Татьяна Аксинина, Анна Аксинина
Любовь и ненависть в наследство

Вы хотели бы получить наследство? Мечтали Вы об этом когда-нибудь, в который раз пересчитывая в тощем кошельке деньги? Или когда Вы заглядывались на витрины роскошных магазинов, в которые и войти то страшно, не то, что потрогать там что-либо? Или, когда увиденный в очередном сериале роскошный загородный домик, «примеряли» на себя? Если бы спросить любого из вечно спешащих прохожих, мечтал ли он о наследстве, то я уверена, каждый бы мог ответить утвердительно. Все хоть раз в жизни мечтали о больших деньгах, которые свалятся на тебя, как манна с неба. Деньги непонятно откуда взявшиеся, а значит, полученные по наследству от какого-то неведомого дядюшки. Дядюшка скоропостижно умирает где-то там, за границей, где пурпурные закаты и вечнозеленые пальмы, где синяя волна набегает на белый жаркий песок. И ты вдруг оказываешься его единственной законной наследницей. Ты рада, на седьмом небе от счастья. Ты не подозреваешь, что вместе с деньгами можешь унаследовать зависть, ненависть и злобу. О плохом никто не думает.

Я – не исключение. Сознаюсь честно, что я много раз мечтала о наследстве. Я отчетливо видела отутюженного адвоката и слышала его фразу: «А так как других наследников у миллионера не осталось, то все его богатства достаются Полине Александровне Сазоновой, то есть вам». Ну, или пусть бы это была Татьяна Владимировна Сазонова, моя мама, мне не жалко. Она бы со мной, конечно, всем поделилась.

Мне не давали покоя роскошные загородные дома, которые в изобилии встречаются в наших сериалах. Каждый раз я рассматривала в телевизоре очередной такой домик, представляя, что это я гордо спускаюсь по лестнице, я сижу в шезлонге на зеленом газоне, я купаюсь в бассейне с бирюзовой водой. Навязчивая идея обрести большой загородный дом преследовала меня, я брала в руки карандаш и бумагу и рисовала свой дом. Я планировала, где у меня будет зал, где лестница, столовая и кухня, комнаты для гостей. Потом мне становилось стыдно, я комкала листок бумаги и выбрасывала его в урну.

Когда я была маленькой, я спрашивала у своей мамы, нет ли у нас богатых родственников. Мама отвечала, что у нас с ней никаких родственников нет вовсе, ни богатых, ни бедных. Еще в детстве она потеряла родителей, воспитывалась в детдоме. У нее была сестра Лиля, но умерла совсем молодой. У мамы осталась одна фотография сестры. На ней Лиле пятнадцать лет. Но какая же она была красавица! Глаза темные, носик точеный, волосы светлые, локонами – нигде ни одного изъяна. Сейчас с такой внешностью можно было бы карьеру фотомодели сделать или на конкурсах красоты побеждать!

Замуж моя мама ни разу не выходила, так уж случилось. Всю жизнь мы жили с мамой вдвоем. Моя мать никогда не обманывала меня, что мой отец – какой-нибудь полярный летчик или космонавт, и что он геройски погиб, выполняя ответственное задание. Она честно сказала мне, что у моего отца другая семья, и мы не будем им мешать. Мне было интересно, каким же был мой отец? Я пыталась расспросить мать. Но она резко пресекла мои попытки, запретив дальнейшие расспросы на данную тему.

У нас с мамой была когда-то бабушка. Я смутно помнила маленькую сухонькую старушку, ходившую с палочкой. Голову она повязывала платком. Мне запомнились яркие цветы на ее платке. Она умерла, когда мне было лет шесть. Мы с мамой до сих пор ездим к ней на кладбище на поминальные дни. Мама сажает на могилке цветы, красит оградку. Оказывается, бабушка была нам не родня, никто. Мама снимала у нее комнату. Тогда у бабушки был свой небольшой домик с двумя комнатенками, в одной она жила сама, а другую сдавала квартирантам. Домик смотрел низенькими окнами прямо в бетонную стену забора троллейбусного депо. Мама работала кондуктором троллейбуса, а бабушка водилась со мной. При домике был крохотный огородик. Бабушка не могла сама ухаживать за огородом. Мама копала землю, сажала овощи, пропалывала и поливала грядки. У бабушки, как и у моей мамы, никого из родни не было. Постепенно мы стали жить, как одна семья. Бабушка даже записала домик на маму.

Потом бабушка умерла, и мы снова остались одни. Мама к тому времени окончила курсы и стала водить троллейбус. Когда троллейбусное депо стало расширяться, наш домик снесли. Нам с мамой дали однокомнатную благоустроенную квартиру. Дом, правда, был старый, хрущевской постройки. Квартирка нам досталась на первом этаже: крохотный коридорчик, пятиметровая кухня, тесный совмещенный санузел и восемнадцатиметровая комната. Но квартирка была угловая, с двумя окнами. Мама перегородила ее старым шифоньером, и у меня появился свой угол. Сначала там стояла железная кровать с никелированными спинками и тумбочка, покрашенная серо-голубой краской. Потом, когда я стала работать, мы купили с мамой новенький диван, а кровать выбросили. Тумбочку мама как-то втиснула в коридор. Вот и все перестановки.

У этой квартире мы живем с мамой до сих пор. Я стала взрослой. Скоро мне исполнится тридцать лет. Я работаю учительницей начальных классов. Так захотела мама. Она сильно намерзлась зимой, когда работала кондуктором. Да и водителю троллейбуса часто приходится выскакивать на мороз. Поэтому для мамы был предел мечтаний – чистая работа в тепле. Вскоре после переезда в новую квартиру она добилась, чтобы ее направили с производства в автодорожный техникум на специальность «Бухгалтерский учет». Помню, эта вечерняя учеба далась маме очень тяжело. Зато потом она стала работать в бухгалтерии того же троллейбусного депо. И все время мама мне твердила: «Учись вовремя, Полина, получи хорошую профессию, чистую и уважаемую работу». Я в школе всегда училась на 4 и 5, легко окончила педагогический колледж, и с тех пор работаю в школе.

Работа моя мне нравится, платили бы только больше. Мы, конечно, не голодаем, не раздетые ходим, но о большом доме я могу мечтать лишь в своих снах. А он снится мне часто. То я вижу во сне, будто мы с мамой переезжаем в новую квартиру. Мы ходим с ней по бесконечной анфиладе комнат. В комнатах высокие окна и узорчатые двери. И это все наше. Или вижу во сне, что мы с мамой купили белый двухэтажный дом у озера.

***

А может, совсем не так надо рассказывать мою историю? Может, лучше не с начала, а прямо с середины. Как-нибудь так: «Нежная пена ласкает мою кожу…»

Нежная пена окружает меня и ласкает кожу. Тонкий аромат шампуня разлит в теплом влажном воздухе. Ванная комната просто огромна. Весь наш старый домик поместился бы в ней. Сиреневая ванна совершенно круглая и стоит в центре помещения, вода подведена снизу, никаких труб не видно. Плитка подобрана в таких цветах, что кажется, будто я нахожусь под водой. Потолок серебрится, он полупрозрачный, круглый светильник за стеклом напоминает солнце. Цвет стен сверху вниз сменяется со светло-голубого на голубой, синий и фиолетовый. Стайка серебристых рыбок, выпуклых и чешуйчатых, очень натурально плывет наискосок по стенке передо мной. Если мне наскучит любоваться ими, чуть левее стоят на хвостах розовые морские коньки. Прямо предо мной от пола до потолка в стену вделано зеркало. Оно состоит из отдельных плиток такого же размера, но отражение – идеально ровное, никаких искажений. Пол устилает коврик, похожий на траву, расставленные там и сям пуфики замаскированы под камни. Полочка изображает коралловый ствол, мыльницы – раковины, а вешалка для полотенец – медузу. Полотенец не два и не три, а пять. Я уж и не знаю, какие еще части тела полагается вытирать отдельно. А спрашивать неудобно. Мысль о прочих обитателей этого дома прогоняет мою негу, как холодный душ. Я с тяжелым вздохом поднимаюсь из воды. Мне все неудобно в этом доме, в этом незнакомом, непонятном мире. Как будто я хожу в красивых дорогих туфлях, которые мне ужасно жмут ноги.

Я – хозяйка дома, и мне прислуживает толпа людей, как постоянных, так и приходящих. Это охранник-водитель, повар, официант, экспедитор, горничная, садовник, парикмахер, массажист, маникюрша, мажордом. Я еще не поняла, кто из них постоянно живет в усадьбе, а кто – приходящие. Мне как-то неудобно вдруг взять и провести ревизию, хотя, на мой взгляд, это чудовищная пустая трата денег.

Я бы как-то еще смирилась с этой толпой народу. Ну, уволила бы половину или больше. Но что делать с гостями и родственниками? Я их просто боюсь, всех одинаково: и Наталью, с приторно-ласковой улыбочкой, и Кристину, с ехидцей в каждом слове, и заносчивую Маргариту Владиславовну. Боюсь не так войти, не так сесть, не то сказать, не то съесть.

С мужчинами мне как-то легче: они снисходительны к блондинкам. Ну, нет ума – и не надо, были бы ноги да волосы. Кстати, волосы у меня от хороших импортных шампуней неожиданно распушились, посветлели и даже стали немного виться, а умелая мастерица стрижкой, филировкой и укладкой превратила их в целую копну. Этому «повышению лохматости» способствует и мягкий воздух. Здесь, на берегу озера, высокая влажность. У меня и кожа стала заметно лучше, даже без крема не сохнет. Так что я теперь реально могу порадовать мужской глаз, если он не слишком придирчивый.

Сегодня за обедом будут все трое. Самый старый и суровый – Лев Моисеевич Сломинский, он страшно умный, но циничный, любит прикидываться добряком и простаком. Со мной он говорит только о погоде, да анекдоты рассказывает. Гораздо лучше ко мне относится Виктор Белозеров, держится по-дружески, без снобизма. Мне с ним легко общаться. Хотя он моложе меня на четыре года, но кажется мне и старше и мудрее. К нему так и хочется обратиться за советом, он – начинающий адвокат. Третий – самый обаятельный и привлекательный – Гарри. Ему 28 лет, у него два образования, он партнер своего отца, имеет кучу денег сейчас, и еще больше достанется ему в наследство. Он очень любезен со мной: говорит комплименты, дарит цветы и украшения, предлагает всякие развлечения. Но я боюсь его больше всех, потому, что он должен стать моим мужем. Гарри – мой жених по наследству.

***

Нет, так будет непонятно! Лучше про мою жизнь рассказывать все по порядку.

