Рина Когтева
Однажды в замке

Глава 1. Однажды в замке

Раскат грома. Древние стены содрогаются, но ожидаемо остаются на месте. Света, правда, так и нет, вероятно, потому, что для этого места электрический свет является чем-то чужеродным. Зато горит камин, а камин здесь был всегда, даже не камин – очаг. Не просто символ роскоши и сибаритства, коим он стал сейчас, а нечто совершенно необходимое – для тепла, для того, чтобы готовить пищу. В этот камин может вместиться целый вепрь или олень, и вполне возможно, что за годы существования замка эти животные частенько там и оказывались, не говоря уже о какой-нибудь мелочи, вроде кроликов или куропаток. Кстати, интересно, этих мелких кроликов и куропаток насаживали на тот же вертел, что и почтенного вепря? Надо бы посмотреть в Википедии. Софи всхлипывает, прижимается к нему, и Арнольд Кевендишь снова возвращается в данный конкретный момент, а именно в момент, когда они обнаружили тело. Тело лежит посреди того, что изначально создавалось как обеденный зал, а заодно и зал приемов и всего остального, что там устраивали в незапамятные времена, когда строился этот замок. Тело лежит аккурат у камина – точнее, как мы уже выяснили, у очага – на спине, руки вытянуты, на шее яркая полоса, каждый конец которой заканчивается лужей темно-бордовой в свете камина-очага крови. Глаза тела открыты и невидяще смотрят в невероятно далекий потолок, который уже давно почивший архитектор замка отгрохал таким высоким, как будто бы надеялся поразить до глубины души своих потомков. В общем-то Арнольду следовало бы испытывать сочувствие к мертвецу, но он его не испытывает. Имя этого человека Джон Мур, и этот Джон чуть было не женился на Софи, дочери Арнольда. Софи сейчас уткнулась в плечо Арнольда и, кажется, даже не дышит. Но это пройдет, Арнольд уверен. По его мнению, Джон Мур никогда не был достойной парой для его Софи. Софи всего двадцать, а этому Джону под сорок, и Арнольд никогда не верил, что Джон Мур любит Софи. Скорее всего, Джон любит деньги Софи. Эдакий стареющий альфонс, который пытается запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда.

– А он точно мертв? – задает дурацкий вопрос Чарлз.

Чарлз Браун, странноватый молодой человек, племянник жены Арнольда Эллис. Чарлзу, наверное, лет двадцать, он моложе Эллис всего лет на пять-шесть – сын ее покойного старшего брата. Эллис к нему привязана, и поэтому Арнольду приходится терпеть этого идиота. А Чарлз Браун – настоящий идиот. В двадцать первом веке он выглядит так, как будто бы на дворе живительная эпоха хиппи. У Чарлза длинные рыжие волосы, которые он не так, чтобы часто моет, постоянно красные из-за бесконечного курения марихуаны глаза он прячет за круглыми черными очками а-ля Джон Леннон¹. Хотя какие на фиг черные очки, когда в этом проклятом замке стоит непроглядная тьма? Наряд Чарлза завершают брюки клеш и широкая цветастая рубашка. Арнольд искренне негодует, почему этому кретину до сих пор не набили морду.

– Можешь пощупать пульс, если ты такой смелый, – пожимает плечами Арнольд.

К его удивлению Чарлз наклоняется и делает это. Хотя и так понятно, что почти вся кровь бедолаги Джона Мура растекается по полу. Софи всхлипывает. Арнольд целует ее в макушку.

– Все будет хорошо… – шепчет он.

Конечно, все будет хорошо. Найдешь себе кого-нибудь помоложе. А то этот проклятый Джон Мур как будто бы ее приворожил.

– Мертв, – констатирует Чарлз.

– Кто его убил? – спрашивает Эллис.

Она держится в тени, не приближается к телу. На ней строгие черные брюки и белая блузка. Распущенные черные волосы падают на плечи. Она потрясающе красива: благородное слегка надменное лицо, яркие темные глаза, идеальная фигура, высокая грудь. Мне ли винить Джона Мура в страсти к молодому телу? – думает Арнольд Кевендишь и смотрит на свою жену. Эллис младше его на двадцать с лишним лет, но, черт возьми, никто бы никогда не заподозрил ее в корысти. Они женаты уже шесть лет, и она ни разу не дала ему повод сомневаться. Для своего возраста она на удивление разумна, иногда Арнольду кажется, что она умнее его раз в пять. Вот и сейчас точно такое же ощущение. А кто, собственно, убил Джона Мура? Не сам же он перерезал себе горло, в конце концов…

– Он мертв, – зачем-то повторяет Чарлз.

Вообще-то, с Джоном Муром Чарлз познакомился только вчера и не сказать, чтобы это знакомство было слишком близким.

– А если здесь есть кто-то еще? – продолжает гнуть свое Эллис.

Действительно… Арнольд косится на еще одного человека. Его имя Генри Филлипс. Ему за пятьдесят, лицо слева направо пересекает уродливый шрам, который стянул угол одного глаза. Эллис и Софи его побаиваются, Чарлз смотрит с любопытством, только покойный Джон Мур, как кажется, не обращал на него ни малейшего внимания. Генри Филлипс чуть заметно качает головой. Это значит, что им нужно поговорить наедине, а пока Арнольду придется как-то выкрутиться из сложившейся ситуации. А ситуация, мягко говоря, дерьмовая: из-за грозы нет света и сотовой связи, так что вызвать полицию так просто не получится.

– Нужно уезжать, – Эллис делает шаг назад и растворяется в темноте.

Почему бы и нет?

– Пошли, – говорит Арнольд, и все, как по команде – хотя, вообще-то, действительно, по команде – устремляются за ним.

В этом проклятом замке слишком узкие коридоры и слишком низкие потолки, как будто бы на главном зале вся фантазия и истощилась. Они петляют по этим исчадьям средневековой архитектуры, наконец, выбегают во двор, который и двором-то не назовешь, так, квадратное пространство, засыпанное соломой, чтобы не так воняло. Они бегут к воротам, и… Когда-то замок окружал ров, потом, конечно, его забросили, но предыдущие владельцы восстановили ров, а заодно и подъемный мост. И этот мост почему-то поднят.

– Что за?… – Арнольд останавливается.

Чарлз и Генри бегут к механизму, который опускает мост.

– Веревка обрублена! – кричит Генри сквозь очередной раскат грома.

Почему-то это не удивляет Арнольда.

– Обратно в замок!

И снова он ведет всех за собой. Опять по этим странным коридорам, которые, как кажется, строили не для людей, а для гномов или лилипутов. Опять в этот огромный нелепый зал, в котором все еще горит очаг и все еще лежит мертвое тело Джона Мура, вверх по лестнице, потом направо, потом снова проклятые коридоры, наконец, нужная дверь – комната, которую гордо именуют кабинетом или библиотекой. В этой комнате хозяин замка в незапамятные времена принимал просителей, сейчас здесь стеллажи со старыми книгами и манускриптами. Тоже, кстати, входят в очень нескромную стоимость этого замка. Дальше еще одна комната. Собственно, спальня хозяина. Именно это место кажется Арнольду наиболее безопасным. Когда все оказываются внутри, он запирает дверь. Чтобы хоть какой-то свет попадал внутрь, Арнольд раздвигает гардины на окнах, и комнату освещает яркая вспышка молнии. Заодно она освещает и внутренний двор. И надгробья. Потому что в этом замке есть еще один внутренний двор, что совершенно нехарактерно для архитектуры того времени. И в этом внутреннем дворе находится кладбище: герцогский склеп и надгробья. Изумительное зрелище. Именно то, что ты мечтаешь увидеть, когда только что обнаружил труп. Но задернуть шторы Арнольд не может, потому что иначе темнота станет невыносимой.

– Все здесь? – спрашивает он.

Раздаются голоса. Да, все здесь.

– Дверь… – начинает Эллис.

– Заперта, – отвечает ей Генри.

Кто-то включает фонарик на телефоне. Непозволительная роскошь. Арнольд как раз собирается сделать замечание, но Эллис говорит раньше него.

– Кто это сделал?

Софи всхлипывает, но кроме Арнольда этого никто не слышит. Бедняжка.... Арнольд достает телефон – нет сигнала. До конца грозы нечего и ждать, что он появится. Они посреди Европы, а как будто в сибирской тайге, где нужно залезать на сосну, чтобы говорить по телефону.

– Нужно поговорить, – шепчет Генри Филлипс.

Арнольд чуть заметно кивает.

– Тихо! – объявляет он.

Софи перестает рыдать, Чарлз поворачивается к Арнольду, Эллис и так на него смотрит.

– Либо в замке есть еще кто-то, либо Джона убил один из нас. В любом случае, мы не должны покидать этих комнат, пока не заработает связь, и мы не сможем вызвать полицию.

– Ты считаешь, что Джона мог убить кто-то из нас? – уточняет Чарлз.

– А разве это не логично?

– Логично?

Чертов хиппи даже снимает свои черные очки.

– А разве нет, Чарлз?

Черт, да что он о себе думает?

– Чарлз, ну хватит! – осаживает его Эллис.

– Ой, да ладно… – Чарлз поворачивается к ней. – А кому мешал этот Джон?

– Он мешал Эллис, – это говорит Софи, странно наконец-то слышать ее голос. – Эллис же хотела заполучить все состояние моего отца, а тут я решила выйти замуж за Джона.

– И почему же тогда я убила Джона, а не тебя? – шипит Эллис. – Вы еще даже не женаты.

– Может быть, я следующая.

Софи, моя девочка, думает Арнольд, быстро приходит в себя после ран и никогда не дает себя в обиду.

– Нам нужно поговорить, – напоминает Генри.

Арнольд кивает, и они вдвоем незаметно проскальзывают в комнату, которую называют библиотекой. Генри осторожно закрывает дверь, сквозь которую все еще слышен спор Эллис и Софи. Они выходят из библиотеки и снова спускаются вниз по этой проклятой лестнице. Джон Мур все так же лежит на полу с перерезанным горлом и, само собой, не собирается никуда уходить.

– Не нравится мне все это… – Генри косится на мертвеца.

А кому нравится-то?

– Где она? – спрашивает Арнольд.

Генри хмыкает. Это злит Арнольда.

– В чем, собственно, дело? – ядовито спрашивает он.

– Представляешь, сколько лет назад ее спрятали?

Арнольд фыркает.

– А когда ты брал мои деньги, ты не думал об этом? Или потянуло срубить бабки на богатом дураке? Так будь уверен, ты вполне можешь к нему присоединиться.

– К нему? – Генри кивает на Джона Мура.

– К нему, – подтверждает Арнольд.

– Серьезно?

– Серьезней некуда. Или возвращай мне мои деньги.

– Вот это видишь? – Генри кивает на стену.

Арнольд поворачивает голову. На стене висит меч. Это настоящий средневековый меч, не тот, который показывают в исторических фильмах, а реальный, незатейливый и неромантичный. Он чересчур длинный, рукоять у него не так, чтобы слишком изящная, да и не блестит он при свете солнца, или что там нынешние барышни себе воображают.

– И что? – спрашивает Арнольд.

– Это меч Итальянца. Диву даюсь, как он сохранился спустя только лет, но башку я тебе смогу им снести.

На взгляд Арнольда поднять этот меч уже само по себе достижение.

– Сноси, – Арнольд улыбается. – И больше ни фига не получишь.

Вернемся к деньгам, господа, к тому, что имеет высшую ценность в современном мире.

– А кто его убил? – спрашивает Генри. – Потому что кроме нас здесь больше никого нет, Арнольд.

И вдруг раздается детский смех. Откуда здесь ребенок? Арнольд оглядывается по сторонам.

– Ты тоже слышишь? – спрашивает он Генри Филлипса.

– Да, – мрачно отвечает тот.

Как будто знает, что это за голос. Откуда бы? Все они в первый раз в этом проклятом замке. Проклятый, проклятый замок…

– Кто здесь?! – резко спрашивает Генри.

Снова детский голос, произносит что-то невнятное. Вероятно, что-то на старофранцузском, который никто уже не в состоянии понять. Призрак что ли? Замок-то построили больше тысячи лет назад, историческое такое строение, и обошлось оно Арнольду в приличную сумму. Почему он купил этот замок? Хороший вопрос. Вероятно, потому что здесь спрятано нечто, что интересует его гораздо больше денег.

– Одни, говоришь? – скалится Арнольд. – Или это чертово привидение по-твоему?

Генри пожимает плечами. Арнольд смотрит на мертвого Мура. Интересно, может ребенок перерезать горло от уха до уха взрослому мужику? Почему бы и нет? Тем более, если этот ребенок шляется ночами один по чужой частной собственности и разговаривает на непонятном языке. Что, собственно, опять и происходит.

– Что он говорит? – шипит Арнольд.

– Да ничего особенного, – Генри пожимает плечами. – Говорит, что перережет горло любому, кто посмеет бродить по его замку.

Арнольд медленно поворачивает голову и смотрит на Генри. Лицо того в языках пламени выглядит лицом дьявола: уродливый шрам кажется багрово-красным, темные глаза неестественно блестят.

– Шучу, – без тени смеха говорит Филлипс. – Он зовет мать. Это призрак, Арнольд, обыкновенный призрак ребенка, который когда-то здесь умер. Ничего экзотического. Господина Мура, – он кивает в сторону тела, – он не убивал.

Обыкновенный призрак ребенка тем временем начинает плакать. Арнольд даже может сказать, из какого коридора доносится звук.

– Ничего экзот-тического? – заикаясь, переспрашивает он.

– Просто призрак, – подтверждает Генри. – Их до фига в таких замках. Странно было бы, если бы мы ни на одного не наткнулись.

Обалдеть: они ночью в замке, без света, без связи, с трупом, а теперь еще и с призраком. Арнольд берет себя в руки. Это сейчас не самое главное и даже далеко не самое важное. Труп никого не укусит, да и призрак тоже. Вот тот, кто убил Джона Мура, он, да, представляет опасность. Но, по большому счету, и это сейчас не имеет значения.

