же лёгкие занавеси, у которых, похоже, не было иной функции, кроме декоративной. Всё равно через прозрачную ткань всё было видно. В воздухе витало несколько сладких запахов, наслаиваясь друг на друга.

В конце концов наша процессия упёрлась в очередные двери. Шедший впереди мужчина что-то сказал приземистому толстяку у входа. Толстяк пропел какую-то фразу неожиданно высоким пронзительным голосом, резные створки распахнулись, и мы оказались в двухуровневой комнате.

На нижнем уровне ничего не было, кроме синего ковра на полу да чего-то вроде металлических вазочек на высоких ножках по углам. Из вазочек поднимался едва заметный дымок. А вот на возвышении, куда вело несколько ступенек и которое заслоняла свисающая с потолка и до верхней ступеньки бахрома из бусин, стоял низкий диван и столь же низкие кресла и столики перед ними. А на этих диване и креслах сидели четыре женщины.

Один из наших сопровождающих что-то резко скомандовал, и девчонки попадали ниц, как нас учили. Я последовала их примеру с полусекундным опозданием. Пауза затягивалась, и наконец сверху раздался женский голос с повелительной интонацией. Видимо, разрешение выпрямиться, так как краем глаза я увидела, что мои товарки начали подниматься, и я с облегчением последовала их примеру. Правда, с колен никто из нас так и не встал, и все девчонки продолжали смотреть в пол. Я тоже опустила голову, но всё же не смогла подавить любопытства и всё косилась вверх, так что у меня заболели глаза.

На самом деле женщин на возвышении было не четыре, а восемь: рядом с каждой сидящей стояла ещё одна девушка, и все стоявшие были одеты одинаково, видимо прислуга. Зато их госпожи сверкали и переливались, словно бабочки, – в разноцветных вышитых платьях, явно из шёлка и атласа, многослойных, с широченными рукавами. А на голове… мамочка моя, что у них на голове! Европейские модницы восемнадцатого века, сооружавшие башни из волос и украшавшие их кораблями и птичьими гнёздами, коллективно удавились бы от зависти, увидев эти сооружения, похожие на кусты из петель, валиков, узлов и кос. Неужели всё из своих? Заколок, впрочем, там было не меньше, чем волос, в основном цветочных, они блестели камушками, покачивали подвесками и кисточками. Я невольно задалась праздными вопросами: сколько же времени требуется на такие причёски и не отвалится ли шея таскать их на голове?

Четыре сидящие женщины обменялись несколькими фразами. Главной госпожой явно была та, что сидела в центре, на диванчике. Она и заговорила, голоса же остальных, когда ей отвечали, звучали почтительно. Потом главная посмотрела вниз и что-то сказала, слегка повысив голос. Видимо, обращалась к нам, но я не поняла, что она говорит, и никто из девчонок тоже не шелохнулся. Тогда она повернулась и что-то сказала девушке, стоявшей рядом с ней. Та присела – ну ни дать ни взять европейский книксен, – неторопливо спустилась с возвышения, отодвинув бусы, прошла прямо ко мне и пальцем подняла мне голову за подбородок.

Такая бесцеремонность заставила меня сжать челюсти, однако что я могла поделать? Девушка отступила в сторону, и я, раз уж такое дело, уставилась на женщину на диванчике в упор. Она была явно немолода, что не могла скрыть даже тонна косметики. И другие были намазаны очень густо: неестественно белые лица, тёмно-красные губы и глаза, подведённые столь жирно, что непонятно было, как краска не осыпается на щёки. Но даже под этой штукатуркой было видно, что три сидящие в креслах женщины помоложе, чем та, что на диване.

Госпожа подпёрла подбородок рукой, изящно отставив указательный палец с длинным – но не чрезмерно – красным ногтем на щёку. Перед ней на столике стояли вазочки с каким-то угощением, так же как и перед остальными, но к еде никто не притрагивался. Сам диван, кстати, тоже представлял собой настоящее произведение искусства. Сначала мне показалось, за ним находятся какие-то цветущие растения, но потом я поняла, что стебли и цветы над спинкой являются её частью, хотя выполнены так тонко, что не сразу отличишь от живых.

Женщина задумчиво произнесла ещё что-то. Ей почтительно ответили. И вот наконец она, видимо, вынесла решение. Что-то бросила резким, показным тоном и поднялась.

Три остальных женщины с кресел тоже встали. Секунду спустя я осознала, что девчонки рядом со мной опять уткнулись лбом в пол, и последовала их примеру. Слышно было, как женщины, спустившись с возвышения, проходят мимо нас. Потом мы наконец выпрямились, и та девушка, что поднимала мне голову, тронула меня за плечо и жестом приказала идти за ней. Остальных позвал тонким голосом один из сопровождавших нас мужчин, и их вывели через другую дверь.

Так я навсегда рассталась со своими попутчицами и даже ничего не узнала об их дальнейшей судьбе. Скорее всего, их распределили в качестве прислуги по здешним службам и дворцам, и если я в дальнейшем и видела их, то не узнавала. Ведь я и знала-то их всего ничего, и для меня память об их лицах слилась в одну смуглую не то от загара, не то от природы мордашку, черты которой очень быстро стёрлись.

Сама же я, как быстро выяснила, очутилась в императорском дворце в услужении у самой императрицы, видимо привлечённой моей необычной по здешним меркам внешностью. Теперь, чтобы уж полностью соответствовать историям о попаданках, мне следовало стать объектом страсти какого-нибудь принца. Ну или, на худой конец, герцога. Впрочем, тут не было герцогов. Были гуны, ваны, хоу и ещё какие-то совершенно незнакомые мне титулы.

Но, разумеется, прислуживать императрице я начала не сразу. Сначала нужно было пройти обучение, принять подобающий вид и усвоить соответствующие манеры.

Та девушка – доверенная прислужница её величества Юнэ Манэй – отвела меня к двум женщинам: старшей и младшей управительницам дворца императрицы, как я потом узнала. Что-то им объяснила, те скептически оглядели меня с ног до головы. Потом старшая что-то у меня спросила. Я не поняла и только молча захлопала глазами. Та терпеливо вздохнула и коснулась своей груди указательным пальцем.

– Лу Хуэдун. Тим? – и палец указал на меня.

А, они, видимо, хотят знать, как меня зовут. Что ж, моё имя уже однажды переиначили. Я взглянула ей в глаза и чётко произнесла:

– На-таль-я.

– Таль-о? – переспросила Лу Хуэдун, переглянулась со второй, и обе рассмеялись.

Так я, сама того не зная, наградила себя накрепко приклеившимся прозвищем, заменившим мне имя. Уже потом я узнала, что словом «та» здесь называют башни, пагоды и даже обелиски – в общем, что-то длинное, возвышающееся над окружающей местностью. Слово же «льо» можно перевести как «прекрасный», «очень красивый». Моя внешность никак не попадала под местные стандарты красоты, так что обозвать себя «красивой» вполне тянуло на шутку, а вот ростом я действительно превосходила большинство здешних представительниц прекрасного пола и кое-кого из мужского. Так и стала я Тальо – «прекрасной башней».

Впрочем, здесь все имена были значащие, к чему мне пришлось довольно долго привыкать. И моё было ещё далеко не худшим представителем здешнего именословия.

На этом участие старшей управительницы в моей судьбе практически окончилось, и она полностью передала меня на попечение младшей, сухопарой женщине с поджатыми губами. Звали её Нач Бу, но обращаться к ней следовало «госпожа Нач» или «госпожа младшая управительница».

Первым делом меня попытались переодеть в здешнюю униформу, и тут госпожа Нач столкнулась с теми же проблемами, что и обозники. Вся одежда, хранившаяся в здешних кладовых, была мне коротка, и большая часть – узка. «Та! Та!» – неоднократно раздражённо повторяла Нач Бу, протягивая мне один предмет гардероба за другим. В конце концов мне более-менее что-то подобрали, полностью обновив моё одеяние.

После, конечно, мне сшили всё по мерке. Как я потом убедилась, служанки тут носили точные копии господских нарядов, разница была в качестве материала, отделки и украшений. И в количестве одёжных слоёв: госпожа могла напялить пяток халатов или юбок, служанки, как правило, довольствовались одним-двумя соответствующими предметами гардероба. На меня, помимо нижней рубашки-распашонки с завязками под грудью, надели ещё довольно длинные, до середины икр, свободные штаны из белой ткани и нижнюю юбку, державшуюся в талии на завязках. Поверх рубашки полагалось надевать белую блузу с тонкой отделкой, открывавшую шею и имевшую узкий треугольный вырез до середины груди. Потом приходил черёд чего-то вроде нежно-розового сарафана без бретелей или даже платья без плеч – обтягивающий, плотно зашнурованный на спине корсаж, поддерживавший грудь, плавно переходил в довольно широкую юбку. Всё это перепоясывалось красной лентой. И поверх всего надевался красный халат без застёжек с широкими рукавами и подолом столь длинным, что сзади он волочился по земле. Дополнял всё это великолепие длинный тонкий шёлковый шарф, который полагалось изящно носить на согнутых локтях, так, чтобы сзади он свисал почти до самых пяток.

Обувь, похожая одновременно на ботинки и тапочки, тоже оказалась мне мала, пришлось ещё денёк отходить в подаренных обозниками сапогах. Отдельным предметом огорчения госпожи Нач стала причёска. Женская часть прислуги тоже наворачивала на голове довольно сложные сооружения, не такие, как их госпожи, но всё же. Увы, короткая стрижка не оставляла никаких шансов соорудить у меня на голове что-то подобное. Управительница походила вокруг меня, ероша и иногда довольно больно дёргая меня за волосы и что-то сокрушённо приговаривая. Должно быть, смирялась с неизбежным и в конце концов в прямом смысле махнула рукой. Возможно, она надеялась, что со временем волосы отрастут, но и тут я не могла бы её ничем утешить. Поскольку по опыту знала, что мои пряди ниже плеч всё равно не отрастают. Увы и ах, но с волосами мне не сильно повезло.

В общем, единственным, с чем не возникло затруднений, были довольно длинные серьги из нанизанных на стержень цветных бусин.

