Альфеус Веррилл
Эпидемия живых мертевецов

Король людей-обезьян

Глава I

Уокер нетерпеливо отбросил в сторону журнал, который читал.

– Почему люди не могут писать правдоподобные истории? – воскликнул он с отвращением. – Это оскорбление здравого смысла и интеллекта – печатать такую чушь, таких вещей никогда не бывает.

– Каких вещей? – спросил Блейк. – Что за история вызывает твой гнев?

Уокер фыркнул.

– О сварливом миллионере, – ответил он. – Терпит кораблекрушение и плавает где-то посреди океана. В психологически острый момент появляется яхта, и моряк спасает старого Креза. Яхта принадлежит светскому снобу, помолвленному с дочерью миллионера. Моряк оказывается бедным соперником, который скрывался, чтобы защитить девушку от развратного парня, которому принадлежит яхта. Конечно, последний оказывается мошенником, и спасенный миллионер дарует моряку дочь, благословение и все остальное. Как я уже говорил, в реальной жизни такие вещи не случаются – таких совпадений не бывает.

В то время как Уокер говорил, в комнату вошел Бельмонт. Он вернулся несколько дней назад из Южная Америка, где он был в какой-то научной экспедиции, но это был первый раз, когда он присоединился к нам в клубе.

– Я не могу согласиться с тобой, Уокер, – заметил он, опускаясь на стул. – И никто не имеет права говорить, что возможно, а что невозможно, – добавил он. – Более того, случаются даже более невероятные совпадения, чем те, что описаны в вашей истории. Я видел много вещей, которые вы бы назвали невозможными, если бы они были написаны в художественной книге. Например, был случай с Мередит. Никто из вас не поверил бы этой истории, если бы прочитал ее в журнале.

– Мы сможем судить об этом лучше, когда услышим про это, – сказал Терстон. – Давай, расскажи нам эту байку.

– Я услышал эту историю во время моего путешествия из Южной Америки. – начал Бельмонт, пока мы придвигали наши стулья поближе в ожидании хорошей истории. – Мы встали у Сан-Маркос, – продолжал Бельмонт, – и я лениво облокотился на поручни корабля, глядя на маленький городок с красными крышами, на море сплошных зеленых джунглей за ним и на заснеженные кордельеры вдалеке – неизвестный, таинственный мир, пристанище странных зверей и неизвестных племен. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина и женщина спускаются с трапа на палубу. Он был высоким и худощавым, широкоплечим, с загорелым лицом, и его походка была мягкой, осторожной, как у индейца или опытного бушмена¹. На первый взгляд я принял его за местного. Но он заговорил с офицером у поручней на хорошем английском, и я увидел, что его глаза были того безошибочно узнаваемого ярко-синего цвета, который выдает англосакса. Но каким бы поразительным ни был его внешний вид в этом отдаленном месте, я бросил на него лишь мимолетный взгляд, поскольку все мое внимание было приковано к его спутнице. Она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел. Она была ниже среднего роста, имела превосходную фигуру и, очевидно, была белой, потому что ее кожа, хотя и нежно-золотисто-оливковая, не была лишена розового оттенка, как у тех, в ком течет негритянская кровь, и не имела тусклого медного оттенка индийской крови, не было и желтоватого оттенка метисов или латиноамериканцев. Ее волосы были цвета блестящей бронзы, а глаза были такими же синими, как Карибские воды у берега. Она была одета в простое платье из белого льна, на ногах у нее были парусиновые туфли, а на голове широкая панама. Но ее походка! Казалось, она плывет по течению, и у нее была осанка королевы.

"Ого! – воскликнул Петерс, радист, стоявший рядом со мной. – Ты когда-нибудь видел, чтобы женщина так ходила? Как ты думаешь, откуда, черт возьми, она свалилась и что она делает в этой богом забытой дыре со старым Робинзоном Крузо?"

– Я покачал головой.

"Я уже видел, как женщины так ходят, – сказал я. – Но все они были индейцами. Эта девушка не индианка, и она не похожа ни на одну европейскую расу, которую я когда-либо встречал."

"Я скоро узнаю, кто они такие, – заявил Питерс и поспешил на поиски казначея."

– Вскоре он вернулся с разочарованным выражением на лице:

"Он знает не больше, чем мы, – объявил Питерс, – говорит, что они забронировали каюту как Генри Мередит и мисс Мередит. Думает, что они отец и дочь и что-то вроде креолов, хотя зарегистрированы как американцы."

– Мы больше не видели двух новых пассажиров до обеда, когда они появились за столом капитана. Без шляпы мисс Мередит была еще очаровательнее, и я видел, как Питерс смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Сам Мередит казался тихим, довольно тактичным человеком, но прекрасно разбирался в самых разных предметах, и он разговаривал на безупречном английском с капитаном и мной, а на столь же безупречном испанском с местными пассажирами и официантами.

– Я действительно не знал, на каком языке я ожидал, что мисс Мередит заговорит, но ее первые слова были на английском, произносимые медленно и немного старательно, поскольку язык был видимо недавно освоен, и все же никаких следов иностранного акцента.

– Когда к ней обратилась одна из испано-говорящих американок, она казалась озадаченной, улыбнулась и, повернувшись к Мередит, заговорила на каком-то странном, низком языке, совершенно новом для меня. Он немедленно ответил на том же языке, а затем остальным перевел ее ответ на испанский, объяснив, что мисс Мередит не понимает этого языка.

– Эта необычная сцена усилила мое любопытство, и, поскольку Мередит продолжал выступать в качестве переводчика для своей прекрасной спутницы на протяжении всего обеда, я поймал себя на том, что удивляюсь и размышляю о ее происхождении и о том, почему она, казалось, предпочитала странный жаргон английскому.

– После обеда эти двое сидели вместе на кормовой палубе, очевидно, предпочитая побыть наедине, но на следующее утро они придвинули свои стулья к кругу пассажиров и присоединились к общему разговору. Как только Мередит узнал, что я провел много времени в Южной Америки он уделил мне все свое внимание, и, поскольку у нас были общие интересы, вскоре мы уже болтали как старые друзья. Я всегда думал, что знаю кое-что о Южной Америке и ее фауне, и людях, но вскоре нашел, что я был просто новичком по сравнению с Мередит. Его знания были поразительны, и он, казалось, побывал в каждом уголке континента. Но все время, пока мы разговаривали, в глубине души я задавался вопросом, кто такая мисс Мередит и почему она говорит на этом странном диалекте. Я не чувствовал себя достаточно хорошо знакомым, чтобы задавать личные вопросы, и я не хотел показаться грубым или чрезмерно любопытным. Но в конце концов Мередит сам поднял этот вопрос. Он только что повторил на странном языке то, что я сказал, а затем, повернувшись ко мне, извинился за то, что говорил на непонятном мне языке, заметив в качестве объяснения, что мисс Мередит с трудом понимает английский, поскольку она только недавно научилась говорить на нем.

"Она говорит на нем очаровательно, – ответил я. – Но мне было интересно, какой язык она предпочитает – я, кажется, не могу вспомнить его, и я знаю большинство европейских диалектов.

"Это не по-европейски, – засмеялась Мередит. – Это тукумари – индейский диалект. Возможно, вы никогда не слышали о нем."

"Нет, я никогда про него не слышал. – признался я. – Но понимаете, – добавил я, – я знаю очень мало индейских диалектов. И, если это не слишком личный вопрос, могу я спросить, как случилось, что мисс Мередит так хорошо знакома с индейским языком? Я полагаю, ее няня…

"Нет, – перебил он, – я не думаю, что кто-либо из Тукумари когда-либо посещал самые отдаленные аванпосты цивилизации. Во всех смыслах и понятиях это неизвестное племя. Это долгая история. Кстати, вы когда-нибудь слышали о птице Ваупоне или о людях-обезьянах?"

"Я никогда не слышал об этой птице, – сказал я ему, – по крайней мере, не под таким названием. Но я слышал истории о людях-обезьянах – чисто вымышленные и фантастические истории об индейцах, конечно."

– Мередит улыбнулся.

"Опасно осуждать что-либо как чисто фантастическое, если мы не уверены, – заметил он, вставая. – Извините, я на минутку, – добавил он. – Я хотел бы показать вам образец, который есть у меня в каюте".

– Мгновение спустя он вернулся с длинным тонким свертком, завернутым в ткань из коры. Развернув его, он показал великолепный головной убор из перьев, состоящий из самых замечательных и красивых перьев, которые я когда-либо видел. К ленте из крашеной или окрашенной ткани из коры была прикреплена целая сотня перьев разной длины – от развевающихся перьев длиной более трех футов до коротких, изогнутых, изящных перьев длиной в несколько дюймов, и каждое из них было блестящего, мерцающего королевско-пурпурного цвета, который менялся на лиловый, фиолетовый и пурпурный тени, мягко покачивающиеся на ветру. По размеру, текстуре и форме перья были похожи на перья священной птицы Кетцаль из Центральной Америки, но в тысячу раз красивее изумрудно-зеленых перьев этого знаменитого тотема.

– Я буквально разинул рот от изумления и восхищения при виде этого зрелища.

"Где, черт возьми, вы наткнулись на это? – воскликнул я. – И от какой чудесной птицы были получены эти перья?"

"Перья, – ответила Мередит, – от птицы Ваупона, а головной убор – корона Короля Людей-обезьян. Я могу добавить, что я снял ее с головы короля своими собственными руками, так что в этом нет ничего воображаемого или фантастического. Как я уже сказал, это долгая история, но если вы хотите ее услышать, то очень хорошо."

– Пока он говорил, Мередит протянул руку и надел корону из перьев на голову девушки и что-то сказала на тукумари. Увенчанная изумительной пурпурной диадемой, она, казалось, превратилась в какую-то принцессу инков или ацтеков, и когда Мередит рассказывал историю их приключений, я слушала как зачарованная, потому что эта история была чудеснее любого вымысла.

"Вы помните крушение речного парохода Магдалена? – спросил он.

– Я кивнул.

"Это была ужасная катастрофа, – сказал я. – Насколько я помню, ни одному из членов его экипажа или пассажиров не удалось спастись."

"Среди пассажиров, – продолжала Мередит, – была моя двухлетняя дочь Рут, оставшаяся без матери, на попечении доверенной медсестры. Шокирующая новость дошла до меня в Кауре, и я сразу же повел поисковую группу на место катастрофы. Но не удалось найти ни одного выжившего, даже тело не удалось найти. Пираньи и аллигаторы уничтожили все свидетельства судеб жертв. Пытаясь забыть о своей ужасной потере, я возобновил свою прежнюю профессию полевого натуралиста и следующие пятнадцать лет провел в буше². Конечно, часто я проникал в неизвестные и неизведанные районы, и во время моего последнего путешествия я оказался в отдаленном районе на одной из лесных рек, в трехстах милях от побережья и от всех следов цивилизации. Моими единственными спутниками были два моих лодочника: Пепе, чистокровный индеец, и Хосе, метис. Все прошло гладко и без каких-либо необычных происшествий, и когда река сузилась, а течение ускорилось, мы поняли, что приближаемся к высокогорью и пределам судоходной воды. Внезапно Пепе на носу лодки перестал грести и поднял руку, призывая к тишине. Затем, когда мы плавали неподвижно, мы уловили слабые звуки человеческих голосов из-за лесистой полосы.

Медленно и осторожно мы двинулись вперед к стене из ветвей и заглянули сквозь листву. За мысом ручей полукругом тянулся вдоль узкого пляжа под берегом, увенчанным огромными деревьями. На пляже было несколько землянок, а на берегу – дюжина или больше хижин с соломенными крышами. То тут, то там виднелись обнаженные фигуры индейцев, а рядом с ближайшим каноэ стояли двое мужчин: один плел веревку из коры, другой обмазывал судно смолой. Мы слышали их голоса, но диалект был мне незнаком. Вскоре Пепе обернулся. "Все хорошо, сеньор", – прошептал он. "Они говорят на метаки и являются моим народом".

Закончив, он выкрикнул слова на своем родном языке, и мы поплыли в поле зрения. Когда мы вышли из нашего укрытия, каждый из индейцев на пляже схватил духовое ружье и приготовился пустить в ход отравленные дротики, если возникнет необходимость. Но несколько слов Пепе успокоили их, оружие было отложено в сторону, и когда наше каноэ коснулось берега, два дикаря схватились за планшири и понесли его вверх по пляжу.

В деревне мгновенно поднялась суматоха, и когда мы сошли на берег, нас окружила толпа шепчущихся, удивленных индейцев обоего пола и всех возрастов, потому что они впервые в жизни видели цивилизованных людей. На их бесчисленные комментарии и вопросы Пепе отвечал на своем родном языке. Вскоре Хосе тоже заговорил, используя особый диалект, который метаки, казалось, понимали.

Время от времени я мог уловить какое-то слово, но большинство было мне непонятно, и, обращаясь к Пепе и Хосе, я спросил их, не говорит ли кто-нибудь из индейцев на диалекте, который я знаю. При моих словах на лицах некоторых мужчин появились хмурые и мрачные взгляды, и я понял, что они поняли мои слова и заподозрили неладное, когда услышали испанский. Но вскоре, когда Пепе заговорил с ними, их лица прояснились. ""Си, сеньор", – сказал он, поворачиваясь ко мне. "Некоторые говорят на атами, а некоторые понимают испанский. Они говорят, что все испанцы плохие и должны быть убиты. Я говорю им, что ты из другой страны и принадлежишь к народу, который сражалась с испанцами, и что ты мой друг, и у тебя есть подарки".

Раздача небольших подарков укрепила дружбу с метаки, для меня была построена новая пальмовая хижина, и вскоре мы почувствовали себя как дома. Я уже решил остаться в деревне на некоторое время, так как это было отличное место для сбора образцов, а Меланга, местный, говоривший на атамийском, был дружелюбным стариком и, казалось, очень интересовался моей работой.

Я некоторое время жил среди метаки и приобрел много прекрасных вещей, когда сделал замечательное открытие. Я был в гостях у Меланги и заметил несколько корон и поясов из перьев, висящих на задней стене его хижины. Подойдя ближе, чтобы рассмотреть их, ведь довольно часто среди украшений индейцев можно встретить перья редких или новых птиц, я увидел среди обычных перьев тукана, попугая и ара пучок перьев чудесного пурпурного цвета. Они не были похожи ни на что, что я когда-либо видел, и я сразу понял, что они принадлежат к какому-то неописуемому виду птиц. Повернувшись к Меланги, я спросил, с какой птицы они были взяты.

– Они с Ваупоны, – ответил он, – царя птиц, и их должны носить только вожди во время войны или на больших церемониях.

– Та самая Ваупона? – спросил я. – Я никогда не слышал этого имени. Скажи мне, где живет этот царь-птиц? Почему твои охотники ни разу не поймали ни одной для меня?

– Слушай, и я скажу тебе, – ответила Меланга. – Во многих днях пути на юг находится огромная долина. В этой долине растут деревья, не похожие на другие деревья, потому что их листья красные. И через эту долину протекает река, которая поет. Эта долина – родина Ваупоны, короля птиц. Но также в этой долине живут дикие люди, люди, которые лазают по деревьям, как обезьяны, и убивают всех, кто входит в их долину. Эти люди-обезьяны поклоняются Ваупоне как своему богу, и Ваупона предупреждает их о приближении незнакомцев. Многие метаки ушли, чтобы бросить вызов опасностям долины и заполучить перья Ваупоны, но мало кто когда-либо возвращался.

– Мы, метаки, не почитаем Ваупону священной, как это делают люди-обезьяны, а скорее ценим ее как знак великой храбрости и доблести, ибо тот, кто вернется из той долины с перьями Ваупоны, может стать вождем своего племени. Вот уже много лет никто не претендует на этот приз. У меня одного из Метакисов есть перья царь-птицы, и я добыл их, когда был еще молодым человеком.

Несомненно, подумал я, старый индеец был романтиком. Не было никаких сомнений в том, что перья были настоящими, что они высоко ценились, и, похоже, ареал птицы был ограничен какой-то запретной зоной в районе, населенном враждебным племенем. Но рассказ Меланги о красных деревьях, людях-обезьянах и поющей реке был, я решил для себя, просто любовью индейца к добавлению воображаемых излишеств в историю и, возможно, примесью легких суеверий. Во всяком случае, я уже решил отправиться за Ваупоной и сообщил Меланге о своем намерении.

Старик выглядел очень грустным. Он заявил, что я потеряю свою жизнь, и он заверил меня, что из индейцев не будет сопровождать меня. В конце концов, однако, он признал, что белый человек может добиться успеха, потому что он питал здоровое и почти суеверное уважение к моему ружью, и он также признал, что один из его людей знал дорогу в долину Ваупоны, однажды пройдя так далеко с мыслью заполучить желанные плюмажи, хотя в конце концов мужество покинуло его. И он, и Меланга согласились, что путешествие было долгим и трудным, в основном через лес, пока не была достигнута большая река, вдоль которой нужно было идти три дня. Я предположил, что можно было бы построить плот и сократить и облегчить путешествие, спустившись вниз по течению, и метаки согласились, что это можно легко сделать группой из шести человек, хотя такая идея никогда не приходила им в голову раньше.

Подготовка к поездке не заняла много времени. Но на следующее утро все было готово, и на рассвете мы отправились в путь с нашим скудным багажом на плечах, ведомые Тинаной, нашим проводником, и двумя другими метаки. В течение четырех дней мы неуклонно пробирались через лес, в течение всего этого времени постепенно поднимаясь к внутреннему нагорью. Утром пятого дня мы вошли в более густые джунгли, а во второй половине дня услышали звук бегущей воды. Вскоре мы вышли на берег довольно большой реки. Это был быстрый поток без порогов, насколько можно было видеть, и отлично подходивший для нашей цели. Под рукой было много материала для плота, и как только мы разбили лагерь, мы начали приготовления.

Следующие два дня были заняты постройкой плота, для чего мы использовали легкие пробковые деревья, связанные вместе лианами и покрытые бамбуком. И на третий день мы отправились в путь. Плот шел хорошо и плавно, и мчался вниз по течению с приятной скоростью. Шесть дней мы плыли быстро и легко, а на седьмой день Тинана заверил меня, что еще через два дня мы сможем сойти на берег, а через четыре дня доберемся до долины птиц Ваупона. К счастью, нам не встретилось никаких порогов, и в назначенное время мы вытащили плот на берег и продолжили наш путь через лес. В первый день путь пролегал через скалистые хребты и глубокие каньоны, заполненные массой спутанных лиан, меч-травой, колючек и кактусов, где нам приходилось прорубать тропу по ходу движения. Следующий день был еще хуже, подъем становился все круче, джунгли все более непроходимыми, в то время как мы часто переходили вброд потоки ледяной горной воды. К ночи мы достигли такой высоты, что дрожали от холода, несмотря на ревущий огонь в маленькой пещере, где мы разбили лагерь. Но худшая часть путешествия была позади, и Тинана сказал мне, что между нами и долиной осталось всего два дня. Ранним утром следующего дня мы пересекли самый высокий горный хребет с несколькими заснеженными вершинами в поле зрения и быстро спустились по дальнему склону. Джунгли вскоре заменили скудную растительность больших высот, воздух стал теплее, и к ночи мы снова оказались в нормальном лесу и тропическом климате.

Вскоре после полудня следующего дня Тинана проявил признаки беспокойства и время от времени останавливался, чтобы посмотреть вперед и по сторонам, изучая землю своим острым зрением и внимательно прислушиваясь к каждому звуку. Он явно нервничал. Метаки держали свои духовые ружья наготове, готовые к немедленному использованию, и я почувствовал волнение, потому что понял, что мы находимся во враждебной стране и приближаемся к убежищам мифических людей-обезьян Ваупоны и Меланги. Но был полдень, когда Тинана низко присел и жестом, призывающим к тишине, поманил меня. Подползая к нему, где он сидел на корточках за густым кустом лиан, я выглянула сквозь листву в указанном им направлении.

У наших ног земля обрывалась отвесной пропастью, а у ее подножия, на глубине тысячи футов и простирающейся на многие мили вдаль, была огромная залитая солнцем долина, которая блестела, как море крови. Огромное пространство ярко-алого цвета, прорезанное серебряной нитью ленты реки, проходящей через его центр, и маленькими зелеными пятнами – чудесное зрелище. Мы достигли своей цели. Меланга не преувеличивала чудеса этой долины. Теперь, когда мы добрались до логова Ваупоны, я был почти готов поверить в людей-обезьян".