– Где книга? – тихо спрашивает Арнольд.

– Я же говорю, ее очень давно спрятали.

– Где книга? – с расстановкой повторяет Кевендишь свой вопрос.

Генри задумчиво смотрит в пустоту за спиной Арнольда.

– Ты не знаешь, да? – Арнольд усмехается. – Ты вернешь мне мои деньги.

– Слушай, этот Чарлз, он какой-то странный. Я думаю, что он знает, где книга. Я прослежу за ним и все тебе расскажу.

– Да ничего он не знает! – взрывается Арнольд. – Он просто кретин, который висит на шее у Эллис!

– Спорим? – спрашивает Генри.

– Нет, не спорим, – рычит Арнольд.

***

– Вы двое! Вы во всем виноваты! – Софи Кевендишь тычет пальцем сначала в Эллис, а потом в Чарлза Брауна.

За окном ярко сверкает молния, в свете которой Софи похожа на сумасшедшую.

– У тебя шок, – Эллис примирительно поднимает руки, но при этом не забывает сделать шаг назад. – Потом тебе будет стыдно, что ты говорила нам такие слова.

– Не будет мне стыдно! – шипит Софи. – Я смогу это доказать, я все расскажу отцу, и он вас обоих вышвырнет обратно в ту канаву, в которой подобрал!

– Ну вообще-то, меня никто ни в какой канаве не подбирал, – шипит в ответ Эллис.

– Так, ну хватит! – не выдерживает Чарлз.

Он сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Кресло очень старое, и ему явно место в музее. Это даже и не кресло, а, скорее, деревянный стул с очень высокой спинкой и подлокотниками. Чарлз вспоминает, что чем выше спинка, тем выше статус владельца. У этого кресла он явно зашкаливал.

– Я докажу, что вы оба его убили.

– На фига, Софи? – спрашивает Чарлз. – Чтобы нас нашли через десять минут, потому что здесь, блин, никого, кроме нас нет? И кстати, мы с Эллис не могли его убить, потому что мы до начала грозы разговаривали с твоим отцом вот в той самой библиотеке, – Чарлз указывает на дверь. – Так что либо здесь есть кто-то еще, либо убийца ты сама. Ну или этот милый человек со шрамом. Кстати, кто он такой?

– Какой-то компаньон Арнольда, – отмахивается Эллис.

– А, ну точно, – Чарлз достает из кармана жвачку. – Это Арнольд нанял этого Генри, чтобы он грохнул старину Джона, потому что не хотел, чтобы ты выходила за него замуж. Я раскрыл дело!

– Нет! – рычит Софи.

– Милая, ну давай посмотрим правде в глаза, – Эллис улыбается, – он никогда тебе не подходил. Он старше тебя вдвое, за душой у него ничего нет. Арнольд был совершенно уверен, что он всего лишь охотится за твоими деньгами.

– А про любовь не слышала, Эллис? – Софи с вызовом делает шаг в ее сторону.

Снова гремит гром, снова ярко вспыхивает молния, которая освещает покрытые мхом надгробья на кладбище замка Аквин².

– И кому только пришло в голову вместо милого сада устраивать кладбище у себя под окнами? – ворчит Чарлз.

– Ну ты-то его, может, и любила, да только он тебя не любил, – не сдается Эллис.

– А ты откуда знаешь?

– По глазам видела.

– Ну да, это же такая понятная для тебя ситуация: отец тебя любит, а вот ты с ним только из-за денег. Еще и этого с собой притащила, – Софи снова тычет пальцем в Чарлза. – Теперь у отца на шее висишь не только ты, но и твой племянник-наркоман.

– Я не наркоман, – вставляет Чарлз, – у меня просто такой стиль.

– Ну теперь хотя бы Джон Мур не сел ему на шею, – выплевывает Эллис. – А то как хорошо устроился: молодая девка в койке и куча денег в придачу. Прям счастливая пенсия для отставного жиголо.

– Ему всего-то тридцать девять!

– Ну да, а тебе двадцать. И, кстати, Софи, ему было тридцать девять, он сейчас валяется мертвый в луже собственной крови.

Софи издает отчаянный вой, а потом снова начинает рыдать.

– Да ну вас к черту… – бурчит Чарлз и поднимается.

– Ты куда? – спрашивает Эллис.

– По зову природы, – огрызается Чарлз.

Тетушка Эллис как обычно в своем репертуаре: ты куда, ты зачем, ты где, ты как… Ей богу, иногда это с ума сводит. Чарлз выходит из библиотеки в коридор. Темно, тихо. Куда, интересно, Генри с Арнольдом делись? Труп что ли пошли прятать? Чарлз усмехается. Очередная вспышка молнии освещает неподвижно стоящую посреди коридора маленькую фигуру. Это рыжеволосый мальчик лет семи, в руке у него палка с деревянной лошадиной головой на конце, одет он в длинную зеленую тунику, ноги босые. Мальчик и Чарлз долго и пристально смотрят друг на друга.

– Привет, Ги, – Чарлз улыбается.

– Привет, Карл, – отвечает мальчик.

– Красивая лошадка.

– Старая, – на лице мальчика появляется гримаса.

– В следующий раз принесу тебе новую.

– Что-то я тебе не верю, – мальчик качает головой.

– Почему? – искренне удивляется Чарлз.

– Вид у тебя какой-то…

– Какой?

– Не такой, как раньше.

Чарлз пожимает плечами.

– Но ты же все равно меня узнал.

Мальчик касается своих рыжих волос, таких же рыжих, как и у Чарлза. Они еще несколько минут смотрят друг на друга. Вообще-то, это их первая встреча, но Чарлз достаточно слышал о Ги, а Ги достаточно насмотрелся на Чарлза, не выдавая своего присутствия. У них гораздо больше общего, чем у кого-нибудь еще на всем белом свете.

– Поиграешь со мной? – предлагает Ги.

– Конечно. Во что?

Игры у Ги оказываются очень своеобразные. Как выясняется, он помешан на лошадях, и игрушечные не способны удовлетворить его потребности. Так что Чарлзу приходится ползать по коридору на четвереньках, играя «в лошадку». Ги, конечно, ничего не весит, но пол здесь чертовски неровный.

– Слушай, тут были еще двое. Где они?

– Они долго ругались внизу, а потом решили подняться сюда, но на лестнице снова поругались и пошли к комнатам матушки.

«Комнатами матушки» Ги называет другую часть второго этажа, где располагались женские покои. После его матушки там, конечно, пожило еще очень много женщин, но Ги это объяснять бесполезно. Да и к чему?

– А я одного из них видел раньше, – вдруг решает похвастаться Ги.

– Видел? – удивленно переспрашивает Чарлз. – Кого?

– Того, что со шрамом.

– А когда ты его видел?

Ги задумывается, закатывает глаза. Это делает его страшно серьезным и смешным. Если, конечно, забыть, что перед вами призрак мертвого ребенка.

– Я его видел… давно.

– Когда именно? – мягко спрашивает Чарлз. – Кто здесь жил?

– Он… Точно! – радостно кричит Ги. – Он приезжал к Итальянцу, когда тебя здесь не было! И он тоже называет Итальянца Итальянцем, а не Его светлостью.

От этого восторженного замечания Чарлз морщится.

– Вообще-то это неуважительно.

– Как хочу, так и называю, – презрительно отбривает его Ги.

Тоже весьма забавно для семилетнего мальчика.

– То есть Его светлость был знаком с тем человеком со шрамом?

– Ага, – Ги кивает.

– Еще тогда?

– Ага, – Ги хитро улыбается.

– И они с Арнольдом пошли в комнаты твоей матушки?

– Ага. Со вторым. Наверное, он и есть Арнольд. Я не понимаю язык, на котором они говорят.

Это, действительно, проблема. К сожалению, уже не осталось никого, кто поймет, что Ги говорит, даже если не пустится наутек от одного его вида.

– Ладно, великий рыцарь, – Чарлз встает на четвереньки, – твой конь готов к битве.

Ги взвизгивает от восторга, бросает лошадку-палочку и вскарабкивается на Чарлза.

– Но! – громко провозглашает он.

Чарлз по лошадиному ржет и переходит сначала на рысь, а потом и на галоп под восторженные крики Ги.

Ги Аквинский умер в двенадцатом веке. Он был четвертым сыном еще одного Ги, герцога Аквинского³, владельца этого самого замка. Три его старших брата умерли, и Ги должен был унаследовать титул и земли. А еще у Ги была старшая сестра Алинор. И вот эта самая Алинор без памяти влюбилась в бродячего рыцаря и вопреки воле отца вышла за него замуж. Одним прекрасным весенним утром семилетний Ги играл на лестнице со своей лошадкой. Непонятно, как так вышло, но вокруг никого не было, что очень странно для замка, в котором с утра до вечера царила суета. Муж его старшей сестры, тот самый рыцарь, у которого была кличка Итальянец, дал маленькому Ги пинка, он упал с лестницы и сломал себе шею. Ги-старший скоропостижно скончался через полгода, а Итальянец после внушительного подношения короне стал герцогом сам. Вот такая грустная история.

– Быстрее, Карл! – недовольно приказывает Ги.

– Да, мой рыцарь!

И все-таки интересно, кто такой этот Генри, раз он знал Его светлость еще в те времена. Как, черт возьми, этот Генри до сих пор жив?

***

Арнольд Кевендишь не верит своим глазам. Мало того, что призрак ребенка существует, так этот призрак сейчас с огромным удовольствием восседает на спине у Чарлза Брауна, который изображает из себя лошадь, ржет, фыркает и мотает головой, чем вызывает у призрака непередаваемый восторг.

– С ума сойти… – шепчет Арнольд.

– А я говорил, – хихикает Генри.

Они подглядывают в щель в двери, которая расположена в конце коридора. То, что сейчас видит Арнольд, очень странно, это не поддается логическому объяснению.

– Он знает, где книга, – продолжает Генри. – Он приведет нас к ней.

– А труп? – спрашивает Арнольд. – Кто-то же убил Мура…

– Да какая теперь разница! Главное – книга, Чарлз нас к ней приведет… В смысле, Карл. Его на самом деле Карл зовут. Он теперь пойдет проверять, на месте она или нет.

– Он же тебя не знает? – осторожно спрашивает Арнольд.

Он как завороженный все еще наблюдает за тем, как призрак играет с человеком. То есть, нет… Если Чарлз на самом деле то, что говорит о нем Генри, то он, наверное, не очень человек. Правильнее было бы сказать, что мертвый призрак играет с живым призраком. Ну да. Как-то так, наверное.

– Нет, мы не встречались, – отвечает Генри.

Генри тоже живой призрак.

– Тебе правда что ли так нужны деньги? – спрашивает Арнольд.

– А ты думаешь, мне есть не нужно?

Логично, черт возьми.

***

– А они за нами смотрят, – говорит Ги.

– Кто?

– Те двое. Они подглядывают с кухонной лестницы.

Чарлз с трудом давит в себе желание посмотреть в ту сторону.

– И давно?

– Давно.

– А почему ты сразу не сказал?

– Потому что ты не стал бы со мной играть.

Не придерешься.

– Подглядывать нехорошо. Знаешь что, Ги, а давай их проучим?

– Пугать людей плохо, – укоризненно отвечает ему мальчик.

Чарлз вздыхает.

– Да. Это плохо. Но я тебе разрешаю. Но только один раз, потому что я тебе разрешаю, понятно?

– Понятно, – отвечает Ги.

По губам Чарлза скользит хитрая улыбка, очень тихо, даже не шепотом, а одними губами он говорит что-то Ги.

– Ладно, – отвечает тот.

Ги исчезает. И его деревянная лошадка тоже.

***

– Исчез… – шепчет Арнольд.

– А что Карл? – Генри пытается оттолкнуть его от двери.

– Встает. Кажется, собрался куда-то.

– Точно за книгой…

И тут раздается раскат грома, но не в небе, а прямо на лестничном пролете, где они стоят, ярко вспыхивает пламя и появляется грандиозная тень.

– Вот черт! – Арнольд резко открывает дверь и почти падает в коридор.

Генри – следом за ним. Тень приобретает очертания и становится исполинской лошадью с огненной гривой. Конь встает на дыбы, ржет, а потом его копыта ударяют об пол, поднимая снопы искр. Арнольд бросается вперед, потом вниз по лестнице, потом… куда? Он перепрыгивает через мертвого Джона Мура, вляпывается ногой в лужу его крови, поскальзывается, но с трудом сохраняет равновесие и снова куда-то бежит. Кажется, все это время он кричит как сумасшедший.

– Да это чертов призрак! – орет ему в ответ Генри, но Арнольд его не слышит, он носится по залу, а конь скачет за ним.

Они бегают как на ипподроме: Арнольд, Генри и огненный конь. Арнольд бросается в первый же коридор, потом сворачивает еще в один. Он не слишком хорошо ориентируется в замке, а сейчас так и вовсе не может понять, куда он бежит и где находится. Наконец, они с Генри оказываются в какой-то небольшой комнате, заваленной старой мебелью. Арнольд запирает дверь на задвижку и прислоняется к ней спиной. Тихо. Генри тяжело дышит рядом.

– Кажется, исчез… – шепчет Арнольд.

И в этот момент раздается скрежет. Из маленького окошка под потолком еле-еле льется свет, в основном больше от молний, которые так и продолжают сверкать на ночном грозовом небе. В стене открывается провал, и из него выходит человек. В руке у него меч, тот самый длинный меч, который висел на стене в зале. Арнольд пытается открыть дверь.

– Не-а. Не думай даже, – меч свистит в воздухе.

Арнольд замирает, медленно поворачивается, потому что стоять спиной к этому человеку еще страшнее, чем смотреть на него. А Чарльз Браун так легко, как будто только этим всю жизнь и занимался, поднимает тяжеленный меч одной рукой и приставляет его острие к горлу Генри Филлипса.