А потом началось обучение. Я не умела ни ходить, ни стоять, ни вообще что-либо делать как положено. Служанка должна быть скромной, держать голову опущенной, не зыркать по сторонам и вообще постоянно находиться в состоянии этакого лёгкого полупоклона. У меня от этого быстро начинала болеть шея. Руки нужно было держать сложенными на уровне пояса, но не сцепив пальцы, а наложив одну ладонь на другую и отставив локти, как человечек из конструктора. Ходить полагалось мелким семенящим шагом, чтобы подол, упаси боже, не хлопал по ногам. Я же, стоило мне чуть отвлечься, тут же начинала шагать, как солдат на плацу.

Увы, из всех педагогических приёмов госпоже Нач был известен только один – палка. И пускала она её в ход не задумываясь, стоило мне хоть в чём-нибудь ошибиться. Лёгкая бамбуковая трость в её руках становилась весьма увесистой и оставляла вполне реальные синяки. Я скрипела зубами, сжимала кулаки, но терпела. Бесцеремонность, с которой со мной обращались, намекала, что, если я проявлю строптивость, могут случиться вещи и похуже. Но не могу не признать, что столь негуманная наука оказалась весьма доходчивой. Чтобы отучиться смотреть прямо, вскидывать голову и ходить по-человечески, мне понадобилось всего два дня.

Другие служанки рассматривали меня с интересом, как редкостную зверюшку, хихикали над моей неуклюжестью и постоянно перешёптывались. Я же с тоской вспоминала путешествие и своих попутчиков, не требовавших от меня постоянно выглядеть подобающе. Мне была оказана великая честь, и можно было не сомневаться, что все окружающие именно так и воспринимают моё назначение. И не поймут моих жалоб, даже когда я выучу язык в достаточной степени, чтобы пожаловаться. Слово «честь» на здешнем языке я выучила одним из первых – не в смысле личная честь, а в смысле высочайшее внимание, милость к нижестоящему. Это слово не сходило с языка госпожи Нач, она кидала его обвиняющим тоном, и можно было не сомневаться – уж она-то считает эту честь незаслуженной.

Языковой барьер постепенно исчезал, хотя общаться с другими девушками, кроме госпожи Нач, я могла только во время еды и перед сном. Меня поселили в крохотной комнатушке рядом с покоями императрицы – в отличие от большинства прислуги, я, с четырьмя другими, жила у госпожи под рукой. Что ещё раз подчёркивало мой сравнительно привилегированный статус. Я так и не спросила, было ли раньше у императрицы четыре ближних служанки или пять, и одну из-за меня прогнали. В комнатушке, отныне служившей (мне) нам спальней, едва хватало места на пять матрасов да столько же довольно больших ларей, в которых хранились наши пожитки.

Мне, кроме комплекта одежды и ночной рубашки, выдали ещё зубную щётку, к моему изумлению, почти не отличающуюся от привычных мне – только деревянную и с натуральной щетиной, понятно. Зубы полагалось чистить порошком, и я от души надеялась, что его не изготавливают из толчёного мрамора или перламутровых раковин, как это порой делали в Европе прошлого. Мылись слуги в небольшой тёмной и дымной комнатке в подвале – не каждый день, но достаточно часто. Просторная дворцовая купальня была не про нас.

Ели слуги тоже в задней комнате. А сидение на подушках на полу перед низенькими столиками доставляло мне массу неудобств. Вытянуть ноги было банально некуда, да и едва ли это вписалось бы в местные понятия о приличиях. Сядешь на пятки – быстро затекают, сядешь по-турецки – сказывается недостаток растяжки. Колени торчали вверх, вызывая веселье окружающих, и ноги опять быстро уставали. Хорошо хоть, палочками я уже более-менее приспособилась орудовать, не хватало ещё усугублять репутацию варварки и неуча, залезая в тарелку руками.

Гулять тут тоже было особо некогда, и не особо тоже, так что об окружающем мире я узнавала только из разговоров. Как оказалось, императорский дворец на деле представлял собой целый комплекс дворцов и сооружений, не зря его иногда ещё называли Императорским городом, а ещё – Запретным, ведь войти в него имели право лишь избранные. Я оказалась в той его части, что именовалась Внутренним дворцом, месте, где проживали император и его гарем. Он занимал значительную территорию, даже более значительную, чем дворец Внешний. Император и императрица имели по собственному жилищу: жилище императора пышно именовалось дворцом Великого Превосходства, жилище императрицы носило более короткое название – дворец Полдень. Дворец Полночь во Внутреннем городе также имел место быть, а ещё – Западный и Восточный. Хотя Восточный стоял особняком, не относясь в полной мере ни к Внешнему, ни к Внутреннему дворцам, и был отделён от них достаточно высокой и крепкой стеной. В нём обитал наследник престола, у которого был собственный гарем, понятно уступающий размерами папашиному, но всё же. Дворцы же Западный и Полночь пустовали: первый предназначался для вдовствующей императрицы, каковая почила в бозе несколько лет назад, а во втором должны были бы жить дочери императора и сыновья до достижения ими определённого возраста. Но, как ни странно, при таком обилии женщин плодовитостью император похвастаться не мог. Ребёнок, по крайней мере живой, у него бы один-единственный – тот самый наследный принц.

Кроме императрицы у императора было ещё три старших супруги: Благородная, Талантливая и Добродетельная – всех их я видела в первый день вместе с императрицей. Правда, чем Талантливая супруга талантливее, а Добродетельная добродетельнее всех остальных, я так и не поняла. Каждой также полагалось по собственному дворцу. Просто супруги, без титула, жили в домах поскромнее, и в таких же, или почти таких же домах должны были бы жить старшие наложницы. Положение старшей и младшей наложниц никак не зависело от возраста – старшей именовалась та, которой повезло родить его величеству сына, но не повезло вызвать к себе достаточную склонность (или иметь настолько влиятельную родню), чтобы получить звание супруги. Однако, как я уже сказала, других сыновей, кроме сына императрицы, у императора не было, а потому всем наложницам пришлось довольствоваться званиями младших и тесниться во дворике Процветания.

Я из всего этого великолепия видела пока только дворец Полдень. Он был довольно большим, в три этажа и несколько дворов. Кроме того, при нём был великолепный сад, но туда нас, служанок, не пускали – разве что только сопровождать императрицу, когда ей было угодно прогуляться.

Жили, впрочем, во дворце и не только служанки. Первое время я, не особо разобравшись, относилась как к должному к тому, что часть слуг были мужчинами. Потом начала этому факту несколько удивляться, но всё встало на свои места, когда я однажды спросила у одной из своих товарок, показав на проходившего через анфиладу покоев молодого человека с явно лишним весом:

– Почему тут мужчина?

– Мужчина? – удивилась девушка, проследила за моим взглядом и понимающе кивнула: – А! Не мужчина!

– Не мужчина?

– Ага. Чик! – Она сделала выразительное движение указательным пальцем. – И всё.

Евнухи! Это всё объясняло – от их присутствия в гареме до особенностей внешнего вида. Я уставилась вслед прошедшему со смесью любопытства и чего-то похожего на отвращение. Конечно, он не виноват, что с ним сделали… Но реакция отторжения была на уровне инстинкта.

Впрочем, со временем я привыкла.

А обучение тем временем продолжалось. Оказалось, для того, чтобы выглядеть достойно, мало одеться и причесаться подобающим образом. Нужно ещё и накраситься. А также позаботиться о коже, ногтях, волосах… В общем, не оскорблять утончённый господский вкус грубым и неухоженным видом. Госпожа Нач показала мне целый арсенал: щипцы и щипчики, кисти и кисточки, гребни и гребешки. Последние почему-то поразили меня больше всего, я и не думала, что может быть такое разнообразие – всех размеров и из разных материалов (причём от материала зависит, когда и зачем их использовать, не просто по прихоти!), с разными зубцами: острыми, четырёхугольными и даже круглыми. Мой ларец в спальной комнате пополнился батареей флакончиков и коробочек: тушь для ресниц, румяна и белила (оставалось лишь надеяться, что не свинцовые), помада, тени, ароматические воды и масла для тела и волос, винный уксус для смачивания ногтей, пудра белая и пудра зелёная. Последняя предназначалась для смягчения кожи, её полагалось разводить водой до состояния кашицы, наносить на кожу лица и рук, потом смывать и, подсушив лицо подогретым полотенцем, наносить всю прочую раскраску. И, надо сказать, эффект от процедуры с пудрой был заметный.

Ещё одним подарком от госпожи Нач стало бронзовое зеркальце и коробочка с порошком для его полировки. Младшая управительница выщипала мне брови так, как и не снилось косметологам с моей родины, и долго возилась с моими глазами. Увы, сколь бы длинные стрелки она ни рисовала, сделать их такими же узкими, как у местных красавиц, у неё не получалось. В конце концов результат её более-менее удовлетворил, и его продемонстрировали императрице. Её величество критически осмотрела меня и сделала несколько замечаний, суть которых, насколько я поняла, сводилась к тому, что не стоит пытаться замаскировать мои особенности и выдать меня за местную. Ведь моя экзотическая внешность и была моим главным достоинством.

Мне уже давно стало ясно, что с такой одеждой и раскраской девушкам, хоть они и звались служанками, не приходилось мести полы или чистить камины. Впрочем, до сих пор я тут ни одного камина не видела. Равно как и очага или печи, кроме как на кухне, или ещё какого-либо устройства для обогрева. Разве что курильницы – металлические или керамические вазочки с резными отверстиями в крышках, откуда шёл ароматный дым. Их или выставляли на тонких ножках вдоль стен, или просто ставили на стол, сундук или шкаф. Благовония вообще пользовались здесь большой популярностью. Их не только жгли, но и носили при себе, раскладывали по комнатам в виде ароматических шариков и добавляли в воду для омовений.

Возвращаясь же к уборке в покоях… как я скоро убедилась, ею действительно занимались не комнатные девушки. Драили полы, вытирали пыль и перестилали кровати либо молодые евнухи, либо молчаливые женщины в скромных тёмно-красных платьях, бесшумно появлявшиеся в комнатах в отсутствие господ. Эти женщины ни с кем не заговаривали, а прочие слуги делали вид, будто их не замечают. И никогда не упоминали в разговорах. Так же как мужчин и мальчишек в серых халатах, которые мели дорожки в саду, мыли лестницы и переходы, не относящиеся к личным покоям, и однажды на моих глазах спилили старое дерево в саду и выкорчевали пень. Похоже, с прислугой низшего ранга не полагалось не только водиться, но и замечать её.

