Зураб Авалов
Независимость Грузии в международной политике 1918–1921 гг. Воспоминания главного советника по иностранным делам

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

* * *

Postscriptum. Вместо предисловия

«Я бы желал, чтобы Грузии вернулась былая сила; чтоб она не нуждалась в чужеземной помощи и была вполне самостоятельна в мирное и военное время…

Но так как мы или течением времени, или превратностями судьбы, а может быть, вследствие того и другого дошли до такой слабости, что должны подчиняться другим, я считаю самым разумным быть в зависимости от тех, в ком больше умеренности и справедливости и кто прочно хранит дружбу со своими союзниками…»

Слова эти произнесены не вчера. Но сказаны они могли быть и в наши дни; и сто лет тому назад; и вообще всякий раз, когда Грузия была вынуждена избирать политическую связь с какой-либо из соседних империй, вершивших судьбы народов.

Приведенная полновесная тирада взята из речи, вкладываемой ранним византийским историком в уста оратору Айэту, «знатному человеку… ненавидевшему все римское, всегда тяготевшему к персам». Произнесены же были эти слова (в которых Грузия поставлена на место Лазики-Колхиды, точнее: государства или республики колхов) в 554 г. перед собранием народа, тайно обсуждавшим в какой-то горной трущобе политическую злобу дня: то был один из самых драматических для тогдашнего Закавказья исторических моментов, когда из-за него и на его земле шла борьба между персами и римлянами, то есть византийцами, не без участия местных народов.

В словах Айэта выражено удивительное по краткости и ясности обоснование того, что ныне именуют политической ориентацией – Грузии или любого из так называемых малых народов, отстаивающих, в аналогичных условиях, свою независимость в борьбе могущественных империй[1].

В середине VI в. народам Кавказа приходилось выбирать между давлением Восточной Римской империи и сасанидской реакцией Ирана. Но, оглядываясь назад, деятели той эпохи могли припомнить не одну совершившуюся в прошлом смену ориентаций. Чем иным, как не надлежаще избранным направлением являлась связь, союзничество с державным и благоприятно далеким Римом, о чем память, наверное, была еще свежа и о чем до сих пор сохранилось лапидарное свидетельство на знаменитом ангорском монументе (Monumentum Ancyranum) Августовых деяний (Index rerum gestarum divi Augusti): «Через своих депутатов цари иберов, албанов… просили о дружбе римского народа», не говоря об известной мцхетской надписи Веспасиана?

В предыдущем же столетии, в дни Помпеев и Лукуллов, во время борьбы республики с Митридатом Евпатором Понтийским, не ставил ли Кавказ своей ставки на «плохую лошадь» и не пострадал ли от неправильной «ориентации»? Далеко, вглубь веков, мог озираться патриот Колхиды-Лазики или Иберии VI в. и многое мог бы припомнить. Он не знал, однако, того, что было впереди, что готовилось в приближавшемся будущем: ни вековых тягот положения Кавказа между мирами воинствующего ислама и столь же нетерпимого христолюбия; ни судьбы этих стран, как наковальни под молотом непрестанных вторжений; ни всех превратностей последующих веков, которые приводили Грузию, после Багдада халифов и Константинополя багрянородных, – и в Испагань персидского Возрождения, и в Стамбул Амуратов, и в Москву «тишайших» царей; а в наше время, после вековой связи с петербургской империей Романовых, направят ее в 1918 г. к Берлину, в 1919 – к Лондону, а в 1921 г. опять приведут под власть Москвы, в этот раз Москвы Ленина.

Не могли тогда, в VI столетии, предвидеть и того, что должна была осуществиться мечта и о полной независимости, самостоятельности Грузии – о том, что привлекало Айэта в прошлом. Наступил, действительно, момент, когда трудами народа, благоразумием правителей и напряжением национальных энергий Грузия, благоприятствуемая внешними обстоятельствами, правильно оцененными и искусно использованными, не нуждалась в выборе «ориентаций», но зажила вольной жизнью в борении и труде: от Давида Строителя до Тамары (XI–XIII вв.), на протяжении примерно срока, положенного Ибн-Калдуном для расцвета государств, и Грузия пережила радость и плодотворное брожение великих эпох. Заботливой рукой новых поколений ученых и писателей сметается постепенно прах забвения с заброшенной, забытой было страницы прошлого: и это прошлое, подобно фреске, очищенной от копоти веков, начинает блистать всем богатством благородных красок для прозревающих глаз. Восстановляется старая традиция, которая всегда была традицией культуры и гуманности.

В этой связи и в такой перспективе было бы тщетно и суетно в современном политическом движении Грузии и других народов Кавказа видеть случайное порождение внешних обстоятельств, честолюбий и интриг. Это, очевидно, новый отпрыск на старом дереве с корнем, уходящим глубоко в почву.

Намекая на этот корень и приглашая на мгновение оглянуться назад, автор нисколько не собирается отвлекать читателя от политических запросов наших дней. Предлежащая книга пытается закрепить перед его вниманием несколько лишь нитей в бесконечно сложной ткани жизненных отношений, которую История, неустанный ткач, развертывает перед нами. И если полезно рассказу о событиях и впечатлениях, охватывающих 1918–1921 гг., предпослать несколько слов напоминания о прошлом, далеком – однако вовсе не столь далеком, – то как же оставить без краткого хотя бы послесловия повесть, законченную таким важным для Грузии событием, как водворение в ней советского строя, после вторжения коммунистов в начале 1921 г.?

Это возвращает нас к куску пережитой истории, намеченному в этой книге.

Набрасывая эпопею вопроса о независимости Грузии в международной политике Европы 1918–1921 гг., автор мало или почти вовсе не касался внутренней истории самой Грузии за эти годы. Внутреннее ее положение всегда как бы постулировалось преимущественно в положительных тонах постепенного самоустроения молодой жизнеспособной демократии.

Такая совершенно общая оценка не так уж далека была от действительности: недаром на основании наблюдений и сообщений представителей держав, вовсе не всегда и не сильно расположенных в пользу Грузии, страна эта добилась международного признания своей независимости, одновременно и наряду с Балтийскими республиками.

Ввиду, однако, быстрого и полного крушения, которому подверглась, для многих неожиданно, в начале 1921 г. представительная демократия Грузии под ударами советской политики, необходимо, конечно, внести некоторую поправку в приведенную оценку грузинской демократии 1918–1921 гг.

Поправка должна, одновременно, дать ключ к постижению того, чем облегчилось торжество в Грузии Советов. Об ошибках внешней политики нет необходимости здесь говорить: они указаны в этой книге. Проистекали же они, в сущности, из того же доктринерского наваждения марксизма, в нарушение правил государственного искусства, которым причинялся такой ущерб Грузии и в ее внутренних делах.

Правительство Грузии мыслилось ее вождями как демократическое – в отличие от строя советского.

На деле Грузия, конечно, вовсе еще не удовлетворяла требованиям представительной демократии. Внешние формы последней прикрывали здесь диктатуру грузинской социал-демократической партии.

В этом не было бы беды. Это было даже полезно в революционную эпоху, создавая для правительства на первых порах прочную опору в виде хорошо организованной, влиятельной партии. Но достаточно, по обстоятельствам, крепкая государственная власть осуществлялась с чрезмерным уклоном в сторону партийной доктрины, с чрезмерными нарушениями неписаных, интуицией постигаемых, но во многом непреложных правил государственного искусства.

Притом постепенно такой характер грузинского правительства не ослаблялся, а усугублялся. В ноябре 1917 г. грузинский национальный конгресс возвещал, казалось, картину всенародного единения и обещал, думалось, политику национальную. В начале 1921 г. Грузия имела и в лице своего правительства, и в образе Учредительного собрания простую креатуру партийной организации. Неустанно и с упорством неискусных в государственных делах доктринеров все время суживали самую основу своего существования, своей будущности.

В конце пути правительство Грузии очутилось на столь узеньком карнизе, что сбросить его вниз оказалось возможным простым щелчком.