Итак, мне вот-вот тридцать, а я не замужем. Моя мать до сих пор считает, что я девственница. Я ее не разубеждаю. Она мировая женщина, но, как у каждого из нас, у нее есть свои «заморочки». Мать ненавидит мужчин, всех без исключения. Она внешне очень интересная женщина: видная, красивая. Несмотря на возраст, у нее гибкая, тоненькая фигура, роскошные каштановые волосы почти без седины. Мама высокая, кареглазая. Она внешне похожа на одну артистку – Лидию Смирнову, когда та была молодой и красивой. Мама работала водителем троллейбуса, мужиков у них в депо хватало. Многие с ней пытались наладить отношения, но она всегда держала себя строго. Мать никогда не рассказывала мне о своей личной жизни. Но, по крайней мере, один мужчина у нее был, я же у нее есть. Мать никогда не сочиняла мне сказочки о том, откуда я появилась. Меня не приносил аист, меня не покупали в магазине, не находили в капусте. Мать сказала мне однажды, когда я поинтересовалась своим происхождением: «Вырастешь, узнаешь. Поверь, что ничего интересного в этом нет, и лучше тебе подольше оставаться в неведении». Я думаю, отношения с моим отцом наложили отпечаток на всю ее жизнь.

В неведении я, естественно, пребывала недолго: меня просветила моя уличная подруга Наташка. Мы с ней дружили, когда жили еще в старом доме, она была на год старше меня, но очень бойкая девочка. Кажется, мама была не в восторге от моей подружки и от ее семьи. Шум и перебранка пьяных голосов ее родителей часто доносились из их дома. Наташка тогда прибегала к нам, отсиживалась, чтобы не попасть под горячую руку. Она очень уважала мою маму, часто говорила мне: «Везет тебе, Полинка, тетя Таня – святая женщина, для своего ребенка в лепешку расшибается. Не то что некоторые…» До третьего класса мы учились с Наташкой в одной школе, только она на год старше, а потом они почему-то уехали из Новосибирска в какой-то другой город, и я осталась без подружки. Потом пришлось мне школу поменять, там отношения в классе у меня были ровные, хорошие, но задушевной подруги не нашлось.

Вниманием мужского пола я никогда не была избалована. Я, к сожалению, мало похожа на маму. Конечно, какие-то крохи маминой красоты мне достались, например, ее рост. Но фигура совсем не такая: плечи широкие, грудь средняя, а бедра – узкие. А все остальное, видимо, у меня от отца или каких-то не очень симпатичных родственников. Я не блондинка и не шатенка, а серенькая мышка с бледным лицом и русыми волосами. И глаза у меня блеклые, невыразительные, и рот маленький с тонкими губами. А сейчас в моде большие толстые губы, «как будто опухшие после ночи любви». Не хочу перечислять недостатки своей внешности. Я стараюсь меньше смотреть в зеркало, чтобы не портить себе настроение. Волосы я закалываю в пучок на затылке, косметикой практически не пользуюсь. По большим праздникам могу подкрасить губы. Тушь для ресниц вечно у меня засыхает, тональный крем-пудра начинает издавать отвратительный запах, тени для век рассыпаются. Я выбрасываю испорченную косметику, покупаю новую, и начинается новый круг.

Когда я была молоденькой, то была симпатичнее. Наташка говорит, что я была, как нежный бутон белой розы. Это она сказала, когда мы с ней неожиданно встретились в одной учебной группе в педагогическом техникуме. Оказалось, что ее семья переехала не так уж и далеко – в город Куйбышев нашей же Новосибирской области. Переезд организовала мать, чтобы спасти отца от пьянки. В Куйбышеве жила ее сестра сродная, там отца взяли в автомастерскую. Пить он так бы и не бросил, уже новых дружков-собутыльников нашел, да несчастье помогло: допился до язвы желудка. Как скрутило его, повалялся на больничной койке, так и «завязал». Тут у Наташки началась нормальная семейная жизнь. Наташка стала получать из дома переводы, ездить на каникулы к родителям. Но это уже на втором курсе, а пока она перебивалась, как могла: по выходным торговала на барахолке, среди недели ездила на сортировку почты в ночную смену.

Наташка стала совсем взрослой: после школы год проболталась, «сходила замуж», по ее выражению, развелась. Поступила в техникум, где давали общежитие. Если бы Наташка не подошла ко мне, не заговорила, я бы ее ни за что не узнала. Я запомнила Наташку тощей курносой девочкой с белесыми жиденькими косичками. А передо мной стояла рослая хорошо развитая девушка с копной кудрявых каштановых волос, темными ресницами и бровями и совсем не курносым носом, который из-за длинной челки казался крупнее, чем был. Губы у нее были как раз такие – «припухшие от любви», капризно изогнутые, всегда накрашенные и обведенные по последней моде. Только глаза остались, как и запомнились мне, светло-голубыми, но тоже стали ярче: Наташка красила ресницы и умело подбирала тени. К тому же она сменила фамилию: была Чахлова, а стала Кузнецова. И как я должна была ее узнать? Первое время мы заново привыкали друг к другу, приглядывались, а потом возобновили старую дружбу. Я неплохо знала школьную программу, а у Наташки были проблемы с успеваемостью. Зато ее житейский опыт был гораздо богаче моего.

Отчасти, благодаря Наташке, я и девственницей не осталась. В семнадцать лет я влюбилась до безумия. Предметом моей страсти был Станислав. Он был старше меня на три года. Моя любовь к Станиславу – отдельная глава с кипящими страстями, бурными ссорами, обидами и примирениями.

Мы познакомились со Станиславом, когда я поехала на педпрактику в пионерский лагерь, тогда они еще так назывались. Можно было устроиться в городе в школьный лагерь, но Наташка, как дважды два объяснила мне преимущества такой практики: «Питание четырехразовое бесплатное, природа, речка, да еще и деньги заплатят, хоть по низкому разряду». Все студенты техникума, которым не исполнилось 18 лет, по закону не могли работать воспитателями, так как на несовершеннолетних нельзя возлагать полную уголовную ответственность за детей. Поэтому нас всех распределили по разным лагерям и назначили помощниками воспитателей. Мы с Наташей записались в «Солнечный», с уговором, что она и будет моей «старшей», ведь ей уже было 19. Пионерский лагерь «Солнечный» поставил точку в моем взрослении.

***

Педколлектив заехал на сутки раньше детей, днем занимались хозделами, а вечером устроили междусобойчик. «Сегодня можно погулять, – разрешила строгая начальница Ирина Сергеевна. – А при детях – ни-ни, смотрите у меня!» Никто не возражал, «сухой закон» Горбачева еще был в разгаре. Стол накрыли в кинозале, самом большом помещении. «Маловато мужичков, негде разгуляться будет», – сокрушалась Наташка, озирая наше застолье, на три четверти состоящее из женщин в возрасте от 17 лет до тех, кому за 50. Из мужчин присутствовали: двое невзрачных юнцов из пединститута, двое парней покрепче и постарше в одинаковых военных рубашках и кепках, фотограф-киношник, худой, как будто состоящий из двух профилей, разбитной смазливый экспедитор и молчаливый коренастый сторож неопределенного возраста. Конечно, именно демобилизованные воины, богатыри в расцвете сил, притягивали взгляды всех женщин, как магнит, но сами сохраняли невозмутимость. Их звали Михаил и Станислав. Михаила пригласила поработать – и заодно отдохнуть – начальница. Он был ей какая-то дальняя родня, а Станислав был его друг детства, да еще и служили вместе. Михаил был чернявый, короткие волосы слегка кудрявились, он отращивал черненькие усики. Пожалуй, он был красив, но как-то слащаво, как герой-любовник из немого кино. Станислав был не такой яркой наружности, русоволосый, сероглазый, зато выше Михаила и шире в плечах.

Ирина Сергеевна еще раз официально предложила нам познакомиться, предупредила, чтобы педсостав называл друг друга только по имени отчеству. Мне было странно и приятно назвать себя Полиной Александровной. Все, включая начальника лагеря, даму предпенсионного возраста, хорошо выпили «за знакомство» и «за начало сезона». Я в первый раз попробовала водку. Наташка, вернее, Наталья Михайловна, меня наставляла: «Вдохни, выпей, запей водой, выдохни. И не налегай, сделай паузу, закуси хорошенько». «Ну, и гадость!» – поделилась я своим первым впечатлением. «Точно, – поддержала Наташка. – И как только ее люди пьют?» Привычная шутка вызвала за столом привычный смех. Больше я не пила, мне первой стопки хватило. Я почувствовала легкость в общении с малознакомыми людьми, сразу нашлись темы разговоров, потом молодежь «врубила» музыку, началась дискотека.

– Молодец, – в какой-то момент похвалила меня Наташка, – надо сразу застолбить.

– Что застолбить? – не поняла я.

– Да, ладно, я не против, что ты Стаса подцепила. Мне Миша даже больше нравится.

– Да я и не думала… – начала я оправдываться и осеклась.

Станислав уже тянул меня за руку в круг. Детская дискотека включала когда-то популярный «Танец маленьких утят». Он неожиданно «завел» всех. Уморительно, как «виляли хвостиками» наши упитанные бабуськи: начальница, повариха и завхоз. Главное, что танец был общий, а когда все брались за руки в большом кругу, возникало чувство единства.

Перед третьим кругом Станислав за руку утащил меня из зала. Как только глаза привыкли, непроглядная тьма оказалась чудесной звездной ночью. Станислав мягко притянул меня к себе.

– Хочу звезды! – я не дала себя обнимать и повела Станислава на спортплощадку, где деревья не заслоняли небо.

Я подняла голову – и полетела в небо, ноги едва касались земли, голова закружилась. Вместо городского тусклого неба, где едва видны только с десяток самых ярких звезд, я увидела бесконечно большую вселенную, мерцающую тысячами огней. Завораживающая глубина неба притягивала с такой силой, что я боялась туда упасть. Я узнавала знакомые со школы созвездия: Геркулес, Дракон, Кассиопея, Северная Корона – и показывала их Станиславу. Он, знавший только Большую и Малую Медведицу, был поражен моей эрудицией. Некоторое время мы просто молча стояли под звездами и смотрели. Было очень хорошо стоять рядом с этим могучим юношей. Потом Станислав мягко притянул меня к себе, чтобы поцеловать, но я ускользнула из-под его руки. Я не была уверена, что мое чувство к нему не исчезнет утром, на трезвую голову. Так я и заявила. Кажется, этим я его и сразила наповал. Держась за руки, мы пошли по ночным дорожкам обратно.

Гром дискотеки прекратился, но в кинозале еще оставалось много молодежи. Все сидели кружком, в центре которого Миша играл на гитаре и пел. У него и голос оказался под стать внешности – по-цыгански слащавый. Станислав сразу к нему присоединился, пел он не так красиво, но более мужественно, к тому же хорошо помнил слова, который часто забывал Миша. Вот тогда-то, сидя в кругу восхищенных слушателей, я по-настоящему влюбилась в Станислава. Я впервые услышала песни Визбора, Дольского, Никитина и других бардов, услышала их имена. Раньше я была уверена, что любые песни, берущие за душу, написал Высоцкий, некоторые – Окуджава. В песни я тоже влюбилась, привезла из лагеря тетрадку примерно с сотней песен.