Глава II

"Долгое время я зачарованно смотрел на великую красную долину и едва мог поверить собственным чувствам. Это казалось таким невероятным. Это было похоже на какой-то странный сон или на такую сцену, какую можно было бы ожидать увидеть на Марсе. Наконец Тинана тронул меня за руку и предложил больше не медлить, а попытаться спуститься в долину прямо сейчас. Эта задача казалась невыполнимой. Место, где мы стояли, было краем пропасти, очевидно, непроходимой. Отойдя на несколько ярдов назад, Тинана повел нас кружным путем, пока мы не вышли к краю большого озера, окруженного лесом. Верхняя часть озера терялась среди деревьев, но рядом с нами нижняя часть упиралась в скалистый выступ. Казалось, что выхода из озера не было, но смутно и слабо на расстоянии я слышал рев падающей воды.

Сквозь густые заросли Тинана привел нас к неровному крутому ущелью, и пока мы скользили и пробирались по склону, я время от времени мельком видел красную долину сквозь листву. Кроме того, рев водопада постоянно становился все громче, и вскоре, когда мы завернули за поворот тропы, я увидел водопад. Перед нами, возвышаясь на сотни футов над долиной, поднималась отвесная каменная стена, и на полпути к ее вершине огромный белый столб воды устремлялся наружу через похожее на туннель отверстие в твердой скале.

Вода вылетала прямо в воздух на высоте ста футов, чтобы разнестись в стороны и упасть огромной веерообразной ослепительной массой в долину далеко внизу. Это было внушающее благоговейный трепет зрелище – этот огромный водяной ятаган, окутанный пеленой тумана, с непреодолимой силой устремлялся сквозь трещину в пропасти. Но я не смог увидеть, что мы приблизились к решению проблемы достижения долины, за исключением того, что теперь мы были в нескольких сотнях футов от красных деревьев вместо тысячи футов, которые разделяли нас, когда мы впервые увидели странное место. Но мы еще не достигли конца нашего спуска. Прямо под этой ревущей, ужасающей массой выбрасываемой воды Тинана шел вперед, пока, наконец, не остановился на широкой террасе или уступе, покрытом джунглями и всего в ста футах над долиной с ее деревьями с алыми листьями. Здесь, укрытый от возможного наблюдения снизу, Тинана объяснил, что для спуска необходимо будет сделать лестницу из виноградных лоз. Без сомнения, одна-единственная прочная лиана, сброшенная со скалы, сослужила бы ему и его товарищам хорошую службу, но индейцы знали, что ни одному белому человеку не под силу соскользнуть вниз или вскарабкаться по свисающей лиане на сотню футов, и все принялись за работу, чтобы смастерить грубую, но удобную веревочную лестницу из крепких лиан, которые повсюду покрывали деревья.

Это была медленная работа, и пока индейцы занимались своими делами, я подполз к краю утеса и осмотрел долину. Я не видел никаких признаков присутствия людей: ни хижин, ни дыма, которые выдавали бы обитателей. На открытых зеленых лужайках среди деревьев не появлялось никаких животных, и я был убежден, что Меланга использовал свое воображение, когда говорил о людях-обезьянах. Казалось невозможным, чтобы какие-либо человеческие существа когда-то жившие в этом месте ушли или умерли с тех пор, как он сделал свое последнее путешествие в страну Ваупона. Но Тинана не разделял моих взглядов. Он и другие метаки нервничали, были напуганы и настаивали на том, что в долине обитают какие-то ужасные враждебные существа. В ту ночь разводить огонь было запрещено, и, несмотря на все усилия, я сам начал нервничать и переживать, вздрагивал при каждом звуке, плохо спал и видел кошмарные сны. Но яркое утреннее солнце развеяло мои непривычные страхи, и после тщательного осмотра долины Тинана и его товарищи осторожно спустили лестницу с края утеса. Затем, слегка напуганный, Тинана начал спускаться. Он благополучно добрался до долины, посмотрел вверх и подал нам знак следовать за ним. Повиснув над краем пропасти, я тоже спустился по лестнице. Несмотря на то, что Тинана закрепил нижний конец, эта штука ужасно раскачивалась, и я удивлялся, как он вообще мог добраться до земли, когда эта штука свободно болталась. Но сотня футов – это недалеко, и через несколько минут мы все вместе стояли у подножия утеса, глядя вокруг на странные и причудливые деревья с их огромными красными листьями, похожими на знамена. Они были огромными, узловатыми и искривленными, с бесчисленными свисающими корнями, как у мангровых деревьев или баньянов, а их широко раскидистые кроны были настолько переплетены и запутаны, что образовывали непроницаемую крышу над нашими головами. Сверху это место казалось почти невозможным, очень странным и неестественным, но теперь, когда я стоял под деревьями, я понял, что, в конце концов, в нем не было ничего такого уж странного или примечательного. Деревья, которые я увидел, были разновидностью гигантского кротона, очень похожего по форме и цвету листьев на декоративные кротоны, выращиваемые в садах, и, следовательно, ничем не более примечательных или неестественных, чем эти растения с красными листьями.

Внезапно совсем рядом раздался странный музыкальный звук, нота, которая поднималась и опускалась, как бренчание гитары, и, по-видимому, исходила из ручья, который протекал рядом. Индейцы вздрогнули, сбились в кучу, подняли оружие и бросали испуганные взгляды по сторонам. Но в пределах видимости не было никаких признаков присутствия людей. Это была поющая река Меланги, и когда я понял это, я рассмеялся. Странно, что я не подумал об этом раньше. Это было совершенно естественное и нередкое явление – звук, издаваемый камешками и камнями, звенящими друг о друга, когда их перемещает течение, и усиливаемый водой. Я пытался объяснить это индейцам, но я видел, что они были убеждены, что музыка имеет сверхъестественное происхождение. Мой метис, Хосе, нервничал больше всех.

Внезапно мои слова были прерваны резким металлическим криком с верхушек деревьев, и все мгновенно обернулись и уставились в ту сторону, откуда донесся звук. Среди ветвей мелькнула ослепительная пурпурная вспышка, и на сухую ветку, у всех на виду, села самая великолепно красивая птица, которую я когда-либо видел. Я сразу понял, что это троган, но троган в три раза больше и в тысячу раз ярче и чудеснее по цвету, чем даже знаменитый Блистательный Троган или Кетцаль. От его головы большой изогнутый гребень падал вперед на клюв и вниз по шее, в то время как над хвостом длинные, изящные перья, похожие на папоротники, простирались на несколько футов. От головы до хвоста существо было ярко-фиолетового цвета, переливаясь оттенками золота и фиолетового, когда свет играл на его оперении, в то время как от плеча до плеча через грудь проходила широкая белая полоса, окаймленная малиновым. Это был Ваупона, настоящий король птиц. Все эти детали я уловил с первого взгляда. Я осторожно взвел курок своего ружья, но прежде чем я успел поднять оружие к плечу, Танина поднес духовую трубку к губам, со выдохом крошечный дротик ускорил свой путь, и, трепеща крыльями, великолепная птица упала на землю.

Я нетерпеливо бросился вперед и поднял удивительное существо, которое, как я знал, ни один другой белый человек никогда не видел. Пока я рассматривал бесценный экземпляр, мысленно радуясь своей удаче, с верхушек деревьев донесся нестройный крик другой ваупоны, и, когда я обернулся, я мельком увидел вторую пурпурную птицу, уносящуюся прочь на жужжащих крыльях.

Почти в то же мгновение среди алых листьев произошло какое-то движение, и сквозь листву показалось какое-то большое темное тело. Почти непроизвольно я поднял пистолет и выстрелил в сторону. При звуке выстрела ветви согнулись и затрепетали, и огромное, черное, обезьяноподобное существо метнулось вперед и рухнуло на землю. Мгновенно над нашими головами началось столпотворение, и с верхушек деревьев раздались крики и вопли, в то время как ветви качались и дрожали, когда невидимые нами существа прыгали и носились среди них. Быстро в моей голове всплыли слова Меланги – его рассказ о людях-обезьянах, которые жили на деревьях. В конце концов, он был прав. Какими бы ни были эти существа – будь то люди или обезьяны, мы были окружены ими. И все же я не был охвачен ужасом. Мы были вооруженными, высшими существами, и то, что какие-то обезьяноподобные существа посмеют напасть на нас, увидев и услышав действие моего пистолета, никогда не приходило мне в голову. Затем, пока мы колебались, не зная, в какую сторону повернуть, дротик просвистел у моего лица и вонзился в дрожащую руку Метаки рядом со мной. Я ахнул. Эти твари были людьми. Они использовали духовые трубки. Теперь я был в ужасе. Быстрым движением, издав резкий крик гнева и отчаяния, индеец выдернул крошечную стрелу из своего тела и поднес духовое ружье к губам. Взглянув вверх, я увидел черное демоническое лицо, уставившееся на нас из-за ветвей. Это был всего лишь мимолетный взгляд, но краткого мгновения его появления было достаточно для метаки. Его вестник смерти безошибочно мчался и нашел свою цель, и когда зловещее, ужасное лицо скрылось среди ветвей, я увидел, как маленький стержень пальмового стебля врезался в черную щеку, а свирепый крик ужаса вырвался из распухших губ. Когда духовое ружье выпало из рук пораженного метаки, огромная черная фигура свалилась с ветвей, на мгновение повисла на одной ветке, а затем рухнула на землю как раз в тот момент, когда индеец с последним судорожным вздохом, как пустой мешок, рухнул на землю передо мной.

Ужас теперь охватил всех нас и побудил нас к безумному бегству. Мы выбежали из красного леса. Мы были близки к его грани. Менее ста ярдов отделяли нас от открытой зеленой долины, за которой протекала река. Я бежал так, как никогда раньше не бегал, направляясь вслепую к утесу и веревочной лестнице, намереваясь только убежать от этих ужасных дикарей на верхушках деревьев. Однажды я услышал слабый крик и, оглянувшись, увидел, как Тинана катается снова и снова на краю леса. Еще один метаки лежал, безжизненно растянувшись, в нескольких футах от него, в то время как впереди меня бежали к утесу Пепе и Хосе. Они были первыми, кто побежал, и уже были близки к лестнице и безопасности. В следующее мгновение они достигли ее, и бездумно, обезумев от страха, эти двое боролись и дрались за право первым подняться наверх. Затем, высоко подпрыгнув, они начали подниматься, в то время как хрупкое сооружение раскачивалось и скручивалось от их неистовых усилий. Напрасно я кричал. Они не обратили на меня никакого внимания. Я почти добрался до утеса, а эти двое были уже на полпути к его вершине. Я был измотан, запыхался, но безопасность была рядом. Внезапно сверху донесся крик смертельного ужаса, раздался раздирающий, щелкающий звук, и в ужасе я остановился как вкопанный и зачарованно уставился наверх. Общий вес, безумная борьба двух мужчин были слишком велики. Лианы разошлись, и, отчаянно цепляясь за оставшиеся нити, двое повисли, крича, на полпути к вершине утеса, и верная смерть смотрела им в лицо. Их мучительные крики были ужасны, но их ужасное ожидание длилось всего мгновение. С последним треском лианы оборвались, и двое мужчин упали навстречу своей смерти на острые камни внизу. Я остался один, один в этой ужасной долине, которая кишела получеловеческими, чудовищными врагами, один, когда все надежды на спасение были отрезаны. Но я бы умер, сражаясь, если уж суждено было умереть. На открытом месте, за рекой, я еще мог бы найти спасение, мог бы противостоять существам, которые, как я заметил, не покинули укрытие леса, чтобы преследовать нас.

Это была моя единственная надежда, и, развернувшись, я бросился через ровную зеленую поляну, подстегиваемый неземными криками ярости из красного леса у меня за спиной. Мгновение спустя передо мной была река, и, ни секунды не колеблясь, я с головой окунулся в поток.

Едва вода сомкнулась надо мной, как я понял, что мои усилия были напрасны. Я ожидал найти мелководный ручей, через который я мог бы перебраться на другой берег или доплыть до него вплавь. Вместо этого я погрузился в глубокое, бурлящее, вихревое течение, которое неудержимо увлекало меня вперед, засасывая под поверхность и кружа, как кусок мякины. Я выронил пистолет, который до сих пор держал при себе, и отчаянно рванулся вперед, пытаясь выбраться на поверхность и наполнить свои разрывающиеся легкие воздухом. Наконец мое лицо вынырнуло из воды на воздух, и я успела сделать полувздох, прежде чем водовороты снова затянули меня под воду. Я чувствовал, что все кончено, что я обречен на смерть в реке, но даже это было предпочтительнее отравленных дротиков дикарей. Затем, как раз в тот момент, когда я терял сознание, я почувствовал, что мои ноги коснулись дна. Я конвульсивно брыкался и бился и, вырываясь из течения ручья, упал без чувств на песчаную отмель.

Как долго я лежал там, мертвый для мира, я никогда не узнаю. Постепенно я начал осознавать звуки голосов, доносящихся, по-видимому, издалека. Они звучали странно, гортанно, диссонируя, и мгновенно память вернулась. Охваченный абсолютным страхом, я сел. Как только я это сделал, крик ужаса сорвался с моих губ. Скорчившись в нескольких футах от меня, отталкивающее, уродливое, черное лицо смотрело на меня. Это было одно из чудовищных обезьяноподобных существ. Истощенный, собрав остатки сил, я бешено ударил. Громкий крик последовал за оглушительным ударом, с которым моя рука опустилась на дикое лицо, и впервые я осознал, что полностью окружен двумя дюжинами самых странных существ, которых когда-либо видел человек.

Не было никаких сомнений в том, что они были людьми. Но они были самыми отталкивающе отвратительными людьми, которых могла представить самая больная фантазия. Черные, как уголь, с кривыми ногами и огромными обезьяноподобными ступнями, сутулыми плечами и длинными руками горилл, они выглядели как отряд Калибанов³. Их лица были широкими, плоскими и жестокими, с высокими скулами, чрезвычайно развитыми челюстями, маленькими вздернутыми носами и маленькими беспокойными, блуждающими глазами, как у слона. Их подбородки были покрыты густыми спутанными бородами, а копна спутанных волос нависала над их лбами и спускалась по шеям и плечам в виде гривы. Несмотря на их уродство, в их лицах и глазах было определенное выражение интеллекта, а их высокие лбы свидетельствовали о больших умственных способностях, сильно отличающихся от того, что можно было бы ожидать от таких примитивных типов людей. Каждый из них к тому же был гигантом, с огромными бугрящимися мускулами под черной кожей. В основном они были обнажены, но у некоторых на пояснице были полоски коры, а у одного или двух в ушах и носах торчали деревянные или костяные стержни. И почти каждый держал короткое духовое ружье длиной едва ли три фута. И я сидел, дрожа от страха и изнеможения, на каменистой полосе, ожидая смерти, которая, я был уверен, уже мне уготована.

И все же, каким-то образом, мне казалось, что в их поведении не было ничего угрожающего или враждебного. Парень, которого я ударил, отошел за пределы досягаемости, но не выказал обиды, вместо этого все смотрели на меня с большим любопытством и разговаривали между собой низким, гортанным голосом.

Тогда до меня дошло, что я, несомненно, был для них таким же странным и удивительным существом, как и они для меня. Они никогда не видели белого человека, никогда не видели одежды, и в целом я был существом совсем иного рода, чем те индейцы, которых они убили.

Медленно, с большим усилием я с трудом поднялся на ноги, я был слаб и шатался. В тот же миг двое ужасных существ прыгнули вперед и, не по-джентльменски поддерживая меня, наполовину перенесли через отмель на берег. Я отшатнулся от их прикосновения, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Затем, когда я опустился на мягкий дерн, твари собрались вокруг, кудахча, жестикулируя, бормоча, и время от времени очень осторожно протягивая ко мне пальцы, прикасаясь к моей одежде, заглядывая в рукава, потирая руки о мои ботинки и, очевидно, преисполнились удивления. Вскоре появился еще один, неся мою шляпу, и его гортанные слова взволнованно взлетели ввысь. Очевидно, парни знали, что шляпа принадлежит мне, потому что они протянули ее мне, и когда я надел ее на голову, они отскочили, как будто я совершил какой-то внушающий благоговейный трепет магический подвиг.

Я начал чувствовать себя немного увереннее. Возможно, в конце концов, меня не убьют на месте – я был слишком ценным любопытным экземпляром, чтобы израсходовать его впустую, и даже если бы меня держали в плену, был шанс, что я мог бы в конечном итоге сбежать. Но у меня было мало времени, чтобы размышлять о своей конечной судьбе. Одно из существ, которое, казалось, было главным в группе, подошло ко мне и жестами и знаками показало, что я должен следовать за ним. Теперь я восстановил значительную часть своих сил и, окруженный существами, последовал за лидером в лес. Когда мы достигли первых деревьев, одно из существ прыгнуло на ветки с ловкостью обезьяны, взбираясь по свисающим корням и перепрыгивая с ветки на ветку с духовым ружьем в зубах, чтобы убежать по верхушкам деревьев, как гигантская обезьяна. Один за другим остальные последовали за ним, в то время как некоторые сидели на корточках среди ветвей и смотрели вниз на других и на меня, как будто ожидая, что я полезу наверх. Действительно, их лидер подначивал меня, и вскоре, потеряв самообладание, заговорил со мной совсем не дружелюбным тоном. Даже в мои лучшие годы я не смог бы взобраться на деревья, но у моих похитителей были совсем другие представления на этот счет. Забыв о своих страхах, они прижали меня к стволу дерева и даже попытались поднять. Чувствуя, что я должен им потакать, я изо всех сил старался взобраться по гладкому, скользкому стволу, и мои бесполезные усилия вызвали у дикарей веселые смешки. Когда я скользнул назад, люди-обезьяны осмотрели мои ботинки, о чем-то поболтали и позвали своих товарищей на верхушках деревьев. Хотя их говор был неразборчив, их интонации были настолько выразительными, что я был уверен, что они объясняли, что мои ноги без пальцев и, следовательно, не приспособлены для лазания. Но они решили, что, несмотря на все препятствия или недостатки, их пленник поднимется наверх.

Прежде чем я полностью осознал, что они делают, один из гигантов схватил меня и поднял над головой так легко, как будто я был ребенком. В следующую секунду один из парней сверху наклонился, схватил меня за талию, поднял меня, как мешок с мукой, и фактически бросил меня, как мяч, другому дикарю еще выше. Я был слишком поражен и напуган, чтобы кричать, и задыхался от такого грубого обращения со мной, я просто ахнул, когда меня подбросило, как гандбольный мяч. Мгновение спустя одно из существ прыгнуло вперед, схватило меня на руки и прыгнуло между ветвей, неся меня без видимых усилий.

Никогда ни у кого из смертных не было такой поездки. Существо передвигалось со скоростью и проворством белки. Он прыгал с ветки на ветку, иногда хватаясь свободной рукой и ногами, иногда хватаясь за ветку одной рукой и перелетал вперед на дюжину футов или около того до соседнего дерева и снова бежал вертикально по какой-нибудь выступающей ветке и прыгал через открытое пространство или сквозь листву, но неизменно приземлялся так же мягко и легко, как птица, никогда не упуская точку опоры или не сталкиваясь с веткой или прутиком. Сначала я был в ужасе, испытывал тошноту, головокружение и постоянный страх быть уроненным или вырванным из рук моего похитителя какой-нибудь веткой. Но вскоре я начал наслаждаться странным ощущением. Гигантское существо двигалось так уверенно и легко, как будто не несло никакой ноши, и я даже не поцарапался о ветки или ветки, когда он мчался вперед. Милю за милей меня несли таким странным образом, время от времени передавая от одного существа другому, пока, наконец, люди-обезьяны не замедлили свой бешеный темп и не нарушили тишину, которую они поддерживали до сих пор. На их крики ответили впереди, и мгновение спустя верхушки деревьев исчезли, и я почувствовал, как мой носильщик спрыгнул с ветки. Казалось, мы плыли сквозь пространство бесконечно долго, пока с мягким стуком мощных ступней мой похититель не приземлился на какую-то твердую поверхность и не отпустил мое тело.