Постепенно я перезнакомилась с остальными комнатными девушками, а также с большинством евнухов дворца Полдень, и, надо сказать, большая часть и тех и других оказались хорошими ребятами. А с соседками по комнате у меня даже завязалось что-то вроде дружеских отношений. Мы помогали друг другу одеваться, краситься, мыться и оказывали другие мелкие услуги. Болтали перед сном, и я постепенно смогла принимать участие в этих разговорах. В общем, люди тут оказались точно такими же, как и в моём родном мире, и я чувствовала, что постепенно как-то всё же вписываюсь в их круг, пусть и не становясь в нём полностью своей.

3

Так по стене чертополох пополз —

Не справится с колючками метла.

Что о гареме нашем говорят —

Я никому поведать не могла.

Когда б о том поведать я могла —

Как много было б и стыда, и зла!

Ши цзин (I, IV, 2)

– Так, а теперь кланяйся. Ниже! Колени не сгибай, плавнее, плавнее нагибайся! Согнулась и подходишь к её величеству. Протягивай поднос. Прямее держи, у тебя же сейчас всё поедет! И не сопи так. Дыхание затаила и протянула. Хорошо. Держи, не отдёргивай, её величество может захотеть выбрать. Теперь отступай. Ку-уда разгибаться! В поклоне отступай. Вот, теперь можешь выпрямиться.

Я вздохнула, предчувствуя, что репетировать подачу лёгкого угощения для отдыхающей императрицы мы будем до вечера. И хорошо, если обойдётся без очередных синяков на моих многострадальных спине и плечах. После каждого удара я в терапевтических целях неизменно представляла себе, как ме-едленно сворачиваю госпоже Нач Бу шею. Реально помогало не сорваться.

Наука быть прислугой оказалась не такой уж лёгкой. Нужно было знать и учитывать тысячу мелочей, о которых я до сих пор понятия не имела и даже никогда не задумывалась. Когда, что и как подавать: при одевании и раздевании императрицы, при завтраках, обедах и ужинах, при просто лёгких перекусах, когда придут гости, когда её величество собирается на прогулку, когда с неё вернулась, когда решила заняться рукоделием, чтением, написать письмо или проверить счета. Когда ставить жаровни (тут, оказывается, обогревались исключительно жаровнями с углём), а когда, наоборот, – чаши со льдом. Лёд, как мне объяснили, привозили с гор и хранили в подвалах, а при жаре расставляли в комнатах. Как раскладывать предметы и угощения на подносах. Куда убирать оставленные императрицей вещи. Как помочь ей совершить омовение и какие приготовления для этого нужны. Когда служанка должна держаться позади, а когда должна выйти вперёд и что-то сделать, не дожидаясь приказа: открыть дверь, отодвинуть занавесь (встав на колени предварительно!), принести подушку, помахать опахалом, разлить чай или вино… Да красиво разлить, чтобы струя была дугой и брызги не летели.

А ещё как себя вести при встрече с другими обитателями гарема: старшими супругами, младшими, наложницами… И что делать, ежели к императрице пожалует гость – оказывается, в гареме можно принимать гостей. Не всех подряд, конечно, но вот брат её величества, ван какой-то там, его имя вылетало у меня из головы сразу после того, как его называли, вполне мог заявиться. Мог прийти и сам император, и наследный принц – при этих было велено немедленно падать ниц. После чего подняться на колени, отползти куда-нибудь, в зависимости от того, где императрица принимает гостя, и застыть в полупоклоне, с почтительным и бесстрастным лицом, и не дай боже хоть как-то показать, что у тебя имеются глаза и уши: хихикнуть там в ответ на высочайшую шутку или ещё что-то. Но ни в коем случае не пропустить хозяйское повеление! И что делать, если кто-то из названных гостей вдруг паче чаяния вздумает обратиться непосредственно ко мне.

В целом же главной добродетелью служанки была незаметность. Она должна передвигаться и оказывать услуги, оставаясь при этом как бы бесплотным духом: чашки сами собой наполняются, занавески сами собой отодвигаются… И потому госпожа Нач не уставала также работать над моей походкой и движениями: они должны быть плавными и бесшумными. В идеале женщина должна двигаться как в ансамбле «Берёзка» – словно у неё под юбкой вместо ног колёса. На резиновом ходу.

А ещё в гареме были дамы – тоже вроде как комнатные девушки, но благородного происхождения. Их легко было узнать – они также носили форменные халаты, но не красные, как мы, а синие. С ними нам надлежало обращаться почтительно, величать «барышня такая-то» и повиноваться их повелениям. Мало нам одной императрицы!

Кстати, а куда деваются служанки в старости? Однажды я сообразила, что не вижу среди женской части прислуги никого, выглядящей хотя бы зрелой женщиной, не то что старухой.

– По-разному, – ответили мне девушки, когда я спросила их об этом в нашей комнатке перед сном. – У кого-то какой-то талант открывается, причёски там делать или шить… Кто-то до управительницы повышается. Кого-то на кухню ссылают за нерадение. Но большую часть или во дворик Процветания, за наложницами присматривать, или на какую-нибудь должность: бельём заведовать, в дворцовых храмах порядок наводить, ведь в них рабов не пускают.

– Кого? – Я сперва не поняла нового для себя слова.

– Рабов. Ну, со Скрытого двора.

Я хлопнула глазами, поскольку слышала об этом дворе в первый раз, и мне объяснили доходчивей:

– Туда людей покупают или за преступления ссылают. Да ты их видела, они всю тяжёлую работу выполняют.

Покупают? Так тут есть рабство? Вот это новость!

– Так эти, в серых и тёмно-красных халатах…

– Они самые. Ты с ними не говори, за ними евнухи присматривают…

– А если служанка любимая, госпожа её при себе и до старости оставить может, – торопливо, словно речь зашла о чём-то неприличном, добавила другая девушка. – А бывает, что и замуж выходят или в наложницы… – хихикнула она. – Приглянется наша сестра гвардейцу какому-нибудь…

Дворец охраняла не просто стража, как какие-нибудь городские ворота, а императорская гвардия. И командующий этой гвардией был очень большим человеком, пользующимся доверием и расположением самого императора. Это я уже уяснила.

– Тебе бы только о гвардейцах думать, – отмахнулась старшая среди служанок, Чжу. – Ты лучше скажи, сестра… почему у тебя волосы такие короткие?

Обращение «сестра» среди прислуги было весьма распространено. Позже я узнала, что не только среди прислуги. И оно вовсе не означало кровного родства, так можно обратиться хоть к подруге, хоть к невесте, хоть к жене.

– В моей стране так принято.

– Но ведь волосы – средоточие жизненной силы! Как же можно от них вот так избавляться?!

М-да, объяснять, что мы вовсе не считаем волосы средоточием силы, явно было не слишком уместно.

– Их приносят в дар богам, – вдохновенно соврала я. Подумала и добавила: – И предкам. Тогда жизненная сила остаётся в роду и не убывает.

Что культ умерших тут был, я тоже знала. Несколько дней назад гарем почти в полном составе отправился из Внутреннего дворца в Императорское Святилище предков исполнять какие-то обряды. Но меня с собой не взяли – видать, сочли недостойной.

– А-а… – понимающе закивали девушки.

Но потом Чжу, видимо, как самая практичная, добавила:

– Но зачем все отрезать?

– Когда я заблудилась в пустыне, я дала обещание предкам подарить им все волосы, если меня спасут. И меня спасли!

Главное, теперь самой не забыть и не запутаться в собственных выдумках. Меня часто расспрашивали о том, откуда я и на что похожа моя родина. Насколько я поняла по вопросам, чужеземные страны в представлении моих новых подруг были прямо-таки битком набиты всяческими чудесами и диковинками. Вопрос, живут ли на моей родине люди с собачьими головами, изрядно меня рассмешил: вот классика не только на все времена, но и на все миры! Увы, чаще всего я своих слушательниц разочаровывала: ни людей с собачьими головами, ни прочих уродов у нас не водилось, и даже карлики встречались не чаще и не реже, чем в любой другой стране, а наводящих страх великанов не было вовсе. Не видела я и чудесных птиц, говорящих человеческими голосами, не встречала ни драконов, ни зверя, в чьём описании отдалённо угадывался единорог, ни прочего волшебного зверинца. Но иногда мне становилось жаль постоянно обманывать их ожидания, и я всё-таки рассказывала о каком-нибудь занятном звере, безбожно мешая географические регионы. О водоплавающих птицах, которые разучились летать, и их крылья стали больше напоминать плавники. Или о других нелетающих птицах с длинными ногами и шеями, такой величины, что на них может прокатиться человек. О зверях, живущих в воде и на морских берегах, питающихся рыбой и имеющих тела, схожие с рыбьими, а также по два огромных клыка. О чудесном звере, передвигающемся прыжками на двух ногах, который носит детёнышей в кармане на животе, и о ещё одном, с утиным клювом, откладывающем яйца, как птица. Или вот ещё один милый пушистый чёрно-белый зверёк, которого тем не менее все боятся, потому что он умеет выпускать жидкость столь вонючую, что отмыться от запаха потом невозможно, а собака с её чутким носом и вовсе может потерять сознание, нюхнув эти выделения. В процессе описания я как-то само собой, увлёкшись, начала пересказывать мультик о Бэмби, и хотя я с самого начала предупредила, что всё это выдумка, кажется, девушки так и остались в убеждении, что говорящие животные на моей родине всё-таки есть.

О носорогах, львах и слонах мои слушательницы знали и сами.

