Андрей Горин
У каждого свой путь

"Если ты споткнулся и упал, это еще не значит, что ты идешь нетуда"

Предисловие

Лихие 90‐е. В небольшом городке молодой парень, только что закончивший школу, заступается перед бандой отморозков за девушку. Приходится уехать в другой город. Там он поступает в институт. Но еще перед отъездом он узнает от старого авторитета одну тайну времен ВОВ. И наш герой вместе со своим другом пробует в ней разобраться. Тем более, события прошедшей войны происходили где‐то здесь, недалеко. Ничто не предвещало беды, но он получает известие, что та самая банда из его городка отправляется на поиски беглеца. Что делать? Бежать дальше или принять вызов?

Часть 1

Инцидент

– Вы чего это, твари, делаете? А ну отстаньте от девушки!

Трое ребят, почти что в одинаковых спортивных костюмах, зажали в безлюдном месте молодую девушку. Видимо у них такой своеобразный стиль знакомства. Было им лет по двадцать пять, может, чуть меньше. Мне они не знакомы. И, похоже, не видел их раньше. Наверняка с железки. Есть у нас такой, уж очень криминальный, пригородный район. Флагман бандитских новостей. На рожу похожи друг на друга, одинаковые короткие стрижки, да и одеты почти одинаково… Спортивные левые китайские АДИДАСЫ-ПУМЫ-НАЙКИ, привезенные челноками в огромных сумках-баулах, и такие же белые кроссовки. Одним словом – братки, и, похоже, мелкого пошиба… Ни цепей, ни печаток. Скорее всего, робингудствуют недолго и, видимо, думают, что все у них впереди. И уже у многих в нашем городе появились кресты, правда, не на шее, и даже не позолоченные или дутые, из цыганского низкосортного золота, а простые каменные, на двух метрах земли, с оградкой. Это была повседневная реальность наших девяностых. Городок мой, по названию Северный, был небольшой, с населением тысяч 150. Промышленный. Строили надводные корабли и ледовые буксиры для Арктики. В принципе, все население различными способами было связано с работой по этой теме. Пресса и местное телевидение нас постоянно держат в курсе. Недорогих девушек тоже хватает. Некоторые уже в десятом классе стажировались по этой теме. Немного дукатов и порядок. А эти негодяи привязались к порядочной девушке. Видимо, решили сэкономить.

Я сразу узнал ее. Наташа Филаретова из параллельного класса. Буквально дня три назад я видел ее на выпускном. Это была моя первая школьная любовь. Хотя нет… Первый раз я влюбился в первом классе в свою учительницу – Октябрину Спиридоновну (фамилию уже не помню). Расписывалась она в школьных дневниках оригинально – О.С. Но, перейдя в третий класс, как‑то позабыл ее, хотя видел почти каждый день. А Наташу Филаретову я полюбил в шестом или пятом классе, уже не помню, и причем не один, а со своим приятелем из класса, отличником Валеркой Виноградовым, на пару. Наверное, чтоб не скучно было вздыхать, да и всегда была общая тема разговора. А то Валерка за хоккеем не следил и даже не знал ни одного игрока из НХЛ и ВХА. В чем я был полный профи. Причем и сам неплохо, на уровне двух домов, играл в хоккей. Ну, а в восьмом классе первого сентября, прямо на линейке, я ее удачно разлюбил. И самое удивительное (со мной‑то понятно – стабильность), что и Валерка тоже. Видимо, у нас с ним была коллективная любовь. Не то чтобы она подурнела, нет, была такая же, но что‑то произошло… И вот результат. Да и к нам‑то она была безразлична. В общем, неразделенная любовь, успешно, не пройдя испытания временем, закончилась.

Место выбрали удачное. Двухэтажные деревянные развалюхи, гаражи здесь стояли, сколько себя помню. Вроде и пятиэтажки рядом, а у гаражей как бы мертвая зона. Практически ничего не видно из окон домов. Мы здесь в детстве играли в казаков-разбойников. Мимо практически никто ни ходит. Своеобразный тупик. Если только кто‑нибудь из владельцев решит сходить в сарайку за картошкой. И как туда Наташку занесло? Насколько я знал, она пере‑ ехала из нашего района в соседний год назад. И я здесь ее никогда не встречал.

Видимо, я застал их врасплох. Все четверо недоуменно уставились на меня. Хотя неправильно сказал – трое. А Наташка вскрикнула:

– Помогите… Помогите!

Видимо, с испугу не узнала меня. А может, немного чокнулась от страха. Сколько она уже здесь?

– Слушай, ты, козлина, вали отсюда, – обратился ко мне один из «братков». Он был немного повыше и поздоровее других. Видимо, старший у них. Да и одет, в отличие от тех двух, в спортивный костюм PUMA. Те два быка носили ADIDAS.

– Ты понял? Вали. И быстро. Иначе попишем.

ADIDASы заржали. Они не сомневались, что так и произойдет. Видимо, не первый раз они лохов стращали и другого варианта не рассматривали.

Ребята, – миролюбиво обратился я к ним. – Вы отпускаете девушку, и мы расходимся мирно. Иначе я позову на помощь соседей. Тут у нас живет участковый.

– Чего? Санек, ты слышал? А ну‑ка попишите этого козлика, – старший обратился к своим бычкам.

Те молча дружно достали два выкидных ножа и молча двинулись на меня. Нас разделяло метров десять. Я спокойно мог от них убежать и позвать на помощь, что и собирался сделать. Всё‑таки я не герой, и ребята были явно сильнее меня.

– Андрей… Помоги. Не бросай меня здесь. Они убьют меня, – Наташа, видимо, меня вспомнила. – Они ни перед чем не остановятся.

И тут меня как бы заклинило. Что делать? Двое быков приближались, а старший стоял и наблюдал. По пути они расчехлили свои пики и ухмылялись в предвкушении расправы.

Может и не убьют, просто порежут… Мысли путались. И тут я заметил несколько небольших камней у моих ног. Решение пришло мгновенно. Схватив быстро два камня с земли, я мгновенно сильно метнул их в сторону противников. Первый с тупым звуком ударился в грудь ближнего ко мне братка. Он тут же сложился пополам. Следующий камень скользнул по лицу второго. И через секунды две кровь мгновенно залила его рожу. Все произошло так быстро, что старший, ничего не понимая, пялился на меня. А у меня в руках было опять два камня. Теперь уже ухмылялся я.

– Наташа, – обратился к девушке. – Уходим.

– Ну ты, сука, ответишь. Мы тебя найдем и порвем…

Но движения в мою сторону не сделал. Зассал. Все они смелые в стае. Кровь хлестала из брови от удара камня у одного, удар был скользящий и не опасный. А второй выл, согнувшись, как собака. Чтобы не искушать больше судьбу, мы быстро ретировались.

Сева

– Ты как здесь оказалась? – расспрашивал я девушку, поддерживая во время ходьбы.

Ее всю трясло и ноги плохо слушались. Приходилось постоянно контролировать ее, чтобы не упала.

– Да вот, к подруге шла. Решила срезать дорогу… Ты меня только доведи, пожалуйста, до дома. Завтра же уеду… Они все равно будут искать.