Ошеломленный, я огляделся и обнаружил, что нахожусь на узкой скальной полке с пропастью сверху и снизу. Передо мной вдаль простирался лес с красными листьями, а чуть выше уступа, на котором я сидел, огромное дерево простирало ко мне свои ветви. Пока я пытался собраться с мыслями, несколько человеко-обезьян выбежали на ветку этого дерева, подпрыгнули в воздух и, подобно гигантским белкам-летягам, пролетели через разделяющее пространство и легко приземлились на камень рядом со мной. Это было более чем удивительно, это было на самом деле невероятно, что какое-либо человеческое существо может быть настолько уверенным, настолько проворным, чтобы совершить этот подвиг,

И все же я действительно был свидетелем этого. Я знал, что сам добрался до скального выступа тем же способом, пронесенный через двадцать футов воздуха в руках одного из существ. Взглянув вниз на отвесную стену с зазубренными обломками в сотне футов внизу, я отступил, содрогаясь при мысли о том, что могло бы произойти, если бы мой похититель оступился, неправильно рассчитал расстояние или ослабил хватку своего человеческого груза. Затем я заметил, что количество существ на выступе значительно увеличилось. Из-за деревьев вышло не более двадцати человек, но теперь уступ был довольно переполнен странными существами. Все возбужденно болтали, и было очевидно, что те, кто доставили меня, рассказывали своим друзьям о своих приключениях. Вскоре раздался хор громких криков, и человек-обезьяна спрыгнул с дерева на выступ. Я видел, что он нес мертвую птицу Ваупона, и при виде ее каждый человек-обезьяна прижимался лбом к скале и издавал низкие, стонущие звуки.

Затем они встали и слушали, пока пришелец, по-видимому, рассказывал о смерти птицы и, насколько я понял по его тону и жестам, рассказал, как я сбил одно из существ своим ружьем. Выражение удивления и страха, появившееся на их лицах, когда они слушали, убедило меня, что с моим пистолетом я всегда мог бы запугать этих существ и быть в безопасности. Но мое оружие было безвозвратно потеряно на дне реки. Даже несколько спичек в моих карманах были мокрыми и бесполезными для совершения впечатляющих чудес. У меня не было ни одного предмета, который можно было бы использовать для этой цели. Моим единственным имуществом были трубка и немного табака, записная книжка и карандаш, перочинный нож и носовой платок, а также горсть теперь уже бесполезных патронов. Мои часы были где-то потеряны, вероятно, во время моего безумного бегства из леса, и я никогда не носил с собой компас, кремень, огниво и трут или различные другие предметы, которые рассказчики так любят использовать в своих сказках, когда герой хочет творить кажущиеся чудеса, чтобы произвести впечатление на дикарей.

Однако у меня было мало времени на подобные мысли. Лидер собравшихся существ подал мне знак следовать за ним, и, не имея иного выбора, я поплелся по карнизу. Тропа быстро поднималась, обогнула угол на склоне горы и, резко повернув, вошла в узкую расщелину в скале.

Внезапный переход от яркого солнечного света к почти стигийской темноте временно ослепил меня, и я прошел целых сто футов по туннелеобразному проходу, прежде чем смог различить, что меня окружало. Затем впереди я уловил проблеск красноватого света, и мгновение спустя мы оказались в огромном, высоком помещении. Огромная пещера, образованная природой, ее сводчатый потолок увешан сталактитами, среди которых было отверстие, которое пропускало дневной свет и освещало пещеру слабым сиянием.

В центре каменного пола ярко горел большой костер, отбрасывая зловещие блики на стены, которые блестели мелкими кристаллами, которые мерцали и переливались, как мириады драгоценных камней. Повсюду в стенах я мог видеть зияющие черные входы в небольшие пещеры или проходы, в то время как на корточках вокруг стен, сидя у огня и выглядывая из отверстий, сидели десятки людей-обезьян со своими женщинами и детьми. Все это я увидел, когда мы пересекали несколько ярдов пространства между проходом и огнем.

Затем мои похитители остановились, бросились на пол и издали жалобные крики. Перед нами, сидя на грубой скамье, образованной путем разрушения группы сталагмитов, находился огромный человек-обезьяна. Его спутанная борода ниспадала до выпуклого живота, жесткие волосы обрамляли зловещее лицо, как львиная грива, а на голове красовалась корона из пурпурных перьев птицы Ваупона. Я сразу узнал в нем Короля людей-обезьян, и так же мгновенно я почувствовал сильную и глубоко укоренившуюся неприязнь к дикому, сердитому старому властелину.

Он был, безусловно, самым уродливым существом, которое я когда-либо видел. Самый отвратительный из его подданных был красавцем по сравнению с ним, и выражение его лица было неописуемо жестоким, звериным и коварным. И все же, несмотря на его уродство и отталкивающий вид, его спутанные грязные волосы и бороду и его черное жирное тело, в его внешности было что-то царственное, так как, нахмурив лоб и блестя покрасневшими глазами, он окинул меня высокомерным презрительным взглядом.

И я не мог не восхищаться его самообладанием. Хотя я был уверен, что он сгорал от любопытства при моем появлении, все же он не выказал ни малейшего признака удивления или любопытства, он просто уставился на меня своими злыми глазами. Хотя его взгляд был самым сбивающим с толку и злобным, мне удалось посмотреть в ответ, не дрогнув. Это, очевидно, совсем не понравилось Его величеству, и я видел, что его дурное настроение нарастало. Несомненно, он привык, что все склоняются перед ним, и ему не нравилось существо, которое смело смотрело ему в глаза и не подчинялось его царственному присутствию. Казалось, он собирался что-то сказать, но в следующую секунду парень с мертвой Ваупоной, съежившись, подошел к трону и почтительно положил мертвую птицу на пол рядом с королем. Мгновенно монарх пришел в ярость. Его грива и волосы встали дыбом, глаза сверкнули, и он проревел целую тираду слов, указывая сначала на меня, а затем на птицу, и гневно поднялся со своего трона и присел, как ягуар, готовый к прыжку. Очевидно, он обладал очень вспыльчивым характером и отвратительным нравом, и у меня было предчувствие, что мы совершенно не поладим с ним. Было также ясно, что убийство Ваупоны было непростительным проступком и ужасным преступлением, и что король возложил на меня ответственность за это. Но когда парень, принесший птицу, попытался объяснить и изобразительными жестами показал, как это существо было убито духовой трубкой в руках индейца, королевский гнев немного остыл, и король внимательно слушал. Я ожидал, что меня привлекут к суду за то, что я застрелил человека-обезьяну, которого мы увидели первым, но о нем, по-видимому, совершенно забыли из-за более серьезного преступления – уничтожения священной птицы. Насколько я мог судить, о нем не упоминалось, но вскоре я обнаружил, что ошибался. Теперь этот парень рассказывал королю о моей роли в сегодняшних делах. Его рассказ читался безошибочно, и его имитация выстрела моего пистолета, хотя в другое время это было бы смешно, была достаточно реалистичной для меня. Очевидно, однако, что это была слишком сказочная история, чтобы король мог ее проглотить. Ему нужно было показать. Произнеся резкую команду, он указал на мертвую птицу, а затем на меня. Один из мужчин нежно поднял мертвую птицу и, пронеся ее через пещеру, положил на выступ скалы. Затем, к моему изумлению, они знаками и жестами показали, что я должен повторить свое чудо с пистолетом и вытащить мертвую Ваупону из места ее упокоения. Я был беспомощен, совершенно растерян. Люди-обезьяны совершенно упустили из виду тот факт, что главный аксессуар, мой пистолет, пропал, если они действительно когда-либо его видели. Так я стоял, ломая голову в поисках какого-нибудь выхода из моей дилеммы, в то время как, в доказательство серьезности намерений короля, два существа поднесли духовые пистолеты к губам и направили на мое тело. Если бы я не подчинился приказу короля, я был бы все равно что мертв. По всей вероятности, я думал, что моя жизнь все равно будет потеряна. Затем, внезапно, на меня снизошло вдохновение. Мои руки, нервно шарившие по карманам, наткнулись на патроны. Держа один из них спрятанным в левой руке, я подошел ближе к огню и, резко подняв правую руку, указал на мертвую птицу и издал резкий крик, в то же мгновение бросив патрон в огонь. Мгновенно все лица повернулись к птице Ваупона. Все взгляды были прикованы к существу или к моей протянутой руке. Последовал напряженный момент ожидания, а затем с оглушительным грохотом в воздух взлетели угли и головни, поднялось облако густого белого дыма, и рев разорвавшегося заряда разнесся по пещере подобно грому.

Ни один человек-обезьяна никогда не видел, что случилось с птицей Ваупона. Могучий крик ужаса вырвался из толпы дикарей, и, когда дым рассеялся, я огляделся, чтобы найти каждого обитателя пещеры, даже самого короля, распростертым на полу, в то время как странный, стонущий, похожий на пение вопль исходил от пораженных благоговением существ. Я взглянул на птицу Ваупона и едва мог поверить своим глазам. Она исчезла! То ли взрывная волна сбила ее со скалы, и она упала в какую-то трещину, то ли что еще с ней стало, я так и не узнал. Но удача или судьба сыграли мне на руку.

Король первым пришел в себя и, осторожно подняв голову, огляделся. Когда он тоже увидел, что птица исчезла, он снова закудахтал, вопя громче, чем кто-либо из его подданных. Затем он снова испуганно огляделся по сторонам и, увидев меня, стоящего невредимым и выпрямленным среди его распростертых соплеменников, буквально рухнул на пол. Мой трюк более чем оправдал все мои надежды, и прошло целых десять минут, прежде чем люди-обезьяны и их правитель обрели достаточно уверенности, чтобы поднять головы. Затем, поскольку больше ничего не произошло, король, дрожа, поднялся на ноги и, слегка пошатываясь, сел на свой трон. Один за другим поднимались и его подданные. Но выражение лица короля полностью изменилось. Его дикий взгляд сменился выражением почитания, и в его тоне не было ни намека на гнев или враждебность, когда он заговорил снова. По крайней мере, на данный момент я чувствовал себя в безопасности, а поскольку у меня в кармане все еще оставалась почти дюжина патронов, я был уверен, что, пока есть огонь, я смогу держать и короля, и подданных в смертельном страхе перед своей силой.

Парень, который принес Ваупону, теперь кланялся передо мной и жестом приглашал следовать за ним. Когда я шагнул вперед, он встал и, пройдя мимо огня, от которого он немного уклонился, направился через пещеру к одному из отверстий в противоположной стене.

Некоторое время мы шли по узкому туннелю, пока мой проводник не свернул в одну сторону, и я оказался в довольно большой пещере с грубым ложем из пальмовых листьев с одной стороны и тлеющим костром в центре, тускло освещаемой расщелиной высоко в стене. Очевидно, это были мои покои или моя тюрьма, и с последним поклоном человек-обезьяна удалился.

Я бросился на кучу листьев, совершенно усталый и измученный. Все, что могло бы быть уготовано мне, нужно встречать по мере того, как это происходило. В настоящее время отдых и сон значили для меня гораздо больше, чем будущее. Я мысленно поблагодарил Бога за то, что у меня были патроны, и моей последней сознательной мыслью было то, что я очень хотел бы, чтобы это были динамитные шашки.

Глава III

"У меня не было возможности узнать, как долго я спал, но, поскольку на стенах не было ни проблеска света, я был уверен, что все еще ночь. Я чувствовал себя отдохнувшим, но ужасно голодным и хотел пить, и я задавался вопросом, намеревались ли мои похитители позволить мне умереть от жажды или голода. Затем, оглядевшись, я увидел при свете тлеющего костра на полу калебас⁴ с водой. Я осушил его и снова заснул. Я проснулся от того, что кто-то двигался, и открыл глаза, чтобы увидеть гигантского парня, который привел меня в эту пещеру. Он разводил огонь, раздувая пламя, а рядом с ним лежал лист подорожника, на котором лежали несколько странных фруктов и кусок мяса. Очевидно, он собирался подать мне завтрак, и все опасения, что я умру с голоду, были отброшены.

Когда парень услышал, что я двигаюсь, он обернулся, дружелюбно улыбнулся и ободряюще покачал головой. Несмотря на свое уродство, он казался довольно добродушным существом, и тот факт, что он принес еду, завоевал мою симпатию к нему. Но я был на попечении и не мог сделать ответных дружеских предложений, потому что я не мог понять ни слова из того, что он говорил, и я не мог заставить его понять ни слова из любого диалекта, который я знал. Однако нам удалось поладить на языке жестов, и вскоре он подал полусырое мясо, при этом гримасничая и кукарекая, кривя свое широкое черное лицо в нелепых ухмылках и напоминая мне щенка-переростка, пытающегося подружиться с незнакомцем. Пока я ел, он сидел передо мной на корточках, пристально глядя на меня с выражением такого удивления и любопытства в его маленьких глазках, что я не мог удержаться от смеха. Он выглядел для всего мира как какой-нибудь деревенский парень, наблюдающий за тем, как животных кормят в ресторане. Очевидно, мой смех доставил ему удовольствие, и он был вполне счастлив думать, что такое замечательное существо, как я, должно обратить на него внимание. Мне казалось, что самым важным было попытаться выучить его диалект. Указывая на фрукт, я сказал: "Фрукт". Какое-то время он выглядел озадаченным. Затем он уловил идею, радостно ухмыльнулся и пробормотал "Пут". Затем, протянув лапу, он коснулся фрукта пальцем и сказал: "Имтах".

Он был не глуп, и как только он ухватился за идею выучить мой язык и научить меня своему, мы отлично поладили. Он прыгал, указывая на один предмет за другим, произнося или, скорее, пытаясь произнести английские названия так, как я их произносил, и очень тщательно произнося эквиваленты на своем собственном жаргоне. Прежде чем я закончил свой легкий ужин, я выучил произношение фруктов, камня, огня, воды, мяса, тыквы, ног, рук и многих других вещей. Но я понял, что впереди будет гораздо более медленная работа по приобретению знаний о глаголах, прилагательных и грамматике. Однако не было другого времени, как настоящее, и, довольно сильно сомневаясь в том, что его интеллект достаточно высок, чтобы понять, чего я хочу, я встал и запрыгал вверх и вниз, повторяя слово "прыжок". Мгновенно парень повторил мои действия и закричал: "Ик, Ик". Он даже пошел дальше и, перепрыгнув довольно далеко, крикнул "Икарак", а после короткого прыжка воскликнул "Тайк". Я был более чем доволен сообразительностью существа, и я знал, что смогу найти время, для полного изучения языка людей-обезьян. Моей следующей попыткой было узнать его имя. Прошло некоторое время, прежде чем я смог прояснить смысл этого вопроса, но, наконец, ударив себя в грудь, он гордо сказал: "Мумба!", повторив это слово несколько раз.

– Хорошо, Мумба, – засмеялся я и, ударив себя в грудь, повторил свое имя: "Генри". Однако это было совершенно за пределами возможностей его голосовых связок, и гортанное "Гений" было лучшим, что он смог произнести. Наконец Мумба собрал остатки завтрака и, подпрыгивая, пошел прочь по коридору, а я предался размышлениям о своем затруднительном положении и своем будущем. Я был уверен, что я пленник. Я знал, что не может быть и речи о попытке к бегству. Конечно, насколько я мог видеть, никто не был на страже, и когда я заглянул в проход, не было видно ни одного живого существа. Однако, чтобы выйти на открытый воздух, мне пришлось бы пройти через главную пещеру с ее ордами обитателей, и даже если бы мне удалось выскользнуть незамеченным, как я мог добраться до долины, не говоря уже о том, чтобы сбежать из нее? Ибо вы помните, что я был перенесен на выступ скалы практически по воздуху в руках человека-обезьяны.

Но мне было любопытно узнать, до какой степени я был пленником. Кроме того, у меня не было желания оставаться взаперти в моей пещере, если я был свободен идти в другое место. Поэтому я довольно смело вышел из комнаты и побрел по коридору к главной пещере. Без помех я добрался до тронного зала, как я мог бы его назвать. Там было несколько женщин и детей и один или двое мужчин, и при моем появлении взрослые бросились на пол, в то время как молодежь юркнула, как испуганные крысы, в свои черные норы. Меня приняли скорее как бога, чем как заключенного, и никто не делал никаких попыток помешать моим передвижениям. К сожалению, я не имел ни малейшего представления, из какого прохода я попал в пещеру. Но одно было ничуть не хуже другого, и я вспомнил, что, когда я прибыл, стоял лицом к огню с королевским троном справа от меня. Я выбрал самое большое отверстие с той стороны и осторожно пошел по темному туннелю. Либо мне сопутствовала удача, либо несколько входов вели на открытый воздух, потому что вскоре я увидел впереди свет, а мгновение спустя вышел на скальный выступ над алой долиной. На уступе никого не было видно, и я начал задаваться вопросом, был ли я все-таки пленником.

Насколько я мог понять, я был свободен уйти, при условии, что я смогу добраться до земли внизу, но я был так же надежно заперт, как если бы я был за засовами и решетками. На какое-то время мне было достаточно удовольствия снова оказаться на свежем воздухе и на солнышке, и, усевшись на камень, я внимательно осмотрел долину, пытаясь определить место, где я вошел в нее и впервые встретил людей-обезьян.

Найти это место было нетрудно. Примерно в двух милях от нас виднелась серебристый сверкающий столб воды, и оттуда я мог проследить течение реки до того места, где Тинана убил Ваупону.

Все еще следя глазами за течением ручья, я был удивлен, обнаружив, что он, по-видимому, заканчивался вторым высоким утесом в дальнем конце долины, в то время как на стороне, противоположной той, где я сидел, отвесная каменная стена поднималась на целых тысячу футов.

Долина была полностью окружена непреодолимыми барьерами, и ее жители были фактически отрезаны от остального мира. Неудивительно, подумал я, что они оставались такими примитивными, так отличались от всех других рас и развили в себе такие уникальные характеристики. Насколько я знал, существа, возможно, были изолированы здесь с тех пор, как их предки произошли от обезьян. Но мои размышления на подобные темы вскоре уступили место более практическим вещам. Я заметил, что уступ спускался к долине, становясь все уже и уже и образуя на своем пути простую тропу или трещину. Изучая его, я убедился, что по нему можно будет пройти до земли далеко подо мной. Я решил попробовать это сделать. Это была опасная тропа, и я выбирал свой путь осторожно и осмотрительно. Несколько раз я находил небольшие овраги или трещины, которые, казалось, вели в долину, но каждый из них оказывался тупиком или был слишком крутым, чтобы по нему могли спуститься человеческие ноги. Все еще держась главного выступа, я продолжал спускаться, пока, наконец, не дошел до места, где я не мог идти дальше. Тогда, впервые, я заметил то, что ускользнуло от меня раньше. Дерево, с которого люди-обезьяны спрыгнули на уступ, было на несколько футов выше того места, на которое они приземлились. Они могли бы перепрыгнуть с дерева на выступ, но даже обезьяноподобные существа не могли, я был уверен, перепрыгнуть через двадцать футов пространства. Должен быть другой способ добраться до долины, и когда я понял это, я услышал голоса внизу. Я очень осторожно выглянул из-за скалы. Почти прямо под тем местом, где я стоял, ходила женщина-обезьяна, собирая фрукты из-под низкого дерева.

Пока я наблюдал за ней, она полуобернулась к утесу и издала крик, как будто звала кого-то. В ответ раздался низкий крик, и в следующее мгновение из расщелины в скале появился человек-обезьяна, который спустился на несколько ярдов по обломкам камня и присоединился к женщине. За ним последовал еще один и еще, пока полдюжины существ не встали под деревом. Пока я наблюдал за ними, они завернули плоды в листья, закрепили связки виноградными лозами и начали карабкаться вверх по усыпанному камнями склону, чтобы, наконец, исчезнуть в расщелине. Мои подозрения подтвердились, был еще один выход, и я решил его найти. Мой план был прост. Без сомнения, подумал я, фрукты отнесут в главное помещение, и, если я смогу добраться туда первым, я смогу увидеть, через какой проход вошли сборщики фруктов. Поспешив назад по уступу так быстро, как только мог, я добрался до туннеля, промчался по нему и появился в главной пещере как раз вовремя. Двое мужчин шли по полу, неся завернутую в листья ношу, и мгновение спустя из небольшого отверстия в стене появились женщина и несколько мужчин. Не было никаких сомнений относительно выхода, но в пещере было слишком много людей, и я колебался, стоит ли пытаться выбраться наружу. Лучше оставить это до завтра, когда их будет не так много, решил я. Однако я боялся, что могу забыть, какой выход ведет в долину, и мне пришла в голову идея сделать грубый набросок пещеры с указанием расположения различных выходов. Усевшись на упавший кусок сталактита, я достал записную книжку и карандаш и начал рисовать приблизительный план пещеры. Сначала дикари бросали на меня испуганные косые взгляды, как будто опасаясь, что я собираюсь сотворить какую-то магию, но поскольку ничего не происходило, они обрели уверенность и, привлеченные ненасытным любопытством дикаря, подходили ко мне все ближе и ближе. Закончив свой торопливый набросок пещеры, я начал рисовать мужчин и женщин и только что закончил рисунок женщины, поджаривающей кусок мяса над огнем, когда один из мужчин взглянул через мое плечо и увидел, что я делаю. Мгновенно он издал пронзительный крик, отскочил назад и излил бурный поток взволнованных слов. Все бросились к нему и, бормоча и жестикулируя, столпились вокруг меня, вытягивая шеи, вглядываясь в страницу моей книги. Все были чрезвычайно взволнованы. Я сотворил еще одно чудо.