Происходило же это не случайно. Вышедшее из революции правительство Грузии было все же в гораздо большей степени правительством социальной демагогии, чем органом демократической и национальной политики. Ему надлежало и легко было бы сделаться последним, но этого не произошло.

Расправа с земельными собственниками была, в сущности, главной страстью этого правительства.

Аграрная реформа внушалась и действительными потребностями крестьян, и подавляющим примером и влиянием русской революции; но и приемами демагогической революционной конкуренции. Реформа эта была неизбежна; вылилась же она в формы нисколько не сопоставляемые с условиями сельского хозяйства, с будущими потребностями и с укладом столь дифференцированной нации, как Грузия.

Сознательно наносился уничтожающий удар многочисленным группам населения, важной, сравнительно образованной и необходимой части его[2].

А одновременно, после отчуждения в пользу крестьян конфискованной у прежних собственников земли, невольно усиливалось в крестьянской массе вообще присущее ей равнодушие к вопросам политического строя, ослаблялся в ней всякий инстинкт сопротивления вторгающейся извне силе, раз от последней не ожидалось опасности для совершившегося наделения землей.

Словом, аграрная политика Грузии имела уклон не в сторону Европы и ее гражданских кодексов и не была согласована с государственным интересом независимой Грузии.

Прямое же нежелание, по малодушию и непониманию, серьезно заняться устройством вооруженной силы (хотя бы по примеру коммунистов с 1918 г.), на случай всегда возможного вторжения, проистекало из той же основной доктрины грузинского правительства, доктрины классовой борьбы и насильственного социального передела, которая и помешала ему сделаться правительством национальным.

Аграрная реформа, обездолив, подавив одних, наделив других без возложения на них серьезных тягот финансовых и в виде действительной воинской повинности, сделала крайне затруднительным устройство самой даже скромной армии в стране, столь богатой строевыми офицерами, и в народе, на протяжении долгих веков выковавшем себе славу воинской доблести.

Когда Грузию довели до столкновения с Советской Россией, не бог весть каким силам этой последней не было оказано почти никакого сопротивления. Все было сделано для того, чтобы наступающая советская армия встретила не «вооруженный народ» – а группу партийных вожаков, обширное сообщество лиц, причастных к эксплуатации государственной власти, а с ними небольшую кучку верных мюридов.

Сбросить все это в Черное море оказалось сущим пустяком.

Твердое знание этой внутренней обстановки – этого коренного отсутствия военной организации в Грузии – и подсказало московскому правительству мысль о необходимости «покончить с Грузией», как только внешняя обстановка (о чем сообщено в книге) сложилась для того благоприятно.

Извлечена была при этом великая польза и из огромного соблазна, неизбежно вносимого в умы «трудящихся масс» Грузии, клиентов и мнимой опоры социал-демократического правительства – советскими лозунгами классовой борьбы, отобрания земель и пр. Это было то, на чем массы именно и воспитывались в Грузии. Какое влияние могли иметь тогда все схоластические оговорки и разнотолкования тифлисских начетчиков, раз их же девизы явственно различались на знаменах вторгавшихся войск и привычный престиж российского могущества принимал обличье еще вчера столь горячо лелеемого красного знамени?

Противопоставить в последний момент страну-нацию вторгающемуся в нее чужеземцу, перейти внезапно с жаргона международных социалистических конгрессов на язык патриотизма и национальной экзальтации было делом запоздалым и безнадежным. Если бы с 1918 г. проявлена была в этом отношении самая средняя государственная заботливость, не было бы и надобности в этих внезапных и столь ненужных обращениях…

Вот и произошло, неизбежно и неустранимо, крушение грузинской демократии как раз в момент, когда, усевшись самоуверенно и самодовольно на узком карнизе ею облюбованной партийной исключительности, она, после полного международного признания независимости Грузии в январе 1921 г., предвкушала еще более полное и более спокойное наслаждение плодами своих во многом ценных трудов. В этот-то момент она и была, как сказано, с большою легкостью сброшена вниз.

Прибавить ли то, как этому способствовало неумение согласовать темп работы по улаживанию споров с соседями и по устройству нужных с ними союзов с лихорадочным ритмом истории? Прибавить ли, как после трех лет внешней политики, во многом удачной, Грузию поставили в положение полной изолированности, под вечную угрозу удара – Москвы и Анкары? Остановиться ли еще на том, как одним и другим воспользовалась Москва и как способствовала своему успеху на Кавказе программой союзного объединения Закавказских республик – силой навязав им то, чего они не пожелали сами сделать на путях свободы и независимости? Или на том размежевании с Турцией, осуществленном московским правительством, в условиях тягостных особенно для Армении (уступка Карса), но и для Грузии; но которое было все же разрешением вопроса, вероятно к удовольствию многих желавших спокойно работать на прирезанной и добытой после революции земле?

Здесь достаточно наметить эти главные линии, чтобы, вернувшись опять к стилю исторических созерцаний, сказать, что грузинская демократия 1918–1921 гг., бывшая формой диктатуры социал-демократии, то есть марксизма правого крыла, являлась периодом подготовительным к торжеству в Грузии диктатуры советской. Всем содержанием социальной политики и духом своим демократия эта, вопреки несомненно и ярко пробуждавшемуся в ней народному сознанию, обращена была на деле в сторону Москвы, а не Европы. И этим создавалось коренное противоречие с той европейской ориентацией ее внешней политики, которой Грузия держалась настойчиво до лета 1920 г.

Когда в тяжелые дни февраля – марта 1921 г. Грузию уложили на стол и опытный хирург, советская власть, произвел над ней жестокую операцию, он знал, что пациент захлороформирован и подготовлен к операции не менее опытной, хотя и не столь дерзающей рукой грузинских социал-демократов.

То, что политически и субъективно было борьбой и казалось переворотом, исторически и объективно оказывалось простым разделением труда и чередованием фаз.

Вот и все. Это печально, но такие политические пассажи не кажутся значительными в эпоху, когда миллионы здоровых, цветущих людей умерщвлялись как ни в чем не бывало!

История человечества порой принимает формы сумасшедшей пляски. За внешними бредовыми формами, за быстрым мельканием событий важно видеть основные темы, постоянно возвращающиеся прочные нити.

Стремление народов к свободе, к творческому независимому существованию в таинственном единении национальных коллективов и есть одна из таких тем, одна из мнимо лишь прерываемых нитей.

Независимость Грузии и соседних ей народов Кавказа, несмотря на события 1920–1921 гг., вовсе не является простым эпизодом вчерашнего дня, с такой скоростью уходящего в историю; напротив, она есть и останется живой темой и наших дней, и близкого будущего. Поэтому и книга эта далека от настроения, выраженного в знаменитом Victrix causa diis placuit, sed vict a Catoni[3].

И если здесь ничего не прибавляется о том, в каких условиях и с какими превращениями жизнь Грузии протекает ныне в навязанном ей единении с другими государствами Советского Союза; как рисуется политическое и хозяйственное развитие на Кавказе под влиянием всего созданного русской революцией положения и как на деле устраиваются взаимоотношения между кавказскими народами, после отхода к Турции значительных территорий по Карсскому миру 1921 г., – то это лишь потому, что здесь перед нами уже новый, сложный отрезок исторической ткани, еще не вышедший из рук Ткача, в котором разбираться было бы преждевременно.

И Грузия, и Армения, и Азербайджан существуют; прокатившаяся по ним колесница всеобщего уравнения не стерла их с лица земли. История их не прерывается в 1921 г.; она протекает в новых условиях.

Для книги, основанной на прямом опыте и непосредственных переживаниях, как эта, достаточно таких общих замечаний: о политических судьбах наших республик с 1921 г. автор мог бы говорить лишь как любопытный читатель, во многом неосведомленный.

Итак – продолжение, не перерыв. И никому не следует цепляться за прошедшее. В настоящем гораздо больше реальности, а в будущем – привлекательности.