Слезы катились из ее глаз крупными горошинами и превращались на ее щеках в чернильные лужи с разводами разных оттенков. Краска от ее ресниц стекала маленькими ручейками, а постоянно вытирая лицо руками, она все больше эту картину дополняла. Если бы не трагизм ситуации, я бы засмеялся. Сам я чувствовал себя нормально, видимо, не до конца понимая, что произошло. А что произошло? Ну заступился за девушку… Перед отморозками. Каждый так бы сделал. Ну и что? Они свое получили. И все, вопрос закрыт. Она же ни в чем перед ними не провинилась. Она даже их не знает. Все. Надо выкинуть все это из головы и постараться забыть.

Так с этими мыслями я и довел ее до дома.

– Спасибо тебе, Андрей, – голос у Наташи дрожал. – Я завтра же уеду. И тебе советую… Город у нас маленький. У меня подругу такие вот гады избили и … А милиция даже и не искала. Все у них повязано. Спасибо…

С этими словами она чмокнула меня в щеку и скрылась за дверью.

Всю дорогу я думал над всем этим происшествием. Наташины слова не выходили у меня из головы. Ну да, они свое получили. Будут искать. Пусть ищут. Я их не знаю, и они меня тоже. Как найдут? Идти в милицию… И что я им скажу? Бросил камни в людей, чуть не покалечил… А может и покалечил? Может, тот уже «кони двинул», и менты меня сами уже ищут. Ну, Наташа все им расскажет и все выяснится. Двое с ножами на безоружного. Мне, что, надо было ее бросить? Нет… Правда на моей стороне.

Дверь открыла мама.

– Что у тебя с лицом? Ты где так вымазался?

Посмотрев в зеркало в прихожей, я увидел на своей щеке темно-фиолетовые разводы от Наташиного поцелуя.

– Да так, ерунда.

Пройдя в ванную, я вымыл лицо холодной водой. Вода успокоила. Нервное напряжение начало спадать.

Утром я уже практически и не думал об этой стычке. Позавтракав, собирался зайти к своему приятелю Кипычу (он терся там со всякой шелупонью) и рассказать обо всем. Может, разузнает у своих чего‑нибудь.

И тут звонок в дверь. От неожиданности вздрогнул. Я никого не ждал. Мама была на работе. Может, соседка?

С этими мыслями открыл дверь. На пороге стоял маленький незнакомый мальчик.

– Чего тебе?

– Тебя Андрей зовут?

– Да.

– Выйди во двор, там тебя друзья ждут.

– Какие друзья? Не успел я договорить, как мальчик уже несся по лестнице вниз.

Выйдя из подъезда, сразу заметил его. Он ждал меня метрах в тридцати и на мой окрик махнул рукой, предлагая последовать за ним. Мне бы тогда надо было насторожиться, но никакой тревоги или беспокойства не было. Наоборот, стало интересно – кому это я понадобился? Наверняка ошиблись.

Мальчик повернул за угол дома, там у нас тихое такое место. Мы там летом иногда на гитарах играем. Выскочив из‑за угла и сделав несколько шагов, я застыл в ужасе. Передо мной стояли три особи мужского рода. По-другому и не назовешь. Мой старый знакомый насильник-отморозок в том же спортивном костюме PUMA, c ухмыляющейся рожей, амбал метра под два со шрамом на левой щеке, одетый в синий спортивный костюм NIKE, с толстой золотой цепью на шее, и третий. Вот этот третий меня и поразил. Худой, с морщинистым лицом земельного оттенка, со впалыми щеками и крючковатым носом, ростом не более 1,7 метра. Одет в черные стильные брюки, баксов за двести, малиновый пиджак не меньшей цены и черную шелковую рубашку с длинным открытым воротом, из‑под которой торчала одна из ходок этого пассажира – размытый черный купол церкви с крестом. Золотая цепь внушительных размеров обвивала его цыплячью кадыковатую шею. Мальчик стоял рядом с Худым и что‑то ему сказал. Худой сел на корты (так на зонах уголовники, пережидая этапы сидят на корточках), потрепал парня по волосам и сунул ему в руку деньги.

– Ну давай, шкет… беги.

Голос был у него тихий, с небольшим свистом. Он поднялся и внимательно меня оглядел. Взгляд колючий, злой. Глаз дергается. Наверняка сидит на «хмуром» (это на их жар‑ гоне – героин). Возраст его даже невозможно определить – от пятидесяти до семидесяти пяти. Да и похоже, у него «тубик», о чем говорило постоянное его покашливание. Наверно почалился по зонам, там и подхватил.

– Лис. Этот?

– Да. Этот козлик, – ответил мой старый знакомый. Я медленно начал пятиться, но тут меня крепко схватили за руки сзади два быка.

– Не торопись, здесь уходят, когда я разрешаю. Меня зовут Сева. Ты обидел моих людей. А я этого не люблю. И ты за это ответишь. Останешься здесь. Кончайте его. И тут меня как бы прорвало.

– А ты знаешь, что твои ублюдки хотели сделать с девушкой?

– Нет. Мы тебя опускать не будем. Ты приговорен.

Холодный пот прошиб меня. Все, приехали. Говорят, что жизнь мелькает перед глазами в этих случаях. Нет. Я лихорадочно думал, искал выход, но смерть уже дунула мне холодом в лицо. Амбал достал пику и двинулся на меня. И тут я вспомнил про Вахрама. Он раньше жил в нашем дворе и всегда ко мне хорошо относился. Потом ушел в братву и поднялся до положенца, смотрящего нашего города. Я плохо разбираюсь в их иерархии, но то, что Сева под ним ходит – точно. Если не так, то все.

– Да пошел ты, упырь. Пускай Вахрам решает.

Когда я сказал «Вахрам», Амбал остановился и поглядел на Севу. Что, сработало? Сердце у меня ходило ходуном. Точно, сработало. И я решил добавить.

– Я под Вахрамом. Ответишь перед ним, если что…

Взгляд у Севы заметался. Был бы один, прирезал бы, не задумываясь. А тут столько свидетелей, и Вахраму точно донесут. А по понятиям сейчас Сева должен говорить не со мной, а с моей крышей.

Пауза зависла. Напряжение нарастало. Сева аж почернел от злости и гнева. Быки притихли. Тут и они могут попасть в непонятку. И так уже не один из них канул в неизвестность.

Сева наверняка все понял и, видимо, решил не рисковать.

– Ну что ж, пусть будет так. Но смерть твоя будет мучительная. И ты будешь жалеть, что не умер сейчас.

Он сказал это так тихо и зловеще, что вздрогнул не только я, но и быки тоже.

Коля один зуб

Добрался домой на ватных ногах. Забрался в кровать. Мысли летали как молнии. Остался жив чудом. Отсрочка. Вахрам. Да помнит ли он меня? Ему было двадцать пять, когда он жил в нашем дворе. Мне десять. Да, он хорошо ко мне относился. Всегда давал свои коньки покататься. У меня были фуфлыжные, а у него – лезвия экстра с противошай‑ бочными ботинками. Мало у кого были такие коньки. Дал почитать книгу Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». А может, он сейчас совсем изменился? Бежать? Куда? От этих упырей не убежать. Нет, надо пойти на улицу. Выйдя во двор, слонялся, пиная пустую банку, и все гонял мысли. К ментам? И тут я увидел нашего соседа по дому – Колю Синего или Колю Один зуб. Это у него погоняло такое, дал кто‑то из соседей. Так и прилипло. Мужичок лет семидесяти, из которых лет двадцать пять отсидел. Весь в наколках. Вот почему и Коля Синий. А Коля Один зуб – у него во рту один зуб и спереди. Обычно спереди первые выпадают. Появился Коля у нас давно, я уже и не помню, когда именно. Кочегарка раньше у нас была, он там и работал. Жил прямо в кочегарке, ни с кем не общался, все его сторонились. Да это и понятно, внешность – «что б я так жил». Поговаривали, что раньше был деловой – не то в авторитете, не то чуть ли не вором был. Но что‑то произошло, и он отошел от дел. Может врут, а может, правда. Я думаю, что где‑то посередине. Потом кочегарка накрылась, провели центральное отопление и Коле дали в соседнем доме однокомнатную квартиру на первом этаже. Еще когда он работал в кочегарке, я иногда заходил к нему. Его я не боялся. Была в нем какая‑то внутренняя справедливость. Всегда немногословен, не пил. Редко, но ему приходили письма, которые он берег и перечитывал. Не знаю, чем он меня заинтересовал. Да и он был всегда рад моему приходу. Я это заметил по его глазам. Расспрашивал про школу. Как учеба? В общем, ни о чем. А как в квартиру переехал, так я ни разу у него и не был.