– И кто ты на хрен такой? – спрашивает Чарлз.

Генри скалится, вдруг делает резкое движения, заныривая под меч, и со всей силы врезается в Чарлза. Оба отлетают к противоположной стене, падают в провал, из которого вышел Чарлз. Слышны звуки борьбы. Арнольд, пользуясь возможностью, открывает дверь, выбегает в коридор, и тут же снова перед ним возникает огненный конь. Честно говоря, Арнольду хочется плакать. Да гори она в аду эта проклятая книга! Да гори в аду этот проклятый замок! Он бежит обратно, но конь снова оказывается перед ним. Он как будто загоняет его обратно в комнату, где дерутся Чарлз и Генри, дико ржет, высекает искры из пола. Выбора нет, приходится вернуться.

Исход противостояния еще не решен. Огромный меч валяется в стороне, а Чарлз и Генри с переменным успехом дубасят друг друга, пытаясь до него дотянуться. Арнольду неинтересно, чем это закончится. Этот тайный проход в стене, который открыл Чарлз, совершенно не внушает ему доверия, да и придется пробираться мимо дерущихся. А вот окно, окно ближе. Да, оно узкое, под самым потолком, но в него вполне можно протиснуться, рядом с ним как раз стоит шкаф, на который как по лестнице можно взобраться по сложенным стульям. Они на первом этаже, но Арнольду совершенно плевать, куда именно выходит это окно: на кладбище, прямо в ров, во внутренний двор – единственное, что ему нужно, так это убраться подальше от этих дерущихся людей и призрачного огненного коня. Арнольд даже сам не может понять, как он так быстро взбирается на шкаф, открывает окно и практически выпадает наружу. Вслед ему доносятся нечленораздельные крики. Или Арнольду кажется, что это кричали ему, а на самом деле, они кричат друг на друга.

Под окном оказывается не ров, а земля, правда, до нее всего метр, но даже с такой высоты Арнольд ухитряется упасть и очень больно ударить бок. Наверняка, что-то себе отбил или даже сломал. Хлещет дождь. Арнольд с трудом поднимается, хватается рукой за стену. Дождь заливает глаза, одежда становится мокрой насквозь за считанные мгновенья. Нужно убираться отсюда, вдруг эти двое сумасшедших тоже решат выпрыгнуть в окно.

– Черт… – почти воет Арнольд и бредет вперед.

Только сейчас он понимает, что попал на кладбище. То тут, то там торчат из земли покрытые мхом могильные камни, Арнольд натыкается на них, падает, снова поднимается. Перед ним возникает какая-то темная махина. Арнольд догадывается, что это склеп герцогов Аквинских. Он почти вваливается внутрь, сбивая хлипкую металлическую решетку. Наплевать. Это его замок, он может делать здесь все, что захочет.

Арнольд прислоняется спиной к стене и тяжело дышит. Здесь сухо, и здесь нет привидений и мужиков, которые хотят убить друг друга мечами – этого вполне достаточно, чтобы это место временно можно было считать лучшим местом на свете. Хотя… Арнольд смотрит на ряд гробов. А если тот мальчик – не единственное привидение в Аквине? Если сейчас крышка гроба медленно отъедет в сторону, и из него поднимется кто-нибудь из Аквинских господ, которые почили чуть ли не тысячу лет назад? Или не почили?

– О господи… – шепчет Арнольд и закрывает глаза. – Господи, прости мне мой грех тщеславия, помоги мне пережить эту ночь…

***

Это началось шестнадцать лет назад. Арнольд Кевендишь к тому времени уже был владельцем успешной промышленной компании. Конечно, не такой успешной, как сейчас, но денег у Арнольда уже было больше, чем достаточно. И вот как-то раз Арнольду попалась интересная статья. Эту статью он прочитал в газете, которую его водитель забыл на заднем сиденье. Это была какая-то желтая газетенка, в которой пишут про пришельцев, призраков и романы звезд десятой величины, но статья выглядела очень осмысленно и подписана была человеком, который представлялся доктором наук. Арнольд перечитал статью несколько раз. Со всех точек зрения это был псевдонаучный бред: мол, в Древнем Египте существовало какое-то тайное заклинание, которое может вызвать бога мертвых Анубиса⁴, и тот станет служить тому, кто его вызвал, а заодно исполнит все желания и подарит бессмертие. Эта статья ничем не отличалась от остальных статей в газете, но была одна деталь, которая зацепила Арнольда: слишком академический слог. Вся эта чушь собачья излагалась долго, нудно и якобы с научными доказательствами. Никаких вам «горячих» деталей, вроде кровавых ритуалов с убитыми младенцами и обескровленными девственницами – просто очень невероятные, но очень четко и обоснованно изложенные факты. Если, конечно, автору вся эта логическая стройность не причудилась. Жизнь Арнольда была скучной. Очень скучной. Все утро он размышлял об этой статье и даже невпопад отвечал что-то на совещаниях, хотя это на него было совершенно не похоже. После обеда он, наконец, сдался и дал указание своему помощнику связаться с газетой и найти этого так называемого «доктора наук».

На следующий день выяснилось нечто невероятное – доктор наук и вправду оказался доктором, но совершенно поехавшим на навязчивой идее, связанной с какой-то там книгой, которая дарит бессмертие. На этой почве его уволили из университета, от него ушла жена, а дети с ним не общались. Арнольд захотел с ним встретиться в тот же день, что, конечно же, было легко реализовать, так как у доктора наук было не слишком много занятий. Их беседа проходила очень мило, за чашкой плохого чая на продавленном диване.

– Понимаете, господин Кевендишь, – шепелявил доктор наук, – я эту книгу не выдумал. Ее нашли в Танисе⁵ еще в конце девятнадцатого века. Конечно, тогда результаты раскопок документировали не так тщательно, как сейчас. Цель, знаете ли, была раскопать как можно больше… Но, – он вытер нос матерчатым носовым платком, – один такой свиток точно нашли.

– Свиток? – переспросил Кевендишь.

– Папирус, – доктор наук почему-то с тоской посмотрел на него. – Это был папирус с заклинанием.

– И почему вы решили, что оно работает?

– Так написано. И я склонен этому верить. Понимаете ли, есть несколько свидетельств из более поздних эпох о том, что эта книга работает.

– Насколько поздних?

– Двенадцатый век.

– До нашей эры? – уточнил Арнольд, потому что не имел ни малейшего понятия об истории Древнего Египта.

– Нашей эры. Во Франции. Есть один человек, который утверждает, что он держал в руках эту книгу и на несколько мгновений Анубис стал его слугой. С тех самых пор он получил вечную жизнь. Я могу вас познакомить.

– С человеком, который жив с двенадцатого века? – на губах Кевендиша появилась улыбка.

– Вообще-то, он родился в одиннадцатом.

Ну, ситуация становится более ясной: этот чудик не только псих, но еще и очень доверчивый псих. Ну и само собой, на ловца и зверь бежит.

– Познакомьте, пожалуйста, – очень вежливо попросил Кевендишь.

В то, что кто-то может выжить с двенадцатого века, ему верилось мало, а вот дать в морду аферисту на доверии можно было вполне.

Кевендишь вернулся на следующий день, но на этот раз на продавленном диване сидел не только доктор наук, но и высокий человек, лицо которого по диагонали пересекал шрам.

– Генри Филлипс, – представился человек. – Точнее, Герон Безземельный.

– Да ну? – Кевендишь оскалился.

Но потом Филлипс рассказал ему все с самого начала: и про книгу, и про бессмертие, и про то, что эта книга все еще где-то во Франции, и у Арнольда есть вполне себе реальный шанс обрести вечную жизнь. Звучало убедительно, соблазн был слишком велик. Генри навел его на герцогов Аквинских, и Арнольд шерстил архивы по всему миру, пока поиски не привели его к тому, что было очевидно с самого начала: с того самого проклятого двенадцатого века книга, похоже, так и лежала в замке Аквин. Но нельзя просто так явиться в замок и перевернуть все вверх дном. Семь лет назад Арнольд начал переговоры о покупке замка. Сделка состоялась в прошлом месяце, но сейчас, сидя в углу склепа, Арнольд уже совершенно не уверен в том, что его многолетнее увлечение приведет к вечной жизни, а не к смерти.

Раскат грома. Арнольд вздрагивает.

***

– Да где они? – Эллис нервно ходит по комнате. – Где Арнольд? Где этот Генри? Куда Чарлз запропастился?

И тут из коридора раздается панический, почти истеричный крик. Эллис и Софи невольно подходят ближе друг к другу, то есть это Софи подходит к Эллис, та стоит на месте.

– Кто это кричал? – спрашивает Софи.

– Арнольд, кажется, – отвечает Эллис. – Очень похоже.

– Что нам делать? – спрашивает Софи.

– А что мы можем сделать? Запремся и не будем никому открывать. Утром постараемся выбраться отсюда.

– Но отец…

– Так иди, спасай его! – не выдерживает Эллис. – Ты понимаешь, что среди нас было четыре мужика, а сейчас ни одного не осталось? Единственное, что мы можем сделать – это сидеть здесь тихо и молиться.

Софи сжимает губы. Ее лицо искажается, но она понимает, что Эллис права. А Эллис подходит к окну, опирается на узкий подоконник и невидящим взглядом смотрит на кладбище. Она стоит так минут пятнадцать, а потом ее взгляд становится осмысленным, потому что на кладбище начинает кое-что происходить. Она видит Арнольда Кевендиша, который прячется в склепе.

– Ну конечно… – шепчет Эллис.

– Что? – Софи вытягивает шею.

Эллис оборачивается и смотрит на нее с улыбкой.

– Ты теперь совсем-совсем одна, малышка Софи.

***

– Кто ты? – очередной удар Чарлза выбивает Генри Филлипсу пару зубов. – Кто ты такой, а?

Битва проиграна, Генри пора бы уже это признать.

– Я…

– Кто?

– Меня зовут Герон.

– Чего?

– Герон.

– Какой еще на фиг Герон?

– Ты же Карл Аквинский, да? А по тебе сразу видно, что ты псих, – Генри улыбается окровавленной улыбкой.

Карл лишает его еще пары зубов и улыбка Герона становится еще более кровавой.

– Приятно, когда твоя репутация идет впереди тебя.

Глава 2. Безумец. История Карла Аквинского

Колокола начинают звонить в пять часов утра, собирая монахов к заутрене. Серые силуэты торопливо выползают из своих ночных укрытий, сливаются в единый поток и исчезают внутри угловатой церкви. Тропинка, по которой достопочтенные святые идут к богу, проходит мимо глухой стены главного здания монастыря. Эта стена совершенно ровная, кроме одного единственного окна, которое закрывает железная решетка с толстыми прутьями. Само по себе достаточно странно, но еще более подозрительным кажется поведение монахов, когда они проходят мимо этой стены. Достопочтенные братья закрывают головы руками и стараются пониже натянуть капюшоны своих монашеских ряс. Как выясняется, в это холодное зимнее утро подобные предосторожности не лишние. Вот один из братьев кричит, когда ему в голову прилетает точно брошенное яблоко. Остальные бросаются врассыпную, но не тут-то было. Вслед за яблоком летит сапог, потом железная миска, потом еще один сапог, и, наконец, кружка. Все снаряды достигают своей цели, кроме кружки – та разбивается о каменную дорожку, окатывая монахов брызгами глиняных черепков. Достопочтенные братья замирают, но продолжения не следует. Один из братьев осторожно идет вперед, другой поднимает голову, тихо охает и пытается остановить смельчака, но слишком поздно: из одинокого зарешеченного окна извергается содержимое ночного горшка, которое с издевательской точностью обрушивается прямо на достопочтенного брата. Впрочем, никто не обольщается. Все знают, что это только начало. В окне за решеткой появляется стоящий в полный рост совершенно голый и очень худой человек.

– Доброе утро, моя паства! – громким голосом провозглашает он. – Сегодня, как и всегда, мы погрузимся в пучину богословия и попробуем осознать причины, по которым вы согласились всю жизнь морозить задницы, жрать репу и не трахаться с бабами. Так как в прошлый раз мы успешно одолели последнюю главу Евангелия от Матфея, то предлагаю перейти к Евангелию от Луки, что также обещает быть крайне и крайне интересным чтивом, – в руках человека в окне появляется книга. – Итак! Мы начинаем! Во дни Ирода, царя Иудейского, был священник из Авиевой чреды, именем Захария…

Монахи снова тянутся к церкви. Человек в окне продолжает читать, почти после каждого предложения останавливаясь, чтобы прокомментировать прочитанное в той же манере, в которой он начал свою речь. Монахи не слушают. Наконец, последний из достопочтенных братьев скрывается внутри церкви, колокола перестают звонить. Человек в окне замолкает, бросает книгу куда-то за спину, спускается с подоконника и закрывает ставни. Он на одной ноге допрыгивает до кровати и залезает с головой под шерстяное одеяло. Так он проводит следующие сорок минут. Потом в двери открывается небольшое окошко, появляется поднос с миской и чашкой.

– Завтрак, Ваша светлость, – раздается из-за двери.

– А не пошел бы ты, Евстафий, на хрен? – отвечают из-под одеяла.

– Я бы на вашем месте не отказывался от еды, Ваша светлость, а то завтра вам нечем будет кидаться в монахов.

– А ты не на моем месте, – парируют из-под одеяла.

– И вы плохо едите, – невозмутимо продолжает Евстафий, – да еще и каждое утро стоите на холоде. Добром это не кончится.

Человек раздраженно откидывает одеяло, встает, шлепает голыми ногами по полу и резко захлопывает окошко в двери со своей стороны. Каша из миски и вода летят на стоящего по ту сторону монаха.

– Будете и дальше так себя вести, вам забьют окно.

– Что-то за последний год так и не забили, – отрезают из-за двери.