Не смогла я также подтвердить и слухи о том, что в чужих странах прямо-таки под ногами валяются всяческие волшебные предметы. У меня никогда не было кольца, в которое был бы заключён дух, демон или дракон, не пользовалась я волшебным котлом, из которого всегда можно достать любое угощение в неограниченном количестве, не видела я ни исцеляющего ран жезла, ни волшебного порошка, проглотив который можно начать понимать язык зверей и птиц. Но однажды после отрицательного ответа на вопрос, есть ли в моей стране светящиеся волшебные камни, я вдруг задумалась: а электрическая или светодиодная лампочка – чем не волшебный камень? Электроприборы же вполне сойдут на роль волшебного угля, который греет не горя и на котором можно готовить пищу. Так мои рассказы расцветились технологическими чудесами, адаптированными для понимания местных: самодвижущиеся повозки, волшебные зеркала, в которых можно увидеть то, что находится далеко от тебя, огромные железные птицы, послушные воле людей, магические книги, отвечающие на любые вопросы…

А вот опыт личного общения с богами, духами, оборотнями и прочими сверхъестественными сущностями я всегда категорически отрицала.

Впрочем, длинные рассказы пошли далеко не сразу, а только когда я в достаточной мере выучила язык. Сначала мне порой вообще было трудно понять, о чём меня спрашивают, а мои ответы были краткими и односложными. Но постепенно я говорила всё уверенней, и сама принялась расспрашивать, пытаясь постичь чужую жизнь хотя бы в той мере, в какой она была видна из-за стен дворца.

А однажды я стала свидетельницей происшествия, сказавшего мне о жизни во дворце куда больше, чем все рассказы, вместе взятые.

В детстве я как-то услышала о таком виде наказания: поставить на колени на горох. И ещё, помню, удивилась: а что в этом такого? Очень умная была, да. Позже, кроме гороха, появился ещё один вариант – на битые кирпичи. А теперь я убедилась, что для того, чтобы превратить стояние на коленях в пытку, не нужно ни гороха, ни кирпичей. Надо лишь, чтобы наказание продлилось несколько часов кряду.

Думаете, это легко – просто постоять на коленях? А вы попробуйте сами: час за часом, когда твёрдый пол давит на коленные чашечки снизу, а весь ваш вес – сверху, и нельзя ни на минутку хотя бы опуститься на пятки, чтобы уменьшить это давление, потому что приставленный евнух бдит и тут же поддаст вам носком под копчик. К концу дня я не стонала в голос только из каких-то последних остатков гордости. И когда мне наконец разрешили подняться, я сперва подумала, что не смогу. Но всё-таки кое-как встала и побрела в нашу комнатку, мысленно охая, стеная и очень жалея себя.

Говорят, было раньше в Европе такое профессиональное заболевание: «колено горничной» с воспалением, а то и смещением сустава, потому что горничные каждый день на коленях драили хозяйские полы. Ещё пару раз так постоять – и я, наверное, заимею себе такое же.

В комнатке никого не было – меня в довершение всего ещё и лишили ужина, так что все прочие комнатные девушки сейчас ели, а мне предстояло лечь спать голодной. Хорошо хоть, в комплекте к наказанию шло ещё и освобождение от работы до конца дня, так что мне не надо идти помогать императрице, чтоб ей пусто было, готовиться ко сну. Императрица… Я вдруг уразумела, что даже не знаю, как её зовут. Императрицу называли «её величество», «госпожа», «государыня», но ни разу я не слышала, чтобы кто-то назвал её по имени.

Я рухнула на матрас, чувствуя себя слишком плохо даже для того, чтобы раскатать свёрнутые простыни и одеяло. Колени болели, и есть хотелось зверски. И, как всегда бывало, стоило мне чуть проголодаться, на ум приходила еда моего мира, которой здесь я оказалась лишена. Нет, голодом слуг здесь не морили, и ели мы довольно вкусно, к тому же нам нередко перепадало что-нибудь с господского стола. Но хотелось самой простой, однако совершенно недосягаемой еды. Селёдки с чёрным хлебом. Или хотя бы с белым, но с нормальным батоном, а не пресной лепёшкой. Кислой капусты. Бабушкиного борща. Яблока – я тут совсем не видела яблок. Персиков, винограда, мандаринов, слив, каких-то незнакомых мне фруктов – завались, а вот обыкновенных яблок… Да хоть бы даже просто варёной или жареной картошки. Она же тут есть, почему же во дворце её не подают?

– Ты не спишь?

Я приподнялась. В комнатку заглядывала моя соседка с ближайшего матраса Усин.

– Нет, не сплю.

Усин кивнула и бесшумно проскользнула внутрь.

– Держи. – Она вытащила из рукава небольшой свёрток и протянула мне.

Свёрток оказался местным вариантом голубца – комком риса с мясом, завёрнутым в большой капустный лист и так сваренным.

– Ты моя спасительница! – возликовала я, впиваясь зубами в угощение. – Спасибо!

Удобная штука эти широкие рукава, когда к ним приспособишься и научишься придерживать, чтобы не лезли в тарелки и ни за что не цеплялись. Столько всего можно спрятать, особенно если подшить изнутри карманчики. Усин кивнула и села на свой матрас, подобрав под себя ноги.

– За что госпожа Нач тебя так? – спросила она.

– Опрокинула чашку на её величество.

– Ой. Повезло тебе, за такое можно и палками получить.

Я уныло подумала, что палками, возможно, было бы предпочтительней. По крайней мере, точно быстрее.

– Кстати, а как её зовут? Её величество, в смысле.

– Её величество? – Усин моргнула. – Ну-у… Она – императрица Эльм.

– Эльм? – Мне тут же вспомнились огни святого Эльма. – Это имя или фамилия?

– Фамилия… Она из семьи Эльм, ванов Лэй.

– А имя у неё какое?

Усин замялась ещё больше.

– Это не принято – называть их величеств по именам.

– А… Понятно. – Я аккуратно собрала последние рисинки в ладонь и отправила в рот.

– Но, если хочешь… – И Усин наклонилась к моему уху: – Она – императрица Эльм Илмин. Только вслух не говори, ладно?

– Угу, – кивнула я. Здесь, как на нашем Востоке, фамилия ставилась прежде имени. – А заодно тогда уж скажи и как императора зовут, а?

Усин оглянулась, хотя рядом с нами никого не было.

– Луй Иочжун, – шепнула она.

– Луй? Он… – Я запнулась, не зная, как будет «однофамилец». – У тебя с ним одинаковые фамилии?

Я уже не раз слышала, как моих соседок зовут полными именами: Луй Усин, Луй Чжу… Когда я спросила, почему у них фамилии одинаковые, то услышала в ответ: «Ну, мы же все как сёстры». Потом я узнала, что и у прислуживающих императрице евнухов фамилия та же. Я решила про себя, что, видимо, когда людей набирают во дворец, фамилию им дают новую, как-то связанную с их новым положением. И оказалась права.

– Ну да. Мы же все принадлежим императорской семье, значит, носим их фамилию. И ты тоже – Луй Тальо.

Я в замешательстве потеребила мочку уха. Как-то я привыкла думать, что монархи своими родовыми именами так просто не разбрасываются. Но здешние императоры оказались на удивление щедры.

– А люди, принадлежащие другим благородным семьям, тоже носят их фамилии?

– Иногда. Если только у них нет собственного славного имени, но такие редко становятся слугами. И может ли быть имя славнее императорского?

– И в самом деле, – хмыкнула я. – А у госпожи Нач и госпожи Лу, выходит, имена славные?

Ответить Усин не успела. В этот момент занавеска на входе в комнату отлетела в сторону, и на пороге возник Луй Дуар – один из евнухов, возглавлявших челядь. Я ещё не до конца уяснила местную иерархию, но положением он не уступал госпоже Нач, только она главенствовала над женской частью прислуги, а он – над мужской… в смысле, над евнуховой.

– Выходите, – повелительно бросил он, увидев нас с Усин.

Усин вскочила. Я, зашипев сквозь зубы, тоже поднялась на свои многострадальные конечности.

– А что случилось? – спросила Усин, когда мы вышли за порог, а в комнату тут же нырнули два евнуха положением пониже.

– У госпожи Юнэ пропала драгоценная заколка с ласточками, подарок государыни, – ответил Луй Дуар и, уже обращаясь к своим подчинённым, прикрикнул: – Ищите хорошенько!

– Да пожалуйста, – пробормотала я, наблюдая, как евнухи распахивают наши ларцы и начинают бесцеремонно в них рыться.

– Кто-то украл? – испуганно спросила Усин.

– Ну, не сама же она спрятала, – раздражённо бросил евнух. – Осмотрите тут всё! Пропажу нужно найти.

Мы с Усин притихли. Некоторое время из комнаты доносились лишь звуки торопливого обыска, а потом вдруг раздался голос одного из евнухов:

– Нашёл!

– Прекрасно, – удовлетворённо усмехнулся Дуар, делая шаг в комнату.

Мы заглянули за ним, высовываясь из-за косяка. И хотя довольно широкая спина Луй Дуара загораживала почти весь обзор, я увидела, что евнух, объявивший о находке, стоит у дальнего ларца. Не у моего, и не рядом с вещами Усин, слава богу.

– Это ларец Луй Дамилар? – спросил Дуар, повернувшись к нам.

Мы кивнули.

– Где она?

– Не знаю, господин Луй, – отозвалась Усин. – На ужине её не было.

– Найдите её, – велел евнух своим подчинённым, и все трое вышли, оставив все разворошенные вещи валяться как попало.

В руке Дуара блестела пресловутая заколка. Если бы он не сказал, что изображает замысловатое навершие, я никогда не подумала бы, что эти завитушки – ласточки.

– Ну вот, а нам убирайся, – проворчала Усин.

– Неужели Дамилар – воровка? – спросила я, вслед за ней войдя в комнату и начиная собирать то, что выкинули из моего ларца. – Зачем ей красть?

Усин молча пожала плечами.

– И что с ней теперь будет?

– Накажут.

– Как?

– Как решит её величество.

Я прикусила губу.

Тем временем в покоях поднялась лёгкая суматоха – видимо, к поиску преступницы отнеслись со всей ответственностью. И закончилась она очень быстро. Отчаянным визгом где-то совсем рядом.

Выскочив из комнатушки, мы с Усин со всех ног кинулись на звук – как-то даже боль в коленях отступила. Визжала Чжу, стоя у распахнутой двери в купальню и с ужасом глядя на то, что было внутри. Мы поспели одними из первых, потому я смогла беспрепятственно заглянуть внутрь. В первый момент мне показалось, что кто-то из служанок, собираясь мыться, подвесил к балке под потолком своё платье. Но в следующий миг я осознала, что хозяйка платья осталась в нём. Под ногами у повешенной валялся табурет, на который во время омовения ставили таз или кувшин. Тонкую шею Дамилар охватывала шёлковая лента – та самая, которую носили вместо кушака на поясе. Её длины с избытком хватило, чтобы обмотать и вокруг шеи, и вокруг балки.