Назавтра Станислав переписал меня в свой отряд, а Миша перешел к Наташе. К обеду привезли детей, и лесная тишина взорвалась от их криков. Как же хлопотно и непросто было их организовывать, кормить, усыплять, водить на речку, развлекать, утешать! Наш со Станиславом отряд был на хорошем счету. Но мы целыми днями крутились так, что к вечеру я буквально с ног валилась. И все же я была счастлива: я влюбилась, и мой любимый был рядом. В суматохе первых дней, стоило мне поймать его ласковый взгляд, я готова была свернуть горы. Дети у нас не скучали и не слонялись где попало, у них был строгий режим, но масса интересных занятий.

Я прекрасно помнила, как скучно мне было когда-то самой, когда я первый и последний раз ездила пионеркой в лагерь. Я тогда за смену перечитала всю местную библиотеку. Ни с девочками, ни с мальчиками я не подружилась, они все были из одной школы, а я – из другой. Никаких интересных дел, игр, которые сблизили бы нас в коллектив, не было. Нашим отрядом руководила воспитатель, сорокалетняя дородная дама по имени Роза Салаховна, по прозвищу «Салат из Розы». Вожатый у нас тоже был, молодой парень Саша, но ему некогда было особенно заниматься детьми: он привез молодую жену. Бедняжке пришлось работать уборщицей, зато она провела все лето вместе с мужем. Роза Салаховна никаких дел придумать не могла, кроме уборки территории и хорового пения. Песню она знала всего одну, которую я больше нигде и никогда не слышала. «Где ты был мой черный баран? – На мельнице, на мельнице, молодой пан. – Что ты там делал, мой черный баран? – Муку молол, муку молол, молодой пан»… И в таком духе еще пара куплетов, а в конце баранье блеянье: «Ме-ке-ке, ме-ке-ке-ке, молодой пан». Этот «шедевр» мы, десятилетние ребятишки, повторяли ежедневно как строевую песню. Меня от нее уже тошнило.

Помню, что на речку нас водили не каждый день, да ещё и купалка была очень тесная и мелкая. Все говорили, что скоро будет однодневный поход, а в походе разрешат купаться хоть весь день. Но когда нас повели в поход, день был на редкость неудачный: холодный и дождливый, костер не разгорелся, загорать и купаться не пришлось. Самым светлым воспоминанием был родительский день: приехала мама, привезла конфеты и апельсины и увела меня на берег, где я наплавалась вволю. Больше я ни за что не соглашалась ездить в лагерь, летом отдыхала на даче весь мамин отпуск и каждый выходной.

Работая в лагере, я изо всех сил старалась не походить на Розу Салаховну и не позволять детям маяться от скуки. Теперь от меня зависело, чем заниматься детям, они слушались меня, называли «Полина Александровна». Вот распорядок одного дня, я его вывешивала для родителей. «Подьем, зарядка, умывание, уборка, завтрак, выбор пьесы и распределение ролей для вечера, изготовление костюмов для театра, подвижные игры, обед, сон-час, подъем, уборка постелей, выход на речку, купание, полдник, репетиция пьесы, участие в театральном конкурсе, ужин, умывание и стирка, настольные игры, чтение вслух перед сном, отбой». Мероприятия менялись каждый день: спартакиада, День именинника, День Нептуна, родительский День, который лучше назвать Днем обжорства, – да всех не перечислить.

Особенно запомнился День памяти, 22 июня. Говорят, эту традицию наша начальница сама придумала. Утром перед рассветом четыре старших отряда поднялись в предрассветные сумерки и пошли к речке. Дети все были сонные, еле плелись, даже болтать не могли. Все несли заранее сплетенные венки из цветов и сосновых веток, по одному на отряд. На берегу едва светало, было сыро и довольно прохладно, над водой стоял легкий туман. Когда все встали на берегу, Ирина Сергеевна негромко проникновенно сказала, что 22 июня 1941 года в 4 часа утра фашисты перешли границу Советского Союза, погибли первые солдаты-пограничники, началась Великая Отечественная война. И тут возникло высокое напряжение, тишина абсолютная, дети (и вожатые) смотрели на противоположный берег, как пограничники на рубеже. До него – всего метров тридцать, там такой же невысокий берег, полузатопленные кусты ивняка. Но сейчас они казались нам враждебными, как будто вот-вот оттуда ринутся на нашу сторону фашисты. Но тишина не нарушилась выстрелами. Как-то все враз запели птицы – и взошло солнце. С первым лучом венки памяти бросили в воду. Они поплыли, качаясь на волнах мирной реки. А мы под пенье птиц пошли назад в лагерь. Всеми овладело радостное возбуждение, дети заговорили, загомонили. Многие вспоминали, кто в семье воевал, чаще это деды, но есть и бабушки, у кого-то – прадеды. Казалось, что уснуть будет невозможно. Но в лагере все попадали в постели и проспали еще два часа. Дальше сдвигать завтрак начальница не разрешила.

***

Не сразу я узнала, что в «Солнечном» работа с детьми составляет только надводную часть айсберга, а его подводная часть – еще целая отдельная жизнь. Междусобойчиков больше не было, но «обслуга»: две бригады поваров с экспедитором, – каждый вечер квасили, а потом до отбоя крутили кассетник с песенками типа «Наш притончик гонит самогончик». Им это было проще – они жили в отдельном домике на отшибе за хоздвором. А воспитатели размещались в комнатках при отрядах: по двое в комнате, строго по половому признаку. Станислав жил с Михаилом на его отряде, а я с Наташкой – на нашем.

Но оказалось, что и педагоги нашли себе укромное местечко: медицинский пункт с изолятором. Дверь изолятора удачно выходила в заросли у забора. Если бы начальница пришла и постучала в дверь, компания скрылась бы через задний ход. Врачиха Галина Ивановна и медсестра Зоя обе были матери-одиночки, но совершенно разные по характерам. Врачиха, которую вскоре все стали звать Галькой, о сынишке, как сдала его в младший отряд, совершенно не беспокоилась, главным делом своей жизни считала мужиков. А медсестра Зоя была скромная, как монашка. Откуда у нее взялась дочь, уму непостижимо. Зоя по три раза в день приходила дочку проведывать, спросить, как спала, что ела, не обидел ли кто. Она сама причесывала ее длинные густые волосы и заплетала косы.

Наташка первая пронюхала про эти вечеринки и зазвала меня с собой. После 12 ночи, строго конспиративно, мы прокрались вдоль забора и вошли с заднего крыльца. Я принесла взятое из дома печенье к чаю, Наташка – несколько кусков хлеба от ужина. На столе стояла сковородка с жареной картошкой, чайник и бутылка водки. Общество состояло из фотографа, обоих студентов, физкультурницы и самих медичек. Они оживленно беседовали, травили анекдоты, выпивали и закусывали. Нас приняли хорошо, только Галина Ивановна нам была как будто не рада, подосадовала, что Миша с гитарой не пришел, но не выгнала. Я ни есть, ни водку пить не хотела, взяла стакан с чаем и присела на кушетку с крайчику. А врачиха, как выпила водки, язык развязался, съязвила: «А ты вообще как собака на сене сидишь. Ни себе, ни людям». Я ничего не поняла по наивности. Но стало мне неприятно, и я быстро ушла.

Станислав ждал меня на отрядной веранде, спрашивал, что там и как. Я отвечала, что ничего интересного, мы еще с ним поцеловались немного, потом я пошла спать. Наташка вернулась, когда я уже спала. С утра при детях некогда было поговорить. Только на тихом часе, когда мы пошли позагорать на стадион, я спросила Наташку, что Галина имела против меня.

– А ты не догадалась?

– Нет.

– Галька имела в виду, что ты и сама не спишь со своим Станиславом, и он из-за тебя с другими не спит.

– Как это с другими?! Почему он должен спать с другими?!

– Господи! Святая простота! Ты совсем ничего не замечаешь? В лагере все спят со всеми. Поголовно. Сюда и едут в основном за этим.

– И ты – тоже?

– А что – я? Я – только с Мишей.

– Уже?! Но это же… Такая связь, без брака называется…

– Как называется? Разврат, что ли? Ну, ты даешь! Вот тетя Таня тебе мозги запудрила! А если у нас любовь? А про брак я тебя такое могу рассказать!

Наташа стала рассказывать, а я только ахала.

Она не только вышла замуж, но и развестись успела. Муж был старше ее на пять лет, инженер. Наташка влюбилась без памяти. (А, может, хотела удачно пристроиться). Командированный инженер захаживал в гости, ел Наташкины пирожки, водил ее в кино. «Красивый: высокий, черненький». Расписались они до ее 18 лет с разрешения родителей, которые боялись, что дочка «в подоле принесет».

«Так все было хорошо, такая любовь. Он меня в Новосибирск привез к родителям. Они и не пикнули. Комнату нам выделили и даже сыграли свадьбу. Родня собралась, смотрят, удивляются. Я была некрашеная, незавитая. Тетя Лена его говорит: «Тот же назём, да издалёка везён». «Ага, тетя Лена, так и есть», – говорю. И так сходу её «тётей» назвала, ей очень понравилось, она сразу стала ко мне лучше всех относиться.

Мне у них в квартире все очень понравилось: мебель, цветной телевизор, шторы. Я с тряпкой была готова весь день шнырять, блеск наводить. Обожала красиво на стол накрывать, когда гости приходили. Свекровь меня поучала, как что ставить, а я и рада была. Это же так приятно: скатерть стелить. вазочки, тарелочки из серванта доставать, все одинаковые: тоненькие с волнистым крайчиком. Посуду мыла с удовольствием, восхищалась, как много у них ее. Я думала про себя, что счастливую судьбу, как в лотерее выиграла. А потом забеременела, и сразу в консультацию побежала, как рьяная будущая мать. А там такой диагноз сказали, что у меня глаз выпал! Саша мой оказался сифилитик недолеченный. Да ты не шарахайся, я сейчас уже не заразная, это лечится, если вовремя. Только беременность нежелательна. Аборт «по показаниям», уколы. Я сразу на развод заявление подала. Он же меня девочкой взял, гад!

Родители его от позора стали тише воды, ниже травы, «Наташенькой» называли. А тетя Лена еще и в общежитие приходила ко мне, ругала его, но очень хотела нас помирить, все уговаривала меня простить его, как вылечится. Но у меня перегорело что-то. Видеть его не могла. Да что там его, я думала, что в жизни ни с кем больше не лягу! После такой подлянки! А сейчас – ничего, отошла, даже снова замуж хочется. Только, чтобы справку принес, что здоров. Хоть как будет уговаривать, обижаться, второй раз я в такое не вляпаюсь».

– А здесь все только что проверенные, с санитарными книжками, не то, что СПИДа – гонореи не подцепишь. Никто ничего не боится.