– Коля, – окликнул я его. – Можно с тобой поговорить?

– А, Андрей, – прошепелявил он. – Пойдем вон на скамейку. Не знаю, почему, но я выложил без утайки все, что со мной случилось за эти два дня. За весь мой рассказ он ни разу меня не перебил. Он всегда умел слушать собеседника. Когда я закончил, повисла пауза.

– Что я могу тебе сказать, Андрей, – начал Коля. – Я знаю, кто такой Сева, чалились вместе на одной из зон в Сибири. Я там смотрящим, а он был в авторитете, хотел вором стать. Гнилой человек. Крови на нем много. Злобный, если кого невзлюбит… Коллектив ему и не дал короны. И я был против. Нету в нем компромисса. Его даже часто звали Сева Зло. Если есть куда, беги. Надеяться на Вахрама… Я его не знаю. Эти спортсмены… Им наши понятия… Не уважают они воровской кодекс. А Сева не отступит, пока… Мы с ним враги. Он и до меня добрался бы давно, но боится. Бродяги не поймут. Да и стар я, и от дел давно отошел. Скажем, безопасен для него. Ты парень хороший, есть в тебе стержень. Я вижу. У каждого свой путь. Если Вахрам впряжется, то все будет нормально. Если нет, то…

И добавил:

– Ты, вот что, зайди ко мне вечерком. Расскажу тебе еще кое‑что.

Вечером я был у Коли.

– Проходи. Чай будешь?

– Давай. Только не крепкий. А то боюсь потерять цвет лица, – пошутил я.

– А я только что почифирил, не могу отвыкнуть. Так что тебе вторяков отгоню.

Пока Коля возился на кухне, я осмотрелся. Все чистенько, везде порядок. Вещи не разбросаны. Так сразу и вспомнил фильм Олега Ефремова «Старый Новый год». Там был такой персонаж Евстигнеева, старик Адамыч. Его спрашивали в фильме: «А чего у тебя есть?» Он отвечал: «А что надо, то и есть». – «А чего тебе надо?» – «А то и есть».

Вот и у Коли, похоже, есть все, что надо.

Попив чаю, Коля начал свой рассказ.

– Сразу после войны на зонах начались так называемые сучьи войны. Воров, которые пошли воевать, стали другие воры называть суками. Крови пролилось много. Договориться было бесполезно. Я этого не понимал, может, и сам пошел бы воевать, но не сложилось. Руку повредил. Кликуха у меня была Лебеда, это от замкнутого характера отшельника, а вы – Коля Синий… Где‑то в году сорок седьмом к нам на зону пришла малява… прогон… тьфу, в общем, по‑простому, письмо. Мол, пришел по этапу к нам сука, и надо поставить его на пики. Я тогда уже присматривал за зоной. Сразу подтянул его на базар… ну, пригласил на разговор.

Назовем его Солдат. Он мне и признался, что, да, воевал. До сорок третьего в штрафных ротах. Потом перевели в действующую. Дошел до Берлина. Четыре медали. Одна из них за Отвагу. И один орден. Говорит, все время ходил под пулями. Боялся, но ходил, особо не задумывался. А вот сейчас знает, что мы убьем его, а ему так хочется жить. В общем, пожалел я его… Сказал, чтоб молчал. Не признавался, если спросят. А на волю отправил маляву, что все это туфта… не тот это человек. Прокатило. У Солдата срок был приличный, да и ранения давали знать. Я за ним все время приглядывал. Вроде как мой крестник… Работал, жил мужиком. В 57‑м мне надо откидываться, уже и сменщика назначили.

И тут Солдат приходит ко мне и говорит, что уже не выйти ему на волю. А ты, мол, скоро выходишь. И поэтому расскажет он мне одну историю из фронтовой его жизни.

Рассказ солдата.

Мы вели боевые действия в составе штрафной роты под Сталинградом в феврале 43‑го. Неожиданно нас поднимают по тревоге. Оказывается, ударная немецкая группа при поддержке трех «Пантер» и двух бронетранспортеров пытается прорваться на запад. На нашу территорию. Так называемый неожиданный ход. Мол, никто не ожидает. И это сработало. Они двинулись в сторону Ростова и прошли с боями километров двести, потеряв все «Пантеры». Там они рассредоточились и стали уже двигаться маленькими группами. Погода была плохая, и самолеты не летали. Мы патрулировали шоссе где‑то в ста пятидесяти километрах от Ростова. Тут ротный приказал мне взять двух солдат и обследовать ближайшие деревни, так, на всякий случай. Все считали, что всю немецкую группу уничтожили. Мы прошли на восток километров пятнадцать и ничего не обнаружили. Уже возвращаясь обратно, увидели у брошенной деревни немецкий бронетранспортер. Закончилось топливо. Внутри находился офицер, эсэсовец в чине оберштурмбаннфюрера, и при нем был коричневый кожаный портфель. Гестаповец умер от ран. Один из нас знал немецкий язык (раньше был учителем немецкого языка в школе) и перевел документы эсэсовца. Там были письма родным, фотографии… В общем, личные вещи. И хотели всё уже бросить, как вдруг наше внимание привлекла топографическая карта с пояснениями. Изучив ее, мы поняли, что этот оберштурмбаннфюрер СС, видимо, награбил ценностей и спрятал их где‑то рядом. Времени у нас уже не было, и мы решили портфель со всем его содержимым спрятать здесь, а после войны вернуться и попробовать найти то, что спрятал немец. Названия деревни мы не знали, часть домов сгорели, некоторые были полуразрушены. И тут наше внимание привлекла стоящая на окраине водонапорная башня из красного кирпича с винтовой лестницей. Она была высотой метров 15 с цифрами наверху – 1937. Как она уцелела, непонятно. Внизу железная небольшая пристройка с дверью. Там мы вырыли яму, обложили портфель различными вещами, найденными в бронетранспортере, для сохранения от сырости. А саму карту поместили в офицерский герметичный термос, положили в портфель и закопали. Друг другу пообещали никому не рассказывать. Потом наши пути разошлись. Меня вскоре тяжело ранило, после госпиталя перевели из штрафников в действующую армию. Судьбу тех двух своих товарищей я не знаю. Может, живы, может, нет. Может, выжили и нашли этот клад. Мне не повезло – сразу после войны опять загремел. Может, тебе повезет.