– Господи! – по-русски сказала я, когда прибежавшие евнухи отогнали нас и принялись снимать тело. Усин оглянулась на меня, и я глупо спросила: – Это она повесилась, да?

– Может, и повесилась. – Усин помолчала и уточнила: – За воровство могут и палками забить. Уж лучше так…

– Забить? В смысле – до смерти?

– Ну да.

Так нас стало четверо.

Настроение в тот вечер в комнатке, когда мы готовились ко сну, было подавленным. О происшедшем не говорили, да и вообще ни о чём не говорили, просто молча разделись и легли. Но необходимость выплеснуть случившееся всё же была сильнее воцарившихся во дворце страха и растерянности. Пусть шёпотом, но происшедшее обсуждали, хотя и на удивление недолго.

– Но зачем бы ей воровать? – поделилась я своими сомнениями с Усин на следующий день за завтраком. – Она всё равно не смогла бы эту заколку носить и едва ли смогла бы продать. Разве что она была… ну… – Есть ли тут слово «клептоманка»? – Желание оказалось сильнее разума?

– Пообещай, что никому не скажешь, – придвинулась Усин ближе, понизив голос.

– Могила, – с готовностью кивнула я.

– Чего?

– Ну, буду молчать, как покойник в могиле.

– А-а… Ну, покойники, знаешь, тоже разные бывают. Надеюсь, Дамилар нас беспокоить не станет, мы-то ни в чём не виноваты… Говорят, она зубы съела, а язык не сумела!

– Чего?

– Ну, болтала много.

– Дамилар? – удивилась я. Как раз Дамилар из всех девушек казалась мне наиболее молчаливой. Как правило, просто тихо сидела в уголке, прислушиваясь к нашим разговорам.

– Ага. Видели, как она шепталась кое с кем. Не то доносила, не то ещё чего… Вот и вынесли из дворца в белом шёлке.

Шепотки не утихали ещё пару дней, а потом на нас навалились хлопоты по приготовлению к какому-то местному празднику, и о происшедшем, казалось, все начисто забыли.

4

И в перьях цветных в высоте засверкал

Их знак, лишь взошли колесницы на вал.

На знаке белели шнуры – для него,

Их кони в шестёрках добры – для него.

Со свитой приехал прекрасный наш гость.

О чём же рассказы пойдут у него?

Ши цзин (I, IV, 9)

– А что, дорогая сестра, – весело сказал ван Лэй, даже не успев сесть на предложенную ему поговорят, у тебя тут появился цветочек из «прибежища луны»?

– Тальо, – не поворачивая головы, бросила императрица.

Вроде при виде её брата можно было не падать ниц, так что я ограничилась обычным женским поклоном, удивительно напоминающим европейский реверанс. Ван повернулся в нашу сторону и впервые посмотрел на свиту императрицы.

– Хм… – задумчиво протянул он, обозрев меня с ног до головы. – Необычна. Это ж какого цвета у неё волосы? Цвета… коры тополя? Нет, пожалуй, потемнее…

– Пусть оттенок подбирают художники. Если кому-то придёт в голову её нарисовать.

– И то верно. А почему такие короткие?

– Принесла в жертву, – равнодушно сказала её величество.

О-па! А ведь ей я свою придумку не повторяла. Неужели кто-то из моих товарок насплетничал самой императрице? Или сведения шли более замысловатым путём? В любом случае надо иметь в виду – всё мной сказанное может дойти до кого угодно. Вплоть до самого верха.

Для её величества наступило время визитов: в честь близящегося праздника к ней с поздравлениями и подарками переходил весь гарем. Даже рядовые наложницы однажды пожаловали, хотя эти пришли все скопом, не став утруждать императрицу необходимостью давать аудиенцию каждой. Я попыталась их пересчитать интереса ради, но сбилась на четвёртом десятке. Интересно, император их хотя бы по разу попробовал?

Пожаловала также и замужняя сестра императора – правда, её мужа я не увидела, он отправился прямиком к его величеству. И вот теперь пришёл братец. Осталось только поглядеть на сына императрицы и, собственно, супруга, и можно будет сказать, что я знакома со всем императорским семейством.

Сама же императрица Илмин практически безвылазно сидела в своём дворце Полдень. Единственный визит, который она совершила, был сделан во дворец Небесного Спокойствия, в гости к Благородной супруге. До дворца Небесного Спокойствия и обратно её величество несли в паланкине евнухи, а мы, дамы и служанки, следовали за ними. Я мысленно фыркнула, что благородные господа не желают бить ноги даже в собственном доме, но путь вышел куда длиннее, чем я предполагала – по каким-то обходным дворам и галереям. У Благородной супруги тогда собралось целое общество: пришли и обе старшие жены, и несколько младших, и хозяйка дворца восхитила всех игрой на цитре. Инструмент отдалённо напоминал гусли, и, на мой взгляд, треньканье на нём прозвучало довольно бедненько.

Между тем ван уселся на предложенное ему место, и движением, которое я привыкла считать типично женским, придержал полы длинного халата. На столике между ними исходила вонючим дымом курильница – запах казался мне слишком тяжёлым и резким, но императрице он, видимо, нравился. Вазочки с угощением и кувшинчики вина, больше напоминающие кофейники, мы расставили заранее. Чжу разлила вино по чаркам.

– Как здоровье его величества? – Ван Лэй отправил в рот печенье.

– Хвала Небу, всё благополучно.

– Десять тысяч лет императору! – поднял Лэй чарку. – А его высочества? Я слышал, его величество оказал наследнику милость во время состязания?

– А что ему оставалось делать? – поджала губы императрица. – Тайрен был лучшим, это признали все.

– Надеюсь на празднике увидеть его у себя.

– Пошли ему приглашение.

– Уже.

– Он ещё не ответил?

– Уверен, ответит в самом скором времени. – Ван палочками подхватил с блюда какого-то моллюска, плавающего в густом соусе. – Ты хорошо воспитала сына.

– Учитывая, что мне пришлось быть ему не только матерью, но и отцом, – да, – скромно кивнула императрица.

– У его величества много государственных дел, – дипломатично высказался её брат. – За процветание империи!

Они выпили, и Чжу налила им ещё.

– За процветание семьи Эльм! – На этот раз чарку подняла её величество.

– Я сумею его сохранить, – серьёзно сказал ван. – Не беспокойся, сестра.

– Я не могу не беспокоиться. Его величество чтит традиции, но для нас делает только то, что ими предписано. Стоит мне… или тебе… или любому из вас оступиться, и последствия не заставят себя ждать.

– Значит, нам нужно внимательно смотреть под ноги.

Они ещё некоторое время посидели, перебрасываясь не то очень многозначительными, не то совершенно пустыми фразами. Я слушала их и думала: как же всё-таки развита в аристократии – и не только здешней – способность смотреть на слуг, как на мебель. Лично я не смогла бы так вот спокойно есть и разговаривать под взглядами доброй полудюжины человек. А им хоть бы хны.

Впрочем, всю меру равнодушия к прислуге я поняла только во время всё же случившегося в скором времени визита наследного принца Тайрена. Как и его дядя, он, после того как поклонился матери до земли, первым делом спросил о новом материном приобретении, то есть обо мне. Окинул меня беглым взглядом и резюмировал:

– Ну и уродина.

«Сам ты урод», – подумала я.

Между тем принц равнодушно отвернулся и завёл с «матушкой-государыней» вежливый разговор о её здоровье и о здоровье своей супруги – Тайрен оказался женат. Интересно, сколько ему лет? По этим восточным лицам не поймёшь. Вообще-то, конечно, обозвав его уродом, я была не права – некрасивым он не выглядел. Красавцем, впрочем, тоже, но всё же было что-то запоминающееся в его вытянутом лице с глазами даже более узкими (зато длинными), чем у большинства здешних. Ростом и статью он тоже удался, не зря его награждают на всяких там состязаниях. Пожалуй, даже повыше меня, и плечи широкие. Одет он был необычно: безрукавка до середины бедра, куртка с узкими рукавами, правда, с широкой длинной манжетой, а бёдра и ноги скрывала самая настоящая юбка до земли. До сих пор я такие видела только у евнухов.

– И что же мне – отмолчаться?! – вдруг повысил голос принц, и я чуть вздрогнула, поняв, что за размышлениями потеряла нить разговора, который уже успел свернуть со здоровья и предстоящих торжеств на какую-то иную тему.

– Надеюсь, ты ещё не успел высказать всё это его величеству? – спокойно спросила его мать. Судя по поджатым губам наследника – успел, и императрица покачала головой: – Всё-таки у тебя язык в три чуна.

– Я не могу спокойно смотреть, как меня лишают единственного человека, благодаря которому я имею хоть какое-то влияние в Канцелярии!

– Когда ты станешь императором, они все будут у тебя в руках.

– А когда я стану императором? – Тайрен сделал движение, словно собирался вскочить, но всё же удержался. – Отец-государь крепок телом и духом. Это всё ещё может продолжаться не один десяток лет. Страна катится в пропасть, а я ничего не могу сделать!

– Не горячись. Империя стоит уже не первое правление, и ещё не одно простоит. Что до твоего Чжи Дамина… Давай прикинем. Да, иногда он бывал полезен. Мог придержать доклад или посодействовать в его представлении, заранее сообщал о готовящихся указах и кадровых перестановках. Это на одной чаше весов. А что на другой? Вмешательство в проводимое по прямому императорскому приказу расследование? Многие ли сановники из Судебного министерства на это пойдут? Открытое сопротивление государю? Тебе всё же хочется оказаться в ссылке? Стоит ли Чжи Дамин таких хлопот?

– Но, матушка, он уже три года предан мне!

– И регулярно получал за это твои подарки и прочие милости. Ты с ним сполна расплатился.