Вырвав листок с рисунком, я протянул его ближайшему человеку-обезьяне. Никогда у художника не было более благодарной и восторженной аудитории, и крики восхищения и удивления смешивались с взрывами смеха, когда рисунок переходил из рук в руки. Шум, очевидно, привлек внимание тех, кто находился в близлежащих пещерах, потому что мужчины и женщины появились со всех сторон и из каждой темной дыры в стенах пещеры. Затем, посреди всеобщего гвалта, я поднял глаза и увидел приближающегося самого короля. Люди были настолько поглощены, что не обращали внимания на своего монарха. Они даже не потрудились поклониться перед ним. На мгновение он нахмурился, как будто собирался назначить всем страшное наказание, а затем, когда один из мужчин протянул ему эскиз, выражение его лица претерпело самые поразительные изменения, и недоверие и изумление отразились на его отвратительном лице.

Некоторое время он внимательно изучал его, а затем, подойдя ко мне, он совершенно ясно дал понять знаками, что хочет, чтобы я сделал его портрет.

С готовностью и улыбкой при мысли о попытке адекватно воспроизвести его уродство я начал делать наброски, в то время как благоговейная тишина воцарилась в собравшейся толпе. Без сомнения, набросок имел очень примитивное сходство и не имел художественных достоинств, поскольку я не претендую на звание портретиста. И все же, стараясь не льстить самому себе, король на рисунке узнавался безошибочно – длинная борода, щетинистые волосы, корона из перьев и все такое. Закончив быстрый набросок, я вырвал страницу из своей записной книжки и протянул ее монарху. Выражение его лица, когда он увидел сходство, было настолько нелепым, что я затряслась от смеха, несмотря на все мои усилия сдержать свое веселье.

Король внимательно изучил рисунок, поднял руку и коснулся своей короны, пощупал волосы, погладил бороду и, казалось, был сильно озадачен, обнаружив, что все они на своих местах. На мгновение ему показалось, что они целиком перенеслись на бумагу. Затем он перевернул лист, посмотрел на чистую сторону и, будучи совершенно не в состоянии разгадать тайну, его мрачные, испуганные черты расплылись в самодовольной улыбке. Он подбежал к своему трону и положил бумагу вертикально на сиденье. Затем, присев на корточки перед ним, он отдался любованию собственным портретом. Это был первый раз, когда он увидел себя таким, каким его видели другие.

То, что я чрезвычайно поднялся в глазах людей-обезьян, было очевидным, поскольку мои способности художника, по-видимому, казались этим существам такими же чудесными и сверхъестественными, как и взрывающийся патрон, хотя ему не хватало его ужасающих качеств. Итак, из того, кого боялись и относились к нему с благоговейным уважением, я превратился в популярного кумира. У моей популярности, однако, были свои недостатки, потому что, куда бы я ни пошел, люди-обезьяны толпились за мной по пятам и следовали за мной повсюду, как толпа маленьких мальчиков за знаменитым бейсболистом. Однако я был убежден, что у меня больше нет причин бояться смерти или жестокого обращения, поскольку до тех пор, пока я мог совершать такие чудесные подвиги и мог угодить сварливому старому королю или мог произвести впечатление на него и его подданных, перенося их изображения на бумагу, я был в полной безопасности. Я чувствовал себя примерно так же, как герой янки Марка Твена, должно быть, чувствовал себя при дворе короля Артура, за исключением того, что король людей-обезьян был на несколько тысяч лет старше короля Артура.

Я был поражен, обнаружив, насколько чрезвычайно примитивными были эти существа, потому что тот факт, что они использовали духовые ружья, поначалу наводил на мысль, что они не сильно отстают от других южноамериканских племен. Но я не видел никаких признаков каменных орудий, никакой керамики, никакого оружия, даже луков и стрел, а люди не научились делать даже самые грубые рисунки обожженной палкой. Здесь были мужчины и женщины, которые находились практически в том же состоянии, что и обезьяноподобные предки человека, обитавшие в грубых пещерах Европа бесчисленные века назад. Если бы я был среди них по своей собственной воле, и если бы я был волен уйти, когда пожелаю, я был бы рад иметь такую возможность изучать человечество в процессе становления, так сказать. Но все мои мысли были сосредоточены на том, чтобы убраться подальше от этой красной долины, так что у меня не было ни малейшего этнологического интереса к моим хозяевам. Но было очевидно, что я вполне волен бродить там, где считаю нужным. Я входил в различные туннели и исследовал их, посетил бесчисленные комнаты или небольшие пещеры и проходы, и я обнаружил, что вся гора была буквально испещрена пещерами, которые служили комнатами, проходами и жилищами для этой странной расы, живущей в пещерах. Каждая комната была обитаема, и я подсчитал, что там обитало, должно быть, не менее тысячи обезьянолюдей. Их жизнь была самой простой. Обстановка их комнат состояла из груды пальмовых листьев, костров, которым никогда не разрешалось гаснуть, тыквенных бутылок для воды, грубых, истертых рекой булыжников и кусков битого камня для молотков и ножей. Какое-то время я был озадачен тем, как эти люди разжигают свои костры, но загадка разрешилась, когда я обнаружил, что одна женщина использует деревянное веретено, которое она вертела в руках, против кусочка сухого и полусгнившего дерева. Для меня самым странным было то, что, хотя эти люди изобрели духовое ружье, они не научились делать луки и стрелы, я решил, что, по всей вероятности, первое было получено случайно, поскольку люди-обезьяны казались слишком глупыми, чтобы действительно что-то изобрести или придумать, и поскольку луки и стрелы были не нужны, они никогда не сталкивались с ними. Тем не менее, я про себя решил, что позабавлю себя и убью немало времени, обучая парней пользоваться луками, и я предвидел много веселья и нескучные времена в обучении дикарей различным ремеслам.

Размышляя об этом и праздно прогуливаясь, я зашел в комнату, где человек освежевывал и разделывал тушу с помощью зазубренного куска камня, который служил скорее тупой пилой, чем ножом. Некоторое время я наблюдал, гадая, что бы он сказал, если бы я показал ему свой карманный нож, и я уже собирался вытащить его из кармана, когда передумал. Несомненно, парень будет ужасно впечатлен, но также несомненно, что королю расскажут об этом, и он потребует нож для собственного использования. Я не собирался терять единственный острый инструмент, который у меня был. Но вид дикаря, работающего со своим куском камня, натолкнул меня на другую идею. Я хотел показать людям-обезьянам, как делать действительно приличные каменные орудия. Единственная проблема заключалась, конечно, в том, что я никогда не делал их сам, но у меня было смутное представление о том, как они были созданы. Я видел, как индейцы делали наконечники для стрел как методом скалывания, так и методом отслаивания над огнем, и я решил попробовать свои силы в этом примитивном искусстве.

Более того, моя идея показать людям луки и стрелы заставила меня внезапно осознать, что мне самому может понадобиться такое оружие, если я когда-нибудь выберусь из долины, и знание изготовления каменных наконечников для стрел также послужит моим собственным целям.

Кроме того, вид парня, разделывающего свою добычу, напомнил мне, что я голоден, и, немного подумав, дадут ли мне еду или придется добывать самому, я вернулся к главной пещере, а оттуда в свою собственную пещеру. Еды там не было, но через несколько минут появился Мумба с едой, состоящей из фруктов, жареных кореньев и куска подгоревшего, полусырого мяса.

Он был в приподнятом настроении, возбужденно болтал и жестикулировал, но прошло некоторое время, прежде чем я осознал тот факт, что он пытался сказать мне, что слышал о моем рисунке. Если подумать, я не видел его в толпе, и я понял, что парень чувствовал себя немного ущемленным из-за того, что не видел, как его учитель по языку творит чудеса. Стремясь сделать его надежным другом и товарищем, я вытащил свою записную книжку и нарисовал большого парня, когда он присел на корточки передо мной. Он буквально заплясал от восторга, когда я протянул ему бумагу с рисунком, и он ластился ко мне, как благодарный щенок. Для него, конечно, набросок был несметным богатством, и получить такой подарок от высшего существа, которому он служил, было честью, равной той, что была оказана королю. Он едва мог дождаться, пока я закончу свою трапезу, прежде чем убежать, чтобы показать свой приз товарищам, и если разум человека-обезьяны может вместить такую вещь, как благодарность, я был уверен, что Мумба теперь будет моим верным другом на всю жизнь.

Вскоре он прибежал обратно и жестами дал мне понять, что я должен следовать за ним. Недоумевая, что случилось, я повиновался и, как я и предполагал, обнаружил, что меня вызвал Его Величество, который восседал на своем троне, окруженный толпой мужчин и женщин. Вскоре стало ясно, что король хочет, чтобы я повторил свою выставку рисунков, и в течение следующего часа или больше я был занят тем, что рисовал людей-обезьян, птиц, животных, насекомых, деревья и все, что приходило мне в голову. Каждый раз, когда эскиз был закончен, его сначала передавали королю, а затем передавали по кругу. Их удивление возрастало по мере того, как они изучали каждую новую и знакомую вещь, изображенную, пока они не были почти готовы поклоняться мне. Но вскоре я понял, что такого рода развлечения не могут продолжаться бесконечно. Мой запас бумаги опасно истощался и скоро должен был иссякнуть, и я знал, что как только я использую последний лист и не смогу сделать рисунки, моему статусу придет конец, и, по всей вероятности, мне тоже придет конец. Итак, закрыв свою записную книжку, я сунул ее в карман и начал покидать пещеру. Это совсем не устраивало короля. Он хотел, чтобы его развлекали, и повелительным тоном совершенно ясно дал понять, что я должен продолжать рисовать. Я был в серьезном положении. Если бы я подчинился, монарх понял бы, что я чувствую себя в его власти, и, без сомнения, настоял бы на частых и продолжительных выставках рисунков. Более того, если бы я проявил страх перед Его Величеством, я потерял бы свой престиж в глазах народа, возможно, с ужасными последствиями. С другой стороны, если бы я бросил вызов королю, его гнев мог бы пробудиться, и, не задумываясь о последствиях, он или его люди могли бы напасть на меня и тут же убить.

Все это промелькнуло у меня в голове за мгновение, пока я колебался. Тогда я решился на блеф, чтобы навсегда установить свой статус-кво. Подойдя к огню, я выпрямился, повернулся лицом к королю и, медленно подняв руку, указал на то место, где была установлена Ваупона. Мгновенно дикий вой страха поднялся из собравшейся толпы, многие бросились лицом вниз на пол, а король, вскочив со своего трона, закричал в тревоге и жестами и голосами умолял меня не устраивать второй взрыв в огне.

Я отстоял свою точку зрения. Люди-обезьяны не хотели еще одной демонстрации моей ужасающей магии, и я беспрепятственно покинул пещеру и добрался до своей комнаты. Я очень устал и, бросившись на свою кучу пальмовых листьев, не просыпался до тех пор, пока Мумба не принес мне ужин. Я хорошо выспался той ночью, и после хорошего завтрака и еще одного урока языка людей-обезьян с Мумбой я отправился в путь, полный решимости исследовать проход в долину.

В главной пещере было мало людей, и они приветствовали меня довольно дружелюбно. Я без труда пересек огромную комнату и вошел в темный туннель, откуда, как я видел, люди выходили со своими грузами фруктов из долины.

Она была узкой и чернильно-черной и во многих местах круто спускалась вниз, но там не было никаких боковых проходов, которые могли бы сбить меня с толку. Наконец я увидел впереди свет, а еще через мгновение посмотрел с выхода из пещеры на залитую солнцем долину. Передо мной была крутая груда обломков, которая спускалась футов на пятьдесят или больше к кустарнику внизу, и, спустившись по ней, я оказался у подножия высокого утеса под ближайшим из алых деревьев. Обрадованный тем, что снова выбрался из пещер и оказался на открытом месте, и уверенный, что я не заключенный под стражу, я шагнул вперед, чтобы исследовать долину.

Но не успел я пройти и дюжины ярдов, как в листве надо мной послышался шорох, и, взглянув вверх, я увидел черное лицо, уставившееся на меня. В следующее мгновение огромный человек-обезьяна упал на землю передо мной, преграждая мне путь, и знаком показал, что я не должен идти дальше. Желая увидеть, намерен ли он остановить меня, я повернулся и пошел в другом направлении, но дикарь тут же снова остановил меня. Это было бесполезно. В конце концов, я был пленником, и мне не разрешалось отходить более чем на дюжину ярдов от входа в туннель.

Обескураженный, я повернул назад и заметил, что существо выглядело удовлетворенным и снова запрыгнуло на дерево, чтобы возобновить свое бдение. Но даже ограниченная свобода, предоставленная мне, была очень кстати. Бросившись на траву под деревьями, я отдался наслаждению свежим воздухом и легким бризом, слушая щебетание насекомых и пение птиц и стараясь быть настолько веселым и довольным, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Я был в долине всего два дня, но мне казалось, что прошли недели или месяцы, и я понял, что мне следует вести какой-то учет времени.

Я мог бы, конечно, записывать каждый день в свою записную книжку, но бумага была слишком ценной для набросков, чтобы тратить ее на это, и я напряг свой мозг, пытаясь придумать какой-нибудь календарь, который послужил бы моей цели. Наконец я остановился на нитях с узелками. Каждый день я мог завязывать узел на кусочке волокна и в конце семи дней завязывать узел в два раза больше остальных. Затем, пока я помнил, что прибыл в среду, шестнадцатого, я мог следить за временем без проблем. Начав подсчет с полоски гибкого волокна коры, завязав на ней два узла, я решил поискать камень, подходящий для экспериментов по изготовлению наконечника стрелы.

Поиски среди валявшихся камней вскоре убедили меня, что нужный материал там не найти, так как в основном это мягкий известняк или в некоторых местах гранитная порода. Однако немного в стороне я нашел несколько кусочков материала, похожего на яшму, которые, как я решил, могли бы послужить моей цели, и с ними в кармане я направился обратно в свою пещеру, стремясь занять ум и руки. Выбрав кусок камня хорошего размера, я положил его в огонь, переворачивая его снова и снова палкой, пока он не стал равномерно нагреваться. Затем, выгребая камень из углей, я окунул палочку в свой калебас с водой и осторожно позволил капле упасть на один край горячего камня. В тот же миг раздался резкий щелчок, и отлетела крошечная каменная крошка. Капля за каплей наносились по краям камня, и по мере того, как каждая касалась горячей поверхности и отваливались чешуйки, галька начинала принимать определенную форму. Снова и снова я нагревал камень и капал на него водой, пока, наконец, не испытал сильное удовлетворение от того, что сделал грубый предмет, который мог бы служить наконечником копья. Края, однако, были неровными и тупыми, но это вскоре было исправлено путем отслаивания сначала с одной стороны, а затем с другой, пока не получилась острая режущая кромка. А потом, когда я поздравлял себя с успехом, капля воды упала слишком далеко от края, и с резким треском камень раскололся прямо надвое. Это был печальный несчастный случай. Затем внезапно я расхохотался, подумав, насколько серьезно я отнесся ко всему этому делу. Если бы от этого зависела моя жизнь, я не мог бы еще более полностью погрузиться в эту задачу.

Практика, однако, сделала меня почти совершенным в этом искусстве. Моя вторая попытка была увенчана большим прогрессом по сравнению с первой, моя третья была еще лучше, и к тому времени, когда я сделал дюжину, я почувствовал, что стал опытным мастером изготовления наконечников для стрел. Конечно, ни один уважающий себя индеец каменного века не счел бы грубые неправильной формы вещи, которые я сделал, достойными названия оружия или инструментов, но они намного превосходили все, чем обладали люди-обезьяны, и мне не нужно было стыдиться своего доисторического искусства. Я все еще любовался делом своих рук, когда Мумба принес мне ужин.

Из любопытства проверить эффективность моих каменных орудий, я выбрал самое большое и острое из всех и начал чистить один из плодов. Мумба мгновенно полностью превратился во внимание. По мне, зазубренная штука была плохо приспособлена для ножа, даже для фруктов, но для Мумбы, который никогда не видел никакого острого инструмента, кроме естественного куска камня, это орудие было просто изумительным. Я от души рассмеялся, когда увидел застывший взгляд удивления и благоговения на его лице, и, протянув ему отшлифованный камень, я сделал ему знак попробовать.

Когда он почти испуганно взял кусок камня и увидев его острый край, он закричал от восторга. Он был как маленький мальчик со своим первым складным ножом, и он прыгал, пробуя его на всем, что можно было разрезать, и что он мог найти. Он отрезал им кусочек пальмового листа, постругал полено для костра, а когда случайно порезал себе палец и кровь потекла ручьем, он заплясал и запрыгал с невыразимой радостью. За мгновение до этого он держал в руках только инструмент, безусловно, удивительно полезный инструмент, но полезный только для мирных целей. А теперь у него было оружие, что-то гораздо более ценное, и его собственная рана была полностью забыта после нового открытия.

Я вернулся на несколько тысяч лет назад и наблюдал за реакцией первого человека, обнаружившего, как использовать каменное оружие. Мумба некоторое время был занят испытанием своего замечательного дара, и вскоре, желая показать его своим друзьям, он направился к выходу. Но мне не терпелось стать свидетелем приема, который он получит от сородичей, поэтому, сделав ему знак притормозить, я поспешил с ним в главную пещеру.

Короля нигде не было, но Мумба вскоре понял, что я хочу его видеть, и поспешил прочь, вернувшись через несколько минут со своим правителем.

Я взял с собой остальные свои грубые орудия, и их демонстрация была воспринята с приятным интересом и удивлением со стороны короля. Я подарил ему несколько предметов, и его восторгу не было предела, когда он рубил и строгал палочки и радовался результатам, довольный, как ребенок новой игрушкой.

Стремясь показать королю и его подданным, насколько полезными окажутся новые инструменты для освежевания и разделки дичи, я нарисовал грубый набросок агути и, вызвав Мумбу, попытался донести мысль, что я хочу, чтобы мне принесли одно из этих существ. Сначала он просто ухмыльнулся и повторил слово "Икки", очевидно, думая, что я хочу узнать имя агути. Но вскоре, когда я указал сначала на свой эскиз, а затем на каменные орудия, он понял мою мысль и умчался. Когда он появился снова, он нес мертвого агути, и пока король и его подданные смотрели с удивлением, я начал снимать шкуру с животного каменным ножом. Это была тяжелая, медленная работа, но людям-обезьянам это казалось не чем иным, как чудом. После того, как я частично освежевал существо, я поманил короля попробовать свои силы. Мне, привыкшему к стальным орудиям, камень казался безнадежно тупым и почти бесполезным. Но для черного монарха, который никогда не знал никакого настоящего острого инструмента, работа с тупым камнем была чудом, и с поразительной быстротой он снял шкуру и разделал животное. Люди были так заинтересованы и восхищены, что я тут же начал показывать им, как они могут делать каменные орудия и оружие для себя. Пока я нагревал камешки и придавал им форму, люди сидели на корточках, совершенно очарованные.

Но когда, посмеиваясь, я передал калебас с водой, палку и горячие камни королю, я расхохотался, увидев выражение его лица. Без сомнения, он боялся, что моя магия может причинить ему вред, но в душе он не был трусом и с выражением мрачной решимости действовать или умереть, он взял предложенную палку, осторожно окунул ее в воду и позволил капле упасть на камень. Затем, когда обломок отлетел, он вскочил на ноги и радостно завопил. И вскоре я увидел, что изготовление каменных орудий было первоочередным и наиболее очевидным древним искусством. Самые первые усилия людей-обезьян дали лучшие результаты, чем все, чего я достиг, и я должен был признать, что, когда дело доходило до обработки камня, первобытные пещерные жители намного превосходили цивилизованных людей. Я на несколько столетий продвинул людей-обезьян вперед по пути к цивилизации, и я решил, что, прежде чем покинуть их, если только моя свобода не была намного ближе, чем я имел основания полагать, я постараюсь подтолкнуть их еще на несколько тысяч лет вперед к культуре.

Глава IV

"Таким образом, по мере того, как дни проходили и превращались в недели, а я все еще оставался фактическим пленником людей-обезьян, я посвящал большую часть своего времени обучению своих похитителей новым искусствам и достижениям.

Как бы мне ни хотелось и не терпелось сбежать из долины, я понял, что бессознательно привыкаю к своей жизни среди людей-обезьян и нахожу настоящий интерес к обучению примитивной расы. Я уже давно оставил все надежды на побег, пока дикари не сочтут нужным отпустить меня, потому что каждый раз, когда я спускался из пещер, меня не выпускали в запретную зону. В подтверждение этому, однажды, когда я решил проверить это и проигнорировал предупреждение охранника повернуть назад, этот парень поднял меня на руки и отнес обратно в туннель, где отпустил.