– Вот что мне тогда рассказал Солдат, – продолжил Коля. – Я ездил в те места, но не нашел ту водонапорную башню. Две обнаружил с надписями: 1933 и 1935. Может, ее разрушили, но я узнавал, что боевых действий там больше не велось. Так что, Андрей, может, тебе повезет. Выбирайся из этого дерьма и ищи. Наверняка это правдивый рассказ Солдата.

Вахрам

Возвращаясь домой, я все думал о рассказе Лебеды. А мы – Коля Один зуб… Стыдно. Даже как‑то и про Севу Зло забыл.

Прошло два дня. Я практически не спал, на улицу не выходил. И вот утром опять звонок в дверь. Открываю – стоит парень лет тридцати, в темном костюме, в светлой рубашке и галстуке в полоску. Вылитый менеджер. Но прическа‑бобрик, слегка свернутый нос и сбитые костяшки на руках сразу помогли его идентифицировать.

– Тебя ждут. Машина у подъезда, – коротко сказал он и спустился по лестнице.

Вот это да… Белая Волга ГАЗ 24. Я уселся на заднее сиденье, и мы тронулись.

За все время нашей поездки мои спутники не проронили ни слова. Проехав старый город, повернули в сторону ДК. И я понял, куда мы едем. У нас в городе центральным местом был ресторан «Маркони». Там целый комплекс: ресторан, бар и пятиэтажная гостиница, в основном, для командировочных на наш судостроительный завод. Ресторан был крутой. На воротах всегда стоит швейцар в ливрее, в общем, как в лучших домах Лондона. И барышни здесь от 200 баксов и выше. Не для голытьбы место. Я слышал от Кипыча, что там постоянно трутся деловые коммерсы – решают с поставками оборудования на наш завод. Видимо, с блатными в одной связки.

Так и вышло. Только подъехали мы не к центральному входу, а со двора – к черному. Поднялись с менеджером со сбитыми костяшками по лестнице ресторана «Маркони» на второй этаж. Прошли мимо дверей с табличками «бухгалтерия», «юристы», «служба безопасности», «зам. директора» и «директор». Дальше уткнулись в двойную массивную дверь, из ореха или под орех. Вошли в прихожую. За столом сидела миловидная секретарша лет двадцати пяти. С красивой прической и макияжем. Посмотрела на нас, улыбнулась, сказала «ждите» и исчезла за дверью из такого же ореха. Прошла минута, секретарша вышла, посмотрела на меня и сказала: «Проходите. Владимир Николаевич Вас ждет».

Сказать, что кабинет обладателя был большой – это ничего не сказать. Он был огромный. Он был и роскошный, и вычурный. Я в начале даже не понял, что меня смутило в этом помещении. Но потом дошло – безвкусица. Дорогие вещи вперемешку с ширпотребом. Картины или репродукции (не знаток) с разными сюжетами были повсюду.

Но самая главная фишка была на дальней стене, где стоял огромный стол хозяина кабинета, и кресло было под стать столу. Не кресло, а трон какой‑то. На стене на полках были выставлены с десяток спортивных кубков. Медали развешаны отдельно. У грамот и вымпелов было свое место. Тут же под стеклом находились спортивные удостоверения. Сразу видно – хозяин кабинета гордился своими спортивными достижениями. Я знал, что Вахрам был какое‑то время в сборной СССР по боксу. Мелькал в центральных спортивных журналах – «Спортивная жизнь России» и «Физкультура и спорт». И даже выступал в составе сборной в США, но успехов там не добился. По‑моему, его посадил на пятую точку «нигер» уже в первом раунде. И вроде тогда он и решил завязать.

Сам хозяин кабинета стоял у большого окна и смотрел на улицу.

Я стоял на пороге, разглядывая кабинет, а Вахрам разглядывал улицу.

– Здравствуйте Владимир Николаевич, – решил я прервать затянувшую паузу.

– А, это ты, Андрей. А чего это «на вы» и по имени‑отчеству, – откликнулся, повернувшись ко мне, хозяин кабинета. – Извини, задумался.

– Так я не знаю… можно ли.

– Давай как в детстве. Так проще. Тем более, разговор у нас будет серьезный. Накосячил ты реально. Проходи. Садись вон в кресло. Рассказывай.

– А чего рассказывать‑то? Вы… Ты и так все знаешь.

– Все знать даже о себе человек не может, а о других тем более. Я слышал и читал отчеты о твоих действиях. Вот хочется тебя послушать. Уважишь?

Я сбивчиво, иногда прыгая в рассказе с место на место (разволновался сильно), рассказал, как было дело. Вахрам во время моего диалога задавал мне уточняющие вопросы. Несколько раз просил более подробно описать события. Особенно разговор с Севой. Я аж вспотел, ну прям допрос какой то, только стенографистки не хватало. А потом дошло – записывает он меня. И вообще, здесь все пишется. Это длилось почти час.

– Ну ладно… Мне понятно. Я, в принципе, и ожидал всё это от тебя услышать.

Тут он подошел и уселся рядом со мной в соседнее кресло.

– Ты мне скажи… Как ты решился выступить против троих, далеко не слабых противников? А тот, кому ты грудину проломил… Он, между прочим, перворазрядник по боксу. Правда, похоже, долго ему перчаток не видать, если вообще их когда‑нибудь наденет. Ты где так научился с камнями обращаться? Это очень грозное оружие. У Александра Македонского были воины, которые бегали и из специальных устройств швыряли камни во врага на приличное расстояние с поразительной точностью. Всадник с лошади слетал, как куль с говном.

В ответ я лишь недоуменно пожимал плечами.

– Это была твоя девушка?

– Да, – соврал я.

– Понятно.

Потом он встал, подошел к своему столу и вызвал секретаршу. Дверь открылась, и девушка вошла.

– Леночка, принеси, пожалуйста, мне кофе с пирожным.

А тебе, Андрей, что?

– Простой воды, если можно.

Владимир Николаевич улыбнулся.

– Воды и апельсинового сока, только свежевыжатого.

Пока Леночка выполняла поручение шефа, Вахрам опять встал, подошел к окну и, видимо, о чем‑то задумался.

Но вот каблучки застучали, и секретарша с подносом в руках впорхнула в кабинет. Расставила всё на столике у кресел и величаво удалилась.

Не пророня ни слова, Владимир Николаевич уселся в кресло и стал пить кофе с пирожным, не забывая внимательно на меня смотреть. Прошло минут десять.

– Вот что, Андрей, – неожиданно сказал Владимир (я аж вздрогнул). – Я тебе сейчас обрисую твое положение, а ты, если есть вопросы, задавай по ходу действия. Мне так проще.

Хочется, чтобы до тебя дошла вся серьезность ситуации. Понял? Я кивнул.

– Ты завел не того врага. Когда мне доложили об этом инциденте, я вначале махнул рукой. Сева – редкостная мразь. Он надеялся, что его поставят на мое место, но просчитался. И поэтому у нас с ним, мягко говоря, неважные отношения. Потом я навел о тебе справки… Понял, кто ты. Тогда, в детстве, когда ты был пацаном, я относился к тебе как к младшему брату. И решил помочь, отстоять тебя. Я обратился к коллективу по этому вопросу и вчера летал в Питер. Не скрою, разговор был трудный. Я привел все аргументы, мнения разделились, большинство меня поддержало, но с минимальным перевесом, всего в один голос. Представляешь?.. Один голос не туда – и всё… Нет тебя. Я хочу, чтобы до тебя это дошло. Ты думаешь, почему я устроил весь этот цирк с твоим допросом? Мне просто хотелось понять, разумный ли ты человек или так, мудак, бросающийся камнями. И нафига мне впрягаться за мудака… который меня завтра же и подставит. Сева уже несколько раз пытался меня свалить. Ты поступил правильно, но жизнь другая. Миром правят и такие же, как Сева. Будь хитрее, просчитывай ходы, сейчас всегда оглядывайся. Запомни, он тебе никогда не простит своего унижения. Пока я в силе, он тебя не тронет. Пойти против решения сходки он не рискнет. Это для него будет конец. А если со мной что… Все, у него руки будут развязаны. Этот вопрос никто уже не поднимет.