Что же касается тех многих, к которым автор причисляет и себя и кто, пострадав от политических сумятиц (насколько, однако, меньше погибших на войне от меча или растерзанных в гражданских схватках!), не придает своим личным ранам значения и не смешивает их с судьбой дела, которому служил, им остается припомнить слова умницы, давно писавшего и за себя, и за них: «…Меня одолевает случай, и, если он покровительствует тому образу действий, от которого я отказался, то тут ничем не поможешь; я себя не корю за это, я обвиняю мою судьбу, но не свое поведение, а это вовсе не то, что зовется раскаянием» (Монтень М. Опыты. Книга III. Глава II).

Вступление

Стремление к независимости обнаружилось в Грузии с первых же дней российской революции. Иначе не могло и быть.

Условия присоединения Грузии к России были ненормальны; произошло оно в свое время (1801 г. и следующие) далеко не безболезненно[4].

Несмотря на значительную энергию и внешний успех русификаторской политики, несмотря на полную невозможность для Грузии организовать свою национальную жизнь, достаточного слияния, сращения с Россиею все же не произошло.

Влияние русской культуры, отчасти разрушительное, в других отношениях благотворное, было здесь, во всяком случае, глубоким и разносторонним; политическая лояльность Грузии по отношению к Российской империи оставалась в течение доброго столетия прочной, непоколебимой – а все же русификация Грузии в смысле окончательного ее отказа от всяких собственных национальных стремлений была так же мало достигнута в Грузии, как на других «инородческих» окраинах. Правду сказать, сама эта программа русификации говорила лишь о скудости государственного творчества, о высыхании живых источников «имперского строительства» в самом государственном центре России[5].

Конечно, только революция 1917 г. давала серьезную возможность выдвинуть грузинский вопрос как вопрос публичного права в России. Но только большевистский переворот и политическая конъюнктура великой войны после Брест-Литовского мира в 1918 г. сделали возможным – но и необходимым – разрешение этого вопроса (для многих неожиданное), в смысле полной государственной независимости Грузии, следовательно, уже на почве права международного.

Собственно, к этой международной стадии в развитии грузинского вопроса (1918–1921 гг.) и относятся излагаемые здесь факты, наблюдения, воспоминания. Но для ясности придется начать с некоторых более ранних эпизодов (преимущественно 1917 г.) – то политического значения, а то и просто бытовых, имеющих, однако, всегда прямое отношение к главной, чисто политической теме этой книги.

Глава I. С Россией!

1. Свободная Грузия в свободной России

Когда в Петрограде разразилась Февральская революция, иными словами, когда начала рушиться и распадаться держава Романовых, никто в Грузии (исключений здесь было немного) не подумал и не сказал: «Пришло время сбросить русское иго». Однако понимали, что настал конец всей системе управления Кавказом посредством традиционной военно-полицейской диктатуры; что, вместе с властью императоров, падает кавказское проконсульство, как оно сложилось за век русского владычества. Государственное самоуправление народов Кавказа, еще вчера казавшееся недосягаемой мечтой, вдруг показалось делом предрешенным, непререкаемым.

Но Временное правительство (первого состава) вовсе не собиралось отказываться от русских владений на Кавказе – или от какой-либо другой части исторического наследия России: оно скорее не прочь было это наследие приумножить. Вместе с тем ни Грузия, ни какая другая часть Кавказа вовсе и не думала тогда отделяться от русской империи (императоров больше не было, империя, думалось, продолжала быть). Казалось, что революция даст всем возможность соединиться воедино на началах, на этот раз для всех благоприятных. С таким, по-видимому, чувством и Временное правительство отправляло в Тифлис «Особый Закавказский комитет» (о котором скажу несколько слов ниже).

Но в духе единения с Россией надо разуметь и те заявления о независимости Грузии, которые делались начиная с марта 1917 г. и в Грузии, и за ее пределами.

Заявления эти, может быть, и не имели прямого практического значения, однако по ним легко было видеть, как естественно протекала политическая кристаллизация общественного мнения в самой Грузии и в рассеянных по всей России грузинских колониях. Стержнем этой кристаллизации была именно идея независимой Грузии, то есть создание в ней собственного государственного правопорядка, с тем, однако, чтобы Грузия оставалась в пределах общероссийского государственного союза.

Основанная на этой мысли резолюция была, например, единогласно принята общим собранием проживавших в Петербурге грузин еще в марте 1917 г., где вдохновенную речь произнес будущий основоположник Тифлисского университета, известный грузинский историк И. Джавахишвили: устами его вдруг заговорила как-то по-новому тысячелетняя политическая традиция Грузии[6].

Впрочем, в самые первые месяцы революционной эпохи наиболее организованная и многочисленная в Грузии политическая партия (социал-демократическая) еще как-то чуждалась этого общего русла народных стремлений и надежд – столь простых и естественных. Грузинские социал-демократы пребывали всегда в составе российской социал-демократической партии; в Грузии они жестоко и, большей частью, победоносно – так, по крайней мере, им казалось – боролись со сторонниками автономии Грузии за централизм.

Такая позиция, естественно, была сохранена ими при Временном правительстве, пока российский меньшевизм, политическими последователями и пайщиками которого они были, занимал влиятельное положение в руководстве революцией; в это время они не очень-то одобрительно смотрели на успехи лозунга «независимости» в Грузии и на других окраинах России.

Все это имело свои причины и объяснение, которые было бы не к месту здесь приводить. Упоминаю об этом, только чтобы пояснить, что стремление к независимости обнаружилось в грузинском обществе с первых же дней революции; но что именно после Октябрьского (советского) переворота и после вызванного им отхода грузинских социал-демократов на позицию грузинской национальной программы, подкрепленную закавказским (временным: «до Учредительного!») сепаратизмом, «кристаллизация» грузинских народных стремлений достигла всей желательной полноты. Это достижение связано с грузинским национальным конгрессом ноября 1917 г. (в Тифлисе), где продемонстрировано было действительное и, если угодно, «священное» единение всех классов и групп грузинского народа[7].

2. К истории российского федерализма

Но о том, чтобы порвать государственную связь с Россией, никто не думал; так же как не думали об этом в Эстонии, Латвии, Литве и других российских окраинах. Грузия шла в этом отношении, можно сказать, в ногу с остальными.

Мне было тем легче судить об этом, потому что в 1917 г. (как раньше в 1905–1906 гг.) мне пришлось принять участие в петербургских совещаниях окраинных деятелей, сторонников федеративного переустройства империи. По поручению этого совещания – оно собиралось обыкновенно в помещении одного эстонского кредитного общества, на Большой Конюшенной – мною был даже составлен схематический проект некоторых основных положений этого устройства: из обсуждавших его лиц иных и следа нет, другие стали государственными деятелями независимых республик, как, например, Пиип, позже – премьер и министр иностранных дел Эстонии.

Эти совещания 1917 г. являлись, в свою очередь, прямым продолжением таких же совещаний 1905–1906 гг., особенно конференции автономистов, созванной осенью 1905 г. в Санкт-Петербурге, в помещении курсов Лесгафта. Председателем ее был известный лингвист профессор Бодуэн де Куртенэ, и закончилась она принятием составленной мною по поручению бюро резолюции об автономном устройстве окраин России[8].

Совещание, созвавшее эту конференцию, позже, в 1906 г., стремилось к организации особого Союза автономистов в 1-й Государственной думе. Совещание устроило прием зараженным этой ересью членам Государственной думы, на квартире всеми уважаемого эстонского деятеля доктора Геллата. Союз автономистов при 1-й Государственной думе действительно образовался (председателем его был А. И. Ледницкий, секретарем В. Л. Геловани), но ничем себя не успел ознаменовать.

Однако я вовсе не собираюсь писать историю лозунгов автономии и федерации в годы, предшествующие революции 1917 г. Многие в России, считавшие раньше эти идеи преступлением, в лучшем же случае вздором или чудачеством, прониклись ими после 1917–1920 гг. К сожалению, ко времени их обращения уже не существовало главной предпосылки федеративного переустройства Российской империи: не существовало более этой империи. В новых же условиях, то есть после большевистского переворота, лозунг автономии чуть не автоматически превращался в лозунг независимости. Так было, в частности, с Грузией, да и с целым Закавказьем, не говоря о других окраинах.