Очень скоро я обнаружил, что не могу сделать и нескольких шагов в долину. Начал непрерывно идти сильный дождь, озеро на вершине утеса поднялось и хлынуло в долину ревущим водопадом, и вся долина превратилась в мелкое озеро с алыми деревьями, возвышающимися над поверхностью воды. Это разрешило загадку относительно того, почему дикари развили свою странную привычку путешествовать по верхушкам деревьев. Долина в течение нескольких месяцев в году была совершенно непроходимой для пеших прогулок, но вершины деревьев всегда обеспечивали безопасный и легкий путь. Несомненно, на протяжении бесчисленных веков люди развивали свой оригинальный способ передвижения из-за явной необходимости передвигаться в любое время года. Очень часто я впадал в уныние при мысли о том, чтобы провести остаток своих дней среди людей-обезьян, но я всегда заставлял себя отказаться от таких угнетающих мыслей. И моя участь, в конце концов, была не так уж плоха. Я был здоров, невредим, у меня было много еды, и пока я был жив и здоров, всегда была надежда.

Итак, извлекая максимум пользы из своего бедственного положения, я занялся, как я уже сказал, попытками улучшить жизнь и условия племени, а также овладеть их языком.

Я уже приобрел достаточное знание диалекта, чтобы сообщать о своих простых потребностях и понимать обычный разговор. Люди-обезьяны также добились быстрых успехов с тех пор, как они впервые научились делать каменные орудия, поскольку с приобретением инструментов и оружия с довольно острыми краями перед ними открылась удивительная перспектива возможностей, и то, о чем они никогда не мечтали, теперь было легко достигнуто. Деревянные тарелки заменили листья для еды, шкуры животных, которые раньше разрывали или разрезали на куски, чтобы отделить их от мяса, теперь можно было снимать целиком, и они использовались для многих целей. Палки и ветки деревьев теперь можно было вырезать и придавать им форму, тогда как раньше огонь был единственным средством, которым дикари владели для обработки палок. Отчасти для того, чтобы развлечь себя, а отчасти для того, чтобы стать экспертом в его использовании, я терпеливо работал над изготовлением лука и нескольких стрел. При этом я, конечно, пользовался своим ножом, но был осторожен, чтобы люди-обезьяны не увидели инструмент, всегда притворяясь, что скребу и строгаю каменным инструментом всякий раз, когда появлялся Мумба. Превосходные имитаторы, какими они несомненно были, люди-обезьяны, как только увидели мое оружие в действии, тоже начали делать луки и стрелы. Они обнаружили, что с их помощью они могут добывать более крупную и осторожную дичь, чем с их духовыми ружьями, умение, которое они проявили в использовании оружия, было великолепным. На самом деле, они были во многом моими учителями в стрельбе из лука, несмотря на то, что я постоянно тренировался задолго до того, как был закончен первый лук человека-обезьяны. Кроме того, я научил их делать деревянные ручки для своих каменных инструментов, и, опасаясь, что у меня иссякнут запасы бумаги, я научил их рисовать грубые фигуры обугленными палочками на стенах пещер. Однако несколько раз серьезные неприятности едва удавалось предотвратить. Хотя народ по-прежнему относился ко мне с суеверным благоговением и уважением, король безумно завидовал моему престижу. Сначала простой угрозы второго взрыва было достаточно, чтобы заставить его смириться, но через некоторое время он преодолел свой страх перед этим и однажды потребовал, чтобы я отдал ему свою записную книжку. И когда я отказался и пригрозил применить ужасающую магию огня, король пришел в ярость и приказал одному из своих людей отобрать у меня книгу силой. Какую-то долю секунды парень колебался, подчиняясь, и в эту секунду я бросил в огонь три своих патрона. Последовавшая за этим серия взрывов, прогремевших по пещере, вызвала настоящую панику и выиграла время.

Но мой запас патронов был еще более ограничен, чем запас бумаги, и, понимая, что в конечном итоге мне придется прибегнуть к другим средствам произвести впечатление на короля и его подданных, я напрягал свои мозги, пытаясь придумать какой-нибудь новый трюк. И вот однажды на меня снизошло вдохновение, и я удивился, что эта идея не пришла мне в голову раньше. В одном из карманов я наткнулся на бесполезную, испорченную водой спичку, и мне сразу же пришла в голову мысль добыть огонь с помощью кремня и стали. Единственная проблема заключалась в том, что у меня не было ни кремня, ни стали. Моей единственной доступной сталью был мой драгоценный нож, который я не осмеливался повредить таким использованием, а ближайшим к кремню был камень, похожий на яшму, используемый для изготовления каменных орудий.

Однако, если я собираюсь использовать эту новую магию, я должен пойти на некоторый риск, и я был уверен, что где-нибудь смогу найти камень, который заменит кремень. Подобрав несколько брошенных каменных орудий, я проверил каждое по очереди, ударяя по ним тыльной стороной большего лезвия моего ножа. Некоторые из них вообще не давали искр, одна или две вызвали искры, чего, как я понимал, были слишком мало, чтобы зажечь трут, но, наконец, я нашел кусочек кварца, который вызвал дождь ярких горячих искр из стали. Следующим и самым важным делом было раздобыть немного трута, который можно было бы поджечь с помощью моих искр. Я ломал голову, пытаясь придумать какой-нибудь легковоспламеняющийся материал. Я часто видел, как индейцы и латиноамериканцы использовали кремень и сталь, но, хоть убей, я не мог вспомнить, какой трут использовался. Затем я пнул себя за глупую задницу, вспомнив повседневное применение кремня и стали, которые использовались повсюду в Южной Америки и в котором плетеный хлопковый фитиль служил трутом. В долине было не только изобилие хлопка, но и у меня был немалый запас материала для моей собственной рваной одежды.

Расплести несколько нитей и сплести их в неплотно скрученный шнур или фитиль было несложным делом. Но, к моему полному разочарованию, хлопок не смог воспламениться от искр. Я уже был готов сдаться в отчаянии и решил, что хлопок был либо не того сорта, либо туземцы обработали его каким-то химическим веществом, когда мне пришло в голову проверить, действительно ли горит мой хлопковый фитиль. Я поднес его к пламени моего костра, и он вспыхнул довольно ярко. Я погасил его, наступив на него пяткой, и сел, размышляя о причине своей неудачи. Возможно, подумал я, хлопок был слегка влажным, слишком влажным, чтобы воспламениться от искр, хотя и достаточно сухим, чтобы гореть вместе с пламенем. В таком случае, возможно, жар его пламени высушил его, и было бы неплохо попробовать еще раз.

Держа кусочек обугленной ваты под кварцем, я ударил по камню ножом и в следующий момент издал невольный крик триумфа. Хлопок пылал, как раскаленный уголь, и, подув на него и положив на него несколько обрывков пальмовых листьев, я вскоре разжег пламя. Снова и снова я поджигал хлопок, удивляясь, почему сначала у меня ничего не получалось, пока не понял, что обугленный хлопок можно воспламенить, а несгоревшее волокно – нет. Я задавался вопросом, что бы я сделал, или что сделал бы любой человек, если бы не было огня для обугливания трута. Но это было непредвиденное обстоятельство, которое в то время меня не интересовало, и я был полностью удовлетворен тем, что открыл, как добывать огонь с помощью кремня и стали. На самом деле, я был очень рад узнать, что обычный хлопок невозможно воспламенить, потому что это сделало мою магию еще более чудесной, если бы в любой момент король или один из его подданных силой завладел моим устройством для добывания огня.

Конечно, мне очень хотелось проверить, как мое открытие подействует на короля и остальных, но я решил, что разумнее будет держать это в рукаве, так сказать, для использования в случае крайней необходимости. И я даже не подозревал, как скоро возникнет эта чрезвычайная ситуация.

В ту же ночь меня разбудил какой-то слабый и необычный звук, и, открыв глаза, не двигаясь, привычка, ставшая второй натурой за долгие годы, проведенные в буше, я огляделся, ожидая увидеть Мумбу. В следующее мгновение кто-то прыгнул на меня. Меня схватили и связали, и хотя я отчаянно сопротивлялся, я был совершенно беспомощен в руках нападавшего. Затем в огонь бросили палку, и когда ее пламя осветило комнату, я увидел двух людей-обезьян и отвратительного старого короля, злорадствующего надо мной.

Монарх решил тайно покончить со мной. Почему он не убил меня на месте, пока я спал, вместо того, чтобы связать меня, как птицу, было загадкой. Но в следующий момент на вопрос был дан ответ. Держа пылающую головешку вместо факела, король начал обыскивать карманы моей одежды. Посмеиваясь про себя, он вытащил патроны и мою записную книжку, бросил горящую ветку в огонь и с насмешливым смехом умчался со своими товарищами, оставив меня беспомощным и разъяренным от потери моих вещей. Я все это понимал. Он неоднократно видел, как я лезу в карман за блокнотом, он, должно быть, был достаточно проницателен, чтобы заметить, что я что-то достал из кармана, когда вызвал взрывы, и он рассудил, что, завладев моим магическим устройством, он может сам творить те же чудеса. То, что он не забрал мой нож, было просто случайностью, потому что он был в моем кармане для часов, а король обыскал только те карманы, в которые, как он видел, я засовывал руки. Он также упустил из виду один патрон, но в этом было мало утешения. Без сомнения, подумал я, как только он произведет впечатление на своих подданных своей собственной силой, он покончит со мной, и меня беспокоила мысль о том, как он может это сделать, а не о моей смерти. Внезапно мои тревожные мысли были прерваны приглушенным грохотом взрыва со стороны главной пещеры. Король, конечно, не терял времени даром. Затем я услышал бегущие шаги и понял, что моя казнь близка.

В следующее мгновение Мумба прыгнул в комнату и, что-то бессвязно бормоча, быстро ослабил мои путы. Едва дождавшись, чтобы поблагодарить его, я схватил свой лук и стрелы и бросился по коридору вслед за Мумбой, совершенно взбешенный и полный решимости выстрелить в короля, прежде чем меня снова одолеют. Когда я приблизился к пещере, изнутри донесся низкий стонущий вой, и, когда я достиг входа, я остановился как вкопанный. В помещении было густо задымлено и пахло порохом, в то время как все обитатели лежали ничком на полу. Короля нигде не было видно, и я огляделся, пытаясь найти старого вора. Мумба дергал меня за рукав, возбужденно бормоча и подталкивая вперед. Не в силах понять, чего он хочет, я шагнул вперед среди распростертых дикарей. В следующее мгновение с моих губ сорвался крик изумления.

Распростертый на полу, с раскинутыми руками, лежал король. Его уродливые черты были искажены кровью, а из того, что когда-то было его правым глазом, торчали рваные осколки латунной гильзы.

Он был мертв. Убит своим собственным поступком. Одна из гильз была выброшена из огня взрывом и попала ему в мозг. Без сомнения, он наклонился поближе к огню, когда бросал патроны в пламя, а взорвавшийся порох сделал все остальное.

На краткий миг я заколебался. Затем, быстро наклонившись, я сорвал корону из перьев Ваупоны с головы мертвеца и, надев ее на себя, подошел к трону. Мгновение спустя распростертые люди робко подняли глаза и огляделись. Когда они увидели меня, сидящего на троне, с королевской короной на голове, поднялся могучий крик. Затем они увидели своего мертвого монарха и, поддавшись единому порыву, стукнулись лбами об пол. Здесь действительно была магия, что-то ужасное. Они видели, как их король бросил патроны в огонь. Последовал ужасный шум и разлетающиеся угли, и теперь монарх был мертв, а белый человек, материализовавшийся из ниоткуда, восседал на троне в королевской короне. Поистине, с магией такого порядка шутки плохи, и, осторожно подняв головы, люди-обезьяны уставились на меня так, словно я был призраком, рожденным взрывами, как они, без сомнения, и считали. Мгновение я сидел неподвижно, сурово глядя на людей. Затем, достав кремень, нож и трут, я высек сноп искр из кварца, и когда хлопок загорелся, а кусочки пальмовых листьев вспыхнули ярким пламенем, я выразительно помахал ими перед своим лицом. Это был последний штрих к самой драматической сцене, и снова раздался жалобный стон, и испуганные, охваченные благоговением люди снова пали ниц.

Король умер, да здравствует король!⁵

С бессердечностью дикости люди-обезьяны мало обращали внимания на своего покойного монарха, чье тело осталось распростертым там, где оно упало. Но по моему приказу двое парней наполовину занесли, наполовину затащили его в одну из темных дыр в стене. Мумба тем временем сидел на корточках рядом с моим троном, глядя на меня с абсолютным обожанием на своем добродушном, но уродливом лице. Он был верным товарищем и доказал, что он мой настоящий друг, и я решил, что пришло время вознаградить его.

Итак, знаками и словами, что я уже выучил, я велел Мумбе подняться и дал понять ему и остальным, что он второй по положению после меня – фактически, мой премьер-министр. Какое-то время он, казалось, не мог осознать идею, но когда его, наконец, осенило, он упал к моим ногам, а затем, поднявшись, принялся расхаживать и болтать со своими товарищами в такой возвышенно-высокомерной манере, что я буквально покатился со смеху, несмотря на мое предполагаемое достоинство короля.

Мгновение спустя он схватил двух мужчин и, таща за собой явно напуганных парней, подошел ко мне и знаками и словами сообщил мне, что они помогали и подстрекали покойного правителя напасть на меня. Очевидно, Мумба чувствовал, что его должность премьер-министра сопряжена с обязанностями начальника полиции. Было очевидно, что двое его заключенных ожидали быстрого и ужасного наказания. В конце концов, подумал я, они, скорее всего, были невиновны, потому что слово короля было законом, и отказ означал бы смерть. Более того, если бы они были достаточно храбры, чтобы помочь схватить и связать меня, даже по приказу своего короля, они, без сомнения, проявили бы храбрость и преданность мне. Итак, используя Мумбу в качестве переводчика, я простил парней и освободил их. Толпа встретила вердикт одобрительными криками, и двое парней буквально пресмыкались у моих ног.

Было уже за полночь, поэтому я распустил толпу и вернулся в свои покои, сопровождаемый Мумбой. Утомленный волнующими событиями ночи, я бросился на свою грубую кровать и, чувствуя себя в полной безопасности, с Мумбой, свернувшимся калачиком, как бдительная собака, в дверном проеме, я провалился в сон.

Все это казалось похожим на сон и нереальным, когда я проснулся на следующий день. Но под рукой была королевская корона, и почему-то я чувствовал себя счастливее и свободнее от беспокойств, чем когда-либо с тех пор, как попал в плен. Мне больше не нужно было бояться короля, и, будучи самим королем, я был уверен, что меня никто не будет удерживать. На самом деле, я мог покинуть долину в любое время – при условии, что смогу найти способ сделать это, как только прекратятся дожди и место снова станет проходимым.

Все время, пока я завтракал, мои мысли были сосредоточены на шансах на побег. Я знал, что взобраться на скалы было невозможно. Более того, бродить в одиночку по джунглям, бесцельно блуждая по лесу в надежде в конечном итоге найти дружелюбных индейцев или туземцев, было бы самоубийством. У меня не было огнестрельного оружия, ни один белый человек не может прокормиться дичью или продуктами, найденными в тропических зарослях, и я не мог надеяться, что у меня будет достаточно еды, чтобы продержаться какое-то время. Нет, если я и хотел сбежать, то только через реку. Где-то ручей должен вытекать из долины, и если бы я мог построить каноэ или плот, я мог бы доплыть до цивилизации, возможно, до побережья. Но существовала постоянная опасность порогов и падений, у меня не было инструментов для строительства лодок, и даже построить плот с помощью моего карманного ножа и каменных инструментов было бы геркулесовой задачей.

Более того, задолго до того, как я смог мечтать о том, чтобы отправиться в путь, если предположить, что мне удастся соорудить какое-нибудь самодельное судно, мне пришлось бы снабдить его снаряжением и запасом еды, которых хватило бы на значительный период. И прежде чем я вообще что-либо предпринял, мне следовало побольше узнать о реке и ее истоке. Но теперь это было просто, потому что я мог передвигаться по своему усмотрению, а поскольку дожди теперь уменьшались и долина высыхала, мои исследования не нужно было откладывать надолго.

На данный момент я решил тщательно исследовать пещеры, и с Мумбой рядом со мной я отправился в путь. Казалось, он знал каждый поворот и изгиб коридоров, каждую комнату или пещеру во всем этом лабиринте, и он везде меня сопровождал.

В одной большой комнате я наткнулся на семью и гарем бывшего короля. Они, казалось, нисколько не скорбели о кончине своего лорда и хозяина, и все склонились и пали ниц перед своим новым правителем. Очевидно, у людей-обезьян был обычай, чтобы новый король брал на себя все обязанности и обязательства своего предшественника, и Мумба объяснил, что от меня ожидали, что я возьму на свое попечение всю семью и подружек покойного короля.

На это я возразил, к большому изумлению как Мумбы, так и скорбящей семьи, но поскольку не было и мысли подвергать сомнению решение короля, и поскольку они не могли понять такое высшее существо, как я, они ничего не сказали, тем не менее бесчисленные вдовы и их потомство подняли скорбный плач когда я покинул их, они, по-видимому, были глубоко опечалены и разочарованы, потому что они были обречены остаться без королевского главы семьи.

Тщательно осмотрев пещеры, я побрел по туннелю в долину. Вода быстро отступала, и мне удалось пройти значительное расстояние, выбрав более возвышенную местность. Почти неосознанно мои ноги привели меня к тому месту, где мы впервые вошли в долину. И очень удачно оказалось, что Судьба повела меня именно так. Обыскивая окрестности, я вскоре нашел побелевшие скелеты моих друзей-индейцев. Очевидно, их тела были оставлены там, где они упали, и хотя некоторых костей не хватало, и я не мог найти ни одного черепа, их смыло водой или унесли какие-то звери или птицы, я мог идентифицировать каждый скелет, поскольку в моем воображении я реконструировал трагедию, которая произошла раньше. Я бы хотел похоронить останки, но это было невозможно, и лучшее, что я мог сделать, это собрать кости вместе, сложить их в одну кучу и засыпать камнями из близлежащего русла реки. Без сомнения, гадая, что все это значит, Мумба помог мне. Потом я вспомнил о тех двоих, которые упали с лестницы, и решил добавить их кости к маленькому холмику. Кости, сильно сломанные, были там, у подножия пропасти, и когда я наклонился, чтобы поднять их, у меня вырвался невольный возглас восторга. Под скелетом Джоша, потемневшее и проржавевшим, но все еще пригодное для использования, лежало драгоценное мачете бедняги. Для меня это было дороже золота или бриллиантов. Тысячи вещей, которые раньше были невозможны, теперь станут легкими. С помощью тяжелого орудия с острым лезвием я мог валить деревья, мог построить плот, мог даже попробовать построить каноэ. С мачете в руке я почувствовал себя новым человеком. Вертя его в руках, я кричал и смеялся, пока Мумба, решив, что я сошел с ума, не отбежал на безопасное расстояние и не присел на корточки, готовый в любой момент прыгнуть на дерево. Но, когда, чтобы попробовать его ржавое лезвие, я рубанул им по кустарнику, и сталь, какой бы тупой она ни была, перерубило толстые стебли, Мумба смотрел на это с широко раскрытыми глазами и издавал странные звериные хрюканья от абсолютного изумления.

Я чувствовал себя более уверенным, более полным надежд, чем когда-либо с тех пор, как я был в долине. Даже мой пистолет, если бы я смог его найти, не был бы так желанен, как ржавый мачете, потому что с одним оставшимся патроном мой пистолет был бесполезен, тогда как с мачете я чувствовал себя готовым к любой чрезвычайной ситуации.