– Зато в прошлом году вы лишились прогулок из-за вашего поведения.

– Именно потому, что меня лишили прогулок, меня не могут лишить окна. Это слишком бесчеловечно даже по вашим меркам.

– И сегодня вас будут мыть.

– Что-то часто в последнее время. У меня закрадываются подозрения, Евстафий, что тебе просто нравится смотреть на меня голого.

– А у меня закрадываются подозрения, Ваша светлость, что вам нравится, когда вас видят голым – иначе ваши выходки объяснить нельзя.

– А зачем их объяснять? Я же сумасшедший, – бурчит себе под нос человек и снова залезает под одеяло.

Под одеялом он лежит до обедни. Евстафий снова приносит еду, но на этот раз человек даже не встает. Еще через два часа Евстафий возвращается с двумя другими монахами и открывает ключом дверь. Внутри светло. У стены стоит койка, на которой, свернувшись в клубок под одеялом, лежит безумец. Также в комнате стоят стол и стул, в углу навалены книги, многие из которых разорваны на части. Евстафий смотрит на стену: на камне нацарапаны линии, их уже так много, что безумцу приходится залезать на стол, чтобы продолжать свое дело. Евстафий знает, что сегодня он нарисовал восемьсот сорок четвертую черту – по количеству дней своего пребывания в монастыре Святого Лазаря⁶.

– Пора мыться, Ваша светлость, – тихо говорит монах.

Одеяло откидывается, и безумец садится на кровати. Он истощен, сероватая кожа натянулась на ребрах, как на барабане, ногти на руках и ногах синие, синие же губы. На осунувшемся лице клоками растет борода, рыжие волосы неровно подстрижены, с левой стороны выдран целый клок. Неестественно яркие зеленые глаза останавливаются на монахе.

– Будете себя хорошо вести сегодня? – ласково спрашивает Евстафий.

Безумец смотрит на почти двухметровых монахов.

– По всей видимости, да, – отвечает он.

– Тогда одевайтесь.

– Не хочу, – безумец мотает головой, – так пойду. Какая на фиг разница?

Да никакой, думает Евстафий. Безумец встает.

– Ну что, ребята, Его светлость отправляются принимать ванну, – он разводит руками. – Мне идти самому или мои верные слуги понесут меня на руках?

– Самому, – отвечает Евстафий.

– Ладно, – безумец скребет щеку. – Пошли тогда.

Он с удивительной беззаботностью выходит за дверь, как будто бы такая возможность представляется ему не раз в неделю, а каждый день. Евстафий накидывает ему на плечи теплый плащ, подбитый волчьим мехом. Безумец, кажется, этого даже не замечает.

– Какое сегодня число? – спрашивает он.

– Пятое февраля.

– Зима… – задумчиво протягивает безумец.

– К вам приехали гости, – наконец, решается сказать Евстафий.

Обычно эта достаточно редкая для безумца новость вызывает у него приступ ярости, но сегодня он только пожимает плечами.

– Кого принесло?

– Ее светлость.

– А Его светлость не жаловали нас своим присутствием? – уточняет безумец.

Он начинает подпрыгивать при каждом шаге. Надо бы ему сапоги надеть, думает Евстафий, пол то холодный. Впрочем, и это может вызвать целую бурю эмоций, поэтому быстрее позволить ему дойти босиком, чем участвовать в часовом скандале с воплями.

– Его светлость не приехали.

Его светлость давно не приезжали. Строго говоря, отец Карла приезжал только один раз, молча посмотрел на сына через оконце в двери и уехал.

– Печально, – безумец намеревается сделать что-то, напоминающее сальто, но путается в плаще, и если бы его не подхватил один из монахов, то он точно расшиб бы себе голову. – Дашь мне бумагу и чернила, Евстафий? Я хочу написать Его светлости письмо и передать с многоуважаемой герцогиней.

– Конечно, – отвечает монах.

Хотя все и так знают, что в этом письме напишет Его светлость Карл. Евстафий в своей мирской жизни был простым деревенским кузнецом, но даже его удивляют некоторые словесные изобретения, которые использует безумец. Впрочем, чему тут удивляться, человек-то образованный, все Евангелия перечитал по три раза. Правда, из окна и голый, но это в данном контексте роли не играет. Евстафий улыбается своей сложной мысли – слово «контекст» и как его употреблять он тоже узнал от безумца.

Наконец, они доходят до бани. Для безумца специально подготовили большую бадью с теплой водой. Безумец сбрасывает на пол плащ, устало смотрит на Евстафия и спрашивает:

– Вам обязательно каждый раз при этом присутствовать?

Евстафий кивает.

– Ладно, – безумец пожимает плечами и залезает в бадью, – приступайте к омовению, а то госпожа герцогиня издохнут раньше времени от того смрада, который от меня исходит.

Последняя фраза Евстафию очень не нравится, что-то ему подсказывает, что вечер выдастся богатым на события.

Но больше ничего беды не предвещает. Безумец покорно дает себя помыть, побрить, причесать, одевается в специально хранимую Евстафием для таких случаев приличную одежду и без сопротивления дает себя отвести в монастырскую башню, где ему предстоит встреча с посетительницей. Вообще-то, у любого нормального человека от такого зрелища волосы на голове встали бы дыбом, но Евстафий всегда заставляет себя думать, что все это исключительно ради блага его подопечного. А дело в том, что посреди почти полностью пустой комнаты в монастырской башне стоит широкий обеденный стол. По одну его сторону накрыт полноценный ужин на одну персону: блюдо с куропаткой, кувшин с вином, тарелка, кубок и нож. По другую сторону – только кресло. Безумец покорно садится в него и кладет руки на подлокотники.

– Давай, Евстафий, – со вздохом говорит он.

– Мне это не доставляет никакого удовольствия, Ваша светлость, – тихо отвечает монах.

– Не береди мне душу, – безумец широко улыбается.

Евстафий наклоняется и привязывает руки безумца кожаными ремнями к подлокотникам.

– Правая – слишком туго.

– Простите, Ваша светлость, – Евстафий перетягивает ремень.

Безумец откидывает голову на подголовник и закрывает глаза. Он слышит, как открывается и закрывается дверь, шуршат юбки женского платья, а потом тихий голос произносит:

– Здравствуй, Карл.

– Привет, Марианна, – Карл Аквинский открывает глаза и улыбается.

А Евстафий в это время разглядывает герцогиню. В последний раз она приезжала почти год назад, до этого, правда, наезжала часто, где-то раз в пару месяцев. Но потом, видимо, потеряла интерес к узнику монастыря Святого Лазаря. Евстафию она не нравится: вроде бы достаточно красивая женщина, всегда смотрит с сочувствием на Их светлость, даже вроде как старается сделать что-то хорошее. Но Евстафия это не обманывает, он видит, как после этих встреч его подопечный по нескольку дней ходит кругами по своей комнате и что-то бормочет себе под нос, он кричит во сне, иногда не разговаривает неделями. Но на встречах с герцогиней… О, на встречах с герцогиней его безумец превращается в настоящего герцога, и, похоже, только Евстафий понимает, чего ему это стоит.

– Ты не будешь ужинать? – спрашивает Марианна.

– Я привязан к креслу, – отвечает Карл, – но если ты будешь так любезна, что оставишь что-нибудь, я думаю, мне это принесут потом.

Повисает тишина. Марианна осторожно отодвигает от себя тарелку. Карл наклоняет голову и с полуулыбкой на запекшихся губах смотрит на нее.

– Как отец? – спрашивает он.

– Все в порядке, спасибо, – коротко отвечает Марианна.

– Передашь ему письмо от меня?

– Конечно…

Карл кивает Евстафию, тот степенно подходит к Марианне и кладет на стол конверт, скрепленный сургучом.

– Только не читай, – просит Карл.

– Я и так знаю, что ты там обычно пишешь.

– И проследи, чтобы он прочитал, – Карл делает вид, что не услышал ее слов.

Марианна усмехается.

– Извини, но этого я тебе обещать не могу.

Тут уж даже Евстафий злится. Могла бы и соврать, в конце концов…

– Пусть прочитает, ему будет любопытно.

Марианна не отвечает.

– Как твоя дочь? – Карл продолжает светскую беседу.

У Евстафия от его голоса по спине пробегает дрожь, настолько он не похож на обычный голос безумца.

– Хорошо.

– Евстафий, – Карл поднимает голову, – пошли кого-нибудь ко мне. Пусть принесут ту библию с красивыми рисунками, я хочу отправить ее в подарок сестре.

Евстафий мнется.

– Вы ее выбросили из окна в прошлом месяце, – шепчет он.

– Так принеси любую другую! – шипит в ответ Карл. – Здесь библий что-то ли мало?

Марианна если и слышит их разговор, то не подает виду. Евстафий отходит к двери и передает указание другому монаху.

– Зачем ты приехала, Марианна? – наконец, спрашивает Карл.

– Я же обещала, что буду приезжать…

– Зачем? – повторяет свой вопрос Карл.

– Я беспокоюсь за тебя, вот и…

– У тебя умер сын, – перебивает ее Карл, – это было месяц назад, и ты не придумала ничего лучше, чем поехать смотреть на умалишенного?

– Пожалуйста, не нужно… – Марианна отворачивается.

– Хорошо, – Карл стискивает подлокотники, – хорошо, прости. Я сочувствую… я сочувствую вам обоим…. Расскажи мне что-нибудь. Мне-то тебе нечего рассказать, у нас тут ничего не происходит.

Но Марианна молчит.

– Извини, – она поднимается, – не нужно было приезжать. И правда, еще слишком рано, я думала, что это путешествие пойдет мне на пользу.

Тут уж Евстафий чуть не задыхается от возмущения. На пользу? А как насчет Его светлости? О том, что идет ему на пользу, никто не думает?

– Да, – Карл кивает, – конечно, прости. Но все-таки передай, пожалуйста, отцу письмо. Это важно.

– Хорошо, – Марианна небрежно берет со стола конверт и выходит.

Когда герцогиня Аквинская покидает комнату, Карл смотрит на Евстафия и спрашивает:

– Я могу поесть?

Евстафий аж подпрыгивает на месте. Ну наконец-то! После почти недельной голодовки у его подопечного проснулся аппетит! Евстафий тут же придвигает Карлу куропатку, наливает в кубок вино и развязывает ремни. Карл отрывает от куропатки крыло и принимается неторопливо его обгладывать.

– Думаешь, она что-нибудь передаст? – спрашивает Карл.

– Если Ваша светлость позволит… – Евстафий мнется.

Когда Карл в рассудке, монах чувствует себя рядом с ним в высшей степени неловко.

– Ну?

– По-моему она и приезжала то сюда только для того, чтобы вы ей что-то передали.

– Вот и мне так кажется, – Карл делает глоток вина, закрывает глаза, наслаждаясь вкусом, а потом выпивает весь кубок залпом. – Евстафий, можно мне еще вина? Вы же все равно его выльете…

Евстафий вздыхает. А с другой стороны, почему бы и нет? Пусть хоть весь кувшин выпьет, если ему от этого хоть на какое-то время станет легче.

Евстафий не так, чтобы и сильно удивляется, когда неделю спустя его вызывает приор и сообщает, что в ближайшее время монастырь Святого Лазаря намерен посетить Его светлость герцог Иан Аквинский. Естественно, от Евстафия требуется подготовить все по высшему разряду, а также устроить так, чтобы его подопечный по возможности вел себя прилично во время этого визита. С первым Евстафий проблем не видит, а вот второе поручение вызывает у него некоторые сомнения.

Дождавшись, когда Его светлость в очередной раз вывалит на него содержимое своего ужина, Евстафий снова открывает окошко в двери и задает темноте вопрос:

– Вы готовы видеть своего отца, Ваша светлость?

Темнота некоторое время молчит, а потом раздается короткий отрывистый смешок.

– Как никогда, мой друг.

И снова это не голос безумца, к которому Евстафий привык за эти годы.

– Он прибудет через несколько дней, мне поручено подготовить вас ко встрече.

– Я буду вести себя сносно, если ты об этом. Из ночного горшка обещаю его не обливать, хотя ты даже не представляешь, как бы мне этого хотелось.

В последнем Евстафий не сомневается. Он закрывает окошко и задумывается над тем, что же именно написал Карл своему отцу, что тот сразу же решил посетить монастырь Святого Лазаря.

Евстафий почти даже догадывается, как это все происходит.

***

Герцогиня возвращается в Аквин, усталая, бледная, с тоской и мукой в глазах. Вечером она входит в покои своего мужа и останавливается у двери, ожидая пока тот заговорит с ней. Герцог некоторое время делает вид, что не замечает ее, но потом все-таки поднимает голову.

– Как прошла поездка?

Марианна усмехается.

– А как она должна была пройти? – она садится на скамью и смотрит на огонь в камине.

Яркое пламя слепит глаза, но Марианне, похоже, этого и хочется.

– Он не бредил?

– Нет, – резко отвечает Марианна, – передавал тебе соболезнования в связи со смертью нашего сына.

Пауза.

– И это все?

Марианна резко вздыхает. Видимо, она ждет не такого ответа.

– Нет. Еще вот это, – она встает и бросает перед ним на стол конверт.

Герцог хмыкает.

– Не прочитаешь? – спрашивает Марианна.

– Может быть, позже, – отвечает герцог.

– Он просил, чтобы ты его прочитал.

– А там что-то настолько интересное, что мне стоит это читать? – фыркает герцог.

– Не знаю, – огрызается Марианна, – я его не открывала.

– Ну вот видишь… – герцог пожимает плечами.

Марианна качает головой, она подходит к камину и снова смотрит на огонь.

– Мне вот интересно: один твой сын умер, второго ты держишь взаперти как сумасшедшего – и все это не вызывает у тебя ни малейших эмоций? Даже намека на них? – она оборачивается, ее серые глаза горят на осунувшемся лице.