Но возвращаюсь к эпохе Временного правительства.

3. В дни временного правительства

В начале марта 1917 г. (еще по старому стилю) меня как-то вызвали по телефону в Министерство юстиции к А. Ф. Керенскому. «Только, ради бога, не оставайтесь долго, – увещевали в приемной дамы, радевшие о молодом министре, – ему надо завтракать, и он совсем выбился из сил».

Действительно, Керенский был в полном изнеможении (и было от чего!). «Мы решили, – заговорил он наконец осипшим за эти первые, боевые дни переворота голосом, – поставить во главе Закавказья комитет, куда войдут члены Государственной думы. С ними же я прошу отправиться Переверзева[9]. Мы хотели бы включить в этот комитет и вас. Согласны ли вы? Или вы считаете – скажите откровенно – что лучше сделать членом этого комитета Кита Абашидзе[10]?»

Близко связанный с погибшим в 1915 г. на Кавказском фронте членом Государственной думы В. Л. Геловани и некоторыми другими грузинскими деятелями А. Ф. Керенский был знаком с политическими течениями и вопросами Кавказа.

Я высказался за кандидатуру К. Абашидзе. У Керенского были некоторые колебания. Но они рассеялись, и он согласился с желательностью этого выбора (вопрос затем так и был решен Временным правительством). Я откланялся будущему диктатору.

Особый Закавказский комитет был, в сущности, делегацией, для управления Закавказьем, российского Временного правительства. От последнего он заимствовал свои полномочия – но и свою слабость. На Кавказе возникли очень скоро революционные организации по русскому образцу: Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и др. Из-за их засилья и по разным другим причинам Особый Закавказский комитет не мог стать на деле тем Закавказским правительством по назначению из Петрограда, каким он, в сущности, являлся[11].

Временное правительство едва ли имело досуг, чтобы более основательно подумать о взаимоотношениях Кавказа и России.

Отправив в Тифлис Озаком[12], оно считало, что снабдило Закавказье временным органом, ему нужным. Был ли какой-нибудь дальнейший план? Не знаю. По инерции, по рутине многие «кавказские» дела продолжали «восходить» на рассмотрение «подлежащих центральных ведомств и учреждений». Некоторые отдельные важные вопросы обсуждались Временным правительством: например, автокефалия грузинской церкви; позже – введение земских учреждений в Закавказье[13].

По основному же вопросу об организации управления Кавказом, в условиях, созданных Февральскою революцией, ограничились, как сказано, созданием Озакома.

Но, по-видимому, некоторым казалось, что связь Закавказья с Россией, с правительственным ее центром в Петрограде, недостаточно обеспечивалась этим Озакомом и что, кроме того, желательно было вновь (как до революции) объединить высшее управление Южного и Северного Кавказа (разъединенных системой Озакома).

Для всего этого над двумя Кавказами думали поставить особого верховного комиссара. Восстановленное, таким образом, в новых формах наместничество думали, кажется, вверить Ф. А. Головину, бывшему председателю 2-й Государственной думы, а в этот момент – комиссару Министерства императорского двора. План был неясный, зачаточный. Но о нем шла речь в одном частном совещании у Ф. А. Головина (в Зимнем дворце), куда и я был призван в качестве «сведущего лица». Другое совещание на эту тему, с меньшим числом участвующих и без Головина, имело место у В. Д. Набокова, который в качестве управляющего делами Временного правительства обеспечивал формально и связь его с Кавказом. Совещание это не имело ни малейших последствий. Все это были в данный момент иллюзии и мечты кончавшейся эпохи.

Более авторитетное (все относительно!) Закавказское правительство создано было несколько позже снизу, а именно совокупностью местных организаций революционного происхождения (оставшихся верными Учредительному собранию и не признавших власти Советов) – под названием «Закавказский комиссариат» (ноябрь 1917 г.). После этого формальное обособление от России и создание особой Закавказской республики зависело только от внешних обстоятельств.

Глава II. Грузинский комитет в Петрограде

4. Дела обывательские

В конце 1917-го и начале 1918 г. мне довелось быть членом «национального комитета» грузинской колонии в Петрограде. После революции такие комитеты сразу как грибы появились всюду в пределах бывшей империи, от Польши до Тихого океана – где только имелась хотя бы небольшая горсточка людей грузинской породы. И возникли эти организации одновременно, самопроизвольно, свидетельствуя, пожалуй, о жизненности и безыскусственности грузинского национального движения.

Петроградский комитет занимал, по соглашению с владелицей, особняк графини Паниной на Фурштатской.

Обычные его функции – не особняка, а комитета – носили характер консульский (вещь важная при недостатке законной охраны лиц и имуществ) и продовольственный (вещь полезная, когда хлеб делался редкостью). Здесь, в комитете, было средоточие скудных известий, получавшихся из Грузии; здесь же попросту сходились, как в клубе, чтобы поболтать – эпоха к тому располагала – нередко за чашкой чая. В особых случаях созывались общие собрания грузинской колонии[14].

Практическая полезность этой организации не вызывала сомнений: неоднократно комитету удавалось выручать из рук советской полиции лиц зря арестованных; не раз он накормил своих «подопечных» разными, льготно полученными, припасами. Однажды, по его милости, мы все питались в течение долгих дней… телячьими мозгами! Была затем неделя «гречневая» и т. д.

Боюсь, что наше политическое задание – содействовать, насколько это было возможно из Петрограда и в Петрограде, государственному «строительству» Закавказья (не принявшего, как известно, советского переворота 25 октября 1917 г.) – удавалось нам меньше, чем эта скромная «обывательская» работа для нужд нашей общины. Правильных сообщений с Тифлисом не существовало. Исторические пути России и Закавказья явно расходились.

Мы знали, конечно, и об образовании в Закавказье фактически независимой власти (комиссариата), и о программе, всенародно принятой в ноябре 1917 г. грузинским национальным конгрессом в Тифлисе; а главное, знали, как Закавказье было отягощено незавидным наследием бывшего русско-турецкого фронта, который с распадением русских армий приходилось принимать теперь на свои плечи новым краевым и национальным организациям. Но принести в этом отношении какую-нибудь пользу из Петербурга было мудрено.

5. Дела военные

В грузинских, а особенно в армянских кругах Петрограда и Москвы распространены были преувеличенные и сбивчивые представления о численности воинов закавказского происхождения, освободившихся от службы на российских фронтах и стремившихся обратно на родину – с готовностью будто бы ее, эту местную родину, «там» отстаивать от внешнего врага.

Помню одно посещение Смольного вместе с генералом Л. Ф. Тиграновым, уполномоченным армянского комитета. Мы были приняты лицом, «от которого все зависело», – А. Енукидзе; он обещал «содействовать» скорому возвращению домой освобождавшихся на европейском фронте армян и грузин; а также отпуску разных предметов военного снаряжения, до крайности необходимых кавказскому фронту.

Ни эти наши шаги, ни даваемые нам обещания не имели, разумеется, ни малейшего влияния на ход событий. Подготовлявшийся тогда мир между Россией и германскою коалицией был в этот момент единственной действительной «сферой влияния» советского правительства, и здесь его работа имела чрезвычайное значение. Заказказье же было фактически предоставлено самому себе.

«Объединись как следует Грузия и Армения, – говорил Тигранов (бывший офицер Генерального штаба) на обратном пути из Смольного, – они смогли бы и теперь с турками справиться, и, в будущем, создать неприступный бастион, оплот их независимости. Припомните карту» и т. д.

Увы! И Грузия, и Армения оставались до последнего момента лишь «географическими выражениями»; Временное правительство противилось формированию национальных частей; да еще вопрос, можно ли было их создать так скоро и в таком количестве, как требовалось; несомненно лишь, что некому было стать на место уходившей с фронта, разложившейся русской армии! Не буду, впрочем, останавливаться ни на этих фактах, ни на попытках разных «комитетов», «съездов» и лиц объединить, в частности, грузинский военный элемент в России и направить его в Грузию. Подчиняясь влиянию среды и «текущего момента» (нелепое, но обиходное выражение русского политического жаргона на Кавказе!), организации эти увлекались и аграрным вопросом, и программными спорами партий, а потому мало что могли сделать для приумножения военной силы Грузии или Кавказа.