– Я всё понял. Вы… Извините. Ты скажи, что мне делать?

– Ты закончил 10 классов, получил аттестат, уезжай отсюда. Есть куда поехать?

– Да, я вчера с матерью говорил… У нее хорошая знакомая в Ростове. Туда думаю.

– Вот и ладушки. Куда поедешь, никому не говори. Скажи, на Крайний Север за длинным рублем. Сам думай. Ты, я вижу, не только отчаянный парень, но и сообразительный. Я тебе дам один «конец» в Ростове. Мой друг по боксу. Запомни ресторан «Фантазия», спросишь Вадика Шустрого, сошлешься на меня. При встрече с ним скажешь: «Ты, Вадик, шустрый, но не быстрый». Это у нас вроде пароля. Времена сейчас тяжелые. Мы когда боксом занимались, я заслуженного получил, а он выше мастера так и не поднялся. Вот и прикалывал его. По пустякам его не дергай. Сам решай свои проблемы. Ты, я вижу, и с Лебедой в хороших отношениях. Не любит он меня, а жаль. Если б не я, Сева давно бы его кончил. Лютая ненависть у него к Лебеде, ну а теперь и к тебе. Так вот, к Вадику Шустрому обращайся, когда почувствуешь, что край. Он сделает для тебя всё, что в его силах.

Но никому не доверяй, у Севы много «концов».

– Спасибо тебе.

– Да ладно. Я рад Севе сделать больно. Так что, считай, что ты просто мне помог. Ну, давай иди. Удачи.

Кипыч

Дома я собрался быстро. Завтра утром поезд. Мама написала письмо своей подруге Татьяне.

– Мы с ней люди старой формации. Телефоны не сильно любим. Всё привыкли переписываться. Но… давно я ей не писала. Вот с тобой и передам свое письмо. Она там всё прочтет. Тетка строгая, но правильная. Адрес на конверте. Письмо запечатаю. Нечего читать чужие письма. У нас с ней свои секреты. Как‑то… Это было так давно… Я ее сильно выручила.

– Понял, ваши дамские тайны. Пойду зайду к Евгению, скажу, что завтра уезжаю.

Кипыч жил недалеко от меня, в трех кварталах. Фамилия у него была Кипчаев. Вот все и звали его Жека Кипыч или просто Кипыч.

– Ну ты, Андрюха, даешь, – прямо с порога начал он. – И молчал. Самого Севу нагнул.

– Чего это я его нагнул. Хорош трепаться. Ну поспорили немного. Ну и че. Он мне свое. Я ему… Я к тебе по делу.

– Поспорили, ни фига себе. Ты знаешь, как он избил… ну того, которому ты в башку заехал.

– А его за что?

– А то, что втроем не могли справиться с тобой. Того инвалида выгнал. Он вообще скор на расправу. Как обдолбится… Крышу сносит, и привет. Пацаны говорят, месяц назад Весло пропал.

– Ну и че.

– А вот че. Он и за меньшее такое вытворяет. А ты, считай, в рожу ему плюнул, – не унимался Кипыч. – Если он вместо Вахрама станет… Вилы всем будут.

– Да не трави ты мне душу. Я говорю, что к тебе по делу.

– Ну давай, выкладывай. Хотя я не копилка для секретов. Че сразу надулся? Ты похоже на самом деле не врубаешься, кому дорогу перешел. Его воры кроют. Ему все простят. А мы сявки. Хочешь, скажу, зачем ты пришел?

– Ну, говори.

– Да сваливаешь ты из города. А меня будешь просить поляну пасти. И знаешь, что тебе я отвечу?

– Ну.

– Помогу тебе, брателло. Мы же с тобой кореша. Куда хоть сваливаешь‑то?

– В Ростов. Но всем… Ну, кто будет ненавязчиво так интересоваться – говори, что на Крайний Север уехал, бабосов срубить.

– Да понял я. Ясно, что он постарается держать тебя на коротком поводке. Чтоб… если что…Ну ты понял.

– Пиши, если что, в Ростов, на Главпочтамт, до востребования. Спасибо, Жека.

– Да ладно. Как говорится – кушайте на здоровье.

– Да, правда, спасибо, – с этими словами я обнял Евгения.

– Ну, хорош благодарить. Разве ты бы не помог мне?

Тетя Таня

Доехал нормально или почти нормально. Полночи на весь вагон два алкаша рассуждали о высоких материях и о смысле жизни. А вывод сделали потом банальный: бабы – стервы, а жизнь – говно. Всё по Фрейду.

Ростов встретил буднично. Расспросил прохожих, как добраться до улицы Мельникова и на каком транспорте.

Оказывается, надо ехать почти через весь город. Зато хоть начну знакомство с городом. Не знаю, но почему‑то у меня в тот момент возникла уверенность, что приехал сюда навсегда. Здесь моя судьба. Да и настроение сразу изменилось. Сева и все связанные с ним проблемы остались там… где‑то в прошлой жизни. Интересно, как встретит меня тетя Таня? Судя по рассказам мамы, тетка строгая. А мне‑то что? Лишь бы приняла. А устроюсь на работу, буду платить ей за проживание. Да и надо поступить в какой‑нибудь институт, желательно с военной кафедрой. В армию уж очень не хотелось идти. О профессии своей я раньше и не задумывался. Меня всегда умиляли вопросы учителей младших классов и взрослых, кто кем хочет стать во взрослой жизни. И вот одни говорят – врачом, другие – космонавтом… учителем, ученым, писателем, летчиком. И никто не говорил – я этого не слышал ни от кого, – что токарем, сварщиком, электриком. Ну это ладно, а как вам – дворником, грузчиком? Конечно, надо ставить себе какую‑то планку, если чувствуешь в себе какой‑то потенциал. А если нет? Если сам не знаешь, кем? И особых способностей за собой не чувствуешь. Тут уж как карта ляжет. Вопрос философский. Так с этими умными мыслями я и добрался до места назначения. Трехэтажный дом тети Тани находился рядом с автобусной остановкой. Удобно.

Дверь тетя Таня открыла сразу. Оказывается, собиралась пойти в магазин.

– Здравствуйте. Меня зовут Андрей. Вот это Вам, – и с этими словами протянул ей мамино письмо. Она взяла письмо в руки, тут же вскрыла его, не забывая меня окинуть внимательным взглядом, и начала читать. Так и стояли мы – она в квартире, а я – на лестничной клетке. Прочитала. Потом еще раз.

– Ну что ж, проходи, Андрей. Как доехал? – спросила она дежурной фразой.

– Спасибо, хорошо, – так же дежурно ответил я.

Я почему‑то в мыслях представлял ее старше, почти что бабушкой. А тут женщина средних лет, чуть полновата. Темные волосы, сложенные в косу и уложенные на затылке колечком. Раньше такая была мода в 50‑е годы. Правильные черты лица. Сразу видно, что в молодости была привлекательной женщиной. Одета без вычурности. Скромно, но со вкусом.