– Да дело тут, собственно, и не в преданности даже. Я уже говорил…

– Да-да, я помню. Но подумай сам: много ли тебе будет помощи от человека, у которого даже не хватило ума соблюсти меру в поборах? Многие берут, но берут аккуратно, и на это закрывают глаза. Чтобы его величество лично занялся взяточником – сам прикинь, какая это должна быть сумма. И не ты ли говорил, что излишнее сребролюбие чиновников – зло и ты намерен с ним бороться? – с улыбкой заключила императрица.

– А вы, матушка-государыня, учили меня, что зло – это излишняя принципиальность императора и что с недостатками людей можно и нужно мириться, если польза от них превышает вред, – парировал сын. – Сановника Чжи просто нужно заставить отписать излишнее в казну.

– Чтобы он тут же кинулся восполнять потери?

– За этим можно проследить. Да и не так уж много он и брал. Министр чинов, к примеру, берёт больше, но никто его не трогает. А знаете, почему? Потому что он никогда не выказывал ко мне никакой благосклонности.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что это дело направлено лично против тебя?

– А вы знаете, из какого дома вышли цензоры, которые подали жалобу на Чжу Дамина? Это были Мо Руань и его двоюродный брат.

Судя по помрачневшему лицу императрицы, ей названное имя сказало многое.

– Что ж, – после короткой паузы произнесла она, – тем более тебе нужно сохранить благоволение императора. В конечном счёте оно решает всё.

– Трудно сохранить то, чего нет.

– Тогда хотя бы не делай его своим врагом! Неужели это так трудно – вовремя промолчать? Не вкладывай сам в руки гуну Вэню выигрышные камни. Повторяю тебе ещё раз: этот Чжи Дамин не стоит твоих усилий. Ты его уже проиграл, смирись с этим.

Я мысленно поёжилась. Я никогда не видела этого самого Чжи Дамина и не слышала о нём. Вероятно, он заслужил своё расследование, проводимое по личному приказу императора. И всё равно жутковато было слышать, как они рассуждают о живом человеке, словно о сломавшейся вещи: стоит ли отправить в починку или дороговато выйдет, проще сразу выбросить.

– Значит, уступить, – после паузы повторил принц.

– Да.

Он усмехнулся.

– Скоро я буду одно название – «наследный принц». Ни власти, ни влияния… ничего.

– У тебя будет всё, тебе только нужно дождаться. Гун Вэнь не поднимет руку на императорскую кровь. Но у него есть могучий союзник – ты сам. Твоя нетерпеливость, твоя несдержанность… Хвала Небу, его величество не желает прерывать прямую линию, но я каждый раз со страхом жду, что чаша его терпения переполнится.

– Мне жаль, что я огорчаю матушку-государыню, – не вставая, Тайрен поклонился.

– Ты – моё единственное утешение. Только бы увидеть, как тебя увенчают тиарой Равновесия Неба и Земли и ты возьмёшь в руку Яшмовый скипетр, – и больше ничего мне в этой жизни не нужно.

– Тальо, покорми попугая, – распорядилась госпожа старшая управительница.

– Слушаюсь, – присела я.

Обычно птицу кормила другая девушка, но сегодня её величество взяла её с собой, направившись куда-то за город. Кажется, в храм, а может, в монастырь – тут были монастыри, несмотря на то, что бал правило махровое язычество.

– И добавь зерна и масла в чаши Бессмертных. А потом отнеси всё в кладовую.

– Слушаюсь.

Комната, где висела клетка с попугаем и где её величество обычно принимала гостей, была сравнительно невелика… хотя это как посмотреть. Пожалуй, та квартира, в которой жили мы с Гришей, в ней уместилась бы полностью. Мебели, как и везде, было мало, но тяжёлые портьеры, лёгкие занавеси и расставленные тут и там ширмы не оставляли ощущения пустого пространства. Но не было и перегруженности. Всё выглядело продуманным, и, пожалуй, дизайнеры моего мира остались бы довольны, взгляни они на интерьеры дворца Полдень.

Интересно, как выглядят личные комнаты в других дворцах, у других императорских жён? Зависит ли это от личного вкуса хозяйки, или какая обстановка досталась, в той и живи?

Попугай был зелёный, с синеватой шейкой и красным клювом. Он не говорил, изъяснялся исключительно на своём птичьем языке, и частенько довольно сварливо. Кормить его полагалось рисом, орешками и дольками фруктов. Он сидел ко мне спиной и деловито чистил пёрышки, не удостоив меня вниманием, даже когда я открыла клетку, сыпанула гость зёрен в кормушку и сменила воду в поилке.

– Неблагодарная ты тварь, – пробормотала я по-русски, хотя едва ли стоило винить попугая в невнимательности. Не клюётся – и ладно.

Подхватив четырёхугольный поднос с бортиками, я поспешила в переднюю. Помнится, ещё только прибыв в столицу, я обратила внимание на высокий для здешней мебели стол с восемью чашами. Оказалось, это не просто стол, а алтарь. Он так и звался: стол Восьми Бессмертных – главных богов здешнего пантеона, которых почитали абсолютно все. Помимо них была ещё целая куча богов рангом ниже, но их чтили от случая к случаю либо только уроженцы какой-то определённой местности, а вот этим отдавали честь в каждом доме империи. Разница была лишь в материале стола, чаш и того, что в них наливали и насыпали.

Подсыпать риса в каждую чашу и долить масла – дело нехитрое. У масла был очень приятный тонкий аромат, вот такой бы добавлять в курильницы. Видимо, у богов вкус получше, чем у людей. Составив горшочки с зерном и флакончики на поднос, я вышла из приёмной и кружным путём направилась в кладовку за личными покоями, но в ведущем к ней коридорчике наткнулась на уборщицу в знакомом тёмно-красном платье, которая на коленях мыла пол большой тряпкой. Рабыня со Скрытого двора! Выполняя наказ товарок, я никогда не пыталась заговорить с этой категорией слуг, а те и сами не стремились к общению. Было что-то неловкое в ситуации таких встреч, я сочувствовала им, но ничем не могла помочь, и в то же время радовалась, что сама не оказалась среди них. Чтобы не мешать и не торчать столбом, пока она домоет коридор, я свернула в боковую комнатку.

Там тоже было что-то вроде кладовой, вернее, бельевой: в больших сундуках и на полках хранились постельные принадлежности и, видимо, занавеси вроде тех, которые развешивали по здешним комнатам. Я поставила поднос на плоскую крышку одного из сундуков, не удержалась, ещё раз взяла флакончик с маслом, вынула пробку и понюхала. Мне бы раньше такие духи! Я и сейчас не отказалась бы, но если кто-нибудь с острым нюхом учует, что от меня пахнет не как от других служанок… Что будет тогда, выяснять не хотелось. Я с сожалением попыталась снова заткнуть флакончик пробкой, но, как это иногда бывает, простое движение получилось неловким, пробка выскользнула из пальцев, ударилась о крышку сундука и нырнула в промежуток между сундуком и стеной.

Ах ты ж!.. Я заглянула в щель, попробовала засунуть туда руку, но она не пролезла. А флакончик, между прочим, золотой, или, по крайней мере, золочёный, и крышка у него такая же, да ещё и с камушками. Я обошла сундук сбоку, но и оттуда дотянуться до пробки было нереально. Я взялась за угол сундука и налегла всем своим весом, пытаясь отодвинуть его от стены, но тот даже не шелохнулся.

Чертыхаясь вслух и про себя, я сняла с сундука поднос, поставила его на пол и попыталась поднять крышку. Та поддалась без всякого труда – я вообще ни разу пока ещё не видела запоров на местной мебели. Внутри стопками лежали какие-то покрывала. Пол был чистый, так что я принялась вынимать их и складывать прямо на половицы. Так освободила примерно половину сундука, после чего снова попробовала его сдвинуть, и вновь он не шелохнулся. Гвоздями его прибили, что ли?

Я раздражённо принялась вытаскивать оставшиеся куски материи. Не такие уж они тяжёлые, почему же сундук не двигается? Разве что с ним самим что-то не так. И точно – когда я резким движением схватила оставшуюся на дне стопку, дно сундука вдруг дрогнуло и даже чуть подпрыгнуло, словно не было скреплено со стенками, а просто лежало поверх выступающих деревянных планок, прибитых внизу. Я присмотрелась. Действительно, нижняя доска была отдельной… и даже чуть короче длины сундука, как раз хватит просунуть пальцы и приподнять…

Внизу был провал. Тёмный прямоугольный колодец в полу, выложенный камнем, и лишь ниже, где-то примерно в метре от края с правой стороны начинались и уходили в темноту узкие каменные ступеньки.

Не удержавшись, я тихонько присвистнула. Потайной ход! В коридоре послышались голоса, кто-то прошёл мимо полуоткрытой двери, и я вздрогнула. Но в комнату никто не заглянул. Тем не менее я быстро опустила доску на место и принялась торопливо складывать покрывала обратно, стараясь уложить их в прежнем порядке. Не хотелось, чтобы кто-то заметил, что одна из тайн этого дворца оказалась раскрыта.

Интересно, куда этот ход ведёт? Наружу? За город? Или в другую часть дворцового города? Моё воображение тут же нарисовало картинку визитов тайной любви какой-то из предыдущих императриц… Или даже самой императрицы Эльм, чем чёрт не шутит. Сейчас-то она уже в годах, а вот в былые времена… Впрочем, гадать, кто и зачем проложил этот ход, можно до бесконечности. И выяснить, куда он ведёт, можно лишь одним путём – экспериментальным. Только как это проделать, не вызывая вопросов долгим отсутствием?

И всё же, захлопывая крышку сундука, я уже знала, что однажды это сделаю. Не знаю, как и когда, но уж слишком раздразнено моё любопытство. И уж слишком я чувствовала себя скованной в душной атмосфере дворца, чтобы пренебречь хоть маленьким глотком свободы. Даже если это только свобода удовлетворить праздный интерес.

Однако интерес интересом, а крышечку от флакона всё равно надо спасать. Я огляделась по сторонам, не увидела ничего подходящего и выглянула в коридор. Мывшая пол рабыня уже исчезла, и плитка пола начала подсыхать, но я всё равно постаралась наследить поменьше, преодолев расстояние до соседней кладовой прыжками. Здесь, помимо нужных вещей, а также ларей с птичьим и божественным кормом, хранилось ещё немало всякого хлама. Должно же среди него найтись что-то длинное и тонкое… Нет, ощипанное опахало из павлиньих перьев не подойдёт, ручка слишком толстая. А вот эта перьевая метёлка, пожалуй, в самый раз.