– Нет, я не верю, что всё так, как ты говоришь. Не может быть, чтобы все этим занимались. Ладно, допустим, врачиха, посудомойки обе, сменная вожатая Валентина, ты с Михаилом. А медсестра?

– Да, Зоя – исключение, приехала ради ребенка. И Нина-повариха себя соблюдает, ну, так к ней ведь муж каждый выходной приезжает.

– Вот видишь! А начальник лагеря, Ирина Сергеевна? Ей за пятьдесят.

– Ну, и что? Она уже сторожу намеки делала, чтобы заходил в гости, а то ей не спится по ночам.

– Не может быть!

– Да. Это он сам нам с Зоей рассказывал, наверное, чтобы она им заинтересовалась.

– Боже мой! Куда я попала!

– Ты не об этом думай, ты своего Станислава не проворонь. Он же не железный, из армии недавно, а вокруг такие кобылки копытами бьют. Мужики здесь ценятся на вес золота. Видела синяк у Динки из второго отряда? Она с Машкой из-за Федьки подралась. А он взял – и за Лидой приударил, обеих с носом оставил. А Лида с Федькой не спит. Кремень, а не девушка! Наверное, придется ему сначала жениться.

После этих слов я действительно стала замечать многое из того, что раньше для меня не существовало. Теперь я поняла, почему Галина Ивановна стала Галькой. Она за две недели перебрала всех мужиков, кроме наших двоих, на которых тоже усиленно заглядывалась.

Наташка дала толчок, и мои мысли потекли в нужном направлении. «И сколько я еще удержу любимого парня одними поцелуями да прогулками под звездами? Когда кругом творится такое?» Я чувствовала, что мамино строгое воспитание таяло, как сахар в стакане горячего чая. Ведь, если по большой любви, взаимной любви – это же не разврат? Как только я для себя этот вопрос решила, так Миша уехал на выходной, и Станислав привел меня в их комнату. А дальше мы все ночи так и спали парами: Наташа – с Мишей, а я – со Станиславом. Через неделю я уже жалела только об одном: и зачем полсмены потеряла. Жар тех первых ночей, слова и клятвы, наивная вера в счастливую совместную жизнь и любовь до гроба, как угли от погасшего костра, грели меня в последующие годы.

Наш роман браком так и не стал. И в лагерь я больше не ездила, ни в «Солнечный», ни в какой другой. Станислав меня не пускал, боялся. Не знаю, может, в других местах все иначе было. А с той лагерной смены образовались-таки две супружеские пары: студентка Лида вышла за Федю-фотографа, и Зоя-медсестра – за сторожа. Он, оказывается, не мог иметь детей, взял жену с ребенком, очень довольны были оба. С лагерной смены у нас с Наташкой вошло в привычку называть друг друга по имени-отчеству. Даже не в школе, не при детях, я чаще зову её Натальей Михайловной, а она меня – Полиной Александровной.

***

Наши отношения со Стасом тянулись долгих восемь лет, а я «все ждала и верила». Самое удивительное, что Станислав никогда не отказывался жениться. Он после первой нашей ночи клятвенно пообещал жениться на мне. Но как-то так, у него «руки не доходили» до этого. Сначала ему надо было поступать в институт, на подготовительные курсы. Да еще устроиться на хорошую работу, чтобы денег на жизнь хватало. Образование тогда, к счастью, было еще бесплатное. Потом – учеба с редкими встречами, потому что он не говорил родителям про нашу интимную близость. У Станислава было своя комната, но при родителях я там ни разу не ночевала. После кино зайдем, чинно посидим, чаю выпьем, он меня проводит до дома, иногда с моей мамой тоже чаю попьем – и всё. Я тоже скрывала от мамы, что мы встречаемся со Станиславом. Врать я ей не хотела, но мама мудро ни о чем не спрашивала. Наташка, как палочка-выручалочка, всегда подтверждала, что я была у нее.

Когда она еще жила в общежитии, я действительно иногда оставалась ночевать у нее, когда мы ходили на дискотеку. Но не так часто. А перед окончанием техникума на Наташку свалилось счастье в виде родительской любви и щедрости. «Завязавший» с пьянкой отец неплохо зарабатывал в автосервисе. Вздохнувшая после кошмара мать огляделась по сторонам и вспомнила про выросшую дочь. Она стала присылать ей деньги, предложила организовать квартиру в Куйбышеве. Но Наташка жить вместе с родителями не хотела, и Новосибирск покидать – тоже. Мать подсуетилась, взяла к себе старую тетю, продала её полдомика в Куйбышеве и купила Наташке комнату в семейном общежитии.

Это был внезапный поворот судьбы. Наталья Михайловна уже высчитывала, как ей прожить на съемной квартире на зарплату учительницы, сколько она сможет заработать по выходным на барахолке. Она делась со мной своими сомнениями: не лучше ли ей совсем не ходить работать в школу, а торговать полную неделю. Я, как могла, её отговаривала, что это бесперспективно, только здоровье потеряешь, а деньги гребут только хозяева, да еще владельцы барахолки. И вдруг Наталья Михайловна стала обладательницей собственной жилплощади. Тесная малосемейка показалась ей необыкновенной роскошью, она закатила целый банкет по поводу новоселья.

Но вдвоем со Станиславом мы были у нее только на новоселье, там никогда не встречались. Я долго верила ему, что мы поженимся. А Станислав обещаниями кормил меня три года – и вдруг неосмотрительно женился на другой женщине. Жена его оказалась еще той стервой, он сбегал от нее ко мне. Пять лет мы жили втроем, в конце концов, она его достала. Стас развелся с женой. Не успел он оглядеться после развода, как его прибрала к рукам шустрая Варвара, наша соседка с третьего этажа.

Когда мама проводила выходные на даче, Станислав обычно приходил ко мне. Варвара это отлично знала, и всегда-то у нее что-нибудь случалось в квартире в момент ухода Станислава. То ей до зарезу надо полочку прибить, то у электроплиты розетка сломалась, то предохранитель в телевизоре перегорел, то лампочка не вкручивается. Варвара как бы случайно оказывалась на нашей лестничной площадке: «Ой, это Стас? Здравствуйте! Уже уходите? А я думаю, кого бы попросить помочь? Прямо беда – дом без мужика. Ой, а вы не зайдете на минутку? А я вам – стопочку. Ну, не хотите стопочку, я деньгами могу».

Варька два раза побывала замужем, завела в каждом браке по ребенку. Но мужики ей попадались непутевые: пьющие или ленивые. Моего Станислава она давно нахваливала, мол, такой жених – словно выигрыш в лотерею, вроде в подруги ко мне набивалась. И отшить ее повода не было. Я все время вместе со Станиславом заходила к соседке, а потом его провожала, а он заметил это и пошутил, уж не ревную ли. Варька меня была лет на пять старше, жизнью хорошо побитая, некрасивая, но хитрая, как лиса. Тогда я в очередной раз не пошла – всего-то один раз – а Варька, видно, с ним натурой и расплатилась. Стас сам не понял, как оказался с Варварой у алтаря, то бишь, у стола регистрации браков ЗАГС-а. Руки у Варьки были крепкие, мужа она держала на коротком поводке и зорко берегла свое добро. Так разом оборвалась наша связь, а вскоре Варька предусмотрительно обменяла свою квартиру. Я сильно не горевала по Станиславу, так как безумно устала от его бесконечной лжи и обещаний.

Наталья Михайловна нашла мне слова утешения:

– Ну, что ж, зато столько лет мужик походил, все не одна была. Ты, Полина Александровна, даже не знаешь, как тяжело одной быть. Мы, бабы, от одиночества с ума сходим, на стенку лезем.

– Только не ты. Сколько ты за это время уже сменила?

– Честно говоря, даже считать боюсь. И все от этого, от страха одиночества. Если бы Мишка мне не изменил тогда в лагере, я бы, может, до сих пор с ним одним была.

– Простила бы его тогда, ведь ты говорила, что любишь его.

– Любила. И, может, и простила бы, за кого другого. Но ты же знаешь, он же – с Галькой!.. Я просто побрезговала.

***

Год назад я познакомилась с Глебом. Глеб – полная противоположность Станиславу. Глеб старше меня на десять лет, но мне кажется, что на целый век. Он степенный, положительный, до отвращения. Глеб рассчитывает каждый свой шаг на год вперед. С женой Глеб развелся, детей у них не было. После развода он перебрался в малосемейку на окраине города. Так он стал соседом Наталья Михайловны. У Наташки был роман с одним женатиком, щедрым на подарки, расставаться с которым она не собиралась. Но она решила, что «нечего зря добру пропадать», когда подруга одинокая ходит, ведь холостые мужики на дороге не валяются. Она Глеба приветила, по-соседски опекала, подкармливала, а на день рождения позвала в гости и познакомила нас.

Наталья Михайловна все очень верно рассчитала. Глеб уже достаточно пожил один, чтобы решить обзавестись новой семьей. И тут взгляд его цепких глаз упал на меня. Я, конечно, невеста не богатая, и приданого у меня нет. Но кто пойдет еще за такого зануду? Глеб звезд с неба не хватает и денег – тоже. Глеб уже решил, что маму мы переселим в его клетушку, а сами займем мамину квартиру. Ну, уж, нет! С мамой я никогда не расстанусь! Если мы вдруг поженимся с Глебом, то разменяем наши квартиры на одну – двухкомнатную. Мама будет жить с нами и поможет, когда у меня появится ребенок. А может не стоит выходить замуж, а только завести ребенка?

Моя Наталья Михайловна мне все уши прожужжала, выходи, мол, за Глеба, не раздумывая. Что мне ловить? Мужик свой будет. И непьющий! Я под разными предлогами оттягиваю объяснение с мамой и не даю Глебу окончательного ответа. То я предлагаю ему подождать до нового года, до моих летних каникул. После того, как мы с Глебом переспали, он перестал меня торопить, решил, что я никуда от него не денусь. Кому я еще нужна?

Я понимаю, что никому я больше не нужна. Может, в семнадцать лет я и была как белый бутон, но я увяла, так и не успев расцвести. Но и жить с Глебом я не хочу. Он меня совершенно не волнует, когда мы с ним в постели. Я лежу, как бревно, и только делаю вид, что мне интересно. Со Станиславом было все иначе. Я загоралась, как спичка, только от одного его прикосновения. Его ладонь начинала жечь мое тело, едва он прикасался к моей одежде. Сладкая волна прокатывалась по мне. Я в нетерпении срывала с себя одежду, чтобы прикоснуться к нему всем своим телом. Даже последние наши встречи со Стасом, когда я становилась равнодушной сразу после секса с ним, все равно были наполнены страстью и желанием. Возможно, я никогда в жизни не испытаю больше наслаждения от мужчины.