– В моем возрасте, Марианна, эмоций не вызывают и более важные вещи, – парирует герцог.

Марианна хочет что-то сказать, но отмахивается и выходит. Как только за ней закрывается дверь, герцог взламывает печать и разворачивает письмо. Ровным уверенным почерком там написана всего одна фраза.

«Я видел Черного пса, отец».

Герцог долго смотрит на бумагу, потом сминает письмо и бросает его в огонь. На следующий день он сообщает в монастырь Святого Лазаря о своем визите.

***

Карл сидит на подоконнике и смотрит, как монахи пробираются к церкви для молитвы. Их опасения весьма понятны, но в это утро у Карла другие планы – устраивать для них шоу он не собирается. Карл одет в серую рясу, поверх которой завернут в свое старое шерстяное одеяло – конец февраля показывает прощальный оскал зимы, и холод на улице стоит истинно собачий, но Карлу сегодня нужно как минимум неплохо соображать, а от холода его умственные способности лучше не становятся. Монахи впервые за последние два года следуют к заутрене без потерь, но Карл видит, как одна фигура почти у самой церкви разворачивается и быстро бежит обратно. Минут через двадцать Карл слышит, как открывается окошко в двери его комнаты.

– Ваша светлость… – робко начинает Евстафий.

– Да?

– Братья беспокоятся, все ли с вами в порядке.

Карл невольно улыбается. Эти монахи – неплохие ребята. Конечно, они не в восторге, когда их два года подряд во всех смыслах этого слова обливают грязью каждое утро, но стоит этому прекратиться, как они всерьез обеспокоились его судьбой.

– Передай, чтобы не волновались. Со мной все в порядке. И они грязные свиньи. Последнее обязательно передай.

Окошко в двери захлопывается, но Карл готов поклясться, что Евстафий давится от смеха. Хороший он человек, этот Евстафий. Практически единственный человек, с которым Карл общался в последние два года. Когда он выберется отсюда, то устроит так, чтобы Евстафий стал приором монастыря, он сможет справиться с этой должностью, и он этого заслуживает.

Но на сегодня у Карла более важные задачи. Из окна его комнаты виден въезд в монастырь, и Карл ожидает посетителя. Колокол на башне бьет шесть утра, потом семь, потом восемь, девять, десять. Колокол отбивает каждый час, потом обедню, потом вечернюю молитву. Иногда появляется Евстафий и что-то там как всегда гундосит про то, что Карлу нужно поесть, но Карл не обращает на него внимания. Полночь. Монастырский двор пуст, восходит луна, яркая и зловещая в прозрачном зимнем воздухе. Карл кутается в шерстяное одеяло. Неужели он так и не заявится? Не может такого быть… Час ночи. Два часа… И вот во дворе начинается какое-то шевеление. В ворота монастыря въезжает шеренга всадников с факелами. Одного из них Карл узнает сразу – развевающийся плащ, безупречная выправка, прекрасный вороной конь… Карл чувствует укол зависти, сам он никогда так блистательно не выглядел в седле. Не так уж и удивительно, что Марианна все-таки вышла замуж за его отца, а не за него самого. Ну да ладно, Марианна – это дело прошлое, она сама выбрала свою судьбу. Карл видит, как всадники спешиваются, на середину монастырского двора выходит заспанный приор, но герцог даже не останавливается. Он исчезает из вида. Карл поудобнее устраивается на подоконнике. Минут через пятнадцать окошко в двери чуть приоткрывается.

– Он приехал, Ваша светлость, – говорит Евстафий.

– Я видел, – отвечает Карл. – Не задерживай его, он не любит ждать.

Как будто бы Евстафий может задержать Иана Аквинского и при этом сохранить голову на плечах. Карл делает глубокий вдох.

Пять минут спустя он слышит, как отрывается дверь, раздаются шаги, легкие и почти беззвучные. В комнате становится светло – это Евстафий заботливо принес подсвечник. Потом дверь закрывается. Карл не оборачивается, ждет, пока герцог заговорит первым. Он снова слышит шаги, герцог начинает ходить по комнате, подходит к столу, потом к куче книг, сваленных в углу. По поводу последних Карл испытывает некоторые угрызения совести. Он знает, что в углу его комнаты лежит почти вся библиотека монастыря, и что не без его помощи эта библиотека выглядит весьма потрепанной. Шаги приближаются – герцог Аквинский встает у него за спиной.

– Красивый вид, – наконец, говорит он.

Какой там вид? Только тьма, да проклятая луна…

– Летом лучше, – отвечает Карл.

Он все-таки оборачивается. Отец стоит, опершись рукой о стену. Карл не видел его больше двух лет, но герцог Аквинский совершенно не изменился: темные волосы, красивое смуглое лицо и яркие зеленые глаза – пожалуй, единственное, что безошибочно указывает на их родство с Карлом. Герцог садится на стул у стола. Карл свешивает ноги с подоконника, кутается в свое одеяло. Герцог невольно смотрит на его босые ступни с посиневшими ногтями. Карл прекрасно понимает, что он сейчас видит перед собой: заморенный голодовкой человек с ввалившимися глазами, серым лицом и половиной выпавших волос на голове. Как бы Евстафий ни пытался привести его в порядок – это почти невозможно. Чудо, что еще все зубы на месте. Карл ждет, он не хочет первым начинать разговор.

– Не хочешь поужинать со мной? – спрашивает герцог.

– Не очень, – отвечает Карл, – обычно во время званых ужинов меня привязывают к стулу, чтобы я не заколол гостя ножом.

– Сегодня мы попробуем обойтись без ремней, – герцог поднимается и стучит в дверь.

Та тут же распахивается, и в дверном проеме появляется Евстафий.

– Ужин, – поясняет Карл.

Евстафий отходит в сторону и делает приглашающий жест. Герцог выходит, Карл спрыгивает с подоконника и идет за ним.

– Вы бы обулись, Ваша светлость, – чуть слышно говорит Евстафий.

– А где его сапоги? – спрашивает герцог.

Карл усмехается и смотрит на обалдевшего монаха. Нужно было предупредить, что у его отца слух как у кошки.

– Я выкинул их в окно, – отвечает Карл.

– Зачем?

– Я каждое утро устраиваю местной братии чтение святых писаний, иногда они не очень охотно слушают, так приходится по мере возможности применять силу.

Герцог разворачивается и смотрит на Евстафия.

– Сапоги, – холодно говорит он.

Евстафия как ветром сдувает.

– Ничего страшного, – примирительно говорит Карл, – я их все время выбрасываю в окно, поэтому они мне их и не приносят.

Герцог продолжает идти вперед, на слова Карла он даже не оборачивается. Карл шлепает следом. Вообще-то, Евстафий прав – действительно холодно.

На этот раз стол накрывают не в башне, а в покоях приора. Карл здесь никогда раньше не был, поэтому богатство комнат скромного настоятеля монастыря заставляет его улыбнуться: мебель явно выписана из Италии, на стенах висят весьма внушительные гобелены и даже несколько картин, не очень удачных, на взгляд Карла, но все же не настолько плохих, чтобы дискредитировать вкус их обладателя. Стол на этот раз накрыт на две полноценные персоны, а не как обычно, когда Карл смотрит как его посетитель – а его единственным посетителем за все эти годы была Марианна – ест, а ему только остается вспоминать свою баланду. Герцог садится за стол и машет Карлу рукой. Карл тоже садится. В комнате они одни, герцог поднимается и наливает вина сначала себе, а потом Карлу. Свой кубок он выпивает залпом, Карл следует его примеру. Вино тут же ударяет в голову, в глазах начинает двоиться, по телу разливается почти уже забытое тепло.

– Как тебе здесь? – спрашивает герцог.

– Есть места и получше, – отвечает Карл и улыбается во весь ряд желтых зубов. – Но я не жалуюсь.

– Еще? – герцог указывает на кувшин.

Карл поднимается.

– Если позволите, теперь моя очередь наливать.

Он наливает сначала отцу, а потом себе. Вообще-то его уже и после первого кубка пошатывает, а после второго он вообще должен упасть лицом в тарелку. Раньше это показалось бы ему всего лишь легкой разминкой, но не теперь. Герцог снова выпивает вино залпом. Карлу приходится поддержать, и почти сразу же он чувствует, что это было роковой ошибкой. Главное теперь – не начинать разговор о матери, о Марианне или о том, что сам Карл гниет заживо в этой дыре. С большим трудом Карл возвращается на место и решает, что неплохо бы и закусить. На столе на этот раз не только куропатка, но и солонина и какие-то овощные изыски монастырского происхождения. Короче, прям безудержный пир, если не сказать большего. После перловки, впрочем, для Карла и это кажется банкетом при высшем монаршем дворе.

– Надолго планируешь здесь остаться?

Карл скалится.

– Ну не знаю. Я вроде как пока еще не всю монастырскую библиотеку привел в негодность.

Герцог улыбается.

– Судя по счетам, ты их разоряешь.

– Они присылают счета? – удивляется Карл. – Я каждое утро работаю у них проповедником. Это они мне должны.

Герцог продолжает улыбаться.

– Поверь мне, они другого мнения. Я ожидал, что у тебя здесь королевские покои, штат наложниц и личный оркестр.

– Из всего этого великолепия мне достался только Евстафий.

– Евстафий? – герцог удивленно вскидывает брови.

– Тот монах, которого ты видел. Он хорошо обо мне заботится.

– Я рад, что даже здесь ты нашел себе друга.

Первый кувшин с вином заканчивается. Герцог оглядывается по сторонам, видит еще несколько кувшинов на небольшом столике в углу, берет один и снова наливает себе и Карлу. Если так пойдет и дальше, то я потеряю возможность изъясняться человеческим языком, думает Карл. У герцога-то нет проблем, он всегда имел способность пить как лошадь и сохранять при этом здравый рассудок. Вот у Карла достаточно тонкие и трепетные отношения с алкоголем: если уж он начинает пить, то не может остановиться, пока не напивается до поросячьего визга. Карл цепляет ножом кусок солонины и отправляет его в рот. Несмотря на то, что эту дрянь ему приходится есть почти два года с завидной периодичностью, никогда еще солонина не казалась такой вкусной.

– Ну ты же не о Евстафии разговаривать сюда приехал…

Карл слышит, как на башне часы бьют три раза.

– Нет, Карл. Я приехал, чтобы спросить тебя о Черном псе.

***

Два года… Два очень долгих года. Сначала он думал, что сошел с ума, метался, бился головой о стены, старался всеми силами понять, в чем же именно состоит его безумие. Но он видел у себя только один его признак: он не помнил, почему отец выгнал его из Аквина. Все остальное он помнил во всех подробностях – детство, юность, его загульные друзья, потом помолвка с Марианной, дочерью герцога Гасского⁷, долгие – какие-то уж чересчур долгие – переговоры о приданом, а потом вдруг… Он здесь, заперт в клетке как животное, и несколько раз в день ему как зверю дают еду и воду. Карл пытался выяснить, в чем дело, он писал письма: Марианне, отцу, вообще всем, кого знал и кто умел читать. Марианна приезжала, но не отвечала на его вопросы, правда, вдруг выяснилось, что она вышла замуж за его отца и родила дочь, а потом и сына. Отец на письма не отвечал и никак не давал понять, что вообще помнит, что у него есть старший сын. Может, он сказал всем, что Карл умер? А что? Это было бы очень удобно: мертвый сын лучше сумасшедшего сына. Тем более, что и новая жена уже есть, может родить других детей, более нормальных.

И вот тогда-то и появился Черный пес. Огромная псина, которую Карл видел из окна своей комнаты почти каждую ночь. Сначала он решил, что это монастырский питомец, спросил Евстафия, но тот решительно отверг его догадки. Пес продолжал приходить каждую ночь, огромный, черный, лохматый и тощий как скелет. Через год Карл начал думать, что это его смерть, но для смерти это были слишком долгие свидания. Карл читал молитвы – пес оставался на своем месте. На него не действовало ничего: ни брань, ни священное писание. Пес продолжал приходить. Каждый день между третьим и четвертым часом ночи он медленно проходил по монастырскому двору мимо окна Карла, останавливался, смотрел прямо на него и шел дальше. Иногда, когда в небе светила полная луна, она отражалась в глазах пса, и они начинали сиять ярким зеленым светом.

Карл пытался найти в происходящем хоть какое-то рациональное зерно. Он заставил Евстафия перенести в его комнату чуть ли не все манускрипты монастыря в надежде найти в них зацепку, которая могла бы соединить то, что он видит, с реальностью. Сначала у него ничего не получалось. Первые полгода почти довели его до края той пропасти, которую на самом деле называют безумием. Потом он начал кое-что находить. Сначала только отголоски, признаки, намеки, ничего конкретного – всего лишь несколько слов или странные заметки, сделанные каким-то уже умершим монахом на полях книги. Но это давало ему шанс на то, что он не безумен, и проклятая псина не галлюцинация и не плод его воображения. Оказалось, что Черный пес был известным персонажем – страж мира мертвых, охраняющий вход в царство тьмы, предвестник несчастий, оборотень, который похищает детей, посланец из мира, который лежит за гранью реальности. Грань реальности – это именно то состояние, в котором находился Карл. К тому времени он уже чертовски устал: от однообразия монастырских дней, от визитов Марианны, которые приносили только боль, от незнания того, почему именно он здесь оказался. Что он такого сделал? Сколько раз он спрашивал об этом Марианну, но она так ему и не ответила… Почему она не ответила? Она же любила его когда-то! Почему она не может ему рассказать, как он здесь оказался? Он же не требует его отпустить, он хочет понять, в чем дело… А еще эта проклятая псина, которая пялится на него каждую ночь, и непонятно, существует она на самом деле или нет. В какой-то момент Карл сдался. Все ведь давно твердят, что у него с головой не в порядке, даже заперли, как будто он на людей бросается. Ладно. Сумасшедший, так сумасшедший… В ту ночь он ждал Черного пса так, как будто бы его появление было залогом его жизни. Наверное, так оно и было: нормальный человек больше не имел права на жизнь, но безумец, который каждое утро вещал голым из своего окна, был сейчас как никогда кстати. Всходила полная луна. Карл до рези в глазах всматривался в монастырский двор и ждал. И вот появился Черный пес. Тощее лохматое существо устало начало свой еженощный проход по монастырскому двору. Карл пилил его взглядом. Пес вдруг остановился, он поднял свою черную косматую голову и посмотрел на Карла. Прямо ему в глаза. Хотя их и разделяло весьма приличное расстояние, Карл видел глаза пса так, как будто бы он наклонился почти вплотную к его морде. Зеленые горящие глаза. Точно такие же Карл видел в зеркале. Почти его отражение. Хотя нет – не его отражение. В этих глазах горела старость, мудрость, годы, века, тысячелетия… Карл вдруг почувствовал страх, он отпрянул от окна, но глаза оставались так же близко к нему, как и раньше.