6. Нечто о мире брест-литовском

В дни колебаний, предшествовавших подписанию Брест-Литовского договора (январь – март 1918 г.), в Петербурге жилось тревожно. Ожидали иногда чуть ли не со дня на день занятия столицы германскими войсками. Чувства по этому случаю выражались довольно разнообразные, но обыватель, кажется, не прочь был увидеть на Невском «прусскую каску». В чудодейственную силу германского порядка тогда очень уж верили; и не менее других те, кто с особым рвением ненавидел немцев в 1914–1915 гг.

Положение складывалось такое, что «национальным» общинам приходилось думать о том, как быть в случае прихода германцев. Грузинский комитет имел даже совместные с армянским совещания по этому поводу. Обсуждались разные формальные вопросы, не получившие, однако, практического значения, ибо германцы в Петроград не пришли[15].

В это же приблизительно время – печать была тогда еще довольно свободна в Петрограде – я, по просьбе профессора Б. Э. Нольде, написал для журнала «Международная политика» статью[16] специально о постановлениях Брест-Литовского договора, касающихся Кавказа.

Разрыв между закавказским комиссариатом и советским правительством сделался полным после разгона Учредительного собрания (11 января 1918 г.). Однако точных сведений о том, что происходило в Тифлисе в первые месяцы 1918 г., у нас в Петрограде не было. Но, зная мысли – а еще больше чувства – грузин и армян, я мог в своей статье высказаться с достаточным основанием о том, как они отнесутся к уступке Батума и Карса туркам. Я выразил уверенность, что Брест-Литовский договор неминуемо приведет к особым переговорам Закавказья с Турцией и другими державами и даст толчок к формальному, полному отпадению этого края от России – так и произошло на самом деле[17]. Но, прибавлялось в заключительных строках статьи, если такое решение и вытекает из сложившейся международной обстановки, оно, может быть, окажется временным: «Быть может, – писал я, – путь от поглощения Закавказья (Россией) к прочной федеративной связи с Россией пройдет через отделение от России».

Едва пять лет истекло с того времени, как написаны были эти строки, и вот Грузия и все Закавказье, отделившись действительно от России и утвердив свою независимость, уже успели подвергнуться вторжению советских войск (в 1920–1921 гг.); а с начала 1923 г. и формально восстановили связь с Россией. Связь эта именуется федеративной; будет ли она прочной?

Итак, гадание мое начала 1918 г. сбылось, к сожалению, в 1922–1923 гг.; мне же за это время пришлось поработать главным образом в том направлении, чтобы оно… не сбылось; во всяком случае, чтобы не сбылось ни в такой форме, ни в этих условиях!

Трудно было сидеть спокойно в Петрограде в такое время, когда Грузия и весь Кавказ оказались в необходимости выяснить и вести свою политику. Грузия воскресала из мертвых. Хотелось быть там, видеть происходящее.

В Петрограде меня в эти месяцы[18] удерживала только работа в книгоиздательстве «Огни», ставившем себе очень широкие задачи, с 1917 г., когда деловое руководство им перешло в руки Н. Б. Глазберга. На моем специальном попечении была серия книг «Круг знания», в которой появился в 1917–1918 гг. целый ряд работ лучших научно-литературных сил Петрограда. Назову академиков и профессоров: Зелинского, Ростовцева, Бартольда, Карсавина, Преснякова, Фармаковского и др.

Политическая атмосфера, очевидно, не соответствовала этим занятиям. В то время как выяснялось бессилие Учредительного собрания и созревали жестокие события Гражданской войны, мы, в очередных заседаниях совета «Огней», под председательством Е. А. Ляцкого, обсуждали вопросы о переиздании «Книги маркизы» К. А. Сомова, «Истории русского искусства» А. Н. Бенуа, об организации печатания учебников и т. д. Как всегда в таких случаях, «несвоевременность» или «несовременность» были здесь лишь кажущимися…

Однако надо было ехать в Тифлис. И вернуться к лету, для продолжения литературно-издательской работы. Уехать я уехал, а вернуться в град Святого Петра уж не пришлось.

Глава III. Санитарный поезд № 133

7. Его удачи

Весной 1918 г. железнодорожное сообщение между российскими столицами и Кавказом было далеко не регулярным. В сущности, одиночный пассажир, не обремененный багажом, с исправными бумагами и средним счастьем имел достаточно шансов достигнуть своего назначения. Где-то – не то в Донской, не то в Кубанской области – шли военные действия между большевиками и корниловцами; при отсутствии точных сведений и изменчивости событий все это было как бы закрыто туманом и не пугало.

Но ехать одному, на свой страх и риск, не было суждено. Грузинскому национальному комитету пришлось заботиться об «эвакуации на родину» целого ряда лиц, стремившихся в Тифлис, Баку и т. д. по разным основаниям; кроме прямых подданных просились в партию эвакуируемых отдельные лица, довольно-таки разношерстные, которым следовало помочь.

Так возник вопрос об отправлении в Тифлис граждан, оказавшихся на попечении нашего комитета и желавших «вернуться на родину» особым поездом. Получено было принципиальное разрешение властей в Смольном. Но поезда нам дать не могли. Однако сказали: поищите, если найдете сами где-нибудь подходящий состав, приведите его сюда, и мы предоставим его в ваше распоряжение. Так и поступили. Осведомившись о том, что в Ярославле задержался и стоит без пользы санитарный поезд, оборудованный на средства города Баку, комитет отправил в Ярославль расторопного «толкача», который в одно прекрасное утро привел этот поезд и поставил его на каких-то закоулочных путях петроградского железнодорожного узла.

Тем временем получено было формальное разрешение отправить «санитарный поезд № 133» в рейс Петроград – Баку – Тифлис, с доставкой его, за ответственностью комитета, обратно; составлены списки пассажиров и их болезней (к этому обязывало обозначение поезда как санитарного).

28 марта мы, к собственному своему изумлению, тронулись таки в путь – с Финляндского вокзала. До последней минуты боялись, что какое-нибудь ведомство, учреждение или влиятельное лицо пожелают отнять у нас этот казавшийся столь драгоценным, провидением ниспосланный поезд!

До Ростова-на-Дону были в пути одну неделю. Странное впечатление производили пустые станции; уже сказывалась во многом заброшенность, железные дороги жили не вовсю, а лишь частично; но чувствовалась еще инерция прежнего уклада. Случались заминки; в конце концов всюду проскакивали. Продовольствовались своими запасами; на юге можно было кое-что покупать; состоявшие при поезде в качестве прислуги несколько пленных австро-венгерцев были нам довольно полезны.

В Ростове задержались суток на двое. Здесь отняли у нас часть вагонов, ссылаясь – признаться, не без основания – на недостаточную населенность нашего поезда. Впереди чувствовалась Гражданская война, в самом Ростове было неспокойно; в районе вокзала то и дело возникала паника; ставились и уводились часовые, появлялись пулеметы, и трудно было разобрать, кто усмиряет, кого усмиряют, где зеваки и где власть. Было, в общем, жутко; «население» поезда, довольно-таки беспечное и жизнерадостное до сих пор, заметно приуныло.

…Мы приближались, сами того не зная как следует, к настоящему театру Гражданской войны. На станции Кавказская нас отказались пропустить дальше. Вступили в переговоры с местным советским начальством – безрезультатно. Говорили по проводу с Екатеринодаром, ссылались на Смольный, на наши бумаги – особого успеха не имели. Оказалось, что ввиду боев с добровольцами в районе Екатеринодара[19] наш санитарный поезд (имевший при себе свой штат и оборудование) был истинной находкой для советских властей: решено было его реквизировать, несмотря на особое назначение, данное ему из Петрограда. Как ни чувствовали мы себя обиженными, но прекословить не могли, да и распоряжение, правду сказать, вполне оправдывалось жестокими обстоятельствами тех дней. Раз были раненые, приходилось, по справедливости, уступить им наш поезд. Нам же, взамен того, предоставили несколько теплушек. Был, конечно, произведен обыск всех наших вещей. Словом, причинены все неприятности, как-то сразу и так позорно вошедшие в обиход русской жизни после революции.