С такими мыслями я возвращалась вечером домой, после очередной встречи с Глебом. Занятия в школе закончились. Через две недели я пойду в отпуск. Красота! Отдохну от школьного шума и гама, от нашего завуча. Есть же такие железные женщины, как наша Валентина Ивановна! Высохшая, словно мумия, в железной броне строгого серого костюма, она ревностно соблюдает дисциплину и порядок в нашей школе. Не дай Бог, кто-то уйдет пораньше с работы. Мало ли куда бывает надо отлучиться? Договоришься, с девчонками, чтобы присмотрели за твоими детьми в продленке. Вроде и Валентины в школе нет. Не тут-то было! Нюх у нее, как у собаки. Ничего не укроется от ее зоркого ока! Стоишь потом, как провинившаяся школьница, перед ее строгими очами и выслушиваешь в свой адрес нелестные замечания. Это только декларируется, что пошла у нас «гуманизация образования» – человеческое отношение к ученикам и учителям. А на самом деле в школе процветает тот самый волюнтаризм, за который, говорят, сняли Хрущева. Администрация нас как жучила, так и жучит.

Лето всего пару дней, как вступило в свои права, но погода стоит изумительная: ночью теплый дождичек освежает землю, а днем – сухо и тепло. Настроение у меня было тем вечером – самое радужное. Я медленно шла, наслаждаясь покоем тихого и теплого вечера. Небо было ясное и чистое. Яркие звезды светили для меня. Я не спешила домой, там меня никто не ждал. Мама собиралась сегодня поехать к соседке на дачу. Хорошо, что мне не придется отводить глаза от ее вопросительного взгляда.

Подходя к дому, я увидела свет в наших окнах. Испуганная, уверенная на сто процентов в нашествии воров и жуликов, я влетела в квартиру и увидела свою маму. Мама сидела в уголке дивана и плакала.

– Мамочка, милая, что случилось? – я гладила мамины холодные руки.

– Ничего особенного. А ты задержалась сегодня.

– Гуляла, вечер чудесный. Ты из-за этого плачешь, что я поздно пришла?

– Нет, что ты! Ты у меня совсем взрослая, у тебя своя жизнь, я не в праве тебя спрашивать. – Мама помолчала, а потом вдруг спросила меня. – Было ли у тебя, моя девочка, что ты отчаянно хотела кому-то зла?

– Может быть, и хотела, сгоряча, не подумав.

– А я хотела. Я не просто хотела, я молилась каждый день, чтобы это зло произошло.

– Мамочка! Ты же мухи не обидела в своей жизни!

– Мухи не обидела, но плохие мысли были. Я где-то читала, что мысль материальна. Так оно и есть, потому что несчастье упало на этого человека. Ты скажешь мне сейчас, что это – простое совпадение. Нет. Я желала ему зла, и случилось все так, как я желала. – Мама вытерла слезы и пошла на кухню. – Ладно, забудем. Будешь ужинать? Я драников пожарила, твоих любимых.

Мама кое-как успокоилась. Мы с ней поужинали. Я рассказывала, как мы сегодня днем ездили с детьми на экскурсию. Мама смеялась над новыми анекдотами, все было, как всегда. Но перед сном мама вдруг попросила сходить меня завтра в клинику на обследование.

– В клинику? Но я же не болею. И там услуги платные, очень дорого.

– Наследственность у тебя плохая. Моя мама умерла от рака, сестра ушла молодой. А деньги у меня есть, я откладывала тебе на свадьбу. Деньги – не главное, было бы здоровье.

– Мамочка, но я здорова! И для чего такая спешка? У меня отпуск начинается через две недели. Если не пройдет твоя блажь, я спокойно схожу хоть в десять клиник. Представь, завтра мне придется отпрашиваться у нашей Валентины Ивановны! Чего я ни выслушаю от нее в свой адрес!

– Поругает, но отпустит, переживешь. Сходи на обследование, я уже записала тебя и заплатила, что тебе стоит, а я буду жить спокойно. Не пропадать же деньгам.

– Хорошо, как хочешь.

Я, конечно, пошла на это дурацкое обследование: сдала анализы, сделала УЗИ, прошлась по врачам. Провела полдня в клинике, прикидывая, во что вылился маме ее каприз. А потом я забыла об обследовании, тем более что ничего плохого в моем организме врачи не обнаружили. И вспомнила только летом.

***

У меня начался отпуск! Я отбыла на дачу и предавалась ничегонеделанию и лени. Дача – четыре сотки земли с небольшим летним домиком – принадлежит бабе Маше. Она нам тоже никакая не бабушка, просто наша соседка по этажу. Дружить с мамой они начали с первых дней нашего вселения в новую квартиру. До нас, в нашей квартире жила семья алкашей. Когда мы с мамой первый раз пришли в наше новое жилище, то ужаснулись. Рваные грязные обои свисали со стен, немытые полы, чернота в ванной и полчища тараканов. Трудностей в жизни моя мама никогда не боялась. Она взяла в руки тряпку и несколько дней выгребала грязь. После ремонта квартира преобразилась в уютное гнездышко. У нас с мамой никогда не было дорогих вещей. Но маленькие полочки, вазочки, вышитые салфетки и цветы сделали наше убогое жилище привлекательным и уютным.

О цветах в своей квартире мама мечтала с детства. Сколько сил ей пришлось приложить, чтобы в нашей темной комнате развести цветы. Она упорно подбирала экземпляры, которые соглашались жить в полумраке. Мама, как с маленькими детьми, вечно возилась со своими цветами: то их надо опрыскать, то водички налить в поддон, то земли подсыпать. На этой почве они сошлись с бабой Машей. Сначала баба Маша была безумно рада появлению столь чистоплотной и тихой соседки. А потом, когда мама щедро делилась с ней советами, рецептами и цветами, они с бабой Машей очень сблизились.

Соседка, видя мамину любовь к цветам и порядку, предложила нам совсем недорого купить у нее дачу. Мама оказалась, лишних денег у нас никогда не водилось. Сначала мама решила съездить пару раз помочь бабе Маше на даче, затем не заметила сама, как втянулась. Шефство над некогда заброшенным дачным участком продолжается и по настоящий день. Баба Маша повеселела и больше не помышляет о продаже. Урожая с дачного участка хватает с избытком нам и соседке. Так мы «заимели» свой клочок земли для труда и отдыха. Мама с бабой Машей рьяно с ранней весны до поздней осени копаются на участке. Меня же до земли не допускают, не доверяют. На даче я большей частью отдыхаю, лежу в гамаке, читаю книги или купаюсь в реке. Домик у нас малюсенький, всего одна комната, в ней три лежанки, этажерка и старенький шаткий столик. Есть еще застекленная веранда, она же – кухня-столовая. Мне иногда разрешают пропалывать лук, так как, они уверены, что я его отличу от сорняков. И еще я могу поливать огород. Но сейчас я без работы: дожди идут регулярно.

В этот решающий в моей судьбе день я с утра ничего не подозревала. После обеда я лежала в гамаке, подаренном родителями моих выпускников-четвертоклашек, и почитывала любимого Честертона из серии детективов о патере Брауне. Я не стыжусь признаваться, что люблю читать детективы, а еще про путешествия и приключения, словом, развлекательную литературу. Но не всю подряд, а избранных авторов. Детективы: Агата Кристи, Конан Дойль, Эдгар По. Путешествия – не про Кинг-Конга, конечно, а про реальных людей: Седова, Амундсена, Тура Хейердала, супругов Папазовых. Автор книги, которую я держала в руках – серьезный и уважаемый английский писатель и критик – в свое время написал в предисловии к «Шерлоку Холмсу Конан Дойля»:

«Читатели не виноваты в том, что философские трактаты и труды по психологии их не удовлетворяют – в них нет ни острого сюжета, ни загадки. Людям нужны детективы, комедии и мелодрамы. И тот, кто возьмет на себя труд честно, по-настоящему, творчески подойти к этим жанрам, увидит перед собой бескрайние просторы еще не открытых возможностей искусства».

И я совершенно согласна с Честертоном. Я – именно тот читатель, которому нужны детективы, а мама любит мелодрамы. Как всегда, хорошая книга уносила меня в другой мир, давая отдых и покой. Гилберт Кит Честертон подействовал на меня умиротворяюще, отвлек от повседневных забот.

Первые дни отпуска я много думала о школе, о расставании с моими ребятишками, которое каждый раз дается тяжело. Даже с неуспевающими, с непослушными детьми прощаться жалко. В них вложено столько труда, что отрываешь их от себя буквально с кровью. За четыре года дети стали куском моей жизни, я помню каждого – двадцать четыре человека – в лицо и по почерку, их родителей и бабушек-дедушек, их маленькие и большие огорчения и радости, успехи и промашки. Как-то примет их среднее звено? Найдут ли они общий язык с Еленой Васильевной?

Должно быть, найдут, ведь не зря ей доверили классное руководство в «Б». Эта негласная градация существует во многих школах. Самый лучшие дети набираются в класс «А», самые неуспевающие – в последний по алфавиту «Д» или «Е». Мой самый первый класс достался мне по наследству от ушедшей в декрет учительницы. Это был второй «Б», и я старалась не уронить планку. Видимо справилась, после выпуска мне доверили первый «Г» класс. Вполне средние дети, если им уделять достаточно внимания, могут достигать хороших результатов. Не имея мужа и своих детей, я, конечно, могла больше времени уделять работе: проводила много внеклассных мероприятий, участвовала с детьми в конкурсах, выставках, написала авторскую программу, защитилась на категорию. Аккуратно вела журналы, все отчеты (а их в школе – море) сдавала вовремя, что для завуча значит гораздо больше, чем успеваемость детей и мнение родителей. Я рассчитывала продвинуться еще на букву, но одна учительница внезапно уволилась, а самая маститая, Тамара Николаевна, пошла на пенсию – и я оказалась в классе «Б».

К слову, тогда же я смогла устроить к нам в школу Наталью Михайловну, составила ей протекцию, как смогла. Все же наша школа ближе к Центру, большая, заслуженная, на хорошем счету в районо. Здесь стремятся продвигать учителей по категориям, лишь бы сами не ленились проходить аттестацию, а это – какие-никакие деньги. Наталья Михайловна – совсем не дура, она в школе вела себя скромно, а личную жизнь устраивала за пределами видимости наших сплетниц. С классом «Е» она справлялась вполне успешно, находила подходы к далеко не благополучным детям. Видимо, тяжелый опыт собственного детства теперь помогал ей в работе. Наталья Михайловна трезво оценивала способности своих учеников и не выдавливала из них невозможные отличные знания, зато приучала к дисциплине, порядку, аккуратности, записывала их во все возможные спортивные секции и рукодельные кружки. Родители удивлялись, что существует столько бесплатных или недорогих полезных занятий для детей. Потом энтузиазм ослабевал, начинались пропуски, но тут Наталья Михайловна брала и детей и родителей «в ежовые рукавицы», взыскивала с них не менее строго, чем за пропуски уроков. Так она их и воспитала: средние ученики, зато – сплошные спортсмены, отличные дежурные, дружные ребята. Конечно, Наталью Михайловну в следующий раз обязательно «повысят», но я рада, что ей опять дают «Е» класс. За ее учеников рада.