Глава V

Прошло несколько дней после того, как я обнаружил мачете, и я начал как можно тщательнее исследовать долину. Дожди теперь прекратились, ярко светило солнце, и, за исключением луж тут и там, долина снова была сухой землей. Река, однако, все еще текла бурным потоком, и я знал, что дожди в более высоких землях вокруг долины все еще шли. В сопровождении Мумбы, как обычно, я побрел вниз по долине, следуя общему течению реки и ожидая найти узкий каньон или трещину в стенах, через которые протекал ручей. Для людей-обезьян такой выход был бы таким же хорошим препятствием, как и пропасть, поскольку, конечно, они ничего не знали о лодках и, следовательно, не могли покинуть свою ограниченную среду обитания через реку. Но я был обречен на горькое разочарование. Когда я, наконец, увидел скалистые утесы, которые образовывали нижний конец долины, я увидел, что река течет прямо у поверхности обрыва и исчезает в зияющей черной дыре, которая пронзила основание скалы. Это, казалось, решило вопрос бежать или не бежать. Я был таким же пленником, как если бы меня окружали стальные и бетонные стены, и с болью в сердце я чувствовал, что обречен провести остаток своей жизни в долине людей-обезьян. Остался только один луч надежды. На противоположной стороне долины может быть какое-нибудь место, где можно было бы взобраться на стены. Но добраться до другой стороны, как я вскоре обнаружил, было невозможно. Я должен был пересечь реку, а течение было слишком быстрым, слишком коварным и слишком опасным для меня, чтобы пытаться переплыть его. Моего предыдущего опыта нахождения в реке было вполне достаточно. Более того, я обнаружил, что ни один человек-обезьяна не умел плавать, и, следовательно, никто из племени никогда не был за рекой. Это в какой-то мере ободрило меня, поскольку я рассудил, что если ручей надежно преградит им путь, как это и произошло, то на другой стороне долины может быть легкий путь к бегству. Чем больше я думал об этом, тем более решительным я становился, чтобы выяснить, что лежит за рекой, и мне пришла в голову идея моста. Может показаться, что очень просто говорить о строительстве моста через узкую реку, где много больших деревьев. И при обычных обстоятельствах это не было бы трудным подвигом. Но если учесть, что моим единственным пригодным инструментом было сильно поношенное мачете, и что дикари никогда не учились рубить деревья, никогда не видели и не слышали о мосте и были полны безрассудного, суеверного страха перед пересечением реки, трудности, с которыми я столкнусь, могут быть несколько недооценены.

Прошли недели, прежде чем был установлен грубый мост. Я был вынужден изготовить множество каменных топоров в дополнение к своему мачете, чтобы научить дикарей валить деревья, пользоваться роликами и рычагами и фактически обучить их самым простым и элементарным принципам механики, прежде чем приступать к какой-либо реальной работе. Вскоре я обнаружил, что легче обугливать деревья у основания, чем рубить их, и после неисчислимых усилий я был вознагражден несколькими длинными, крепкими стволами деревьев, готовыми к использованию на берегу реки в самой узкой части потока. Следующим вопросом было разместить бревна поперек от берега до берега. Решение этой проблемы стоило мне многих часов тревожных размышлений и огромного труда.

Наконец мы соорудили пару подъемников из крепких бревен, связанных вместе лианами, которые в виде треугольника были подняты над бревнами на самом берегу реки. Грубый блок, сделанный путем подвешивания деревянного валика к двум петлям из лиановой веревки, служил шкивом, и, перекинув через него толстую лиану, а также с помощью гигантских обезьяноподобных людей, тащивших его, один конец самого большого бревна был поднят высоко в воздух. Затем веревка была закреплена, толпа готовых и сильных чернокожих подняла и толкнула конец торца вперед, и, наконец, бревно встало почти вертикально. Дикари были так восхищены, когда увидели, что этот, казалось бы, невозможный подвиг совершен, что они чуть не испортили все, отпустив веревки, чтобы танцевать и кричать от триумфа. Но мне удалось спасти положение, быстро обернув веревки вокруг одного из пней в самый последний момент.

Когда развеселившиеся люди-обезьяны снова были взяты под контроль, я приказал им поднять торцевую часть подвешенного бревна и толкать его вперед, пока, наконец, оно не встало вертикально, один конец которого опирался на ближайший берег, а другой возвышался на двадцать футов или более над подъемником. Затем в землю позади бревна были вбиты толстые колья, чтобы оно не соскользнуло назад, оно было свободно привязано к ним, чтобы оно не смогло подняться, и, пока мои подданные смотрели с удивлением, я перерезал веревку. С оглушительным грохотом бревно упало, и его верхушка уперлась в дальний берег реки. Радость дикарей при виде бревенчатого моста была поразительной. Они кричали и вопили, скакали и прыгали, катались по траве и ревели от радости. Затем, как толпа школьников на каникулах, они помчались по мосту, который под их ногами образовал безопасную и легкую дорогу. Никогда в истории их расы ни один член племени не пересекал реку, и теперь, когда ручей был перекрыт, они резвились на дальнем берегу, полностью забыв свои прежние суеверные страхи перед этим местом.

Люди-обезьяны могли быть вполне удовлетворены одним круглым бревном для моста, но этого было далеко недостаточно для моей цели, хотя и мне удалось с большим трудом переползти на ту сторону ручья. Я заставил дикарей прекратить свои забавы и положить второе бревно рядом с первым. К наступлению ночи хороший прочный мост был закончен, и передо мной открылась противоположная сторона долины.

На следующий день я переправился с Мумбой и еще несколько человек-обезьян тащились позади, и начал свои исследования. Эта сторона долины была намного богаче природными ресурсами, чем другая, поскольку ее дикая жизнь, фрукты и овощи никогда не были тронуты человеком. В изобилии водились олени, тапиры, пекари и другие животные, изобиловали кюрасо и фазаны, и несколько раз я видел королевских пурпурных ваупона, при виде которых Мумба и его товарищи всегда падали ниц. Это был такой приятный, интересный район, что я даже не почувствовал себя сильно расстроенным, когда обнаружил, что нет никаких шансов подняться на скалы. А еще, когда я осматривал скалистые стены в поисках возможного склона, по которому я мог бы подняться, я сделал очень интересное открытие. Я наткнулся на новый камень, почти такой же прозрачный, как стекло, который, я был уверен, пригодится для изготовления превосходных каменных орудий, и я собирал несколько лучших кусков, когда заметил кусочек камня полупрозрачного зеленого цвета. Это было так похоже на осколок разбитой бутылки, что сначала я принял его за осколок стекла, и мое сердце учащенно забилось при мысли, что какой-то белый человек посетил долину до меня. Но когда я поднял осколок и осмотрел его, я понял, что это было естественное образование, осколок обычного кристалла. И вдруг меня осенило. Это был изумруд, драгоценный камень, который стоит несколько сотен долларов на мировых рынках, но для меня, пленника в долине людей-обезьян, стоит меньше, чем осколки обычного кварца. Я иронично рассмеялся, подумав об этом, и уже собирался швырнуть драгоценный кусочек зелени в утес, когда ко мне вернулся здравый смысл. Предположим, мне следует сбежать из долины? Ибо, несмотря на очевидную безнадежность моего положения, я не терял надежды. Если я выберусь, изумруд значительно облегчит мне путь, он может даже встать между мной и голодом, потому что, пока я не доберусь до цивилизации и не воспользуюсь своими ресурсами, я останусь без гроша, абсолютно нищим. Но по всей стране, даже в самых отдаленных деревнях, зеленый камень стал бы предметом торговли. Размышляя таким образом, я положил изумруд в карман и с новым интересом начал искать еще. Я был хорошо вознагражден. Среди обломков кристаллы и части кристаллов были повсюду, и я, быстро покопавшись в упавших камнях, собрал зеленый минерал, в то время как Мумба, увидев, что я ищу, упал и собрал в два раза больше, чем нашел я сам. Но запасы были ограничены. Изумруды, очевидно, были принесены оползнем из какого-то кармана или жилы далеко на краю пропасти, и я с тоской посмотрел вверх, пытаясь определить местонахождение этого места и задаваясь вопросом, какие неисчислимые богатства все еще могут скрываться в скале. Даже тех драгоценных камней, которые у меня были, хватило бы на долгое время, при условии, что я когда-нибудь сбегу, и я находил немалое удовольствие и развлечение в размышлениях о том, как я потрачу свое состояние, если когда-нибудь доберусь до цивилизации.

В течение нескольких дней после этого я бродил по долине, уповая вопреки всякой надежде обнаружить какой-нибудь выход, который я проглядел раньше. С каждым днем река тоже спадала, и ее течение уменьшалось, и я заметил, что поток больше не заполнял свой туннель через скалу в нижней части долины. Теперь над водой виднелось отверстие в несколько футов высотой и футов пятьдесят или больше в ширину, и именно это отверстие в конце концов натолкнуло меня на мысль, которая казалась единственно возможным решением моей дилеммы. Разве невозможно было бы сбежать через этот туннель? Конечно, такое предприятие было бы крайне опасным. Я бы вошел в неизвестный Стигийский проход, который вполне может оказаться ловушкой.

Насколько я знал, туннель может сузиться или уменьшиться в высоту, где будет полностью заполнена бегущей водой. В одном или сотне мест путь могут преградить зазубренные скалы. Где-то внутри утеса могут быть водопады или пороги, или даже если внутри скалистой стены не существует ни одной из этих угроз, поток может обрушиться в пропасть или течь с ужасающими порогами там, где он выходит на дальней стороне. И у меня не было возможности узнать, какой длины может быть туннель. Река может протекать под землей на многие мили, или, опять же, проход может быть меньше пятидесяти футов в длину. Я обдумал все это и понял, что слепо идти на это было бы сравни самоубийству. Но постепенно, по мере того, как я обдумывал эту идею и она росла в моем сознании, я начал формулировать планы, чтобы узнать что-то определенное о туннеле и ручье, прежде чем всерьез задуматься о попытке сбежать по реке. Это было очень просто, как только это пришло мне в голову, и без промедления я приступил к осуществлению этого на практике. С этой целью я соорудил миниатюрный плот и, прикрепив к нему длинный моток виноградной веревки, позволил ему проплыть в туннель. Веревка быстро натянулась, и плот исчез в отверстии в скале, пока почти двести футов не проскользнули плавно и без рывков или задержек сквозь мои пальцы. Очевидно, на таком расстоянии в пределах прохода не было ни порогов, ни водопадов, ни рифов.

Но я также хотел убедиться, что пространство между водой и крышей остается постоянным, и расширяется ли туннель или сужается. Вскоре я придумал план определения этих моментов. Вырезав несколько стапелей, я закрепил их вертикально, как мачты, на моем маленьком плоту, и нарезал их разной длины: самый длинный почти пять футов в длину, самый короткий – едва ли фут в длину. Затем, по ходу дела, я слегка связал тонкие палки разной длины и снова позволил моему экспериментальному плоту проплыть в проход, зная, что, когда я снова вытащу его, состояние палок будет довольно точным показанием условий прохода. И, к моей радости, когда плот был вытащен обратно, я обнаружил, что сломана только одна из вертикальных палок, и то самая длинная, в то время как ни одна из горизонтальных палок не была повреждена или отсутствовала. Убедившись, что крыша пещеры находится по крайней мере в четырех футах над водой на протяжении полных двухсот футов от входа и что она никак не меньше десяти футов в ширину, я решил лично осмотреть это место. Для этого потребовалось бы построить плот, достаточно большой, чтобы я мог плыть, и несколько дней ушло на эту работу и на сбор огромного количества лиан для веревки, поскольку я намеревался проникнуть далеко за пределы двухсот футов в своих исследованиях.

К счастью, в долине было много легких бальсовых или трубчатых деревьев, и построить плот было сравнительно легко. Но для людей-обезьян это отдавало магией и колдовством. И когда они увидели, как это грубое изделие покачивается на воде, и увидели, как их король ступил на борт и поплыл вниз по течению, они пришли в полный ужас, били себя в грудь и причитали, очевидно, думая, что их белый монарх собирается покинуть их навсегда.

С большим трудом я успокоил их и, вытащив плот на сушу, сошел на берег. Но еще труднее было заставить их разрешить мне снова подняться на плот, и я знал, что у меня будут еще более связаны руки, если я попытаюсь войти в туннель. В этом случае они, несомненно, почувствовали бы, что я их покидаю, и, несмотря на мое нетерпение, я знал, что мне придется отложить свои расследования до тех пор, пока они не привыкнут видеть, как я плыву по реке. Таким образом, в течение следующего дня или двух я совершал ежедневные поездки вниз по течению на своем плоту, с каждым днем приближаясь все ближе и ближе к своей цели, и когда новизна прошла, а дикари узнали по опыту, что я всегда снова выхожу на берег, они начали смотреть на мое необъяснимое занятие как на обычное дело, чего и следовало ожидать. Но как я ни старался, я не мог заставить ни одного из них, даже самого Мумбу, ступить на борт плота. Именно во время одного из таких коротких путешествий я сделал еще одно открытие, которое, не будь я пленником, наполнило бы меня или любого другого человека волнением и восторгом. Плот сел на песчаную отмель, и, чтобы освободить его, мне пришлось сдвинуть несколько булыжников хорошего размера. Делая это, я уловил безошибочный желтый отблеск среди мелкого черного песка в углублении, оставленном камнем. Забыв обо всем, забыв о своем состоянии, о своем окружении, даже о планах побега, я упала на колени и лихорадочно, с быстро бьющимся сердцем, копала гравий. В следующее мгновение, почти затаив дыхание, я застыл над огромным золотым самородком, весившим целых десять фунтов. Быстро, с помощью мачете и рук, я разгребал песок, останавливаясь каждые несколько мгновений, чтобы вытащить грубый желтый комочек, пока мое первое возбуждение не прошло и здравый смысл не вернулся. Я выпрямился и разразился безумным смехом. Я все еще был пленником долины людей-обезьян, и все золото в мире не имело для меня ни малейшей ценности, пока я не был уверен, что смогу сбежать. Но, как и изумруды, золото, если я когда-нибудь покину это место, станет богатством, и я решил, что прежде чем предпринимать какие-либо попытки сбежать, я должен обзавестись хорошим запасом драгоценного металла.

Прошло два дня после этого случая и я решил предпринять давно откладываемое исследование подземного потока. Мне с огромным трудом удалось заставить людей-обезьян понять, чего я от них хочу. Фактически лишь Мумба, который благодаря постоянному общению со мной мог понять смысл моих слов быстрее, чем другие, и который, кстати, был намного умнее своих товарищей, был единственным, кто действительно понимал мои желания. Я не слишком доверял ему, и все же, в некотором смысле, моя жизнь зависела от того, выполнит ли он и его товарищи мои приказы. Я вполне осознавал тот факт, что шел на огромный риск, но мое решение было принято. Я бы проник в туннель до предела своих веревок, если только нечто не заставит меня сдаться раньше, и я надеялся, что на таком расстоянии смогу увидеть дальнейший выход в это место. Я уже приготовил факелы из смолы и, вооружившись несколькими из них, пришвартовал плот поближе ко входу в туннель и в последний раз повторил свои инструкции Мумбе. К плоту и к толстому столбу, вбитому в землю, была привязана прочная веревка, и целых пятьсот футов этой веревки лежали аккуратно свернутыми на берегу. Кроме того, я предусмотрел сигнальный шнур, и большая опасность для меня заключалась в том, что примитивные обезьяноподобные существа могли перепутать мои сигналы или впасть в панику и покинуть меня, как только я исчезну в туннеле. Однако я утешал себя мыслью, что в худшем случае я, вероятно, смогу вернуться к дневному свету, потому что течение реки теперь было очень слабым. Словами, жестами и демонстрацией я показал Мумбе свои сигналы. Один рывок за тонкую веревку и тяжелую веревку нужно было держать крепко, два рывка – травить веревку понемногу, в то время как три рывка означали вытянуть плот. Немного опасаясь того, что может меня ожидать, я зажег свой факел, ступил на плот, оттолкнул его от берега и приказал Мумбе приготовиться. В следующее мгновение я плыл в чернильной тьме, освещаемый только красноватым светом моего факела. Я неуклонно продвигался вперед, держа свой факел высоко, двигая им и вглядываясь в тени. Но я не нашел ничего, что могло бы помешать моему продвижению. Течение оставалось равномерным, крыша и стены практически не менялись по высоте или ширине, не было никаких выступающих скал или рифов, а туннель был почти таким же прямым, как если бы его пробурил человек. Наконец я достиг предела своих канатов, а впереди по-прежнему не было ни проблеска света. Насколько я знал, проход мог продолжаться на протяжении многих миль, но тот факт, что он был судоходным на таком значительном расстоянии, очень ободрил меня. Не найдя ничего интересного, я трижды дернул за сигнальный трос и вскоре почувствовал, что меня тащат туда, откуда я пришел.

Я никогда не видел более странного выражения на лицах человеческих существ, чем у людей-обезьян, когда я появился снова. Они демонстрировали страх, благоговение, удивление и печаль вместе взятые, и все это сменилось торжествующими, веселыми криками, когда они поняли, что я не исчез навсегда. Меня действительно глубоко тронуло, что мои подданные думают обо мне, и я испытал укол сожаления и почувствовал себя негодяем при мысли о том, чтобы покинуть их. Однако теперь мое решение было твердо принято. Я прокрадусь к этому месту до рассвета и, взяв свою жизнь в свои руки, попытаюсь пройти через туннель, как только смогу завершить необходимые приготовления. С находкой изумрудов и золота, а также с мыслями о цивилизации и ее удобствах, которые последуют за этим, более длительное заключение в долине стало невыносимым. Лучше смерть в подземном потоке, чем жизнь в долине среди обезьяноподобных людей.

Но мои приготовления не могли быть сделаны за один день. Во-первых, я решил, что плот плохо послужит моей цели. Это была громоздкая штука, плохо приспособленная для преодоления возможных порогов, слишком тяжелая для одного человека, чтобы справиться с быстрой водой или вырваться с рифа или мели, и, если бы мне удалось безопасно пройти через гору, его продвижение было бы очень медленным в любом течении, по которому я мог бы сплавиться. Я знал, что построить лодку было бы слишком сложной задачей, и даже выдолбить ее из древесного ствола была бы не по силам мне и моим работникам-людям-обезьянам. Но построить деревянную пирогу, такую, какую я часто использовал и часто помогал делать в лесах Гвианы и Бразилия, не было бы ни невозможным, ни очень сложным. Главная проблема заключалась в том, чтобы найти дерево с корой, которую можно было бы содрать со ствола одним большим цилиндрическим куском.

Но удача была ко мне благосклонна. Деревья, подходящие для строительства лодки, росли тут и там в краснолиственном лесу, и проверка показала, что их кора идеально соответствует моим требованиям. Работа была немедленно начата, и в назначенное время я приказал срубить большое дерево, и благодаря кропотливой работе и с помощью моего бесценного мачете мне удалось отрезать великолепный кусок прочной толстой коры. Остальное было сравнительно просто. Распорки из твердой древесины легко резались, и, надрезав и согнув концы коры вместе, а также закрепив их на месте полосками ротангоподобной лозы, распорки были втиснуты между планширями, и мое каноэ было готово. Много раз пара индейцев и я сооружали такую деревянную обшивку за несколько часов, но здесь, в долине, потребовалось много дней кропотливой работы. Каноэ, однако, имело полный успех. Оно плавно плыло по воде, было устойчиво и легко управлялось, и люди-обезьяны посчитали это еще одним чудом. Однако к настоящему времени они настолько привыкли к чудесам, что не обращали на них особого внимания, на самом деле, к тому времени они были настолько заняты своими собственными делами, что мне часто было трудно заставить их работать на меня. Я научил их многим искусствам и ремеслам, и они с большим энтузиазмом заинтересовались своими новыми достижениями. Я показал им, как прясть и ткать, используя для этих целей внутреннюю кору или кружевную кору дерева, которая была мягкой, жесткой и прочной, как шелк.

Они уже давно использовали материал для кусков скудных набедренных повязок, которые носили, но они никогда не знали, что его оказывается можно скручивать или прясть в нить, ткать в грубую ткань или делать гамаки. Люди-обезьяны привязались к последнему, как утки к воде, и повсюду удобные качающиеся кровати вытеснили груды сухих пальмовых листьев в апартаментах дикарей. Рыболовные крючки из кости и лески из коры также были введены в обиход и постоянно использовались, и я научил людей обрабатывать землю и выращивать овощи вместо того, чтобы добывать их тут и там. Я даже преуспел в скручивании или прядении дикого хлопка и ткачестве его вручную и потратил много часов, пытаясь изобрести и сконструировать какой-нибудь ткацкий станок, но это, однако, оказалось выше моих сил. Я добился гораздо большего успеха в изготовлении корзин, и как только люди-обезьяны усвоили принцип, они стали искусными изготовителями корзин. За корзинами последовала керамика, и каждый член племени был хорошо обеспечен глиняной посудой, корзиной и высококачественными и хорошо сделанными каменными инструментами, орудиями труда и оружием. Действительно, практически во всех древнейших искусствах и отраслях производства люди-обезьяны теперь были полностью равны обычным первобытным индейцам страны и быстро развивали свою собственную культуру, потому что все, что мне нужно было сделать, это подтолкнуть их к чему-либо, и они быстро прогрессировали, развивая и внедряя множество идей и инноваций.