– Ну, давай знакомиться. Меня зовут Татьяна Александровна Морозова. Можешь называть меня Татьяна. Мне не нравится «тетя Таня». Ты не против?

– Да нет, как скажете.

– И не нравится, когда «на вы».

– Хорошо.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Квартира была трехкомнатная, брежневка, распашонка. Стандартная обстановка 70‑х годов. Со слониками на комоде и хрусталем в серванте. Чистенько. Сразу видно – прибирается каждый день. На полу деревенские дорожки‑половики. Комната понравилась. Письменный стол, металлическая кровать с тремя подушками, уложенными пирамидкой. Окно выходило во двор.

– Ты устраивайся, а потом приходи на кухню, позавтракаем.

На завтрак был чай с бутербродами.

– Ну, давай… рассказывай. Какие у тебя планы на жизнь. А то я из письма твоей матери ничего не поняла. Хочется послушать первоисточник.

– Да какие планы?.. Надо поступать в институт. Скоро уже вступительные экзамены.

– Какой выбрал?

– С военной кафедрой хочу. Чтоб в армию не ходить.

– А чего тебе Армия плохого сделала? Мужчиной станешь, – Татьяна строго взглянула на меня.

– Ну да, и человеком сделает. Ну там… как деды решат.

– Кто?

– Старослужащие.       Сначала       их       дубасили,       потом       они.

Круговорот воды в природе.

– Ну ладно, неси паспорт, завтра отнесу на прописку.

Пока я искал паспорт в сумке, услышал голос Татьяны с кухни:

– И аттестат захвати.

Паспорт хозяйка лишь мельком глянула и отложила в сторону, а вот аттестатом занялась, похоже, основательно. Я аж вторую чашку чая себе налил и глазел по сторонам.

– Что‑то я не пойму…

– Чего Вы… ты? Чего ты, Татьяна, не поймешь?

– Кто ты? Гуманитарий или любишь точные науки? У тебя в аттестате всё перемешалось. Вот смотри. Физкультура 5. Труд 4. Ну, это понятно. Футбол гонять и работать. А дальше – география 5. Астрономия 4. Делаем вывод, что далеко не смотришь. Ну, а как понимать это? Математика 3. Геометрия 3. Физика 4. Химия 5. – А это просто химичка ко мне хорошо относилась.

– А математичка, похоже, нет, – засмеялась Татьяна. – В общем, определяйся, Ломоносов. А как у тебя с деньгами?

– Да есть немного. Я подрабатывать буду.

– Я сейчас записку с адресом напишу своей знакомой, отнесешь. Она работает заведующей гостиницей для судостроителей, может помочь. Сейчас отдыхай, а завтра определяйся с институтом и отнеси записку.

– Я сейчас лучше отнесу. Заодно и осмотрюсь.

– Ключ от двери я положила в прихожей.

Надежда Николаевна

До гостиницы пришлось ехать на автобусе пять остановок. Здание, где работала знакомая Татьяны, было, видимо, сдано в эксплуатацию не так давно. Еще кое‑где лежали горы строительного мусора, или просто денег не хватило на благоустройство. Недалеко были видны большие портовые краны.

– Не скажете, где мне найти Черепанову Надежду Николаевну? – обратился я в вестибюле гостиницы к женщине, поливающей цветы.

– А вы по какому вопросу?

– По личному.

– Налево по коридору, до конца.

Чего и спрашивала тогда. Сразу видно – дисциплина. А вдруг СЭС или пожарные. На дверях кабинета была табличка: «Заведующая гостиницей СЗ «Плавстрой» Черепанова Н. Н.». Постучал и, услышав приглашение, вошел.

Заведующая, женщина лет 45, выглядела эффектно. Прическа, макияж. Одета была в бежевый брючный костюм, который хорошо подчеркивал ее фигуру.

– Здравствуйте, Надежда Николаевна. Меня попросили передать Вам записку, – с этими словами я протянул ей листок бумаги.

– И что вы, молодой человек, умеете делать? – изучив содержание письма, обратилась ко мне заведующая. Я замялся и буркнул что‑то невнятное.

– Так‑с, понятненько. Татьяна Александровна пишет, что зовут тебя Андрей и приехал поступать к нам в институт аж с Севера. И куда, если не секрет?

– Да какой уж секрет, Надежда Николаевна, – туда, где есть военная кафедра.

– Понятненько. Дезертир. Тогда милости просим в наш… при заводе. Там есть всё – и военная кафедра, и общежитие тоже.

– Спасибо! Жить я буду у Татьяны Александровны. А Вы не дадите мне адрес вашего института?

– Да, конечно. Я даже дам тебе рекомендацию, молодой человек. Сейчас напишу письмо, и ты с ним иди в приемную комиссию. Фамилию я напишу, к кому обратиться. А по поводу работы… Зайди завтра, только во второй половине дня. Я что‑нибудь придумаю.

Вот это да. Похоже, и с работой, и с учебой всё вроде бы складывается.

Чтобы время не тратить, решил идти в институт. Он находился недалеко от гостиницы, в двадцати минутах ходьбы. Сразу на входе висело объявление с указанием, где находится приемная комиссия. Там я нашел женщину, к которой меня направила Надежда Николаевна.

– Так ты говоришь, не определился с факультетом? А со зрением как? – поинтересовалась сотрудница приемной комиссии. – Единица.

– Ну вот и хорошо. Иди на электрооборудование судов. Факультет 619. По здоровью пройдешь. Там сейчас недобор. Так что, даже если сдашь вступительные на тройки – зачислят. Вот, держи… все эти справки и документы, как будут готовы, ко мне. Да и при институте есть подготовительные курсы.

Остальное время я слонялся по городу, посмотрел порт, а остальное, как везде. Шляпа.

Вечером за ужином я поблагодарил Татьяну и подробно ей всё по форме доложил.

Время летело быстро.

Надежда Николаевна, как и обещала, взяла меня к себе

на работу. Назначила главным по благоустройству территории гостиницы. Сказала, что в у меня в подчинении – целая кандейка хозинвентаря, зато разрешила свободный график работы.

– Главное, чтоб работа двигалась. Понятненько?

Когда захожу к ней, по каким‑либо производственным вопросам, угощает чаем со смородиновым вареньем.

В институт поступил. Все экзамены сдал на тройки. Надо было идти на подготовительные курсы, но времени не было. Привезли в гостиницу саженцы, и нужно было срочно их рассадить. А потом тротуарная плитка, а потом… и так до бесконечности. Зато появились свои деньги.

Сучьи войны

– От Жеки Кипыча вестей нет. Каждую неделю посещаю центральную почту. Про Севу практически забыл. Но все время думал и вспоминал рассказ Лебеды, вернее, рассказ того Солдата. Тогда Лебеда рассказал мне о сучьих войнах. И я решил проверить эту информацию. Может, всё это сказки, блатная романтика. Надо же втягивать молодежь в свои шашни, вот и лепят горбухи Лисам и Веслам. Таким, как Сева Зло, нужно пушечное мясо, вон сколько новых спортивных костюмов из Китая привезли и еще привезут… Надевайте, пацанчики, и айда за тюремной романтикой. А будете хорошо насиловать и грабить, золотую цепь на шею наденете. Если раньше лоб зеленкой не намажут.