Я же за эти четыре года доказала, что вполне заслуженно получила свой нынешний класс «Б». Не мечтаю об «А» – туда попадают не просто умные дети, но еще и из самых обеспеченных семей, эдакие «сливки общества». Родители «А-шек» становятся спонсорами, администрация с ними заискивает, и это портит атмосферу класса. Нет, «Б» класс намного лучше. А уж мой класс был самый лучший: творческий, дружный, веселый класс. Другого такого не будет. Никто не заменит моих талантливых ребят: воспитанную тихую поэтессу Лену и шумную кокетливую певунью Юлю, хозяйственную рукодельницу Галю и генератор идей Маргариту. А какие мальчики: Максим – моя правая рука, командир, прирожденный лидер, Саша – самый быстрый и ловкий, Женя – думает медленно, но верно, Валера – победитель всех интеллектуальных игр, Павлик – шалун, но добрая душа.

У меня было полкласса отличников. Но мне дорог и мой самый отстающий, Витя. Отец ушел от них во втором классе. Витя очень переживал, мать много работала, бабушка не справлялась. Он стал плохо учиться, пропускал занятия, грубил, огрызался, часто дрался. Его заподозрили в краже денег из раздевалки, а я защитила его: «Витя грубит, дерется, но только с теми, кто его дразнят. А сам он гордый и честный». Как он тогда на меня посмотрел своими чистыми голубыми глазами – век не забуду! А как он стал после этого стараться на уроках!

Конечно, я сдерживала слёзы на выпускном, конечно, я сказала детям в напутственном слове, что они могут всегда ко мне приходить. Но привязывать их нельзя, иначе не освоятся в среднем звене, а потом – в старшем. Надо отпустить их легко, как птиц из клетки весной. Ничего, я переживу эту неизбежную потерю, дождусь нового набора и впрягусь в новый четырехлетний цикл. И все снова пойдет по заведенному порядку: алфавит, четыре действия арифметики, «встаньте парами – идем в столовую». Ни в моей, ни в маминой жизни, ни в жизни страны после мартовских выборов Президента на второй срок никаких резких перемен не предвидится.

Дочитав примерно до середины, я отложила книгу и, взяв большую чашку, пошла собирать первую клубнику. Предчувствуя близкий дождь, резко активизировались комары. Эти кровососы чихать хотели на новомодное средство для отпугивания комаров из яркого тюбика, приобретенное на местном рынке. Я обмазалась белым кремом от комаров с головы до ног, его запах даже заглушал аромат спелых сочных ягод, которых оказалось неожиданно много. Утешало одно, что никто меня не видит, а перед десертом специально сполоснусь. Душ у нас примитивный: хилая загородка с жестяным умывальником сверху, сбоку – лесенка. По лесенке поднимаешься, воду ведром наливаешь, на солнце она нагревается, кран открываешь и моешься. Я предвкушала, с каким удовольствием после душа прямо в полотенце сяду за стол на веранде пред тарелкой клубники. Когда перед нашим участком остановилась большая черная машина, я подумала, что кто-то сбился с дороги. Я досадовала, что мне в таком виде придется объясняться с незнакомыми людьми. Дверца хлопнула, и в проеме калитки показалась мама. Я испугалась и уронила чашку с клубникой. Я бестолково засуетилась, собирая ягоды с земли, а мама с напряженным бледным лицом подходила ко мне.

***

– Этого не может быть! Такого не бывает в жизни!

Я ходила кругами по комнате, останавливалась, и снова пускалась в бесконечный путь. Волосы мои растрепались, шпильки выпали из прически, но я не обращала внимания на мелочи. Рушилась моя привычная и размеренная жизнь.

– Может, я сплю? Или перегрелась на солнце? Мама, я же не сошла с ума, нет? Какой сейчас год – 2004? Правильно?

– Дочка, успокойся, отдохни, а завтра мы с тобой снова поговорим.

Мама со стаканом валерьянки с потерянным лицом ходила за мной.

– Мама! Но ты никогда не говорила о моем отце! Нам было хорошо вдвоем. Почему я должна ехать к нему?

– Полюшка, я же о твоем благе думаю.

– А ты точно знаешь, что для меня благо, а что нет?

– Доченька, ложись спать, утро вечера мудренее. Завтра с утречка, на свежую голову, документы посмотришь, которые адвокат для тебя оставил. Никто тебя не заставляет, упаси Боже, как ты решишь, так и будет, я тебе слова поперек не скажу.

Я выпила убойную дозу валерьянки, устроилась спать в своем закутке, но сон не шел. Я старалась лежать, не шевелясь, чтобы не тревожить маму. Но мне казалось, что мама тоже не спит.

Мама с бабой Машей обожают смотреть сериалы по телевизору, особенно мексиканские или бразильские. Мне невольно приходилось включаться в процесс просмотра очередной душещипательной истории с потерянными детьми, со сказочным наследством, с огромной любовью смуглых мачо. В каждом сериале непременно присутствует своя золушка. Главная героиня сначала является телезрителям бедной и нищей дурнушкой. Затем на нее сваливалось огромное наследство. Несчастной дурнушке приходилось преодолевать множество препятствий на пути к своему счастью, бороться со злодеями. Но, в конце концов, все получали по заслугам. Последняя серия, как правило, заканчивалась пышной свадьбой. Неужели я тоже попала в такую сказку?

…Я шла по дорожке к дому. Дом моей мечты, белый, двухэтажный с колоннами и эркером стоял на берегу озера, отражаясь в бирюзовой воде. Я старалась подойти к дому поближе, но очередная дорожка уводила меня в сторону. Я упиралась в высокий бетонный забор, поворачивалась и снова шла к дому. Чем дольше я шла, тем дальше от меня становился дом. Вдруг чья-то белая фигура выплывает из кустов. Я смутно вижу лицо женщины. Она толкает меня в воду. Вода холодная и тяжелая. Вода тянет меня на дно. Мне страшно, я кричу и …просыпаюсь.

Сбитые простыни, упавшая подушка, я без сил лежу на своем диване. Влажные волосы прилипли к лицу. Яркий солнечный день заглядывает в окно. Девять часов?! Я впервые в жизни проспала на работу! Я вскакиваю и через мгновение понимаю, что я в отпуске и никуда не надо спешить. Я вспоминаю свой сон, и вчерашний вечер. Мне приснилось? Или это правда? Мамы нет дома. На столе записка «Ушла на рынок. Скоро буду». Там же, на вышитой скатерти лежит тоненькая папка. Я беру ее в руки и открываю.

Сухие казенные фразы: «Гражданин Аристархов Александр Георгиевич…на основании заключения генетической экспертизы… признает дочерью гражданку Сазонову Полину Александровну, дочь Сазоновой Татьяны Владимировны… ». Я раз на десять прочитываю текст верхнего листка из папки. «Подонок! Тридцать лет я была ему не нужна! Экспертизу потребовал! Он – что, считал мою мать шлюхой? Ну, нет! Пусть катится туда, где был все эти годы!» Я, в сердцах, швырнула папку на стол. Папка раскрылась, и листочки с напечатанным текстом веером упали на пол. Я наклоняюсь и поднимаю бумаги. Первый лист – завещание. Если документ об установлении отцовства поверг меня в шок, то завещание – в полный ступор. Я опустилась на пол рядом с ножкой стола, где меня и обнаружила моя мама.

– Полиночка! Что с тобой! Ты проснулась? Вставай, пойдем завтракать,– мать тормошила меня и несла всякую околесицу.

– Мама! Это – правда или мне снится страшный сон? Ущипни меня, чтобы я вернулась в нашу прежнюю жизнь.

– Полина, прости его, если сможешь. Он – твой отец. Он наказан, и получил больше, чем заслуживал.

– Что получил?

– У него семья погибла. В газете печатали, он специально привез газету для тебя. Хочешь почитать?

Статья была напечатана на самой первой странице «Комсомольской правды» и называлась «Катастрофа в Альпах». Большие черные буквы легли на всю ширину страницы.

«Вчера, 17 января, в Альпах обнаружены обломки самолета, принадлежавшего известному олигарху Аристахову Александру Георгиевичу. Самолет потерпел крушение два дня назад. На борту самолета находились старший сын и дочь олигарха, его невестка и внук. Самолет упал в горах в условиях плохой видимости. Поиски пропавших людей продолжались два дня. Спасатели обнаружили обломки в узком труднодоступном ущелье. Выживших нет».

Я всматривалась в большую черно-белую фотографию: обломки железа на снегу и серых камнях. На переднем плане стоит круглолицый мужчина в комбинезоне, он первым обнаружил место аварии. Жизнерадостное лицо спасателя – контраст с грудой железа, под которой, вероятно, еще лежат тела погибших людей. Я перевожу взгляд на другую фотографию, снимок сделан на берегу моря. Молодые люди улыбаются в объектив, рядом с красивой женщиной стоит ребенок, мальчик лет пяти. У меня щемит сердце. Фотограф поймал в кадр мгновения короткого счастья, отпущенного судьбой этим людям.

– Сколько им было лет? – спрашиваю я маму.

– Его сын – старше тебя на десять лет. Был старше, – добавляет мама. – А дочери, Марианне, было двадцать пять. У твоего отца были еще двое детей. Один сын от первого брака, родной брат тем, упавшим в самолете. Он погиб три года назад в автомобильной катастрофе. А последний его ребенок от второй жены умер в младенчестве, он родился с каким-то пороком. На обороте в газете большая статья об их семье. Дочь через месяц собиралась выйти замуж. Это я виновата! Я всю жизнь молилась, чтобы он остался один. Господи, прости меня! Нет мне прощения! До конца своих дней я буду замаливать свой грех. Потому я согласилась, поговорить с тобой. Раньше я думала, что никогда не смогу его простить.

– Понятно, почему он вспомнил обо мне!

– Дочка, прости его. Он специально приехал в Россию, увидеть тебя и подписать документы.

– Ну, конечно, таким, как он, нет достойного места в нашей стране.

– Поля, он лечится в онкологической клинике, в Израиле. Твой отец умирает, будь к нему милосердна, в тебе течет его кровь. Он дал тебе жизнь.

– Мама, а ты прочитала его завещание и мой брачный контракт? Это же полный бред!

– Я не такая умная, как ты.

– Хорошо, я тебе поясню. Меня принуждают выйти замуж за незнакомого мне до сей поры Сломинского Игоря Львовича. Интересно, не за него ли собирались выдать замуж Марианну? Не удивлюсь, если так. В предлагаемом брачном контракте оговаривается каждая мелочь. Не написано одно: хочет ли Игорь взять меня в жены? Возможно, с ним обсуждали этот вопрос, и мой жених согласен. Ради денег можно жениться на гиппопотаме. А хочу ли я? Папочку мои желания не интересуют. А дальше, я должна родить в браке со Сломинским «одного или более детей». И тогда мои дети получат имущество Аристархова! А получат они… Мама, неужели он и в самом деле так богат! Уму непостижимо, где и как же ты с ним познакомилась?