Однако нас отправили дальше вслед за другим поездом, в составе которого был, как оказалось на станции Кавказская, один вагон с эшелоном расформированного «иверийского» полка, о котором упоминалось выше.

Треволнения были так велики, что мы не имели времени, чтобы оценить, как надлежало, переход от отощавшей, обедневшей уже внутренней России к тучным полям Кубани, еще богатой хлебом и всякими дарами.

8. Злоключения

Станцию Тихорецкая прошли с затруднениями, но без особых обид. Перед самой станцией Армавир (это было примерно 7–8 апреля 1918 г.) продолжительная задержка. Можно было видеть у станционной платформы другой поезд и огромную толпу народа вокруг. Что там происходило – нельзя было разобрать.

Когда наконец путь освободился и наш поезд подошел к вокзалу, толпа, сильно взбудораженная, только начинала расходиться. Тут было много, как они раньше назывались, «подонков общества» – того оборванного, обтрепанного, малопривлекательного люда, которым всегда так изобиловали железнодорожные центры Кубанской области; толпы солдат, явно сбившихся с толку и с вовсе не приветливым выражением лиц; гораздо меньше казаков, коренных кубанцев, выглядевших довольно-таки растерянно. Надвигалось что-то недоброе.

Наш поезд немедленно был оцеплен, и приказано было не выходить из вагонов. Слушая из дверей теплушки обрывки разговоров на платформе, мы узнали, что в переднем поезде найдено было оружие и обнаружены корниловцы с «золотыми эполетами» и «печатями».

Поразила меня одна старая крестьянка, особенно напиравшая на эти «печати» и «золотые эполеты», за которые их вот «небось расстреляют». Заключение это представлялось ей совершенно неизбежным: как же, ведь кадеты, корниловцы, объяснял кто-то рядом. Как не сказать: святая простота! Но от такой святости да упасет Господь каждого из нас.

Мы попали в один из местных фокусов Гражданской войны или порождаемых ею случайных бесчинств: все вольные, прибывающие с севера, считались здесь подозрительными по «корниловщине».

Пришли обыскивать наш поезд: молодые люди, одни с претензией на лихость, другие с виноватым выражением простецких лиц; вместе с ними военные команды со следами недавней еще дисциплины. Были среди нас люди весьма имущие, имевшие при себе много ценных и ненужных вещей: они трепетали, ожидая, что отнимут все «до последнего платка» (такие ходили слухи). На самом деле ничего почти ни у кого не отняли. С револьверами, конечно, пришлось всем расстаться. Но теплушки наши продолжали быть под стражею, и мы оставались в полной неизвестности.

Несомненно было, что здесь, в Армавире, нам грозит террор – быть может, случайный, «иррегулярный», но тем более опасный. Как, однако, отсюда выбраться? Обсуждая этот вопрос с А. М. Хоштариа[20], мы быстро нащупали грунт. Он твердо помнил, что один его знакомый, наш соотечественник Ж., занимал в Армавире какую-то должность. Он мог нам помочь. Но как его найти? Очень просто. «Здесь имеется, – предположил я, – буфет, а хозяин и прислуга в буфете, наверное, грузины. Пошлем за „нарзаном“, принесет его лакей, наверное, ловкий и „сознательный“, он нам мигом разыщет вашего спасителя». Проходивший мимо железнодорожник согласился, за небольшое вознаграждение, прислать «минеральной воды» – и вот через несколько минут вода эта уже пенилась в стаканах. Пока она пенилась, Хоштариа успел сказать все, что следовало, а молодой человек из буфета не замедлил смекнуть и ответить, что было нужно.

Стоявший рядом часовой, черноземный серяк, рявкнул: «Не велено тут говорить по-вашему!» – едва ли он понимал, что изрекал целую государственную программу! Но буфетный юноша огрызнулся: что, не понимаешь, теперь свобода, каждый может говорить на своем языке (тоже программа!) – и с негодующим видом побежал обратно.

Через час в конце платформы появился и прошел мимо нас, с видом совершенно постороннего лица, начальник железнодорожной милиции участка: это и был Ж.

Ночь провели в вагонах под стражею. Утром был роздан кипяток, а позже объявили, что поведут в тюрьму. Суматоха, смятение, женские вопли. Тогда объяснили: не совсем в тюрьму, а в чрезвычайную комиссию; а уж оттуда… Выстроились мы в ряды, окружили нас цепью караульных солдат и повели через весь Армавир в комиссию. По улицам встречные смотрели как на обреченных. Было нас всего человек, думаю, пятьдесят – шестьдесят, и допрос затянулся. Члены комиссии, так себе, молодые люди ложно-военного обличья, выслушивали наши объяснения сравнительно милостиво. Ж. уже принял свои меры, и в «производстве» участвовал представитель… местного грузинского комитета. Вполне либерально. Допрос окончился, и нам объявили, что мы свободны. Чего же лучше? Мы почувствовали себя совсем школьниками. Впрочем, большая часть наших спутников выехала в тот же день из Армавира в Туапсе: эти избрали благую часть. Меньшинство (человек десять – двенадцать) осталось в Армавире: нас приютили на ночь грузины-армавирцы. Мне, вместе с С. Кедиа, выпало воспользоваться гостеприимством одного земляка, служившего в Армавире по акцизу, в грузинской же политике единомышленника национал-демократической партии: он был в полном восторге от такой чести – предоставить ночлег видному лидеру этой партии, Кедиа, но и мне от этого было удобство.

Радовались преждевременно: на следующее же утро нам сообщили в грузинском комитете, что арестованные в день нашего прибытия в Армавир офицеры и другие (числом около сорока лиц) обвиняются в принадлежности к добровольческой организации и что их будут судить на солдатском митинге. Армавир совершенно в руках этих солдат (ушедших с кавказского фронта). Ни казачьи власти, ни регулярные большевистские организации ничего не могут с ними поделать.

Как говорили, при задержании этих военных найдено было оружие, главным образом винтовки, привязанные под вагоном и, по-видимому, принадлежавшие нескольким горцам, зачислившимся было в Иверийский полк и возвращавшимся в Терскую область. Печати и другие канцелярские вещи принадлежали этому же полку. Что касается офицеров, то они частью возвращались в Тифлис по делам службы, например те, что ездили в Петроград за бронированными автомобилями для кавказского фронта; другие же направлялись восвояси, в разные города Закавказья.

Были среди этих арестованных лица, совершенно случайно попавшие в воинский вагон; например, двое студентов, пересевшие к офицерам – играть в карты – из нашего поезда чуть не на станции Кавказская. Все они, без исключения, числом тридцать девять, были митингом солдат в этот же день приговорены к умерщвлению – несмотря на все старания грузинского комитета (среди осужденных было тринадцать грузин) и других организаций. Расправа была произведена тут же, с помощью пулемета, и с жестокостью, которая тогда еще поражала, а теперь никого не удивит.

Казалось, весь Армавир оцепенел: разгулявшийся, спущенный с цепи зверь мог грозить каждому. Тем более место богатое, торговое.

Мы сидели притихшие, подавленные в помещении грузинского комитета; внезапно один из членов его прибегает с известием: нас ищут – солдаты кричат о вчерашнем послаблении, об освобождении явных корниловцев; они собираются сами с нами расправиться; наконец, и комитету грозит опасность, ибо он сам теперь под подозрением – словом, нам следует поскорее спасаться из Армавира.

Благодаря связям и толковости Ж. мы немедленно привели в осуществление следующий план: теплушка с нашими вещами будет охраняться на станционных путях милиционерами Ж.; мы, по двое или по одному, дабы не привлекать внимания, отправимся на вокзал, как только стемнеет; после полуночи прибудет поезд из Тихорецкой и ночью же отойдет на Минеральные Воды (последний поезд, так как на следующий день, за отсутствием топлива, движение прекращалось); к этому-то поезду и будет прицеплена в последний момент наша теплушка, наглухо закрытая – под видом товарного вагона, – и таким образом мы выберемся из Армавира.