В библиотеке института нашел статью, которая подробно описывает причины и следствия этого явления.

«Воровской закон» запрещал ворам работать где‑либо и малейшим образом сотрудничать с властями, включая и службу в армии. Воры, не участвовавшие в Великой Отечественной войне, считали, что воры, призванные на фронт, пошли на сотрудничество с властью, предали блатные идеи, и называли участвовавших в боях заключенных «автоматчиками», «военщиной», объявив их по своему воровскому закону «суками». Отсюда и пошло название происшедших событий.

Согласно исследованию, проведенному В. А. Бердинских, с начала формирования системы ГУЛАГ в 1930‑е годы лагерное начальство для обеспечения выполнения спущенных сверху производственных планов опиралось на «социально близких элементов», – воров и прочих уголовных преступников, – те, сами не выходя на работы, насильственно принуждали политических заключенных и лиц, осужденных за преступления на бытовой почве (бытовиков) к выходу на работы (как правило, на валку леса, копание каналов, строительство железных дорог и др.), и являлись важным подспорьем для администрации в обеспечении выполнения производственной программы и одновременно в поддержании режима террора по отношению к «изменникам родины». Но к концу военного и началу послевоенного времени «блатные» вышли из‑под контроля, а регулярно сменяющееся лагерное начальство утратило контроль над сложившейся ситуацией. В некоторых лагерях «блатные» распоясались настолько, что диктовали свою волю не только рядовым зекам, но и заключенным, назначенным администрацией на должности бригадиров и даже вольнонаемным, нередко прибегая к убийству непослушных, чтобы запугать всех остальных.

Варлам Шаламов, сидевший в то время в лагерях и являвшийся очевидцем этих событий, указывает несколько иную причину появления «сук». Бывшие уголовники‑фронтовики, вернувшись с войны, на воле снова занялись своей привычной преступной деятельностью (грабежами, убийствами, воровством и т. д.), их, естественно, стали ловить и отправлять в лагеря. Среди них встречались и бывшие воры в законе, причем достаточно авторитетные до войны. Однако воры в законе, придерживавшиеся старых блатных понятий и не попавшие на фронт, отказывались признавать авторитет уголовников‑фронтовиков. Тогда фронтовики – бывшие воры в законе, чтобы вернуть себе потерянный статус и власть на зоне, предложили сотрудничество администрации, под предлогом наведения порядка на зоне и искоренения блатных и якобы для улучшения производственных показателей. На что обманутая лагерная администрация поначалу согласилась и стала оказывать «сукам» открытую поддержку.

Привыкшие к крови и боевой обстановке заключенные‑фронтовики, особенно те из них, которые прошли через штрафбаты, образуя в лагерях свои собственные коллективы, естественно, вступали в конфликт с установившейся блатной иерархией и были готовы бросить ей вызов. Лагерное начальство сквозь пальцы смотрело на начинавшуюся войну для восстановления контроля над лагерным населением и прекращения воровской вольницы. С молчаливого одобрения начальства в исправительных учреждениях разразилась «сучья война», вылившаяся в настоящий уголовный террор, породивший свирепые междоусобицы между воровскими группировками разных «мастей». Воюющие группы преднамеренно размещались вместе, и администрация не сразу подавляла возникающие побоища или не подавляла вовсе, давая возможность хорошо организованным вновь прибывшим заключенным физически уничтожить соперников из числа лагерных старожилов.

Дополнительным катализатором «сучьей войны» стала отмена в СССР высшей меры наказания 4 февраля 1948 года. В период с 1948 по 1960 гг. за убийство другого заключенного виновный, уже отбывающий максимальный срок наказания, составлявший 25 лет, получал несколько месяцев или лет лишения свободы, и его срок заключения вновь ровнялся 25 годам. Это обстоятельство, которое условно можно свести к тезису «нечего терять» (больше 25 лет все равно не дадут), выступало дополнительным фактором, побуждающим к взаимному истреблению.

«Суки» быстро оценили важность массированного давления и стали активно вербовать в свои ряды «законных» воров. «Уговоры» осуществлялись либо путем жестокого избиения одного вора несколькими «суками» («трюмиловка»), либо просто угрозой смерти, либо всяческими уловками, в которых могли участвовать и сотрудники исправительно‑трудовых учреждений.

Если вор по собственной воле или по принуждению соглашался принять новый закон, он должен был поцеловать нож и навсегда становился «ссученным». А. Э. Левитин‑Краснов описывает следующий ритуал:

От блатного требуют, чтобы он совершил три символических действия. Во‑первых, ему дают грабли, и он обязан два‑три раза провести ими по «запретке» (запретная зона около забора распахана для того, чтобы следы беглеца были видны). Далее, ему вручается ключ от карцера: он должен (в сопровождении толпы ссученных) подойти к карцеру и собственноручно запереть замок на дверях. И, наконец, заключительный акт: он должен поесть со ссученными. После этого он уже сам ссученный, и теперь его будут резать блатные.

Этот переход мог быть и более прозаичен – если вор шел на сотрудничество с режимом, нарушая тем самым блатной закон, он становился сукой.

Варлам Шаламов приводит такой пример: «Вор идет мимо вахты. Дежурный надзиратель кричит ему: «Эй, ударь, пожалуйста, в рельс!» … Если вор ударит в рельс…он уже нарушил закон, подсучился. Спорные случаи обсуждались ворами на судах чести, именуемых правилками, где и решали, ссучился вор или нет.

В ходе противоборства между двумя основными группировками заключенных возник ряд более мелких: «беспредел», «махновщина», «красные шапочки». Это были заключенные из военных, сплоченные по принципу фронтового братства. «Польские воры» – это были уголовники из Польши, Прибалтики и с Западной Украины. А были и такие – «челюскинцы», «мужики, ломом подпоясанные», «пивоваровцы», «упоровцы», «ребровцы», «казаки», «дери‑бери» и другие. Но обычно их было меньше, чем представителей двух основных группировок: «воров» и «сук», и они были вынуждены примыкать к одной из этих двух группировок либо скрывать свою принадлежность, затаиваясь среди «бытовых». Шаламов описывает случай, когда одного из «беспредельщиков» (воевавших как с ворами, так и суками) по ошибке направили на «чужую» зону. Этот заключенный три дня простоял под вышкой с часовым, чтобы его не убили другие уголовники, пока администрация не этапировала его на другую зону.

Очень скоро лагерная администрация пришла к выводу, что и «ссученные», и «законники» стремятся к одному и тому же – захвату власти на зоне для паразитирования над «положительным элементом» с небольшими сроками (основной рабочей силой ИТЛ). Все это приводило к снижению производственных показателей ИТЛ, срыву производственных планов. В результате политика скрытого поощрения «ссученных» была признана вредной, и в ГУЛАГе от нее отказались в 1951‑1952 годах. Отъявленных рецидивистов и «положительный элемент» (неконфликтных заключенных с небольшими сроками) стали разделять по разным зонам и лагерям с разными режимами заключения. «Сук» и «воров» также разводили по разным лагерям. Для этого прибывших с этапа заключенных администрация предварительно опрашивала, к какой из группировок они относятся, чтобы распределить их к своим и избежать резни. В. Шаламов указывает, что Западное управление предназначалось «сукам», а в Северное управление направляли воров.

На сучьих зонах, чтобы выжить, многие воры в законе на словах отказывались от воровских традиций. При сложившихся обстоятельствах они предпочитали затаиться, стали соблюдать еще более строгую конспирацию и законсервировали свои старые связи.