– Что ты такое? – прошептал Карл.

Пес наклонил голову – совершенно человеческий жест, усталый, с таким жестом взрослый собирается ответить на вопрос надоедливого ребенка.

– Что ты такое? – снова спросил Карл.

И на этот раз пес ответил.

***

– Я видел Черного пса, ты с ним как-то связан, – отвечает Карл.

Герцог откидывается на спинку кресла.

– У меня никогда не было собаки, Карл.

Тут уж приходит очередь Карла улыбаться.

– Ты забыл обо мне на два года, а стоило мне написать тебе о Черном псе, как ты на всех парах прискакал в монастырь.

Герцог смеется. Карл продолжает улыбаться. Вот уж действительно – как же это смешно. Обхохочешься.

– Отец…

Улыбка сползает с лица герцога. Карл слишком поздно понимает, почему именно – он уже много лет так его не называл.

– Ты опять решил надо мной поиздеваться?

Герцог не отвечает. Карл думает, что вряд ли ему представится более подходящий момент, чем сейчас.

– Думаешь, я не понимаю, к чему ты клонишь? Ты запер меня здесь, ты женился на женщине, которую я люблю, ты назвал вашу дочь именем моей матери, ты назвал вашего сына моим именем, и ты заставлял Марианну приезжать сюда, чтобы у меня не было ни единого шанса забыть об этом! Я страдал, отец! Ты даже не представляешь, как я страдал! Я думал, что сойду с ума. И знаешь что?

Герцог вопросительно смотрит на него.

– Я не сошел с ума.

Хотя мог бы.

– Поздравляю, Карл, – герцог кивает и наливает себе еще вина.

– С чем?

– С тем, что ты не сошел с ума, – Иан Аквинский пожимает плечами. – Это прямо-таки выдающееся достижение, учитывая, почему ты сюда попал.

Карл смотрит на него с подозрением. Он ведь не просто так коснулся этой темы – его отец вообще никогда просто так ничего не говорит, а Карл вот ни черта не помнит о том, почему он здесь. Интересно, герцог знаете об этом? Он все-таки читал письма Карла? Странный какой-то у них разговор.

– Ты это о чем? – осторожно спрашивает Карл.

– А ты не помнишь?

Ну, естественно… Все он знает.

– Что?

– То, почему ты сюда попал?

– Конечно, помню, – невозмутимо отвечает Карл.

Из-за того, что он пьян, ответ получается еще более фальшивым.

– И почему же?

Иан Аквинский поднимается и начинает неторопливо ходить по комнате. Он вроде как разглядывает гобелены приора, при этом незаметно оказываясь все ближе и ближе к Карлу.

– Не будем ворошить прошлое, – улыбается Карл.

– Почему же? Давай поворошим.

– А я не в настроении! – огрызается Карл.

– Потому что ты ни черта не помнишь! – голос герцога раздается почти над ухом Карла, Карл подскакивает от неожиданности. – Ты попал сюда потому, что убил меня!

– Что?! – Карл оборачивается.

Но вот он Иан Аквинский – живой и здоровый и даже отвратно улыбается.

– Бред не неси… – Карл ежится. – Для мертвого ты очень даже прыткий.

– О! Ты и правда ничего не помнишь! – герцог смеется.

– Да! – не выдерживает Карл. – Я ничего не помню! Но это не значит, что ты можешь разговаривать со мной так, как будто я и правда псих.

Иан Аквинский снова разглядывает гобелен.

– Красивый, да? – не выдерживает Карл. – Там, наверное, как раз изображено что-то такое, что объясняет, почему я тебя убил, а ты не умер.

– Ты был очень зол из-за того, что мы с Бернаром никак не могли договориться о приданом Марианны, и свадьба все откладывалась. Видимо, ты решил мне как-нибудь насолить, пролез в мои комнаты, вскрыл мой походный сундук и нашел там книгу, которая призывает Черного пса. Конечно, ты сначала ничего не понял, – герцог усмехается. – Но ты же упертый! Ты же разобрался! В итоге ты все-таки смог прочитать заклинание и вызвать Пса! Ну и не забыл, конечно, завершающий жест – ты перерезал мне горло. Выбрал самый что ни на есть благородный способ – подошел сзади и чиркнул кинжалом. Я даже не сообразил, что случилось. Но потом у тебя начались проблемы, Карл, потому что кое-что ты не учел – все это нужно было делать с трех до четырех утра, а тебе приспичило резать мне глотку в одиннадцать вечера.

– Что? – Карл трясет головой. – Какая книга? Причем здесь книга? Как я мог тебя убить, когда сейчас ты стоишь здесь и разглагольствуешь?

– Старая книга, Карл. Очень старая книга, которая дает власть над Черным псом. А по поводу остального, так вот – смотри, – герцог опускает ворот туники, и Карл видит у него на шее красный шрам.

Этого шрама там раньше не было.

– Я ничего не понимаю… – шепчет Карл.

Чушь какая-то… Выглядело бы совсем фантастически, если бы не эта проклятая псина, которая торчит под окнами Карла каждую ночь.

– Ну давай, Карл, вспоминай! – не унимается герцог.

– Что?!

– Ты убил меня, а так как тебе не нужны были проблемы, ты оттащил меня в склеп и бросил в первый попавшийся гроб. Это была могила твоего деда, и, сказать по правде, то, что от него осталось, не придало мне душевного спокойствия, когда я очухался.

Карл Аквинский обхватывает голову руками и начинает раскачиваться из стороны в сторону.

– Ты не мог очухаться, если я тебя убил… – стонет он.

– А ты разве не помнишь, зачем нужен Черный пес? Почему ты так стремился его заполучить?

Карл зажимает уши, но герцог продолжает:

– Потому что, если ты владеешь Черным псом, то получишь все, что только пожелаешь! И ты будешь жить вечно, даже если ты уже не его хозяин! Так что, сюрприз! – Иан Аквинский разводит руками. – Зря старался – я не могу умереть. Но ты все равно стал хозяином Пса, хотя из-за того, что сделал все через одно место, у тебя отшибло память и псине пришлось два года скулить у тебя под окном, в ожидании, когда же ты вспомнишь, что ты его хозяин. Все это время ты мог ему приказать, и вышел бы отсюда, а потом стал бы… королем, Папой Римским, мужем Марианны… да кем угодно!

– Понятно, – вздыхает Карл. – Это ты свихнулся, а не я… Или это проверка?.. Да откуда я знаю, что это за собака? Может, это всего лишь бродячая собака, которую монахи кормят? Евстафий говорит, что нет, но, может, он врет? Или не знает? Это более вероятно, чем какой-то там Черный пес, который исполняет желания… Стой! А почему тогда он показал мне, что как-то связан с тобой?

– Дурья башка! – герцог не выдерживает и отвешивает Карлу подзатыльник. Большую часть детства он только так Карла и называл – «дурья башка», временами Карлу даже казалось, что это его настоящее имя. – Он пытался тебе напомнить, как ты его заполучил! Видимо, надеялся, что это поставит тебе мозги на место. Но ничего не получилось! Ты как был идиотом, так и остался!

Карл вдруг щурится.

– А ты чего приехал, а? Извинений что ли хочешь?

– Ах это… – герцог опирается на спинку стула Карла. – Я давно собирался приехать, но, честно тебе скажу, откладывал этот визит. Твое письмо ясно дало мне понять, что я не могу больше медлить.

– Медлить с чем? – у Карла почему-то все холодеет внутри.

– Видишь ли, я уже нашел книгу, которую ты перепрятал, а сейчас половина четвертого.

Вообще-то, отец был прав – ты и сообразить-то ничего не успеваешь. Чирк – и что-то теплое льется на грудь, но и в этом ты не успеваешь разобраться, потому что всего через несколько мгновений теряешь сознание. А потом умираешь.

***

Карл приходит в себя в темноте. А где же еще? Запах отвратительный, в воздухе витает нечто, от чего нестерпимо хочется чихать – то ли пыль, то ли пепел. Сначала ничего не понятно, но потом Карл все вспоминает, на этот раз вообще все, даже то, что не мог вспомнить в монастыре Святого Лазаря. В принципе, можно почти со стопроцентной вероятностью угадать, куда именно затолкал его дражайший папаша. Учитывая злопамятность Его светлости Иана Аквинского, Карл сейчас в чьем-то гробу. Любопытно, где именно и в чьем. Карл прислушивается – вроде тихо. Конечно, не хотелось бы вылезти из гроба и наткнуться на кого-нибудь. Хотя… Да нет, все равно не хотелось бы. Вот сам Карл, например, не имеет ни малейшего понятия, как бы он отреагировал в подобной ситуации: может быть, стал бы креститься и бросился бежать со всех ног, а вполне возможно, что залепил бы призраку по физиономии. Карл пробует поднять крышку, она тяжелая, но сдвинуть ее вполне возможно, хотя в этом нет ничего особенно удивительного – отец же как-то ее сдвинул. С омерзительным скрежетом крышка отъезжает в сторону, и в лицо Карлу ударяет свежий воздух. Ну как, свежий… Никакой он не свежий, на самом деле, просто не воняет мумифицированным трупом. Темно. Ожидаемо. Карл свешивает ноги и спрыгивает на пол. Он, кстати, так и остался босым, но каменный пол почему-то не обжигает, хотя должен бы, учитывая, что на дворе февраль. А если уже не февраль?

Когда Карл убил отца, он оттащил его в семейный склеп замка Аквин и затолкал труп – тогда он был уверен, что это труп – в гроб своего деда Ги Аквинского. Карл, конечно, сделал это не просто так. Его Светлость Иан Аквинский никаким сыном Ги не приходились, а получили свой титул потому, что женились на дочери Ги Алинор, матери Карла. Сам-то Иан происхождение имел так себе, то есть прям совсем так себе. Да и звали его как-то по-другому. Но об этом все забыли. Как теперь понимает Карл, благодаря Черному псу, но дело не в этом. Отец всегда ненавидел старого Ги и не переносил даже упоминания о нем. Карл решил, что гнить рядом с человеком, которого Иан Аквинский терпеть не мог – достойная кара. Кара за что? В случае с Ианом Аквинским – за что угодно, но в тот раз дело было в том, что отец затягивал женитьбу Карла на Марианне, и это все уже нужно было как-то заканчивать. Ну вот Карл и закончил. По его мнению, все вышло потрясающе: Карл мало того, что сам герцогом станет, так еще и получит псину, которая исполняет все желания. Почему бы и нет? Задвинув крышку гроба Ги Аквинского, Карл, насвистывая, направился к себе. Утром он намеревался поднять шум по поводу пропажи отца, ну а там уже недалеко и до исполнения желаний. Но, проснувшись, Карл ничего этого не помнил, Иан Аквинский был жив-здоров, но зол как дьявол, удивленного Карла связали, бросили на телегу, как он и был – в ночной рубахе, и отправили в монастырь Святого Лазаря размышлять над тем, что же он такое натворил. То есть отец был мертв всего-то часов восемь-девять. Чисто теоретически, Карл должен быть мертв столько же времени. Карл наклоняется и касается пола рукой – на ощупь камень, но почему-то он все равно не чувствует холода. Точнее, он вообще ничего не чувствует. Он понимает, что это камень, но не может сказать, гладкий он или шершавый, теплый или холодный. Интересно, это нормально? К сожалению, особо поинтересоваться не у кого. Карл находит нечто похожее на дверь в склеп. Он осторожно ее приоткрывает, в щель падает свет.

Утро. Зима. С серого затянутого облаками неба медленно падают хлопья снега. Ох и суровый же в Аквине выдался февраль в этом году…. Часы на монастырской башне начинаю бить, Карл считает удары – двенадцать. Он уже знает, где он – в монастырском склепе. Отсюда не видно, как серые фигуры торопливо ныряют в каменную громаду церкви для очередной молитвы, но Карл очень хорошо их себе представляет. А вон и его окно… Карл улыбается. Интересно, что там отец наплел им про то, что случилось с Карлом? Наверняка, в этом есть какой-то подвох. Зачем было оставлять его в монастыре? Зачем было заталкивать его в склеп? Можно было тихо-мирно вытереть кровь и оттащить его в свою комнату, где Карл бы проснулся утром как ни в чем ни бывало. Хотя Евстафий мог забеспокоиться и проверить его, а он оказался бы мертв… Можно подумать, если Евстафий вообще его не найдет, то будет лучше… Карл явно чувствует какой-то подвох. Он вдруг широко распахивает дверь склепа и решительно выходит из него. Босые ноги ступают по снегу, но и сейчас он не чувствует холод.

– Эй! – кричит Карл.

Тишина.

– Эй, придурки!

Почему никто не отзывается? Они же прекрасно понимают, кто именно это кричит. Да они же все на молитве… Карл смеется во весь голос и бьет себя ладонью по лбу. Ну точно! Он идет прямо к церкви и останавливается напротив входа. Он улыбается, предвкушая эффект, который произведет его появление. Ох и развлечется он сейчас, а заодно и привнесет немного разнообразия в жизнь старых поганцев. Что бы они ни говорили, а уж Карл-то знает – им будет его не хватать.