***

«Дочь меня спросила, как я познакомилась с Александром. У меня потемнело в глазах от тьмы, что навалилась на меня. Господи, сделай так, чтобы Полина никогда не узнала правды! Я не могу лгать ей! А рассказать Поле то, что произошло тогда – свыше моих сил. Бедная моя девочка!

Александр Аристархов умирает. Месяц назад мы снова встретились с ним. Я не сомневалась, что он найдет нас с Полинкой, куда бы мы ни прятались от него. Все эти годы меня утешала и согревала мысль, что мы ему не нужны, и он никогда не станет искать нас.

У него было четверо детей, рожденных от законных жен! И всех смерть забрала себе. Она услышала мои молитвы. Я понесу кару, но об одном прошу Бога: пощадить Полину, она ни в чем не виновата. Правильно ли я поступила, согласившись сказать ей, кто ее отец? Я согласилась не из-за его денег.

В мае Александр специально приехал, чтобы поговорить со мной. Он сидел напротив меня в роскошном люксе нашей лучшей гостиницы, как всегда одетый элегантно и дорого. Он него пахло изысканным парфюмом, холеные руки в дорогих кольцах лежали на столе. Весь облик его дышал благополучием и богатством. Но я читала на его постаревшем лице следы обреченности. На столике перед ним лежала большая фотография Полины.

– Можешь торжествовать, я раздавлен и уничтожен. Мне осталось немного, врачи и так подарили мне два года жизни. Я пережил всех своих детей и внука. Надеюсь, в твоих глазах я увижу хоть каплю жалости и снисхождения к себе.

– Я не могу радоваться, когда погибли безвинные люди.

– Безвинные. Ты хотела, чтобы в том самолете разбился я? Для меня это было бы благом, я и так стою на пороге вечности. Умер бы в один миг, не мучаясь, не страдая. И мои дети были бы живы. Хочешь, я встану перед тобой на колени?

– Чего тебе надо от меня?

– Ты прекрасно знаешь, зачем я приехал. Мне нужна Полина. Я бы мог забрать ее у тебя силой, и с законом договорился бы, и тебя мог убрать со своего пути.

– Я не сомневаюсь.

– Мне страшно, что на мне оборвется линия жизни моих предков. Я хочу, чтобы мой род продолжался. Полина получит все, что у меня есть, вернее, получат ее дети. Но и вы с Полиной не останетесь в нищете. Многие станут завидовать такому достатку. Неужели ты способна из-за своих обид лишить счастья Полину?

– Ты хочешь, чтобы Полина жила с тобой?

– Нет, я проведу остаток своих дней в Израиле. Я подготовлю бумаги, чтобы она вступила в наследство. Чтобы заткнуть глотку всем прихлебателям, мне понадобится генетическая экспертиза. Пойми, я не сомневаюсь, что она моя дочь, тем более, что она похожа на меня, но так будет лучше для нее. Через месяц она приедет ко мне. После этого она станет полновластной хозяйкой моего дома, и всего, что у меня есть. Вряд ли я снова смогу вернуться в Россию. Так что, мы увидимся с ней всего один раз. Надеюсь, что ты стерпишь нашу встречу ради счастья Полины.

– Я не хочу, чтобы она узнала правду о Лиле.

– Воля твоя. Я постараюсь, чтобы нигде в документах это не всплыло.

Я согласилась, но до сих пор не уверена, хорошо ли это для Полины».

***

Вот я и дошла по порядку до своего приезда в дом у озера. Как же все было?

Приехала я очень поздно, пока меня везли на роскошной машине из аэропорта в объезд Москвы, совершенно стемнело. Я пребывала в состоянии тихой истерики: нервы напряжены до предела, а внешне – совершенно заторможена. Ощущение нереальности происходящего не покидало меня, я даже украдкой щипала свою ладонь, чтобы убедиться, что не сплю. Не помню свое первое впечатление от самого дома: как меня вели, какими входами и коридорами – полный провал. Я себя осознала только в кабинете, когда увидела эти пронзительные светло-голубые глаза на сухом старческом лице с серой кожей, обвисшей складками. «А он, и правда, – не жилец», – была моя первая мысль. Очень старый и усталый человек сидел в кожаном кресле совершенно неподвижно, кисти рук безвольно свешивались с подлокотников. Он был совершенно лысый. Но немощным он не был, его глаза, казалось, горели огнем. Он был одет не по-домашнему: светло-серый летний костюм с белой рубашкой, на ногах – серые туфли. Никаких пижам и тапочек. Я поздоровалась, он кивнул.

Я думала Аристархов (язык не поворачивается назвать его отцом) обнимет меня и, может, даже «прольет скупую мужскую слезу», раз уж решился на старости лет признать меня дочерью. Куда там! Посмотрел оценивающе, как будто ему заказанную пиццу принесли, удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям. Первые слова: «Документы все привезла?» Я растерялась, молча кивнула.

– Садись.

Села на стул. Молчу. «Кажется, он мне вовсе не рад. Так я, собственно, не напрашивалась».

– Татьяна тебе рассказала, что я потерял всех наследников?

– Да. Мои соболезнования.

– Это все – слова. Главное, Полина, что ты одна осталась – Аристархова, моя кровь. Не хочу кому попало оставлять деньги, я за них всю жизнь положил. И не только свою. Ты все поняла из завещания?

– Нет. Зачем я должна выходить замуж за какого-то Игоря Сломинского?

– Но ты же не замужем?

– Да.

– А пора бы уже. И Гарри – завидный жених, ты не пожалеешь. Марианна его любила.

– А я при чем?

– Этот брак должен скрепить мои партнерские отношения со Сломинским. Все завязано с тесный узел. Деньги вложены в огромное дело практически до копейки. Прибыль обещает быть вдвое-втрое. Но только через год-два.

– Почему так долго?

– Я скупил землю вдоль одной воображаемой линии. Там будет проложено шоссе федерального значения, осушено болото. Тогда дома вырастут, как грибы, на месте опустевших деревень встанут коттеджные поселки.

– Да, коттеджи – это, наверное, очень прибыльно. Но свадьба зачем?

– Я взял кредит в банке у Сломинского, а шоссе не включили в бюджет этого года. Но на будущий год, уже все схвачено, лобби прикуплено, шоссе будет строиться. Проценты по кредиту разорили бы меня, оставили без штанов. Вернуть его и вовсе невозможно: сейчас за эту землю ничего не выручить. Оставалось еще кое-что по мелочи: Сережин ресторан, его же бензоколонка, да этот дом. Но все равно Лева был бы в убытке. Но я предложил Сломинскому перевести мое дело на нашего общего наследника. Он хорошо умеет считать деньги и понял, что ему невыгодно обирать меня сейчас.

– А свою дочь вы тоже не спрашивали?

– Наши дети давно нравились друг другу, мы – люди одного круга, не с голодранцами же им родниться. Марианна была очень разумной.

– То есть – расчетливой?

– Слова – шелуха. Но я думаю, что она достаточно любила Гарри, чтобы родить наследника. Все было решено, и вдруг – авария.

В его скрипучем голосе прозвучала боль. Я невольно почувствовала жалость к этому одинокому старику. Он сразу это понял

– Не жалей меня, я не нуждаюсь. Лучше пойми, что в твоих интересах продолжить мое дело. Я уже несколько раз в жизни начинал с нуля, но сейчас у меня просто не осталось времени. Старому еврею все равно, больше всего он не любит менять свои планы. Не Марианна – так Полина, лишь бы наследница Аристархова. А Гарри – не был так уж сильно влюблен, он слишком быстро смирился с ее потерей.

– Короче, он – бабник?

– Какая тебе, по большому счету, разница? Ты только роди ребенка, все соглашение строится на этом. А дальше можешь с Гарри вообще не спать, найдешь любовника, при таких-то деньгах. Появится прибыль, кредит окупится, Сломинским мы больше не будем должны, деньги потекут рекой – покупай, что хочешь. Или – кого хочешь.

– Это – в будущем. А сейчас на что я должна жить? На деньги Гарри? Ресторан и бензоколонка нигде в завещании не упоминаются.

– О, вот это – по-деловому, хвалю. Сразу ухватила суть. Ресторан получит Наталья, а бензоколонку я продал для лечения. Кажется, она хотела наоборот, но мне срочно надо было получить наличные, а покупатель был один. Это не из твоего наследства, заработано позже, у меня была доверенность от Сережи. Но ты не пойдешь на содержание к жениху, и сразу заниматься бизнесом тебе не придется. По брачному контракту ты получишь долю в банке Сломинского, а Гарри – долю в моей земле. С этого ты и будешь получать ренту в ближайший год, причем прямо с момента помолвки. Я все предусмотрел: никто не посмеет тебя устранить: в продаже земли твоя подпись обязательна.

– А меня захотят устранить?

– Не хочу тебя запугивать, но про эту дорогу уже все знают. За этот кусок хищники готовы драться, как крокодилы в Африке. Будем надеяться, что никто не решится. Во-первых, у меня все оговорено в условиях завещания. Любой вид смерти: болезнь, несчастный случай, даже самоубийство – и все отходит в Земельный комитет и причисляется к сельхозугодьям. Пусть конкуренты попробуют снова провернуть такую операцию, как я. Сдохнут, но не смогут. Здесь сработали не только деньги, но и связи. Целая цепь маленьких шагов: с тем поохотился, с другим попарился, с третьим рыбку ловил, с четвертым водку пил. И еще всякие юбилеи, подарки. И еще принцип «ты – мне, я – тебе». Сейчас это даже я не смог бы повторить.

Аристархов умолк, довольная улыбка промелькнула на тонких губах. Но я не дала ему углубиться в приятные воспоминания. Меня беспокоила собственная безопасность.

– А во-вторых?

– Что? А, во-вторых, ты же не одна остаешься: Сломинские заинтересованы в тебе. Они увязли в этом деле по самые уши. Лева будет охранять тебя, как зеницу ока.

– И Гарри готов меня полюбить?

– У него к тебе будет не просто любовь, а любовь с интересом, для брака это важнее. А ты немного похожа на Марианну. Наверное, устала с дороги? Отдыхай. Завтра у нас парадный обед, все соберутся, чтобы познакомиться с дочерью Аристархова. Я утром тебе расскажу обо всех понемногу.

Я поняла, что он устал от разговора, и дала себя увести солидному, как генерал, мажордому, который при последних словах Аристархова появился откуда-то совершенно бесшумно. Я тогда совсем не ориентировалась в доме, меня куда-то привели, сказали, что это мои апартаменты. Появилась девушка, одетая, как в старых фильмах, с темно-коричневое платье с белым воротничком. Темные волосы гладкой прически разделены на прямой пробор и забраны в «шишку» на макушке. «Неужели горничная?» – изумилась я.