Чтиво, конечно, удручающее. Особенно, даже не знаю, как подобрать и слово, жалко их… нет. Не знаю… я про фронтовиков. Пройти ад в штрафбате, выжить и опять вернуться в ад. Думали ли они там, в Берлине, радуясь, обнимаясь и салютуя из своих автоматов ППШ, что дома их ждет новая война, но уже другая. На ту они пошли по разным обстоятельствам. Кто Родину защищать, кому сидеть надоело, а кто‑то решил под шумок свалить или хозяина сменить (серп на свастику), но осознал весь трагизм положения и остался воевать. Причин много. Сколько солдат, столько и причин. Жизнь состоит из оттенков. А вот эту войну они создали сами себе, но всё равно таких было меньшинство. Во всяком случае, хочется в это верить. Но и власть не должна снимать с себя ответственности за всё происходящее, ведь почти всё это рукотворно. Победили. Разруха. Надо страну поднимать. А фронтовиков – вон их сколько вернулось с войны. О каждом не подумаешь. Тогда не было реабилитационных центров. Не до того было, это‑то ясно. Хотя я не понимаю…

Начало поиска

До Сталинграда отсюда километров 500. Немало. Но немецкая ударная группа при поддержке трех «Пантер» и двух бронетранспортеров с боями прошла в сторону Ростова километров двести‑триста. «Пантеры» были подбиты. Один бронетранспортер солдаты обнаружили в безымянной деревне где‑то в 150‑ти, 180‑ти километрах от Ростова. Судьба второго бронетранспортера неизвестна.

Я решил, что надо нарисовать карту местности и нанести примерно движение той немецкой ударной группы. Наверняка есть в Ростове и в Волгограде военные архивы. Да и очевидцы многие еще живы. Надо все полученные сведения систематизировать и правильно оформить. Сказано – сделано. Я купил ватман размером А4. Отступил 100 километров (это расстояние точно не доехал бронетранспортёр оберштурмбаннфюрера СС) до Ростова и 200 километров (это расстояние точно проехал бронетранспортер оберштурмбаннфюрера СС) от Волгограда в сторону Ростова. Получилось расстояние 200 километров. Вот карту этого района я и нанес на ватман. Указал в этом месте все населенные пункты. Круг поиска я очертил… Хотя, скорее надо указать сектор. Но для этого нужны дополнительные сведения. Карту‑ватман я прикрепил на стену напротив своей кровати.

– Ты чего это, Андрей, на стену карту прикрепил? – спросила меня Таня.

– Да вот, в институте поручили подготовить реферат на тему «По местам воинской славы».

– Хорошее дело! А я знаю эти места, там наша деревня Дмитриево.

– А где?

– Вот здесь, – и Таня указала место, не входящее в мою систему поиска, но я всё равно нанес ее деревню на карту.

Что главное на карте? Система координат. Это я сделал. Местность определил с запасом. Солдат ведь наверняка был неместный и плохо ориентировался в этой обстановке. Тем более, их рота постоянно перемещалась, и он легко мог напутать в километрах. Да и времени много прошло. Они обнаружили бронетранспортер в 43‑м году, а рассказал он свою историю Лебеде в 57‑м. Ну, буду я наносить на свою карту деревни типа Таниной, ну и что. Их сотни. Война их почти все сожгла. Сейчас и упомнить‑то трудно наверняка местоположение некоторых. Земля быстро поглощает разрушенные деревянные строения. Да, но водонапорная башня из кирпича, ее земля не спрячет. И высотой, как говорил Солдат, метров 15. Вот главный ориентир, если она цела, то ее наверняка можно найти. Вопрос времени. Если разрушена, тоже можно, но сложнее. Без архива не обойтись.

Такие объекты строились по проекту и согласованию. Надо опять идти в библиотеку и найти информацию о водонапорных башнях. Нафига они вообще нужны?

Вот что я прочитал в журнале «Сельская жизнь».

Водонапорная башня состоит из бака (резервуара) для воды, обычно цилиндрической формы, и опорной конструкции (ствола). Регулирующая роль водонапорной башни заключается в том, что в часы уменьшения водопотребления избыток воды, подаваемой насосной станцией, накапливается в водонапорной башне и расходуется из нее в часы увеличенного водопотребления. Высота водонапорной башни (расстояние от поверхности земли до низа бака) обычно не превышает 25 метров, в редких случаях – 30 метров; емкость бака – от нескольких десятков кубов (для малых водопроводов) до нескольких тысяч кубов (в больших городских и промышленных водопроводах). Опорные конструкции выполняются в основном из стали, железобетона, иногда из кирпича, баки – преимущественно из железобетона и стали. Водонапорные башни оборудуют трубами для подачи и отвода воды, переливными устройствами для предотвращения переполнения бака, а также системой замера уровня воды.

Башня Рожновского

Одной из наиболее распространенных систем водонапорных башен является «Башня Рожновского», которая предназначена для регулирования и напора воды в водонапорной сети, создания ее запаса и выравнивания графика работы насосных станций. Башня Рожновского состоит из: бака, водонапорной основы, крышки бака с люком для осмотра. Внутри к стенкам бака приварены скобы льдоудерживателя, а также скобы для спуска обслуживающего персонала. Для подъема на башню существует наружная (иногда винтовая) лестница с предохранительным ограждением. Объем башни – от 10 до 150 кубов. Чаще всего резервуар водонапорной башни изготавливается прямоугольной или округлой формы, соотношение между диаметром и высотой которого зависит от индивидуальных архитектурно‑строительных и технологических параметров. Объем резервуара, как и высота опоры, определяется согласно результатам расчетов водораспределительной сети. Для предохранения запаса воды от загрязнения и замерзания резервуар башни окружен специальной защитой. Поступление воды в башню осуществляется при помощи насосов.

Многие водонапорные башни, расположенные на железнодорожных станциях и депо, первоначально снабжали водой и ремонтные мастерские, и водозаправочные колонки для паровозов, однако к 60‑м годам утратили свое значение в связи с переключением станций и депо на центральную систему водоснабжения.

Изучив эту статью в журнале, пришел к определенным выводам: раз водонапорная башня стояла или, будем надеяться, стоит в этом населенном пункте, то значит, он не маленький. На десяток дворов никто не будет заводить эту «канитель». Да и количество домов играет определенную роль. Если их много, пусть 200‑300, но если это избы, то никто не будет и здесь строить такое инженерное сооружение. Дорого и бесперспективно. У этих деревенских изб находятся рядом колодцы. Так что деревни отпадают. В деревнях, как правило, нет нужды в таком количестве воды. Колодец – и дешево, и сердито. Водонапорная башня устанавливается в населенных пунктах, где ее присутствие необходимо. Это может быть небольшое село, но с каким‑то водозатратным производством. Солдат сказал, что там была деревня. Тут два объяснения. Он может быть из большого города, и для него нет разницы между деревней и средним селом с каким‑то производством. И, к тому же, немцы взяли Ростов‑на‑Дону и двинулись в сторону Сталинграда. Бои там шли ожесточенные, разрушения и пожары сделали свое дело, и от нормального села могла остаться небольшая деревушка. Да и снег всё там прикрыл. Непонятно, как уцелела эта башня? Высокое сооружение имеет всегда стратегическое значение – туда посади хоть снайпера, хоть наблюдателя‑корректировщика артиллеристов. А может, хотели взорвать – да не получилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.