Молитва заканчивается, монахи выходят из церкви.

– Ну что, моя паства, готовы приветствовать своего библейского пророка? – Карл широко разводит руки.

Но они даже на него не смотрят.

– Ау! – возмущается Карл.

Монахи проходят мимо, ловко огибая его, как будто перед ними столб или дерево. Карл замечает среди них Евстафия, подбегает к нему, хватает за рукав.

– Эй! У вас чувство юмора что ли появилось?

Евстафий идет дальше, Карл, вцепившийся в его рясу, волочится следом.

– Шутка что ли такая? – недоуменно спрашивает Карл.

Евстафий не отвечает. У Карла все холодеет внутри. Он уже больше не пытается привлечь к себе внимание, просто идет следом за монахом. Тот заходит в основное здание монастыря, и Карл еле успевает проскользнуть в закрывающуюся дверь. Евстафий поднимается на второй этаж и идет к комнате, дверь в нее открыта настежь. Открыта… Почему эта дверь открыта? Евстафий заходит внутрь, а Карл останавливается на пороге. Даже сейчас он не может заставить себя переступить порог собственной комнаты. «Даже сейчас» – это когда? Кажется, он уже начинает обо всем догадываться, но пока еще не в силах принять правду. А Евстафий тем временем осторожно складывает книги. Койка уже пуста – с нее убран топчан и столь любимое Карлом шерстяное одеяло.

– Не скорби, брат, – вдруг слышит Карл голос у себя за спиной.

Он резко оборачивается. У него за спиной стоит Амвросий, тот еще старый черт, по мнению Карла. Из Амвросия уже песок сыпется, воняет от него соответствующе, и он вечно строит из себя самого святого из святых. Евстафий косится на него, но ничего не отвечает. А вот у Карла уже никаких сомнений: если Евстафий еще мог участвовать в каком-то розыгрыше, то Амвросий на такое не способен в принципе. Старый монах обходит Карла, как будто… как будто прошел сквозь него. «А если он и правда прошел сквозь меня?» – с ужасом думает Карл.

– Он в руках Господа, он достаточно страдал, чтобы заслужить прощение.

Евстафий коротко кивает. Карлу даже кажется, что что-то блестит в уголках его глаз. Слезы? Удивительно… Амвросий уходит. Где-то через час Евстафий заканчивает складывать книги, приходят послушники, уносят их обратно в монастырскую библиотеку. Евстафий останавливается на пороге комнаты и окидывает ее последним взглядом, грустным и почти отчаянным. А потом он закрывает дверь. Карл делает несколько шагов вперед и останавливается у закрытой двери. В первые месяцы заключения он часто так делал – пилил эту проклятую дверь взглядом, как будто бы мог пройти сквозь нее. Карл делает шаг вперед. И проходит сквозь дверь. Он сжимает зубы, сдерживая крик, хотя кричать он теперь может сколько угодно – его все равно никто не услышит. Иан Аквинский сделал блестящий ход: зная, что он не сможет убить Карла, потому что тот получил бессмертие, он сделал его вечную жизнь поистине вечной – он заставил Черного пса превратить Карла в призрака.

***

С некоторых точек зрения новое положение Карла было даже удобно – исчезло очень много проблем. Например, больше не нужно было есть, спать и заботиться о своем внешнем виде. С другой стороны, был и очевидный минус. Вот на кой тебе вечная жизнь, когда ты даже поговорить ни с кем не можешь? Первое, что хочет сделать Карл – это уйти, наконец, из этого треклятого монастыря. Он шлепает босыми ногами по снегу к воротам. Следов он за собой не оставляет. Учитывая опыт с дверью, Карла не слишком волнует, будут ворота закрыты или нет. Они не закрыты, и Карл понимает, что сейчас из соседней деревни как раз должна вернуться повозка.

– Пока, ребята! – небрежно бросает Карл.

Он со всего размаха врезается во что-то, по ощущениям очень похожее на каменную стену. Только вот никакой стены перед ним нет. Карл пытается сделать еще один шаг, и на этот раз его отбрасывает назад – на монастырский двор. Он пробует снова и снова. Уже возвращается повозка, ворота закрывают, потом садится солнце, потом звонит колокол на башне, потом занимается тусклый февральский рассвет, а Карл все пытается и пытается. И только к вечеру следующего дня он понимает, что мало того, что стал бессмертным призраком, так еще и на целую гребаную вечность заперт в монастыре Святого Лазаря. Карл садится посреди двора и кричит так долго и громко, как только может. Конечно, никто его не слышит.

Сложно смириться с тем, что ты призрак, а уж с тем, что ты призрак, который ограничен в своей свободе – еще труднее. Но человек – а Карл все-таки человек – существо на удивление живучее. Ему удается свыкнуться и с этим. Примерно тогда же из отрывков разговоров ему удается узнать, что для всего Аквина он умер. Причем, папаше как всегда нельзя отказать в изобретательности: по версии Его светлости, которую, конечно же, никто и не смел подвергать сомнению, Карл в порыве безумия сам перерезал себе горло ножом для мяса. Ну психопат – что с него взять, не зря же его всегда к стулу привязывали. Тело Карла якобы отвезли в Аквин, где с помпой захоронили в семейном склепе. Вероятно, в суматохе отец как-то затолкал его к мертвым монахам, или приказал Черному псу, владельцем которого снова стал, и тот исполнил его желание.

– Ублюдок… – шипит Карл, сидя на ступенях церкви. – Нет, ну вы видели, какая тварь?

Еще одно преимущество его нынешнего положения – можно разговаривать с самими собой, сколько душе угодно.

Постепенно Карл погружается в ту сторону жизни монастыря, о которой он раньше и не догадывался. Не будем упоминать, к какому именно ордену относится монастырь Святого Лазаря, ибо этот орден благополучно существует и по сей день, скажем только, что монахам надлежало строго придерживаться аскезы. Ну-ну, как же… Были, конечно, такие, как Евстафий, кто если и нарушал что-то, то по мелочи, а потом искренне раскаивался в содеянном. Были и такие, как старикашка Амвросий, которые пришли в монастырь, чтобы каяться в своих грехах. Амвросий, кстати, не скромничал, что ему нужно каяться. Как выяснил Карл из молитв, которые Амвросий имел обыкновение бубнить себе под нос, у безобидного старика была очень насыщенная молодость: он и грабежом промышлял на большой дороге, и палачом подрабатывал, а также имел сразу несколько семей в нескольких деревнях. В общем, чем больше религиозный пыл, тем больше на то скрытых причин. Евстафий, например, стал монахом потому, что верил в бога и хотел ему служить. Банально до зубовного скрежета, но это так. Впрочем, Амвросий и Евстафий – самые скучные персонажи монастыря Святого Лазаря. Был, например, кружок пьяниц, регулярно прикарманивавших часть выручки от продажи овощей в деревне и пропивавших все это богатство под монастырской оградой. Конечно, все знали, что они так делают, но у всех хватало собственных проблем. Еще было несколько влюбленных пар, уединявшихся ночами у все той же ограды, не мешая пьяницам. У самого приора, кстати, был страстный роман с юным послушником. В общем, без женщин в монастыре происходят воистину чудесные вещи.

Через полгода после его смерти приехала Марианна. Она хотела забрать на память что-нибудь из его вещей, потому что в Аквине ничего не осталось. Почему она не приехала сразу? Как выяснил Карл, она снова забеременела, но потеряла ребенка на позднем сроке, ей нужно было время, чтобы восстановить здоровье. Евстафий отправился искать хоть что-нибудь, что можно было передать Ее светлости в качестве памяти. Хотя что он мог передать? Миску? Треклятые сапоги? Или одеяло, которое уже, наверное, моль сожрала? К удивлению Карла Евстафий принес то, о чем Карл даже не вспоминал все это время – весьма недешевый пояс с серебряной пряжкой. Когда он надевал его в последний раз? Да кто бы вспомнил. Видимо, его привезли из Аквина вместе с другой его одеждой. Марианна берет пояс в руки, коротко кивает Евстафию, молчит. Карл подходит почти вплотную и наклоняется к ней. Она не плачет, только смотрит на пояс, уголки губ опущены, вокруг глаз появились первые морщины.

– Я люблю тебя, – говорит Карл.

Но она его не слышит. И больше никогда не услышит.

***

Когда Карлу Аквинскому было пятнадцать, он превратился из несносного ребенка в несносного юношу. Как водится, когда есть скучающий богатый сынок, вокруг него быстро собираются единомышленники. Вскоре разудалая компания нажила огромный винный долг в соседнем Льеже и стала объектом жгучей ненависти всех благородных семейств, дочерей которых они лишили перспектив счастливого замужества. В замок Аквин потянулись жалобщики. Поначалу их выгоняли, но когда Карл и его дружки в пьяном угаре спалили дом какого-то крестьянина, дело все-таки дошло до герцога Аквинского. Разговор с отеческими наставлениями не состоялся: Иан Аквинский мастер чесать языком с дамами и с другими герцогами, а не с собственным сыном. Все оказалось проще: на следующий день все друзья Карла бесследно исчезли из Аквина, Карл получил в наказание личного надсмотрщика, который следовал за ним даже в уборную и – вот уж и вправду сенсация – работу в трактире в Льеже, на которой Карлу надлежало отрабатывать долг не только за себя, но и за своих закадычных друзей. Последнее, пожалуй, было самым страшным унижением: вчера Карл был повелителем и хозяином – сегодня превратился в мальчика на побегушках. Урок-то был правильный, но в пятнадцать лет такие уроки понимаешь плохо. Карл возненавидел своего отца. Впрочем, это продлилось недолго. Иан Аквинский договорился о браке Карла с Марианной Гасской и, когда Карл достаточно настрадался в роли слуги, отправил его знакомиться с будущей женой.

Когда Карл приехал в Гасс, то сказать, что он был в восторге – это не сказать ничего. Только там он понял, в какой мрачной дыре провел свои юношеские годы: яркие краски, калейдоскоп придворных дам, менестрели и даже свой собственный рыцарский турнир! В общем, в Гассе было все то, что Его светлость герцог Аквинский ненавидел всей душой. Короче, Карлу там понравилось. Учитывая, что для поездки ему собрали подобающую свиту и выдали немало денег, он тут же воспользовался шансом и предался гульбе, от которой его с такими усилиями отучали. До Бернара Гасского Карл дошел недели через две, если не дольше, и в тот день он вряд ли мог произнести что-нибудь внятное, потому что так и не протрезвел. А потом он увидел Марианну. Знаете, бывают в жизни такие моменты, которые делят ее на «до» и «после»? Вот это был как раз такой момент. Когда Карл ее увидел, то не испытал особого волнения ни в сердце, ни в других частях тела. Ему вдруг стало стыдно. Он стоял перед ней с растрепанными волосами, опухшим лицом и ароматом вчерашнего вина. А она была тихой, скромной, не особенно красивой, но когда она подняла на него свои удивительные серые глаза, Карл увидел в них то единственное, что в те времена способно было расшевелить Карла Аквинского. Брезгливость. Им брезговали! Его считали недостойным! Этого Карл так просто оставить не мог. В тот день они сказали друг другу только несколько вежливых фраз, но зато в последующие дни Карл из кожи вон лез, чтобы она его заметила: участвовал в этом их дурацком турнире, вопил как мартовский кот в песенном состязании, станцевал с Марианной все танцы, которые только можно. Но взгляд гордой герцогской дочки не менялся. В нем Карл продолжал видеть пьяного юнца, за которого ей не посчастливится выйти замуж. Но вот визит Карла подошел к концу. В тот день он окончательно понял, что ничего у него не вышло, и пошел на последний отчаянный шаг – решился поговорить с ней. Вообще-то к тому времени Карл уже влюбился в Марианну по уши, но не признался бы в этом даже под пыткой. Когда Карла впустили, он встал как идиот посреди комнаты, уставился на нее и заявил:

– Я уезжаю.

– Удачной вам дороги, – пожала плечами Марианна.

Тут Карлу бы сказать что-нибудь проникновенное, но на тот момент его покорение женского пола ограничивалось тем, что Карл заявлял, что он сын герцога Аквинского.

– Можно я буду вам писать? – запинаясь, спросил он.

Марианна долго и пристально смотрела на него, как будто бы решала, стоит позволять Карлу такую вольность или нет.

– Пишите, – наконец, ответила она.

Боже, что это был за момент! Карлу казалось, что до него снизошла сама царица Савская или Клеопатра! Карл не помнил, как добрался до Аквина, а там сразу же сочинил пространное письмо о двадцати листах. Потом разорвал его, сочинил еще одно, разорвал и его, начал хандрить и отправился бродить по кладбищу. Усевшись на первое попавшееся надгробье, Карл принялся преотвратно декламировать какой-то любовный стих на латыни, само собой с кучей ошибок и коверкая слова. И вот, в момент наивысшего душевного накала, Карл вдруг услышал хихиканье. Он вскочил, полный праведного гнева и желания растерзать наглеца, но наглецом оказался единственный человек, которого все угрозы Карла не могли впечатлить по определению. Было лето, стояла жара, окна покоев Его светлости выходили именно на кладбище, и в ту ночь окна были открыты. Привлеченный нечленораздельными воплями, Их светлость решили лично разобраться, кто же так тревожит его покой посреди ночи, спустились и обнаружили Его светлость Карла Аквинского. Карлу был задан вопрос, чем именно вызвано такое душераздирающее представление. Надо сказать, что собственные страдания настолько занимали Карла, что у него совершенного вылетело из головы, что он ненавидит Его светлость всей душой. Карл выпалил все как есть, недоговаривая слова и, кажется, даже захлебываясь собственной слюной. Надо отдать должное, герцог очень внимательно его выслушал и даже не перебивал, хотя последнее вряд ли было возможно, учитывая накал эмоций юного Ромео (старина Шекспир⁸ написал эту пьесу лет на четыреста позже описанных событий, но сравнение подходящее).