– Меня зовут Римма, – она, улыбалась и буквально поедала меня темно-карими навыкате глазами.

У нее на лице все было большое: глаза, нос, рот, зубы. Улыбка у нее была лошадиная, и сама она была не слишком юная. Пожалуй, постарше меня. Фигура тоже была неудачная: верхняя часть тела – удлиненная, а нижняя – приземистая, и ноги коротковаты. Когда я познакомилась поближе со второй женой Аристархова, я поняла, почему она взяла в дом такую непрезентабельную горничную.

– Полина. Очень приятно.

– Давайте я вам помогу, Полина Александровна.

Она показала мне мои хоромы: гостиная, гардеробная, спальня и ванная.

«Это все – мое!» Я была ошеломлена. Разинув рот, я озиралась по сторонам, переходя из комнаты в комнату, запоминая, где открывается бар, какой кнопкой вызывается прислуга, как действует пульт, что куда крутить и на что нажимать в ванной. Цвет и рисунок обоев, портьеры и светильники, настоящие картины, мебель и растения, – все вызывало у меня восхищение.

Какие-то междометия против моей воли слетели с губ.

Римма мгновенно испортила мне настроение.

– Красиво, да? Здесь раньше жила Марианна Александровна.

«Да, в таких хоромах надо родиться, чтобы привыкнуть, – с невольным тяжелым вздохом подумала я. – А я, конечно, здесь неуместна».

– Хотите чаю, кофе?

– Нет, спасибо, только сполоснуться душем и спать.

Римма сноровисто разобрала постель на квадратном ложе, примерно трех-спальной величины. На подушке оказалась шелковая голубая пижама с коротенькими шортиками, безумно кокетливая и сексуальная. Чей это вкус, Гарри или Аристархова? Надо привыкать, но пока я даже перед Риммой не хочу предстать в таком белье. На мои слабые возражения, что я справлюсь сама, она испуганно спросила:

– Вы что, хотите меня уволить?

– Нет, даже не думала!

– А, давайте, я приготовлю ванну с морской солью или с травами?

Но я проявила твердость и выставила Римму.

Я думала, что упаду и усну, но в полутьме (свет выключился сам, когда я села на край постели, и стали видны слабые ночнички в виде голубых звезд, разбросанные по стенам) мысли мои вернулись к разговору с отцом. «Что это? Почему я мысленно назвала его отцом? Я уже привыкла к нему? Он меня уже подкупил всей этой роскошью. Какая же я бесхребетная! Мне точно нужна надежная опора. Какой он, этот Гарри? Сможет ли он меня защитить от тех, кто захочет меня «устранить»? Подумать только! Я совершенно одна в этих всех комнатах».

Мне было жутковато. Самая большая картина висела на стене в ногах постели. Я ее особо не разглядела, но помнится, это был портрет молодой женщины в карнавальном платье с маской в руках. В полумраке лица не видно было, но белая маска, казалось, смотрела на меня черными прорезями глаз. Я встала (свет зажегся), посмотрела на картину: ничего страшного, красивая молодая девушка в розовом бальном платье с декольте на фоне венецианской улицы-канала. Белая маска у нее в руке – не злая, но и не смеющаяся, а просто нейтральная. Картина сделана в силе эпохи Возрождения, так любимой моей мамой, но она явно современная. На всякий случай я проверила замки в дверных ручках всех дверей: налево – в ванную, там тупик, направо – в гардеробную, из которой выход в гостиную. Целая отдельная квартира – фантастика! Переложила подушку и легла спиной к портрету венецианки (свет погас), свернулась на большой постели в маленький клубочек, укуталась в одеяло, еще чуть-чуть побоялась и незаметно заснула.

***

Мне снилось, что лежу в гамаке на нашей крошечной даче, а впереди еще весь отпуск. Проснувшись, я сначала испугалась: где это я? Уж не потеряла ли память? Потом все разом вспомнила и снова закрыла глаза. И так, лежа с закрытыми глазами, погрузилась в легкую дрему, оттягивая неприятный момент включения в новые заботы. Я не боялась проспать. Мой внутренний будильник меня никогда не подводил. Я могла не спешить, вспомнить этот прекрасный летний день во всех подробностях.

Этот день стал перевальной точкой, до которой мне казалось, что никаких особых потрясений в моей жизни произойти не может. Как же хорошо и спокойно мне было тогда!

Итак, прекрасным летним днем, в меру теплым, но не жарким, сидя в гамаке в полутени, падающей от кроны старого тополя, я с наслаждением перелистывала страницу за страницей, изредка машинально покачиваясь в своем зыбком кресле. Я «проглотила» уже четыре рассказа Честертона и приближалась к середине книги. Отпуск обещал покой, сон, тихие радости в кругу нашей маленькой семьи, нешумный и малобюджетный отдых на нашей даче. И вдруг, как взрыв – появление Аристархова, и моя тихая жизнь разлетается в клочья.

Нет, как только маму угораздило сблизиться с Аристарховым? Из-за этого меня теперь занесло к этим богачам. Эх, схватить бы сумку, да унести ноги! Но сбегать по-тихому я не собираюсь, не так воспитана. Раз уж я дала себя уговорить, назад дороги нет. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Пора вставать и готовиться к званому обеду.

Мне самой позволили только помыться, да и то – без волос, а дальше я попала в руки стилиста, и завертелось: стрижка, укладка, маникюр, что-то снимают, что-то надевают… Изумленно оглядываю себя в зеркале. У меня нет слов! Стилист вовсю постаралась над моим новым обликом. Я себя не узнаю, но себе нравлюсь. Это платье простое, но очень элегантное. Интересно, сколько оно может стоит? Зарабатывала ли я за год столько денег? Чем больше я на себя смотрю, тем больше волнуюсь, понравлюсь ли я Гарри?

Нет, я решительно не хочу в такой момент быть в новом платье. Едва стилист уходит, я переодеваюсь в свой любимый бежевый костюм. Костюмчик мой довольно универсальный: хоть на работу, хоть в театр. Он у меня счастливый: я выиграла в нем конкурс «Учитель года». Я никогда не надеваю новые вещи в ответственный день, только проверенные, обкатанные, в которых чувствуешь себя уверенно. Мажордому, Константину Ивановичу, мой наряд показался слишком скромным, он как-то слегка скривился, но проглотил свои замечания, оставил при себе. С важным видом он принялся мне рассказывать, как вести себя за столом.

Откуда Аристархов взял эти правила? Из пособий по хорошему тону или сам придумал? Битый час мне их втолковывает Константин Иванович, а я все еще что-то путаю. Меня мало волнует, чем брать фаршированное авокадо, и на какую часть вилки накладывать зеленый горошек, поданный к молочному поросенку.

Мысли мои заняты гостями. Кроме отца и меня будет его вторая жена с сыном и дочерью. «Не забыть: Наталья Валерьевна, Виктор Алексеевич и Кристина. Белозеровы. Детей своей жены Аристархов не усыновлял». Я спросила, почему, а он сказал: «Они и так с меня все, что хотели, поимели: кормил, одевал, в море купал, за учебу заплатил. Виктора помощником адвоката пристроил в престижную фирму. А если Кристина сдуру бросит учебу, то это – ее проблемы». По каким-то своим делам Белозеровы уезжали в Москву, ночевали там и приедут к обеду.

Конечно, главное внимание следует уделить семье Сломинских. «Не перепутать: Лев Моисеевич, Маргарита Владиславовна и Игорь Львович». Еще будет адвокат Аристархова – Леонид Иннокентьевич, но ему я не обязана понравиться, можно не напрягаться.

Константин Иванович сердится: он просил меня повторить последние слова, а я отвлеклась. Я покаянно опускаю голову, но думаю, что ни за что не выучу правила использования трех тарелочек, пяти вилочек и четырех бокалов. В нашей школьной столовой каждый, кто брал вилку в левую руку, а нож в правую, мог считать себя аристократом.

Что-то такое про три вида ножиков рассказывала Елизавета Николаевна Музыкина, учительница французского языка по кличке «Лизетта-Мюзетта». Вот кто на всю катушку использовал родительские денежки класса «А»! Как только к ней попадал новый пятый класс, она начинала готовить родителей и детей к поездке за границу. Мысль об этом вбивалась в головы так старательно, что к восьмому классу ни малейшего сомнения ни у кого не оставалось. Родители копили деньги, каждый месяц на какой-то счет откладывали – и в мартовские каникулы практически весь класс ехал не в какой-то там Санкт-Петербург или в Москву, а в Париж. Учительница, естественно, каталась бесплатно. Это обычная практика турфирм: приводишь группу в десять человек, организатор – бесплатно, приводишь двадцать человек – двое бесплатно.

Лизетта-Мюзетта в первый раз пригласила завуча, тем самым, застолбив себе классное руководство в «А» на веки вечные. Это было после второго года моей работы в школе. Помню, учительская гудела, как растревоженный улей. В глаза были расспросы, охи, ахи, восхищение. А за глаза – самая махровая зависть и злоба. Меня это двуличие тогда так резануло, что я, в некотором роде, заступилась за нее: «А вам – слабо?» Надулись, как мыши на крупу. Даже Наташка, когда я ей рассказывала, позавидовала, а на «слабо» обиделась, хорошо, что она – отходчивая. В окраинной школе, куда она смогла пристроиться после техникума, учились дети, живущие в частном секторе, многие из бедных семей. Там классом не ездили даже в ближайший Томск. А Лизетте-Мюзетте от этих обсуждений, похоже, было и не холодно, и не жарко. Отвела тот класс, получила новый, и прошлой весной она уже с ним в Париж съездила, только напарницу взяла из родительского комитета, чтобы меньше самой тратить сил на агитацию родителей и сбор денег.

Вот она бы, наверное, смогла бы на званом обеде соответствовать международным нормам, а мне впору совсем ничего не есть. Но как назло, я позавтракала очень рано, и теперь, в три часа дня, чувствую жуткий голод. Ладно, в конце концов, буду наблюдать за соседями по столу, чтобы не ошибиться. Я, как моя нерадивая ученица Ксюша Шалимова, старательно таращу глаза и киваю головой, но уже совершенно не слушаю. «Интересно, как Константин Иванович стал мажордомом? Кем он был раньше? Выглядит он очень солидно, скорее крупный, чем толстый, лет ему примерно сорок пять или пятьдесят. Он гладко выбрит, модно пострижен, благоухает чем-то маняще-приятным. Поверх белой рубашки на нем надет жилет с рисунком ромбиками – последний писк моды у телеведущих всех наших развлекательных программ. Речь у него гладкая, интонации – начальственно-покровительственные, как у нашего директора школы. Может, он был раньше директором, да соблазнился на большой оклад?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.