Не с первой попытки, но крышечку удалось подцепить и выгнать из щели. Изрядно запылённую и в паутине, ну да ничего, обтереть можно. Главное, теперь всё в порядке, ничего не потеряно.

Правда, избежать розги по рукам за слишком долгую задержку мне всё равно не удалось.

5

Так кипарисовый чёлн уплывает легко —

Он по теченью один уплывёт далеко!

Вся я в тревоге и ночью заснуть не могу,

Словно объята тяжёлою тайной тоской, —

Не оттого, что вина не нашлось у меня

Или в забавах найти б не сумела покой.

Ши цзин (I, III, 1)

– …А потом наложница Чариин станцевала перед его величеством танец «Полёт стрижа». Государь был так доволен, что подарил ей штуку парчи.

– Что ж, тогда и я не буду отставать, – задумчиво произнесла императрица. – Тальо, скажи старшей управительнице, что я велела выделить серебряную коробку с рисовой пудрой, и отнеси её наложнице Чариин.

– Слушаюсь, – присела я с подносом в руках.

На подносе лежала груда шпилек, заколок и гребней. Моя соседка по комнате, Луй Мон, как раз сооружала на голове императрицы одну из местных грандиозных причёсок – работа парикмахершей и была основным родом её деятельности. Получалось у неё так ловко, что я аж засмотрелась.

– Ещё мастер Ку прислал во дворец несколько арф своего изготовления, чтобы ваше величество могли выбрать лучшую, – продолжила отчёт барышня Юнэ.

– Прекрасно. Подарок должен быть лучшего качества. Мекси-Цу хорошая девочка, она заслуживает доброго отношения.

– Кто, кроме вашего величества, сравнится с принцессой Мекси-Цу умом, грацией и музыкальным искусством? – присела в поклоне Юнэ Манэй. – Не зря государыня выбрала её в жёны наследному принцу.

«Мекси-Цу, Маленькая Радуга… Красивое имя, – подумала я. – Интересно, какова на вид сама принцесса, что-то я до сих пор её не видела».

– Род Ни славится своим благонравием. Дочь хорошо воспитана.

– Воистину так, ваше величество. И пусть грубые языки говорят, что этот род недостаточно высок, но по знатности мало кто может с ним сравниться.

– А что невысок, так даже и лучше, скромности больше.

Мон наконец уложила последнюю прядь на голове императрицы, и та критически оглядела себя в зеркало. Оно, кстати, было стеклянным, пусть мутноватым и немного выпуклым, но всё равно видно в нём было лучше, чем в металлических. Видимо, её величество не нашла к чему придраться, потому что поднялась и повернулась к двери.

– Что ж, пойдём поглядим арфы.

Она величаво выплыла в соседнюю комнату в сопровождении дам и девушек, пока мы с Мон убирали на место не пригодившиеся шпильки, косметику и прочие принадлежности утреннего туалета.

Из соседней комнаты раздалось мелодичное треньканье струн, не складывавшееся в какую-либо мелодию. Видимо, императрица пробовала доставленные арфы. Продолжалось, впрочем, это недолго.

– Вот эту, – указала императрица на красный лакированный инструмент, покрытый перламутровыми цветами, как раз в тот момент, когда я выглянула за дверь, – я-то представляла себе привычные мне арфы моего мира, но форма этих была проще, они напоминали лук с несколькими тетивами, правда, на подставке, – отнесёте за мной.

Два евнуха, стоявшие у стены, молча поклонились и подхватили подарок. Процессия покинула комнату, и мне больше задерживаться никакого резона не было. Оставалось лишь найти госпожу Лу, забрать у неё обещанный императрицей подарок и отнести его, кому сказано.

Занятно, но это будет первый раз, когда я покину дворец Полдень. Кстати, где находится пресловутый дворик Процветания, в котором обитают наложницы, я не имела ни малейшего понятия. Пришлось заодно и спросить дорогу.

– Пройдёшь по галерее мимо дворца Великого Превосходства до конца, потом мимо стены Восточного дворца тоже до конца. В конце будет калитка в Императорский сад, – проинструктировала меня госпожа старшая управительница. – Дворик Процветания справа. Иди на башню Военного величия, не ошибёшься.

Я поблагодарила и двинулась в указанном направлении, крепко сжимая в руках подносик с подарком. По галерее туда-сюда сновали слуги и придворные, несколько раз пришлось кланяться, когда я по знакам отличия видела, что передо мной персона достаточно высокопоставленная. Да, я уже научилась различать, пусть и в самых общих чертах, когда передо мной царедворец, когда дворцовый служащий, а когда забредший во дворец посторонний… То есть, конечно, они сюда не забредают, а приходят на высочайшую аудиенцию, и это не просто какие-то люди, а сановники и высокопоставленные чиновники. Но для нас, жительниц Внутреннего дворца, они были посторонними. И пройти мимо жилища императора для комнатной девушки – чуть ли не единственная возможность увидеть чужого мужчину.

Хотя ещё можно сбегать на задние дворы поглазеть на гвардейцев.

Но когда галерея кончилась и я спустилась на землю, двинувшись по мощёной дорожке мимо высокой глухой стены, за которой, видимо, и прятался Восточный дворец, то оказалась в полном одиночестве. Вдруг почему-то подумалось: а не в Восточный ли дворец ведёт тот ход? Хотя зачем прокладывать потайную дорогу из дворца императрицы во дворец принца-наследника (или наоборот), я так и не придумала.

В конце дорожки у названной калитки стоял одинокий гвардеец. Он молча покосился на меня, я так же молча прошла мимо. Калитка, кстати, была приоткрыта. Перешагнув высокий порожек – тут все пороги были высокими, словно в дверях кают на корабле, – я попала в Императорский сад.

До сих пор мне доводилось бывать только в саду императрицы – проходить через него пару раз, сопровождая её величество на прогулке. Её сад был хорош, пожалуй, его можно было назвать маленьким парком: с извилистыми аллеями и дорожками, цветниками, беседками, довольно большим прудом, посередине которого тоже стояла большая закрытая беседка на сваях, соединённая с берегом горбатым мостиком. Мне всегда очень хотелось зайти внутрь, но императрица ни разу не свернула в ту сторону, предпочитая Сандаловый павильон на берегу. Он действительно был построен из ароматного сандалового дерева, вероятно, потому и пользовался любовью хозяйки – как я уже говорила, все местные обожали благовония; я даже пару раз видела, как служанки вешают платья императрицы прямо над курильницами, чтобы пропитать ткань благовонным дымом. В первые дни я не знала, куда деваться от забивающих нос ароматов, потом привыкла. Подозреваю, люди здесь потому и не знают чувства меры, что их нюх с детства притуплен ароматизаторами.

Но сейчас вокруг не было никаких запахов, кроме земли, травы и благоухания немногочисленных поздноцветущих растений. Благодать.

Я пошла по извивающейся дорожке, с любопытством поглядывая по сторонам. Здешние садоводы не любили прямых линий. Они и не подстригали кусты и деревья, по крайней мере, так, чтобы это было видно, и клумбы тоже выглядели, словно скопление цветов появилось само по себе, без какой-либо симметрии. Но и притворяться нерукотворным пейзажем сад тоже не стремился. Многие растения росли в кадках, небольшой ручеёк, который я перешла по лёгкому мостику, был забран в камень. Камней хватало и по берегам, они торчали тут и там подобно миниатюрным скалам и вид имели весьма живописный.

Я миновала две беседки и один закрытый павильон, а чтобы попасть в правую часть сада, пришлось пересечь крытую галерею. С неё я отчётливо увидела очередную вогнутую крышу, над которой возвышалась верхушка башни. Сначала мне показалось, что это часть крыши, но потом я сообразила, что она стоит позади. Должно быть, это и была та самая башня Военного величия, которую госпожа Лу указала мне в качестве ориентира. И действительно, пройдя в том направлении, я обнаружила вход в довольно обширный двор.

Перед ним на лужайке с подстриженной травой стояли низкие садовые столики с ещё более низкими табуреточками, круглыми, на толстой ножке, а также несколько лавочек, но все они были пусты. Должно быть, императорские наложницы пережидали жаркий день внутри. Однако когда я переступила через очередной высокий порог и оказалась в мощёном дворе, то обнаружила двух евнухов, устроившихся на лавочке в тени стены у самой калитки. Они прервали негромкий разговор и вопросительно посмотрели на меня.

– Мне нужна госпожа наложница Чариин, – сказала я им.

– Которая из них? – тут же откликнулся тот, который выглядел помоложе.

– Э… А их две?

– Их три.

– Та, что вчера танцевала перед его величеством. Её величество прислала ей подарок.

– А! – Старший евнух поднялся на ноги. – Ступай за мной.

Стайка наложниц обнаружилась в большом зале, за дверями и прихожей в торце двора. Я слышала, что во дворике Процветания живёт не менее сотни женщин, но здесь лишь около двух десятков девушек сидели у длинных столов и вышивали под присмотром дамы постарше. Ну да, чем ещё могут заниматься молодые женщины в этом месте и в это время, кроме рукоделия? Голову я, как и положено прислуге, держала скромно опущенной, но это не мешало мне поглядывать по сторонам. Прихожая была выдержана в пастельных тонах, здесь же преобладал голубой цвет. Столы стояли посередине обширной комнаты, а вдоль двух её стен тянулся ряд прямоугольных ниш, отделённых друг от друга деревянными решётками. Каждая ниша представляла собой лежанку, в некоторых из них валялись какие-то вещи. Хм, я-то думала, что у здешних обитательниц есть хотя бы по отдельной комнате, а они, оказывается, живут в общем дортуаре. Или это для самых молодых?

– Наложница Чариин, – остановился евнух рядом с одной из вышивальщиц.

Вместе с ней при звуке имени вскинула голову ещё одна девушка, а потом и остальные оторвались от своего занятия. Все они были одеты почти одинаково, в лёгкие светлые платья, а их причёски, по сравнению со старшими жёнами, были довольно скромными. Всего-то по паре бубликов на голове.

– Вы мне, господин Ди? – спросила девушка.