– Да отправь ты ей какую-нибудь золотую ерунду, – смиловался герцог Аквинский, – только не слишком дорогую, чтобы не зазнавалась.

– А если она вернет подарок? – забеспокоился Карл.

– Ну пару вернет, третий возьмет, – герцог пожал плечами.

– А если она напишет, чтобы я ей больше ничего не отправлял?

– Даже не сомневайся, это она тебе и напишет. Сочинишь ей ответ с этими твоими страданиями, она еще раз тебя пошлет, а там, глядишь, и общие темы для разговора появятся.

В этот момент Карлу, конечно, пришла в голову мысль, что в общении с дамами герцог Аквинский тоже имел единственный аргумент – то, что он герцог Аквинский, но за неимением лучшего Карл воспользовался его советом и послал Марианне кольцо с рубином. Кольцо вернулось, Карл отправил золотую шкатулку – ее тоже вернули обратно, тогда Карл отправил прекрасное венецианское зеркало в серебряной оправе. Зеркало не вернулось, но пришло письмо, и Карл на него ответил. Дальше все развивалось в точности, как и предсказывал отец: письма еле успевали возить между Гассом и Аквином. Тут бы и состояться так долго ожидаемой свадьбе, но не все в этой жизни идет по плану. Одним солнечным утром Иан Аквинский встал не с той ноги и решил сообщить Бернару Гасскому, что что-то невпечатляющее приданое у его дочери, и надо бы отписать побольше. Когда Бернар Гасский читал это письмо, он, очевидно, также пребывал не в лучшем расположении духа, потому что последовал категорический отказ. Так началась многолетняя свара: договоренность о свадьбе не расторгалась, но и к соглашению два герцога прийти не могли. Карл с Марианной писали друг другу, раз в несколько месяцев Карл совершал короткие визиты в Гасс, чтобы ее увидеть. Они любили друг друга, но ничего не могли поделать. К тому времени, как Карлу исполнилось девятнадцать, а Марианне семнадцать, вялотекущая война из-за приданого длилась уже четыре года, и конца ей не предвиделось. Марианна шутила, что когда они наконец-то поженятся, то из-за старческого маразма не вспомнят имен друг друга. Это была очень грустная шутка.

***

Она приезжала в монастырь Святого Лазаря каждый год в годовщину смерти Карла. Сначала он еле-еле мог пережить этот год, а потом она вдруг стала приезжать слишком часто, потому что Карл терял однообразные дни, не желал их видеть, не желал в них жить. Все превратилось в стремительный фильм, поставленный на быструю перемотку. Семь лет спустя умер Евстафий. Марианна в последний раз приехала через сорок три года. Старуха, полуслепая, с беззубым ртом. Она уже и не помнила толком, зачем и ради кого приезжает в этот монастырь каждый год. Ее вела под руку степенная полная дама – Алинор, их старшая дочь с герцогом. До этого она приезжала с молодым человеком, ее сыном, единственным, который дожил до совершеннолетия: темноволосый, зеленоглазый и звали его – вот гори ты в аду, отец! – звали его Карл. Ну этот Карл произвел на Карла сложное впечатление. Он показался Карлу каким-то пустым и самодовольным. Видимо, его не так часто называли «дурьей башкой», как следовало бы. Сам Иан Аквинский умер за несколько лет до этого. К тому времени про него уже ходили очень неоднозначные слухи, потому что на восьмом десятке он ухитрялся выглядеть так, как будто ему нет и сорока. Карл-то знал причину такой небывалой бодрости. В общем, Иан Аквинский как-то там «умер», его положили в семейный склеп в Аквине, откуда он благополучно смотался и начал новую жизнь. Карл был уверен, что лет через тридцать-сорок он опять где-нибудь всплывет.

Но об этом Карл мог только догадываться. Шло время. После смерти отца монастырю Святого Лазаря значительно урезали довольствие, ибо Его светлость Карл не слишком понимали, за что именно он должен платить такие деньги. Потом Его светлость Карла сменил Его светлость Гийом, потом снова Его светлость Карл. В какой-то момент Карл уже перестал следить за этими «светлостями». Он и за королями-то еле успевал. Он упустил момент, когда Капетингов⁹ сменили Валуа¹⁰. Хотя это было достаточно легко упустить, потому что почти сразу же – ну, по меркам бессмертного призрака – в Европу пришла «черная смерть»¹¹. Вот это было интересно! Если за все это время в жизни монахов по большому счету ничего и не менялось, то чума превратила монастырь в непреступную крепость. Они держались лет пять, потом кто-то… Ну как «кто-то», вообще-то это был один монах, который закрутил шашни с дочкой мельника в соседней деревне. А туда пришла чума. А монаху было все равно, потому что у него в одном месте свербело. Ну вот он ее и приволок, в смысле, чуму, а не дочку мельника. За пару недель монастырь Святого Лазаря вымер. Тела лежали прямо во дворе, гнили, и не было никого, кто озаботился бы предать их земле. Для Карла это хоть и было разнообразием, но все же достаточно неприятным.

Еще одним открытием стало то, что призраки возникают не только потому, что чей-то отец оказался недоволен поведением чада. Призраки возникали и по независящим от Черного пса и Иана Аквинского причинам. Очень часто призраком становился человек, который в момент смерти испытывал злость. Как правило, это относилось к насильственным смертям, но не всегда. В общем, после «черной смерти» у Карла появилась компания из трех монахов. Последовала весьма жесткая дележка территории. Но, как оказалось, все это было делом временным. Обыкновенный призрак останется на земле дольше, чем на сотню лет только в исключительном случае. Уже выбравшись из монастыря Святого Лазаря, Карл смог насчитать не больше десяти призраков на всем земном шаре, которые продержались дольше пяти сотен лет. Одним из них, кстати, был тот самый Ги – мальчик с лошадкой.

Ну а пока Карлу пришлось мириться с соседями, и пыл от обретенного общества очень быстро сошел на нет. Да еще и не будем забывать про Столетнюю войну¹². Тоже то еще развлечение. После «черной смерти» монастырь стоял пустым, что позволяло призракам грызться друг с другом в свое удовольствие. Кстати говоря, именно в это время Карлу удалось выяснить, что при большом желании призрак все-таки может влиять на физический мир. Время от времени в монастыре появлялись английские солдаты, и призраки отрывались так, что через пару десятков лет все – и французы, и англичане – стали обходить монастырь по широкой дуге. Странное было время. В это время Карл почти не видел людей. Но потом другие призраки исчезли, он остался один, а монастырь снова возродили. Новые лица – порядки те же. Столетняя война закончилась, островитяне начали уже друг с другом воевать – романтично так это потом назвали, война Алой и Белой розы¹³.

А Валуа тем временем сменили Бурбоны¹⁴, хотя итальянка Медичи¹⁵ изо всех сил старалась сохранить трон за своими отпрысками. Карл ее горячо поддерживал – он ведь и сам был наполовину итальянцем. Но ничего не получилось. И у Бурбонов тоже. В их правление монастырь Святого Лазаря пришел в запустение, последний монах покинул его при Людовике XV. А потом понеслось… Вот в нынешнее время люди зачем-то за огромные деньги снимают костюмированные сериалы с рассказами о жизни прошлых лет. Карл Аквинский сидел посреди двора медленно превращающегося в развалины монастыря и смотрел, как периодически – а время к тому моменту уже не имело для него значения – перед ним появлялись люди в странной одежде, которые странно себя вели. Особенно его поразили времена Наполеона¹⁶. Что это вообще? На кой черт так обтягивать задницу штанами? – думал Карл Аквинский, который навсегда остался в тунике романского средневековья. И сапог у него не было. Одел бы в тот вечер сапоги – хотя бы выглядел прилично.

Однажды он видел странного человека. Это было в краткий период реставрации Бурбонов¹⁷. К тому времени монастырь уже выглядел как развалины времен древнего Рима. Этот человек держался в отдалении, и он явно видел Карла, хотя это было практически невозможно. Человек был высок, строен и темноволос. Он исчез раньше, чем Карл смог показать, что и он его видит. Карл готов был поклясться, что это его отец.

Вторая республика, Вторая Империя, Третья Республика¹⁸, а там и Первая мировая война¹⁹ подоспела. Конкретно на территории монастыря Карла – ну посмотрим правде в глаза, никакой это уже не монастырь Святого Лазаря – бои не шли, но столько… Даже издалека Карл слышал других призраков. Они появлялись как грибы после дождя, и Карла это раздражало. Хорошо хоть они исчезали так же быстро, как появлялись. Война закончилась, какое-то время было тихо, даже пришли какие-то люди, которые планировали построить что-то там на месте монастыря. То есть, они даже сказали, что именно, но Карл таких слов не знал. Он столкнулся с той же проблемой, что и Ги Аквинский – он не понимал, что говорят эти люди, потому что в языке за прошедшие столетия появилось слишком много слов.

А потом началась еще одна война²⁰, и тут уже мертвые выли как собаки на луну. Карл метался по своим руинам и орал, чтобы они заткнулись. Они не затыкались. Столько смерти Карл не видел никогда, даже во время чумы. Смертью был пропитал воздух, вода, сама почва источала миазмы мертвых тел и умирающих душ. В это время снова появился странный человек. На нем была немецкая форма – а то как же? – и он был высок, строен и темноволос.

– Что ты сюда таскаешься?! – орал Карл. – Зачем? Освободи меня уже! Или не приходи больше!

И он больше не пришел.

После того, как эта жуткая война закончилась, а призраки мертвецов перестали бродить по окрестным лесам, Карл даже как-то успокоился. Снова пришли люди и начали осторожно, с кисточками и совками, копаться на развалинах. Потом в его монастыре устроили музей: очистили все от мусора, понаставили табличек, обнесли забором и установили кассу. Появились первые посетители. И вот тут Карл Аквинский, наследник герцогства Аквин, превратившийся в призрака в 1126 году от Рождества Христова, столкнулся с жестокими реалиями года, который имел порядковый номер 1975. Восемьсот сорок девять лет он был призраком, восемьсот сорок девять лет он наблюдал за историей своей страны – хотя своей ли все еще? – но такого он еще не видел. На дворе стояло лето. Карл Аквинский увидел девушку в мини-юбке и открытой блузке. Очень странно было видеть такую голую женщину не во время занятий сексом. Сначала Карл ничего не понял. Но через пару недель он сообразил, что таков теперь дивный новый мир: то ли он изменился слишком стремительно, то ли его развалины слишком долго никто не посещал.

– Шлюхи! – не стеснялся в выражениях Карл. – За восемьсот лет самое больше, на что вы решились, это оголить шею и часть груди, а тут вот на тебе – взяли и разделись до трусов за полгода!

Изобретение под названием «трусы» Карла, кстати, очень возмутило. Он считал его совершенно бесполезным еще в те времена, когда они именовались «панталоны». В общем, сексуальную революцию Карл воспринял гораздо болезненнее, чем Великую французскую²¹.

А потом появилась она. Это случилось уже после закрытия музея, который достаточно быстро потерял популярность, хотя иностранцев сюда все еще возили. Иностранцев! Да вы хоть знаете, по какому количеству скелетов этих англичан и немцев вы сейчас ходите? Карл, сидя на своем излюбленном месте – единственном камне, оставшимся от церкви, в которую когда-то шли монахи мимо его окна – заметил стоящую посреди монастырского двора женщину. Ну то есть того, что осталось от двора. Вид у нее был очень уверенный в себе, а юбка очень короткой даже по меркам тех лет. Она отличалась от других. Карл к тому времени уже научился доверять интуиции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Британский рок-музыкант, певец, поэт, композитор, художник, писатель и активист. Один из основателей и участник группы The Beatles. Характерной деталью его имиджа являлись круглые очки (здесь и далее – примечания автора).

Вернуться

2

Вымышленное название.

Вернуться

3

Вымышленное герцогство.

Вернуться

4

Древнеегипетский бог погребальных ритуалов и мумификации, «страж весов» на суде Осириса в царстве мертвых.

Вернуться

5

Древнеегипетский город, столица Древнего Египта при XXI династии.

Вернуться

6

Вымышленное название.

Вернуться

7

Вымышленное название.

Вернуться

8

Уильям Шекспир (1564-1616) – английский поэт и драматург.

Вернуться

9

Капетинги – династия французских королей, правили с 987 по 1328 годы.

Вернуться

10

Валуа – династия французских королей, правили с 1328 по 1589 годы.

Вернуться

11

«Черная смерть» – пандемия чумы, пик которой пришелся на 1346-1353 годы. По разным оценкам унесла от 30% до 60% населения Европы.

Вернуться

12

Столетняя война – серия конфликтов между Англией и Францией в период между 1337 и 1453 годами.

Вернуться

13

Война Алой и Белой розы – серия вооруженных конфликтов в борьбе за власть между двумя ветвями Английской династии Плантагенетов (Йорками и Ланкастерами), длилась с 1455 по 1485 годы.

Вернуться

14

Бурбоны – династия французских королей, правила с 1589 года.

Вернуться

15

Екатерина Медичи – королева Франции из флорентийского рода Медичи, жена короля Генриха II, мать королей Франциска II, Карла IX, Генриха III, последних королей из династии Валуа.

Вернуться

16

Наполеон Бонапарт – французский полководец и государственный деятель, в результате государственного переворота провозгласил себя императором.

Вернуться

17

Период временного восстановления монархии во Франции в начале XIX века.

Вернуться

18

Периоды истории Франции.

Вернуться

19

1914 – 1918 годы.

Вернуться

20

Имеется в виду Вторая мировая война (1939 – 1945 годы).

Вернуться

21

Ряд событий, начавшихся в 1789 году, которые привели к свержению абсолютной монархии во Франции.

Вернуться