Едва наступил вечер, мы разными путями направились к станции, проникли в свой вагон и, усевшись на вещах, стали ждать. Стемнело. Милиционер с винтовкой, доверенное лицо Ж., сел к нам «на всякий случай». Другой снаружи вел наблюдение. Нас куда-то передвинули; потом все смолкло. Сидели без огня; переговаривались вполголоса. Милиционер стал рассказывать, монотонно, равнодушно, о казни тридцати девяти, которую он видел сегодня. «Ничего с солдатами не поделаешь: вот и вас, видно, ищут. Должно быть, скоро будут сюда, к поезду… Да вряд ли отыщут… А капитан не пожелал копать, так ему прикладом локоть перебили…» – возвращается к своему рассказу наш охранитель.

Наступает жуткое, бесформенное молчание. Позже начинается рассказ о том, как «вот на прошлой неделе здесь на сестре милосердия пулемет нашли. Артиллерист стоял рядом – как хватит ее саблей по плечу, все плечо разрубил; она, как ни в чем не бывало, дальше идет; тут другой ее хвать по другой руке…» и т. д., – наш страж передавал все подробности с таким равнодушием, будто речь шла о самом будничном обстоятельстве. Впрочем, это и было «будничное обстоятельство». Послышалось чье-то рыдание, скоро подавленное, – «товарный вагон» должен безмолвствовать.

Длительная тишина. Позже внезапный свисток – другой – грохот приближающегося поезда, и, затем, обычный станционный гул, скоро, впрочем, заглохший. Снова какая-то возня, громкие голоса на вокзале. «Должно, вас ищут», – шепнул стражник.

Слышно было движение маневрирующих паровозов. Толчок, и нас куда-то двинули, перевели на другой путь, к чему-то прицепили. Скоро распознали мы голос Ж., говорившего по соседству с одним из милиционеров. Затем и наш стражник, отодвинув дверь теплушки, неслышно выскользнул в темную ночь; новый свисток – и поезд тронулся из Армавира, где тридцать девять замученных людей брошены были в ими же вырытый ров.

9. Привал в Пятигорске

Прибыв на станцию Минеральные Воды, узнали, что движение с часу на час должно прерваться и что едва ли доберемся до Владикавказа. Пришлось остаться и избрать местопребывание в пределах «группы». Поселились в Пятигорске, с крутым переходом от теплушки к комфорту первоклассной гостиницы «Бристоль». В это время, то есть в середине апреля 1918 г., в Пятигорске, да и в других поселениях этого района, было сравнительно спокойно. Равновесие общественных сил еще как-то держалось и уживалось с признанием советской власти; пришлого населения было сравнительно мало, и изобилие во всем было полнейшее.

В Пятигорске дошел до нас слух о перерыве Трапезундской конференции, о падении Карса и Батума, о формальном провозглашении независимости Закавказья. Еще больше потянуло нас в Тифлис – между тем приходилось бездействовать, вдыхая целительный воздух, и ждать удобного случая к отъезду.

Я чуть было не собрался ехать во Владикавказ на дрогах, по колесной дороге – весной это даже соблазнительно; но члены грузинского комитета (везде на группах были такие комитеты-консульства революционного происхождения) отговорили от этого намерения: «Убьют и ограбят в пути, несомненно». Вот вам, говорил я себе, и рах rossica, о значении которого на Кавказе я как-то писал в «Русской мысли»!

В условиях пятигорской сытости и довольства (позже и здесь все было уничтожено дотла двуногой саранчой!) подошла к концу эта неожиданная пауза в нашем путешествии. Иные из нас стали прибавлять в весе; очутившись – явно случайно и явно временно – в обстановке прежнего, привычного для них быта, они легко принимали это мимолетное за постоянное; прежний оптимизм и прежняя уверенность возрождались в них с возвращением утренней ванны и хорошо поданного завтрака! Но не есть ли эта живучесть наивного оптимизма одна из движущих сил так называемого «буржуазного», то есть всякого зависящего от людской предприимчивости, строя?

Глава IV. На Кавказе

10. Снова в путь

Как только восстановилось движение, мы продолжали наш путь, по-прежнему в товарном вогоне; снова подвергались обыскам, опять объяснялись с различными молодыми людьми во френчах – той несметно расплодившейся во время войны породы, для которой армия и полувоенные организации (учреждения земского, городского союзов, Красного Креста и т. д.) послужили питательной культурой и которая естественно и неизбежно нашла свое применение в революции; встречались с возвращавшимися в Россию войсковыми эшелонами и опять убеждались в том, что война 1914–1918 гг., народу чуждая и непонятная, была со стороны России огромным, кровавым недоразумением… Здесь особенно бросалось в глаза, что искусственное равновесие империи рушилось, и отдельные составлявшие ее живые силы или случайные отбросы выявлялись теперь в своей особости и в меру своей жизненности – вот казачество; вот горцы; вот городской пролетариат; вот бывшие войска империи, превращающиеся в скопища вооруженных бродяг, и т. д.

Казалось, и силы природы не могут остаться в стороне от этого всеобщего передела, когда усилиями миллионов и сдвигами народных масс всюду поколеблены старые грани государственных владений и начато как бы новое «генеральное межевание»; казалось, и этот горный хребет возвращался теперь к своему изначальному географическому смыслу – быть каменкой, чудовищной межой, быть барьером, брошенным на краю необозримой российской равнины, дабы на этом участке дать форму и предел бесформенному и беспредельному.

Во Владикавказе задержались на короткое время. Грузинская колония, считая нас в числе погибших в Армавире, собиралась было уже служить по нам панихиду, на которую мы, таким образом, имели все шансы попасть – однако, видя нас живыми, ее отменили, устроив, взамен того, торжественный обед. Я же лично, отделившись от моих спутников и получив место в автомобиле, возвращавшемся в Тифлис, поспешил туда.

Во Владикавказе мы встретили агентов Закавказского правительства, приехавших закупать зерно. От них узнали более подробно о том, как провозглашена была независимость Закавказской республики, как образовалось правительство под председательством А. И. Чхенкели, и о том, как предполагалось, в ближайшие дни, возобновить в Батуме переговоры с турками, оказавшиеся столь бесплодными в Трапезунде.

Обстоятельства сделали необходимым выступление Закавказья, отдельно от России, в международной политике. Меня чрезвычайно интересовали условия и цели этого выступления: я охотно принял бы участие в предстоявшей работе. Выехавший вместе со мною из Владикавказа близко связанный с вождями грузинских с.-д. (меньшевиков) А-дзе уверял меня, что Закавказское правительство, несомненно, пожелает воспользоваться моими услугами и что дело, собственно, за мною.

На окраине Владикавказа наткнулись на заставу в молоканской слободе. Вооруженные до зубов бородачи с железными прутьями в руках (для прощупывания мешков) обыскали нас, без зверства (вообще, эта молоканская застава считалась одной из самых суровых), и мы покатили по участку Военно-Грузинской дороги, бывшему под наблюдением горцев-ингушей. Впрочем, отсюда до Тифлиса ехали уже без помех и задержек.

11. По Военно-грузинской дороге

Перед величием гор, как всегда, казались смешными и мелкими раздоры людей, их стремление к взаимному уничтожению и учительству; прекраснее и чище, чем когда-либо, были снега наверху, и особенно недоступны утесы под ними; а встречавшиеся изредка обитатели смежных ущелий были так далеки тому, что мы оставили в России, и зато, думалось, столь близки к вековечным взаимоотношениям человека и природы.

Пустынно было по Военно-Грузинской дороге. Перевалы только что очищались от снега; да и обстоятельства не позволяли посещать эти места тем тысячам володь и шурочек из Костромы и Можайска, которые в прежние годы долгом считали изображать свои имена на камнях, скалах и стенах, показывая стремление человеческой козявки напомнить о себе этими жалкими пятнышками там, где воображение искало достойной рамки для великого страдания Прометея.