Я рассказал все это так, как будто на это потребовалось мало времени, и я признаюсь, что время пролетело гораздо быстрее, чем я мог себе представить. Я был очень удивлен, когда пересчитал свои временные ряды до дня, когда мое каноэ было завершено, обнаружив, что я был с людьми-обезьянами больше года и что второй сезон дождей быстро приближался. Если я хочу сбежать через реку, я должен действовать быстро, потому что с первыми проливными дождями туннель станет непроходимым на месяцы. К счастью, мне нужно было совсем немного подготовиться. С тех пор как я решил предпринять попытку перехода, я собирал запасы провизии в виде сушеного мяса, клубней, кореньев и овощей, и теперь их у меня было достаточно, чтобы продержаться несколько недель. Мой гамак, связка сухих веток и листьев, кремень и трут, мачете, лук со стрелами и несколько факелов завершили мое снаряжение. Я был готов отправиться в путь в любой момент, но я был полон решимости получить больше золота из моей богатой россыпи, потому что, рассуждал я, если я доберусь до цивилизации, это будет очень кстати, если я потерплю неудачу, мне не будет хуже с золотом, чем без него. И именно эта решимость едва не стоила мне жизни.

Когда дело дошло до ухода, я почувствовал немалую грусть и депрессию, потому что, хотя я никогда бы не поверил, что это возможно, я привязался к людям-обезьянам и чувствовал, что они мои старые друзья и мои люди. Мне было особенно жаль покидать Мумбу, и какое-то время я даже подумывал о том, чтобы взять его с собой. Но я понял, что даже если мне удастся убедить его сесть в мое каноэ и попытаться пройти по туннелю, в чем я очень сомневался, он, вероятно, зачахнет и умрет от одиночества и тоски по дому, вдали от своего народа и среди незнакомцев.

И я почувствовал странное возбуждение и нервозность по мере приближения часа моего тайного отъезда. Я мало спал прошлой ночью и встал до рассвета, и задолго до восхода солнца я уложил свои вещи в свое каноэ из шкур или коры и поплыл вниз по реке к мели, где я обнаружил золото.

К тому времени, как я добрался до места, уже почти рассвело, и, вытянув мою лодку на отмель, я принялся за работу со своим мачете и деревянной мотыгой, которую я сделал. Место оказалось гораздо богаче, чем я себе представлял, и почти в каждой горсти гравия и песка, которые я вымыл и просеял в плетеном лотке и "разложил" в глиняном тазу, я находил самородки. Без сомнения, более мелких хлопьев и пыли было еще больше, но я не мог тратить время на их просев и довольствовался более крупными кусками и кусочками металла. Я так увлекся своими трудами, что не замечал, как шло время, пока мое внимание не привлек громкий раскат далекого грома. Я был несколько поражен, так как, по моим расчетам, первых сильных дождей не предвиделось в течение нескольких дней, а гром был самым необычным явлением, если он не был аккомпанементом к этим первым проливным ливням. Я заметил, что рассвет быстро приближался, небо на востоке уже посветлело, и я увидел, что небо затянуто тучами и что гряда тяжелых черных облаков низко нависла над вершиной утеса на противоположном конце долины. Все это я заметил и остановился, чтобы набрать последнюю корзину гравия, думая про себя, что еще несколькими самородками я был бы доволен, потому что жадность цивилизованного человека при виде золота непреодолима. Затем еще один ужасный раскат грома эхом прокатился по долине, отражаясь от скалы к скале. Пораженный, понимая, что я должен поторопиться, если хочу уйти до того, как разразится шторм, я оттолкнул свое каноэ от мели, схватил весло и направился вниз по течению. От отмели до туннеля было целых две мили по реке, и, прежде чем я преодолел половину расстояния, уже совсем рассвело. Я также заметил, что двигаюсь очень быстро, в то время как облака теперь распространились, закрыв половину неба, и часто раздавались раскаты грома и яркие вспышки молний. И все же я не осознавал всей опасности, не думал, что похожий на взрыв облаков потоп будет продолжаться много часов, возможно, несколько дней.

Только когда я приблизился к зияющей черной дыре, я понял, что у меня в тылу, должно быть, с тропической силой льют дожди, что на высокогорье за стенами долины бушует шторм, и что озеро, питавшее реку, было затоплено и сливало излишки воды в долину.

Но когда я увидел перед собой вход в туннель, я понял это и запаниковал. Но слишком поздно. Я лихорадочно работал веслом и пытался направить свое судно к берегу, но все мои усилия были тщетны. Река несла меня вперед, прямо к дыре в скале, и ее течение удерживало мое хрупкое каноэ в центре канала, несмотря на все мои усилия повернуть его в сторону. Мое сердце, казалось, остановилось, я почувствовал тошноту и слабость от ужаса, когда увидел, что вода уже заполнила туннель на расстоянии ярда от сводчатой крыши. Я был уверен, что верная смерть стояла передо мной. Задолго до того, как я смог пересечь проход, вода поднималась, пока не заполнила подземный канал, и напрасно я проклинал себя и свою безумную алчность, которая задержала меня.

Все это произошло за долю секунды. В следующее мгновение черная арка появилась над танцующим носом моего каноэ. Едва осознавая свои действия, я бросился плашмя на дно каноэ, вплыл в туннель и был окутан абсолютной тьмой.

Глава VI

"Трясясь и дрожа, ожидая в любой момент почувствовать, как вода переливается через борт моего каноэ, услышать, как его борта скрежещут о каменную крышу, когда вода поднималась, я лежал не шевелясь. Казалось, прошли века. Не было ни проблеска света, только рев несущейся воды, заполняющей ужасный подземный туннель. Постепенно, по мере того как проходили минуты, а каноэ все еще мчалось вперед невредимым, я успокоился. Возможно, проход внутри был выше, чем у входа. Был шанс, что я все же смогу выкарабкаться, вынесенный на первых волнах наводнения, и я осторожно поднял весло, ожидая почувствовать, как оно ударится о крышу над головой. Но оно не встретило сопротивления, и, воодушевленный новой надеждой, я сумел зажечь факел и поднял его над головой. Едва различимые в сиянии, я мог видеть стены туннеля, искрящиеся и переливающиеся, когда свет отражался от кристаллической породы, а в десяти футах над моей головой я увидел потрескавшийся от воды свод со свисающими сталактитами. Я вздохнул легче. В настоящее время мне не угрожала реальная опасность, и мне казалось, что течение теперь не такое быстрое.

Но мое каноэ бешено крутилось, раскачиваясь и подвергаясь неминуемой опасности опрокинуться или врезаться в стену или какую-нибудь подводную скалу. Закрепив факел на носу, я схватил весло и направил каноэ по центру потока. Я плыл вперед, все дальше и дальше. Река часто делала крутые повороты, и если бы судно было предоставлено самому себе, оно наверняка потерпело бы крушение. Часто туннель становился очень узким, но всегда между моей головой и крышей оставалось достаточно места, и постепенно ко мне возвращалась уверенность в хороший исход путешествия. Затем, внезапно, на крутом повороте, мой самый большой страх оправдался. Крыша резко опустилась, и передо мной пенящийся поток, казалось, полностью заполнил канал. Прежде чем я успел вскрикнуть, пылающий факел ударился о низко нависшую скалу и был сброшен за борт, и я едва успел пригнуться и броситься ничком в свое каноэ. Я знал, что это был конец. Я бы утонул, как крыса в мышеловке, и глубоко, горько сожалел, что вообще покинул долину людей-обезьян.

Снова и снова я чувствовал, как планшир моего каноэ ударяется о крышу над головой. Каждый раз, когда он натыкался на скалу и на мгновение колебался в своем стремительном движении, мое сердце почти останавливалось, и я чувствовал, что все кончено. Часто, когда судно медленно продвигалось вперед, вода переливалась через борта, и я лежал там, парализованный страхом и наполовину погруженный в ледяную воду, беспомощный, неспособный подняться, ожидающий смерти. Это была неописуемая пытка, невыразимая мука, а затем, как только я почувствовал, что каноэ замедляется, поскольку трение о свод пещеры было слишком сильным и сила течения едва его преодолевало, темнота внезапно исчезла, и туннель наполнился светом. В следующее мгновение каноэ рванулось вперед, и я ошеломленными глазами смотрел вверх, на огромный участок чистого голубого неба. Я был спасен, спасен в последнее мгновение, потому что, когда я сел, моргая и дрожа, и оглянулся, я увидел, как последние несколько дюймов устья туннеля исчезают в массе бурлящей воды.

С могучим вздохом благодарности и облегчения я огляделся. Я плыл по поверхности широкого ручья, в который впадала река из долины. Со всех сторон простирались темные массы густых лесов, густых, зеленых и прохладных, и я громко кричал и плакал при виде такого количества зелени, увитых виноградом деревьев, на которых никогда не было видно красных листьев.

В течение нескольких часов я греб и дрейфовал вниз по течению, направляясь не знаю куда, но довольный тем, что я спасся, что где-то впереди лежит побережье и цивилизация, и что передо мной, при удаче и разумной осторожности, жизнь и свобода среди моих собратьев. Я так стремился как можно дальше уйти от долины, которую я покинул, что даже не остановился, чтобы поесть на берегу, а жевал сушеное мясо и фрукты до самого полудня.

Затем, усталый от своих усилий и волнения, я вытащил каноэ на берег в маленькой бухте, защищенной лианами и кустарником, и, закрепив ее, вошел в лес. В дюжине ярдов от берега я обратил в бегство небольшое стадо пекари и удачным выстрелом свалил одного из зверей своей стрелой. Вскоре разгорелся огонь, и я хорошо поужинал жареной свининой и жареным бататом. Затем, отдохнувший и сонный, я бросился в свой гамак и мгновенно потерял сознание.

Было темно, когда я снова проснулся, и, чувствуя жажду, я подошел к реке, чтобы напиться. Когда я добрался до берега и наклонился, чтобы достать из каноэ тыкву, мои глаза заметили слабое свечение далеко вниз по течению. Какое-то мгновение я озадаченно смотрел на него. Затем мой несколько одурманенный сном разум прояснился, и я понял, что это был свет от костра. Кто-то был рядом, какие-то человеческие существа разбили лагерь в миле от того места, где я стоял. Были ли они друзьями или врагами, индейцами или белыми людьми? Я понятия не имел, где нахожусь, насколько далеко от цивилизации, был то индейский край или район, часто посещаемый собирателями каучука или другими туземцами. Те, чей костер отбрасывал красноватый отблеск на реку, могли быть белыми, черными или красными, и если последнее, они могли быть либо дружелюбными, либо враждебными. Как бы мне ни хотелось встретиться с обычным человеком, я знал, что должен быть осторожен. Я не должен вслепую бежать в лагерь дикарей, которые убьют меня на месте и, возможно, потом полакомятся моим телом. Но я был опытным бушменом, я был уверен, что смогу подойти к костру незамечено и неслышно, и если бы отдыхающие были цивилизованными или почти цивилизованными, я бы высадился; если бы они оказались враждебными индейцами, я мог бы уплыть вниз по течению, убираясь с их пути. Соответственно, я бесшумно отстегнул свое каноэ, так же бесшумно шагнул в него, схватил весло и так же бесшумно, как одна из теней на берегу, поплыл к огню.

Держась ближе к противоположному берегу и в густой тени джунглей, я быстро приближался к свету, пока не осмелился идти дальше. Затем, подведя свое каноэ вплотную к берегу, я ступил на берег. Прячась за каждым стволом дерева и зарослями бамбука, я прокладывал себе путь, пока не оказался напротив костра. Когда я приблизился к нему, я ахнул и остановился как вкопанный, почти не веря своим глазам. В небольшом углублении в лесу пылал большой костер, а вокруг него собрались четверо обнаженных раскрашенных индейцев, вооруженных мощными луками и длинными стрелами. Но не эти дикари привлекли мое внимание, а пятая фигура. К небольшому дереву возле костра была привязана женщина, девушка, чье скудно одетое тело и лицо, отчетливо видимые в свете костра, были безошибочно белыми!

Кто она была? Что она здесь делала, пленница этих свирепых индейцев? Даже на расстоянии я мог видеть, что она была очень красива и что на ее лице не было никаких признаков страха, ничего, кроме смиренного, безнадежного выражения, когда она наблюдала за индейцами у костра. То, что они были враждебными, было очевидно, и вполне вероятно, что они также были каннибалами. Мое сердце сжалось, когда я понял, что их прекрасная пленница скоро может стать пищей для каннибальского пиршества. Моя кровь закипела, пока я беспомощно смотрел на связанную белую девушку и ее раскрашенных похитителей. Но что я мог сделать, чтобы помочь ей? Я был бессилен против четырех вооруженных дикарей. С оружием, даже с револьвером, я мог бы быть достаточно безрассудным, чтобы напасть на них, рассчитывая на внезапность и ужас огнестрельного оружия, чтобы выиграть бой. Но будучи безоружным, если не считать плохого лука и стрел, какие у меня были шансы? И вдруг, когда я подумал об огнестрельном оружии, на меня снизошло вдохновение. В моем сознании вспыхнуло воспоминание о переполохе, вызванном моими взрывающимися патронами среди людей-обезьян. У меня все еще был один патрон, который король проглядел, когда грабил меня. Если бы я только мог подойти достаточно близко к костру, чтобы бросить патрон в пламя, я мог бы напугать индейцев и обратить их в бегство, а в суматохе спасти девушку. Конечно, это была дикий, безумный план, у которого были все шансы на провал. Даже если благодаря хитрости и удаче мне удалось приблизиться к огню, все шансы были против меня. Я могу не успеть бросить патрон в огонь, он может не взорваться, индейцы могут не испугаться, или они могут оправиться от испуга прежде, чем я смогу освободить пленницу, или, даже если они убегут, а я заберу девушку, они могут и, вероятно, будут преследовать нас на каноэ. Но были ли у них каноэ? Я не заметил ни одного, и я вглядывался в каждую тень и обыскивал каждое укрытие вдоль берега, не видя никакого судна. Нет, я был убежден, что мне нечего бояться на этот счет, и каким бы большим ни был риск, я решил пойти на него.

Гораздо лучше расстаться с жизнью в попытке спасти девушку, чем оставить ее в таком печальном положении, и всю оставшуюся жизнь меня будут преследовать воспоминания о ней. Мои планы быстро оформились. Вернувшись по своим следам, я оттолкнул свое каноэ от берега, бесшумно повел его вверх по течению за пределы досягаемости света костра, быстро переплыл на противоположный берег и позволил каноэ плыть вниз по течению. Прямо над костром в воду выступал небольшой участок суши, и здесь я пришвартовал свое суденышко, прикрепив его к веслу, воткнутому в мягкий ил, которое можно было мгновенно вытащить. Теперь я был так близко, что мог слышать голоса индейцев, и хотя они говорили таким низким гортанным голосом, что я не мог их понять, я узнал в их речи диалект мьянко – самых свирепых, самых неумолимых каннибалов южноамериканских джунглей. Но открытие, хотя и подтвердило мои опасения за судьбу девушки, ободрило меня. Мьянко были примитивными, отчужденными, враждебными и никогда не вступали в контакт с цивилизованным человеком. Следовательно, шансы на то, что взрывающийся патрон напугает их, были выше. Но для того, чтобы воспользоваться им, я должен был добраться до огня, а сделать это незаметно и неслышно казалось невозможным. Однако, находясь за рекой, я обратил внимание на каждую деталь окрестностей, и моя долгая тренировка в буше сослужила мне хорошую службу. С одной стороны костра, почти нависая над ним своими ветвями, росло большое дерево мора, его приземистый ствол, широкие раскидистые корни и спутанные лианы позволяли легко взобраться наверх. Если бы мне удалось укрыться в ветвях и пробраться наружу по ветке, я бы почти уронил патрон в пламя внизу. Но я знал, что взобраться на это дерево без шума и не привлекая внимания индейцев было невозможно.

Но у меня был план, о котором я молился и надеялся, что он может мне пригодиться. Схватив два батата, я заполз под укрытие дерева мора и, глубоко вздохнув и собрав все свои силы, швырнул один батат в черные тени джунглей за костром. В тот же миг, как клубень врезался в кусты, дикари вскочили на ноги, мгновение прислушивались, а затем, схватив оружие наизготовку, трое из них бросились на звук. Даже девушка повернулась и уставилась на это место, в то время как четвертый дикарь остался у костра в напряженном ожидании. В следующее мгновение второй батат пробился сквозь листву и с плеском упал в воду ниже по течению. С резким криком четвертый индеец бросился прочь, в то время как остальные трое закричали и поспешили в том же направлении. Едва второй батат покинул мою руку, как я, задыхаясь, вскарабкался по стволу дерева. Я быстро добрался до самых нижних ветвей и, не обращая внимания на кусочки падающей коры и шелест веток и листьев, пополз по ветке, пока не лег, спрятавшись и тяжело дыша, в десяти футах от огня. У меня было мало времени. Индейцы уже возвращались, бормоча, озадаченные, задаваясь вопросом, что вызвало шум, и, очевидно, нервничали. Они были суеверны и, без сомнения, постоянно боялись нападения врагов, а таинственное падение моего батата натянуло им нервы. Сцена была подготовлена, самая опасная часть моего предприятия была благополучно завершена, и я почувствовал, что удача и благосклонное Провидение были со мной. Дождавшись, пока индейцы соберутся вокруг костра, я бесшумно достал из кармана патрон, раскрыл нож, зажал его в зубах и с сильно бьющимся сердцем, затаив дыхание и вознося молитву Богу, бросил гильзу в самый центр пламени. При звуке его удара и небольшом снопе искр, которые взлетели вверх, дикари вздрогнули и уставились на пламя. Но они, очевидно, подумали, что это просто упавшее или треснувшее полено, и не предприняли никаких попыток разобраться. В следующее мгновение головни полетели во все стороны, казалось, перед изумленными глазами мьянко извергся вулкан, и рев взрывающегося пороха эхом разнесся по огромному безмолвному лесу. С дикими криками ужаса, их и без того напряженные нервы не выдержали и, совершенно перепуганные до полусмерти, четверо индейцев с криками бросились бежать в джунгли. Едва стихло эхо взрыва, и прежде чем рассеялся густой дым, практически до того, как дикари бросились прочь, я спрыгнул со своего насеста на землю, перепрыгнул через костер, разрезал веревки девушки своим ножом и, подняв ее на руки, бросился с ее к моему каноэ. Хотя она, должно быть, была напугана, несмотря на то, что я, должно быть, казался ей еще одним дикарем со своими длинными волосами, нечесаной бородой и залатанной, рваной одеждой, она не кричала, не сопротивлялась, и так было до тех пор, пока я не уложил ее в свое каноэ и не оттолкнул его от берега, я понял, что она была без сознания.

Я не мог терять времени. Индейцы уже приходили в себя. Я слышал, как их крики приближались, и мне пришлось пройти через свет от остатков разбросанного костра и на виду, если они вернулись на место происшествия.

Я отчаянно налегал на весло, держась как можно дальше от противоположного берега, и, подгоняемый течением, пронесся мимо опасного места. Когда мое каноэ исчезло в темноте, сзади донесся дикий вопль, и длинная стрела с отравленным наконечником просвистела в воздухе и шлепнулась в воду в ярде от нас. Но следующая стрела упала далеко за кормой, крики стали тише, и вскоре, почувствовав, что опасность миновала, я прекратил свои безумные усилия и, тяжело дыша, позволил каноэ тихо скользить вниз по реке.

Теперь девушка зашевелилась, и вскоре она села и огляделась. Увидев меня на корме каноэ, она некоторое время пристально смотрела на меня, а затем заговорила на странном диалекте. Я ожидал услышать, как она произносит слова по-испански. Я бы не был чрезмерно удивлен, если бы она говорила по-французски или по-английски, но для меня было неожиданностью услышать, что она использует язык, который, очевидно, был индейским. Но, несомненно, она приняла меня за индейца. Я говорил с ней по-английски и по-испански и даже произнес несколько слов на французском, но, очевидно, они были так же непонятны для нее, как и ее язык для меня. Затем я попробовал португальский и несколько голландских слов, которые знал, но безрезультатно. Она снова заговорила, и на этот раз я понял, потому что она говорила на диалекте тукумари, который я знал.

– Кто ты, бородатый? – спросила она. – и почему ты забрал меня у мьянко? И с помощью какой магии огонь поднялся в воздух и наделал много шума, чтобы напугать Мьянко. Ты сделал меня своим пленником, чтобы съесть меня самому?

Я успокоил ее, сказал ей, что я друг, что я не индеец, а принадлежу к ее собственной расе, что я забираю ее, чтобы вернуть ее к ее народу, и что я вызвал взрыв, который отпугнул мьянко. Она слушала и казалась недоверчивой. Очевидно, она либо не до конца поняла мой Тукамари, либо не смогла уловить смысл того, что я сказал.