Тот вместо ответа обернулся ко мне, и я вышла вперёд.

– Госпожа Чариин, – младшим наложницам земным поклоном кланяться не надо, и даже на колени становиться не надо, достаточно просто присесть, – её величество в благодарность за вчерашний танец, порадовавший императора, шлёт вам подарок.

– О! – Чариин поднялась, взяла коробочку с пудрой, заглянула внутрь и улыбнулась. – Ничтожная наложница не вольна отказаться от дара. Её величество очень добра.

– А это ты – Тальо? – вдруг спросила ещё одна девица.

– Я, госпожа, – на всякий случай я ещё раз присела.

– О, – кто-то ещё отложил пяльцы, встал и подошёл ко мне. – А ты и вправду необычная. У тебя действительно такие волосы? Или ты их красишь?

– Действительно, – сдержанно кивнула я.

Ещё несколько девушек встали и окружили меня со всех сторон. Остальные тоже разглядывали меня не стесняясь, и я в очередной раз почувствовала себя занятной зверюшкой, выставленной на всеобщее обозрение.

– Интересно, что она сделала с глазами, что они такие круглые?

– А рост-то! Не меньше шести ча. И правда башня.

– Ну уж скажешь, шести…

– А кожа неплоха…

– Девушки! – постучала по столу старшая дама, и я преисполнилась к ней самыми добрыми чувствами. – Не задерживайте посланницу императрицы. Возвращайтесь к работе.

Её послушались и вернулись на свои места, не прекращая перешёптываться. Я в третий раз поклонилась, на этот раз даме, и в сопровождении евнуха с облегчением поспешила к выходу.

– А нос у неё, как у этих чернокожих плясунов из южных земель… – донеслось мне вслед.

Да, чувствую, я ещё долго буду предметом обсуждений. И нормальный у меня нос, вовсе не как у негров! Хотя по сравнению со здешними, как на подбор прямыми и тонкими, действительно широковат.

– Не обращай внимания на этих болтушек, – вдруг сказал евнух. – У них не так много развлечений, вот и перемывают кости всем, кому ни попадя.

– Спасибо, – робко улыбнулась я.

Проявление сочувствия было неожиданно и приятно.

На обратном пути я слегка заплутала – пересекла галерею и там, видимо, перепутала дорожки. В конце концов выход из сада я нашла, но явно не тот – это был широкий проход, и он выводил на обсаженную деревьями аллею между белёных стен. Однако я прикинула, что аллея ведёт в нужном направлении, и смело двинулась по ней. И действительно вскоре вышла к дворцу Великого Превосходства – правда, для этого пришлось миновать ещё один примыкавший к нему сад. В пути мне встретился паланкин его величества с изображением длинного синего дракона на занавеси, слуги куда-то волокли его по аллее, и хотя занавесь была откинута и издалека было видно, что паланкин пуст, я всё равно встала на колени и поклонилась, когда его проносили мимо. Таково было однозначное требование этикета.

Моё возвращение во дворец Полдень совпало с возвращением императрицы. И когда я присоединилась к своим товаркам, несущим дежурство в личных покоях, то сразу почувствовала, что настроение во дворце изменилось. Если перед визитом в Восточный дворец оно было лёгким и радостным, то теперь в воздухе отчётливо плавал отзвук траура.

– Что случилось? – улучив минутку, шёпотом спросила я Мон.

– В последнее время её высочеству Мекси-Цу нездоровилось, – так же шёпотом ответила она. – Все надеялись, что она беременна. А оказалось – просто съела что-то не то.

Почти перед самым праздником случилось событие, если не потрясшее меня, то, во всяком случае, изрядно удивившее: нам выдали жалованье. Я-то полагала, что живу тут на положении рабыни и моё отличие от работниц со Скрытого двора только в условиях содержания. Нет, оказалось, я служащая. С зарплатой.

– Жалованье выдают четыре раза в год, – объяснила мне Усин. – Перед праздником Огней, праздником Середины осени, Новым годом и днём Отвращения несчастий.

Я покатала на ладони пару бронзовых монеток с квадратными дырочками посредине.

– А это много или мало? Что на это можно купить?

– Ой, да много всего.

– Пару овец на это можно купить, – вмешалась Чжу. – Если только они опять не подорожали.

– Овцы дорожают?

– Всё дорожает. Шэн муки ещё пару лет назад стоил два ли, а теперь уже пять. Штука обычного шёлка раньше стоила семьдесят таэлей, а теперь я даже и не знаю… Говорят, уже за полторы сотни перевалило.

Значит, проблемы инфляции присущи не только нашему миру.

– Да что ты мучаешься? – спросила Усин. – Закажи евнухам, что хочешь купить, дай им деньги, они тебе принесут.

Ага, и возьмут комиссионные. Хотя другого способа что-либо приобрести, безвылазно сидя в гареме, всё равно нет. Если только…

– Ну, вот я и спрашиваю, а что я за эти деньги могу заказать? Платье вот можно?

– Такое, как у нас, нельзя, конечно. Нижнюю рубашку разве что или чулки…

К разговору подключились остальные девушки, и меня забросали советами: например, дружно уверили, что не надо тратиться на какие-нибудь лакомства, потому что на праздник будет пир, а с него и нам обязательно что-нибудь перепадёт. Лучше купить что-нибудь более практичное – новые серьги там, правда, на них придётся подкопить, или дополнительный комплект белья либо косметики, или что-нибудь для рукоделия. Конечно, нам всё выдают, но запас карман не тянет, особенно если хочется какого-то разнообразия. Уже в конце, когда разговор увял и все готовились ложиться спать, Чжу вдруг сказала:

– Слушай, а я как-то до сих пор не думала… У тебя там, на родине, жених был?

Я моргнула, захваченная врасплох неожиданной сменой темы.

– Э… Нет. А что?

– Да так, ты, наверное, хозяйственная… Неужели родители никого не нашли?

Н-да, если я сейчас начну объяснять, что на моей родине родители в выборе спутника жизни имеют только совещательный голос, мне едва ли поверят.

– Ну… Был там один… – промямлила я, соображая, можно ли счесть Гришку моим женихом. С одной стороны, дело почти дошло до свадьбы, с другой – он-то её не хотел. И, будь его воля, даже номинально моим мужем не стал бы. – Но не сложилось, в общем.

– Почему? – тут же спросила любопытная Усин.

– Да так… – моргнула я.

Что-то словно включилось в голове, и Гриша в этот момент встал перед глазами как живой.

– А помнишь знаменитый Усебергский корабль? – Гриша наподдаёт ногой по кучке сухих опавших листьев, и они разлетаются в разные стороны. – Ты ещё восхищалась его обводами.

– Помню.

– В нём была похоронена его владелица Аса. Она была дочерью Харальда-конунга, и к ней посватался Гудрёд-конунг, но ему отказали. Тогда он пошёл на Харальда войной, убил его и взял-таки его дочь в жёны. Аса родила ему сына, после чего послала своего человека убить мужа. И даже не стала скрывать, что это сделала она.

– Крутая дама.

– Угу. И как ты думаешь, что с ней после этого стало? Казнили? А вот и нет! Она вместе с маленьким сыном уехала во владения своего отца и стала там править. А когда умерла, её похоронили с большими почестями. Вот так-то! И после этого нам ещё будут рассказывать о полном бесправии женщин в Средние века…

Я улыбаюсь, подняв лицо к неяркому солнцу. Уже середина осени, клёны парка играют всеми оттенками красного и жёлтого, и в моих руках целый букет резных листьев. Погода расщедрилась, подарив нам прекрасные безоблачные выходные, мы с Гришей бродим по парку, и он взахлёб рассказывает о своих любимых викингах, а я с интересом слушаю, и жизнь прекрасна и удивительна…

– Так почему не сложилось? – не отставала Усин. – В приданом не сошлись?

– Да нет… – машинально ответила я, и тут же пожалела – это было бы самым простым объяснением. – Не в приданом дело. Просто он… сначала вроде как согласился, а потом отказался…

– Слово нарушил?! – ахнула Усин.

– Да, – кивнула я.

В конце концов, можно и так сказать.

– Вот негодяй! Поэтому тебя и отправили к нам, да?

– Ой, сестрички, давайте больше не будем говорить об этом, – взмолилась я.

Странно, мне казалось, я почти забыла Гришу. Видимо, так велико было потрясение от внезапного переноса в другой мир, что все переживания из-за нашего разрыва оказались вытеснены. Но вот сейчас вдруг накатило. Захотелось упасть на постель и разреветься.

– И правда хватит. – Видимо, Чжу поняла моё состояние. – Усин, уймись. Не видишь, ей и так плохо.

Я благодарно улыбнулась и поспешила укрыться одеялом. Разговор увял, и Чжу задула наш единственный светильник. Теперь можно было бы и пореветь, вот только остальные могли услышать. Не знаю почему, но я с детства стыдилась плакать при посторонних.

Сон не шёл. Память предательски подбрасывала одну за другой картинки из счастливого прошлого: вот мы с Гришей катаемся на взятых напрокат велосипедах, вот валяемся на пляже, вот вдвоём встречаем Новый год и целуемся под бой курантов… Устав бороться с собой, я села на постели. Нет, так дело не пойдёт. Я всё равно не засну, только измучаю себя бесплодными сожалениями о прошедшем. Надо отвлечься на что-нибудь. Вот только на что? Чем можно заняться в крошечной клетушке так, чтобы не разбудить мирно сопящих соседок?

Впрочем, есть у меня одно занятие. Подземный ход под бельевым сундуком ждёт своего часа. Рискованно – да, но без риска я всё равно не смогу его исследовать, а эта ночь ничем не хуже любой другой.

Я принялась осторожно одеваться. Нет, пожалуй, без волочащегося по полу халата вполне можно обойтись. Так же как и без чулок. Хорошо, у здешней обуви, этих ботинко-тапочек, подошва хоть и толстая, но мягкая. Увы, об изящных туфельках на каблучках пришлось забыть, но для того, чтобы незаметно прокрасться куда-нибудь, здешний вариант подходит куда больше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ши цзин – Книга песен и гимнов – сборник китайских народных песен и стихов, созданных в XI–VI вв. до н. э. (Здесь и далее пер. Ши цзин А. Штукина.)

Вернуться