Около замка царицы Тамары вспоминаю недоумение академика Н. Я. Марра по поводу превращения Лермонтовым величественной, иконописной Тамары грузинской истории в распутницу, сбрасывающую случайных любовников с Дарьяльской скалы. Мне кажется, однако, что так занятнее… для шурочек и володь.

Автомобиль наш оказался слабосильным. Пришлось заночевать в Пассанауре, где все «вакансии» были заняты армянскими семьями, выбиравшимися из Тифлиса в ожидании прихода турок. Тяжкий молот был занесен над Закавказьем, и горе слабым, неустроенным!

На следующее утро – в путь к Анануру, Мцхету. Всем памятен пейзаж на этой стороне хребта, нежная округлость там гор и предгорий, покрытых молодым кудрявым лесом, мягкость лугов, пестрота цветов на них, музыка потоков. Посреди этого благоухания башни и церковь Ананурского замка говорят громко о старой Грузии, о временах рыцарских, о временах наивной веры и наивного обычая.

Около Душета поразительная встреча: нескончаемый караван «фургонов» с белыми верхами, запряженных четверками; повозки тяжело нагружены всяким скарбом и добром, на котором разместились дети, женщины, старики. Мужчины идут рядом, ведут коров, лошадей. Сотни таких фургонов направляются к северу. Это молокане из Карсской области перебираются на Кубань, куда они заранее посылали ходоков высмотреть земли; так что идут не наобум. Могучее племя, они на новом месте только выиграют. В Карсской области начиная с 1914 г. из-за близости театра войны им было тяжело; а с уходом русских войск они и сами предпочли выселиться – махнув рукою на насиженные места и изверившись в прочность военного счастья России еще с того времени, когда в декабре 1914 г., во время памятного саракамышского наступления турок, им пришлось хлебом-солью встречать их на станции Ново-Селим.

Последовавшее за революцией движение из Закавказья обратно в Россию русских поселенцев, столь знаменательное и стихийное, пророчит ли конец той колонизационной политики русского правительства, которая в XX столетии осуществлялась с энергией и крайним выражением которой, уже во время войны, был проект создания евфратского казачества (русский вариант разрешения армянского вопроса)? Во всяком случае, со свободным развитием народов Закавказья такая политика была бы несовместима.

12. В Тифлисе весной 1918 г.

Но… мы уже успели приехать в Тифлис. День был солнечный, теплый, оживление на улицах и вид толпы, явно жизнерадостной и кротко настроенной, резко отличались от всего, к чему мы привыкли за последний год в России: мы почувствовали себя не только в другом климате, но и в другой среде. И здесь, очевидно, революция делала свое дело: но пути ее были иные, и формы проявления не те.

Разлагающая сила общерусской революции встретилась здесь с ею же освобожденными, ею же поощряемыми стремлениями народов к национальному и государственному самоутверждению: это одна из причин сравнительной сдержанности, сравнительной умеренности революционного процесса на Кавказе в 1917–1918 гг.

Таково было общее впечатление, полученное мною в Тифлисе осенью 1917-го и теперь весною 1918 г. Я не имел времени особенно углублять его: всего несколько дней пришлось провести в этом Тифлисе – столице независимого Закавказья, с 9 апреля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ср. подлинные слова, приписанные Айэту: Agatbiae Historiamm III. 9. С. 156 изд. 1823. Corpus scriptorum historiae byzantinae. Русский перевод в тексте – по сборнику: Лазика и Иберия (Ган К. Известия древних писателей о Кавказе. Ч. II. Тифлис, 1890), но слегка мною подшлифован: у Гана колхике политеиа греческого подлинника неправильно передано «царством Колхов».

Вернуться

2

Имеются здесь в виду, конечно, не те, сравнительно немногие, потомки вождей и рыцарей, политическим ничтожеством и духовным оскудением заплатившие за отказ свой от народной традиции, но обширный слой прочно связанных с землей и народом земельных собственников, средних и мелких, важное слагаемое и полезный сотрудник грузинской демократии, пожелай она устроиться по-государственному.

Вернуться

3

Боги были на стороне победителей, на стороне побежденных – Катон (лат.).

Вернуться

4

См. об этом: З. Авалов. Присоединение Грузии к России. 2-е изд., 1906. Имеется еще старая книга Н. Дубровина, хорошее небольшое исследование Хелтуплишвили (в московском «Юридическом вестнике» 1890-х гг.) и т. д.

Вернуться

5

Общий очерк национального вопроса в Грузии накануне войны и революции сделан был мной для сборника: «Формы национального движения в Европе и России», изданного в 1909 г. (СПб.: Общественная польза). Другой мой этюд о политических проблемах Кавказа был напечатан в «Русской мысли» П. Б. Струве (1911). Возможно, что в этих работах освещены те корни, из которых в несколько тепличной атмосфере 1918 г. столь стремительно произросло древо независимости Грузии.

Вернуться

6

Я имел честь председательствовать в этом собрании.

Вернуться

7

При этом одни, вполне естественно, дорожили прежде всего фактом национального объединения, как необходимой основой для создания государственных форм; другие главным образом стремились к укреплению или обереганию – в рамках Грузии или всего Закавказья – того, что называли «завоеваниями революции». На деле эти две вещи были тесно между собою связаны.

Вернуться

8

Несколько раньше, в том же 1905 г., мною напечатан был этюд «Областные сеймы. Федерализм» в сборнике «Конституционное государство», изданном в СПб. И. В. Гессеном и А. И. Каминкой.

Вернуться

9

Переверзев – известный присяжный поверенный, позже, в свою очередь, министр юстиции (Временного правительства).

Вернуться

10

Кита (собственно Иван) Абашидзе – видный грузинский литератор, один из руководителей партии социал-федералистов. Умер в 1917 г., на посту члена Особого Закавказского комитета.

Вернуться

11

Председателем его был член Государственной думы Харламов (конституционный демократ), а членами – А. Чхенкели, И. Абашидзе, М. Пападжанов, М. Джафаров. Собственно, как бы образ грузино-армяно-татарского единения под руководством России. Но этот «символизм» был, кажется, единственным достоинством этого комитета.

Вернуться

12

Сокращенное обозначение Особого Закавказского комитета.

Вернуться

13

Я вовсе не коснусь здесь этих двух предметов, хоть и привлекался к их обсуждению весною и летом 1917 г. в Петрограде.

Вернуться

14

На первых порах советские власти относились с достаточною терпимостью к этим национальным комитетам. Позже, с развитием террора, пошли стеснения разного рода. Председателем нашего комитета был сначала А. Коркиа, затем А. Черкезов, долговременный член редакции «Санкт-Петербургских ведомостей».

Вернуться

15

Одно время большевики делали вид, что готовы, в случае чего, оказать и сопротивление германцам; ввиду того группа офицеров затеяла организацию добровольческого «иверийского» полка (на такие предметы можно было в этот момент получить аванс от советского правительства). Из предприятия этого ровно ничего не вышло, и полк, еще не сформированным, должен был «расформироваться», а состав его (кажется, несколько десятков человек) получил разрешение «вернуться» на Кавказ особым эшелоном. Грузинский комитет, считая всю эту затею весьма легкомысленной, относился к ней вполне отрицательно. О неожиданной и трагической ее развязке придется рассказать ниже.

Вернуться

16

«Батум и Карс». Журнал дал в ряде статей полное изложение и оценку содержания и последствий Брест-Литовского трактата.

Вернуться

17

Только я не ожидал, что сейм Закавказья додумается до «восстановления состояния войны» с Турцией!

Вернуться

18

В 1917 г. я был сенатором 1-го (административного) департамента. Правительствующий сенат, гордое некогда детище великого Петра, был упразднен 1 декабря 1917 г.

Вернуться

19

28 марта Екатеринодар был занят добровольцами; 30-го вновь занят большевиками. В ночь с 30 на 31 марта был убит под Екатеринодаром генерал Корнилов. Но мы тогда не знали точно этих фактов.

Вернуться

20

Хоштариа А. М. – известный собственник концессий в Северной Персии, деловой человек большого почина, «американской складки».

Вернуться