– Мой народ, – сказала она, когда я замолчал, – это паторади и ты, Бородатый, ты не один из них, и все же ты говоришь, что принадлежишь к моей расе и ведешь меня к моему народу.

Я был поражен. Эта милая светлокожая девушка спокойно и очень искренне сообщила мне, что она индианка, паторади, племя, о котором я никогда не слышал. Был ли это сон или я сошел с ума? Затем я подумал о множестве историй, которые я слышал о так называемых "белых индейцах", историях, которые я всегда считал чистым вымыслом, основанным, возможно, на достаточно распространенных индейцах-альбиносах. Возможно ли, что там все-таки были белые индейцы и что эта девушка была членом такого племени?

– Все ли паторадис белокожие, как ты? – спросил я ее.

– Нет, Бородатый, – ответила она, – не такие, как я, но цвета твоей кожи, Бородатый.

Это покончило с теорией Белого индейца, потому что я хорошо знал, что я должен быть цвета красного дерева и полностью таким же темным, как многие индейцы. Должно быть, тогда, она была альбиносом. Но каждый индеец-альбинос, которого я когда-либо видел, был отталкивающим уродом с бесцветными глазами и прыщавым лицом, а эта девушка была прекрасна. Ее волосы были блестящими и золотисто-каштановыми, глаза большими и по-настоящему голубыми, а кожа, хотя и слегка оливковая, имела розовый оттенок и совсем не была альбиносной. Тем не менее я решил, что она, должно быть, урод, потому что она не могла быть белой – я был уверен, что ни один белый человек никогда не был рядом с Паторадис, и она говорила только на индейских диалектах. Я расспросил ее дальше.

– Кто твой отец? – спросил я. – А как ты говоришь на тукумари, если ты из племени паторадис? И как получилось, что ты оказался в плену у диких мьянкос?

– Мой отец, Бородатый, был Накади, вождь паторадис, а я Мерима, его дочь, – гордо ответила она. – Мы много торгуем с тукумари, которые наши друзья, и поэтому их язык нам известен. Мьянко всегда были нашими врагами, и они разрушили мою деревню, убили моего отца и взяли много пленных. Все были съедены, кроме меня, которую спасли, чтобы отвести к вождю Мьянко на съедение, ибо те, в ком течет кровь вождя, могут быть съедены только вождями. У меня не осталось людей, Бородатый, и ты не можешь отвести меня к моему народу, как ты говоришь. Но если ты друг, как говорит твой язык, и у тебя нет желания съесть меня, тогда я благодарю тебя за твою храбрость в спасении меня от Мьянко. Но ты владеешь великой магией, и я твоя раба.

Свернувшись калачиком в каноэ, она жестом завершила свой рассказ и заснула так спокойно и мирно, как будто несколько мгновений назад она не была предназначена для пиршества каннибалов или бездомной сиротой в шкуре незнакомого существа в сердце джунглей.

Пока я плыл час за часом и смотрел на девушку, лежащую передо мной без сознания, великая тоска наполнила мое сердце, и слезы навернулись на глаза, когда я вспомнил давние годы, те времена, когда моя дочь была потеряна для меня. Теперь Судьба привела эту безотцовщину ко мне. Я решил, что, если мы когда-нибудь доберемся до цивилизации, я удочерю ее как свою дочь, чтобы она заняла место моего давно умершего ребенка.

Что, если бы она была индианкой, частично альбиносом, как я и предполагал? Она была такой же белокурой, как многие белые женщины, она была красива, ее глаза, каждое выражение лица и поступок свидетельствовали о высоком интеллекте. Обучение и образование позволили бы ей занять свое место и сделать мне честь. И если бы мы спаслись, она была бы богата, потому что разве у меня не было состояния в изумрудах и золоте? Утешенный такими мыслями, безмолвно благодаря Бога, который направил меня, я плыл дальше, пока хриплые крики попугаев и туканов и крики бесчисленных птиц не предупредили меня, что приближается рассвет, и бархатное черное небо стало синим, и звезды погасли, и тенистый лес стал чистым и свежим в свете восхода солнца.

Глава VII

Мерима проснулась, когда первые лучи солнца пробились через реку и рассеяли ночной туман. На мгновение она выглядела озадаченной, но затем ее лицо прояснилось, она улыбнулась и произнесла утреннее приветствие тукумари:

– Мануйда (пусть этот день принесет счастье), о, Бородатый.

– И тебе того же, Мануэйда, – ответил я.

Вытащив каноэ на берег, я вскоре развел костер, и выражение удивления и восторга Меримы, когда я высек огонь с помощью кремня и стали, было таким же большим, как и у людей-обезьян, когда они впервые стали свидетелями кажущегося чуда.

Но она не хотела, чтобы я готовил еду. Это была ее работа, настаивала она, работа женщины, а не великого вождя, и, добавила она, я действительно был могущественным вождем, потому что разве я не один спас ее от Мьянко? Разве я не вызвал гром с неба, чтобы уничтожить и напугать их? И разве у меня не было короны вождя из пурпурных перьев?

Она была веселой и беззаботной, как ребенок, и я удивлялся, что она смогла так быстро оправиться от недавнего тяжелого опыта и тяжелой утраты. Но индейцы, как вы, несомненно, знаете, относятся к своим горестям и неприятностям легкомысленно и не делают свою жизнь несчастной, думая о прошлом, как это делают белые люди; и у них тоже очень разумная привычка. Пока она возилась у костра, я достал самый большой кусок ткани из коры, который у меня был, и, хорошенько выстирав его, повесил сушиться на солнце, так как собирался попросить Мериму использовать его для какой-нибудь одежды. Как ни странно, хотя я давно привык видеть индийских женщин обнаженными или почти обнаженными, все же вид Меримы, лишь очень небольшая часть ее прекрасного тела и светлой кожи, прикрытая скудной, похожей на юбку полоской ткани из коры, обеспокоил меня и показался мне нескромным.

Она была очень удивлена, когда я вручил ей кусок ткани и объяснил свои пожелания, но она была готова повиноваться мне во всем и накинула его на плечи с удивительной женской ловкостью. В тот день, когда мы плыли вниз по реке, Мерима много рассказывала мне о своем племени, о своей жизни, о привычках и обычаях петорадиев. Чем больше она рассказывала мне, тем больше я удивлялся тому, что никогда раньше не слышал об этом племени. Но, в конце концов, это было не так уж удивительно, потому что, хотя я был знаком с большей частью страны и многими ее индейскими жителями, я все же знал, что на отдаленных просторах неизведанных джунглей обитают бесчисленные племена, о существовании которых не знали даже другие аборигены. И я понял, что я нахожусь в очень отдаленной части страны. Деревня Метакис, где я впервые перебрался через Ваупону, находилась далеко от побережья и поселений, оттуда я прошел бесчисленные мили дальше вглубь страны, в долину людей-обезьян, и, насколько я знал, сейчас я был еще больше в глубине страны, чем когда я был в долине. Я пытался узнать у Меримы, где обитают Паторадис, но ее знания были очень смутными, и она не имела ни малейшего представления о направлении, в котором ее унесли дикие похитители. Все, что она знала, это то, что ее дом находился в пределах видимости больших заснеженных гор и рядом с рекой, но из того, что она рассказала мне о людях, их привычках и еде, я понял, что они, должно быть, жили на сравнительно большой высоте на одном из больших внутренних плато. Ей, конечно, было очень любопытно узнать обо мне и моем народе, но она была совершенно неспособна понять идею какой-либо другой расы людей, кроме индейцев, или какой-либо другой земли, кроме той, к которой она привыкла.

Когда мы остановились в полдень на обед, мне удалось убить кюрасоу, или дикую индейку, и пока Мерима готовил это блюдо, я поискал вокруг и вскоре нашел большое виргинское дерево Седа. Из этого я получил большой лист внутренней коры, похожей на ткань, и, связав его концы прочной веревкой, сделанной из скрученных полос той же коры, я соорудил грубый и готовый, но вполне удобный и удобный гамак, поскольку я не собирался оставлять девочку спать в каноэ или на земле, подвергаясь нападениям муравьев и других насекомых-вредителей, а она наотрез отказалась позволить мне уступить ей свой гамак. Мерима весело рассмеялась над моим импровизированным гамаком, и после нашей трапезы она прошлась вокруг и собрала большой пучок шелковицы, которая в изобилии росла у воды. Весь день она усердно работала, измельчая траву и скручивая волокна в шнур, и к вечеру у нее было несколько мотков прочной, мягкой бечевки, из которых, как она сообщила мне, она планировала сплести настоящий гамак. Но хороший гамак нельзя сделать за один день, и прошло больше недели, прежде чем она, наконец, повесила свой новый гамак между деревьями. Она была очень самостоятельным существом и обладала гораздо большими знаниями о лесных ресурсах и местных ремеслах, чем я, и я часто задавался вопросом, как бы жила любая белая девушка, если бы ее оставили на произвол судьбы в джунглях, где Мерима могла бы жить вполне комфортно, если бы оказалась одна.

Кроме того, постоянно, пока мы дрейфовали на каноэ от рассвета до темноты, я строил планы на ее будущее. Если не будет несчастных случаев или отдаленной возможности столкнуться с враждебно настроенными индейцами, мы в конце концов доберемся до поселений, и на первом же форпосте цивилизации я приму меры, чтобы законно усыновить Мериму как свою дочь. Я понял, что этому могут помешать, если смуглые чиновники увидят ее и бросят на нее алчные взгляды, потому что, в конце концов, она была индианкой, а в сознании туземцев все индейцы – прекрасная добыча. Но были шансы, что первым местом, куда мы доберемся, будет какая-нибудь крошечная деревушка с оборванным босоногим коррехидором⁶ или алькальдом⁷, который будет готов сделать все, что угодно, в рамках закона или вне закона, в обмен на один из моих самородков или маленький изумруд. Даже если мы приедем в большой город и у меня будут трудности с юридическими вопросами, у меня было достаточно богатства, чтобы купить любого латиноамериканского чиновника, который когда-либо жил. Более того, там, где было поселение, была бы также церковь и падре, и моим первым шагом было бы крестить Мериму и назначить священника в качестве ее крестного отца, после чего ее статус в общине полностью изменился бы. Мериме, однако, была, конечно, законченной язычницей, и для того, чтобы осуществить мои планы, она должна была обладать некоторыми знаниями о христианской религии и желанием присоединиться к Церкви. Имея это в виду, я решил посвятить свое время ее обучению. Я рассказал ей о своей религии и попытался научить ее английскому языку. Но это было легче сказать, чем сделать. Хотя я мог бы легко говорить и понимать диалект тукумари, все же индийские языки весьма ограничены, и хотя они очень сложны и богаты, все же у них нет эквивалентов для многих наших самых распространенных слов и нет средств выражения многих наших цивилизованных идей и мыслей. Мерима внимательно слушала, деловито работая над запасом кружевной коры, которую она ловко превращала в платье, похожее на обертку, как только она поняла, что я хочу, чтобы она была одета, она захотела мне угодить. Я видел, что она восприняла мои слова как какую-то сказку или легенду. Я изо всех сил старался объяснить ей свои убеждения и произвести на нее впечатление. Она была очень умной молодой женщиной и быстро угадывала, что я имею в виду, и находила слова там, где я терпел неудачу, и вскоре она начала понимать, проявлять настоящий интерес и задавать вопросы. Я должен признаться, что многие из ее вопросов поставили бы в тупик гораздо более продвинутого богослова, чем я, и многие из ее вопросов заставили меня задуматься о том, что никогда раньше не приходило мне в голову. Почему, спросила она, христианский бог превосходит богов паторадиса? Всю свою жизнь ей давали здоровье, пищу, кров, друзей и все, чего она желала. Мог ли мой Бог дать ей что-нибудь еще? Но, как я указал, индейские боги подвели их, когда на них напали мьянко.

– А разве Бог Бородатого никогда не подводит Свой народ? – спросила она. – Неужели у народа моего Бородатого никогда не бывает войн, и их никогда не убивают?

Я покраснел и заколебался, но был вынужден признаться, что христианский бог, по-видимому, позволял Своим почитателям сталкиваться с бедствиями так же часто, как и боги индейцев. Мерима, тем не менее, была вполне готова принять христианство, не потому, что она верила в это или была обращена моими словами, а потому, что чувствовала, что это было мое желание, и поскольку это была моя религия, она должна сделать ее своей. Однако, хотя такой новообращенный может быть не всем, чего может желать строгий церковник, моя цель будет достигнута. Я знал, что она могла понять любые обычные вопросы, которые мог задать ей священник, и у нее было довольно хорошее представление о фундаментальных основах христианства. Позже ее можно будет должным образом проинструктировать. Из всего этого можно было бы предположить, что я глубоко религиозный человек, но это не так. Я не принадлежу ни к какой конкретной секте или церкви, и я твердо верю, что каждый мужчина и женщина имеют право поклоняться любому божеству или божествам, которые он или она предпочитает. Я жил среди многих рас со многими верованиями, и мне кажется, что одна религия ничем не хуже другой, при условии, что человек имеет истинную веру и живет в соответствии с учением этой религии. На самом деле у меня никогда не было никакого терпения с теми введенными в заблуждение индивидуумами или сектами, которые вечно пытаются навязать свои личные убеждения и религии тем, кто с ними не согласен. Что касается меня лично, Мерима могла навсегда остаться язычницей, или, скорее, я бы сказал, она могла навсегда придерживаться верований своего племени. Но я знал, что в католической стране, где Церковь обладает огромной властью и влиянием, было бы выгодно и ей, и мне, чтобы она была христианкой – по крайней мере, внешне. На самом деле я совсем не был уверен, что могу законно усыновить ее, пока она не крестилась.

Как ни трудно было заставить ее понять мои понятия христианства, мне было еще труднее научить ее своему языку. Она очень хотела учиться и проявляла гораздо больший интерес к моим усилиям научить ее английскому языку, чем к моим попыткам обратить ее в свою веру. Но ее язык, губы и голосовые связки, привыкшие издавать только гортанные, своеобразные звуки ее родного диалекта, были плохо приспособлены для произнесения английских слов. Часто ее попытки повторить слово за мной были очень забавными, и мы оба от души смеялись, когда она поджимала губы, морщила лицо и медленно и старательно пыталась произнести какое-то слово, но терпела полную неудачу. Но она была настойчивой малышкой и с энтузиазмом стремилась к успеху, и постепенно, по прошествии нескольких дней, она научилась произносить слова. И, к моему изумлению, когда она овладела звуками, она произнесла слова без малейшего акцента. Она была очень разборчива в этом отношении и не произносила ни слова, которое не могла бы произнести идеально. Это делало ее прогресс довольно медленным, и я предвидел, что пройдет много времени, прежде чем она сможет легко выражать свои мысли или даже полностью понимать английский, поскольку ее чувство звука было настолько развито, малейший оттенок акцента или произношение индийского слова меняет его значение, что небрежно сказанное слово или неправильно произнесенное было совершенно непонятно для нее.

Но если мои попытки обучать Мериму в чем-то мало что дали, все же они помогли скоротать время, и дни пролетели быстро. Сначала я забыл вести свой веревочный календарь, но вскоре исправил это, и на третий день после того, как нашел Мериму, я снова возобновила ежедневное завязывание узлов. Поэтому я знал, что на восемнадцатый день после выхода из туннеля мы наткнулись на первые пороги. Конечно, мы несколько раз проходили через быструю, неспокойную воду, но ничего опасного или трудного не происходило, и каноэ вело себя чудесно. Но теперь впереди тянулась длинная череда пенящихся, заполненных камнями порогов. В одиночку я бы, не колеблясь, смело проплыл через них, но с дополнительным весом и ответственностью за Мериме я очень боялся пытаться сделать это в моем хрупком суденышке. Пришвартовав каноэ у начала порогов, я сошел на берег и вместе с Меримой пошел вниз по течению, изучая стремительную воду, находя камни и размышляя о своих шансах благополучно пройти испытание. Они были не так уж сложны, как пороги в буше, и, к счастью, не было настоящих водопадов. Однако, если бы участок порогов был бы короче, я бы с трудом, но тащил каноэ по берегу, а не рисковал. Но тащить судно более мили через лес было невыполнимой задачей, и Мерима посмеялась над моей нерешительностью, заявив, что опасности нет и что много раз она преодолевала пороги и похуже в одиночку.

Более того, я знал, что она умела плавать, как выдра, потому что регулярно купалась по утрам и чувствовала себя в воде как дома, как и на суше. Поэтому, испытывая некоторые опасения, я все же оттолкнул каноэ от берега в стремительное течение.

Мерима схватил дополнительное весло, которое я ей дал, и, стоя на носу, управлялась с веслом и направляла качающееся, мчащееся судно от зазубренных черных скал со всем непревзойденным мастерством индийского лодочника. Пока она стояла там, ее длинные волосы развевались, покачиваясь и колыхаясь в идеальном ритме в такт диким вращательным движениям хрупкого каноэ, работая веслом сначала с одной стороны, а затем с другой, выкрикивая мне направление или предупреждение, и с ее раскрасневшимся от волнения лицом, я смотрел на нее в восхищении и с мыслью о том, каким она была замечательным образцом совершенной женственности.

Без ее помощи я сомневаюсь, что прошел бы через пороги безопасно. Как бы то ни было, мы ни разу не задели скалу, ни разу не черпнули даже пинту воды и почти в мгновение ока вылетели из последнего порога в спокойную реку за ним.

В течение этого дня и на следующий мы пересекали порог за порогом, и поэтому я знал, что до сих пор мы, должно быть, путешествовали по довольно ровному плато в глубине страны, а теперь спускались по склону к низинам и морю. Это обнадеживало, но я понимал, что впереди у нас еще много миль и много дней пути. Впереди могли быть еще худшие пороги и понижения, но с каждым часом, который мы ускоряли, мы приближались все ближе и ближе к убежищам цивилизованных людей. Кроме того, далеко вверх по этой реке могут быть поселения или даже большие города. Часто мы также проходили мимо устьев других рек, некоторые просто ручьи, другие реки большого размера, что заставляло меня чувствовать уверенность, что русло, по которому мы следовали, было главной рекой или притоком какой-то большой реки. До сих пор мы не встретили индейцев, и это также убедило меня, что мы находимся на большой реке, потому что индейцы редко селятся на таких больших реках, они предпочитают небольшие речушки и ручьи. И все же мы внимательно следили за случайными каноэ, вытащенными на берег, или за признаками дикарей, потому что мы никогда не могли предвидеть, что, обогнув какой-нибудь изгиб или поворот, мы могли внезапно оказаться лицом к лицу с лодкой, полной врагов, или деревней враждебных индейцев. Не раз мы находили безошибочные доказательства присутствия дикарей по соседству.

Однажды мы нашли мертвого оленя, плавающего в заводи, и со сломанным древком стрелы, торчащим из его шеи. В другой раз острые глаза Меримы заметили кусочки измельченной шелковой травы, плавающие в устье небольшого ручья. Дважды мы видели тонкие голубые спирали дыма от индейских лагерей, поднимающиеся над лесом вдалеке, а в другой раз, когда мы проходили мимо полускрытого русла, обозначавшего медленный Итабу или боковой канал, Мерима подняла руку, призывая к тишине, и издалека в джунглях мы слышали визгливый лай собак индейцев. Несмотря на свой недавний опыт общения с мьянко, Мерима, казалось, меньше боялась встречи с индейцами, чем я. Отчасти она испытывала самую приятную и безграничную уверенность в моей способности преодолеть что угодно или одержать победу над любыми дикарями, основанную, конечно, на моем удачном и успешном разгроме мьянко. Но подобное не могло повториться, и я прекрасно понимал, что у меня не будет никаких шансов с моим луком, стрелами и мачете в качестве оружия, если мы встретим враждебных индейцев. Конечно, индейцы, которых мы можем встретить, могут и не быть врагами, поскольку гораздо большее число аборигенов в стране миролюбивы и дружелюбны. Если бы я знал, где мы находимся, мне было бы спокойнее, потому что тогда я бы довольно хорошо знал, какие племена мы, вероятно, повстречаем. Но не было смысла беспокоиться об этом. Пока что судьба, удача или Провидение были со мной, и, будучи в некотором роде фаталистом и верящим в удачу, я был вполне уверен, что мы пройдем наш путь в безопасности.

Мы разбили лагерь, как обычно, у реки, но хорошо укрылись от любых случайных путешественников по течению, и, как всегда, мы были осторожны, чтобы погасить последнюю тлеющую искру костра, которая могла выдать наше присутствие, потому что я чувствовал, что опасность со стороны дикарей была намного больше, чем опасность, исходящая от летучих мышей-вампиров, которые держатся на безопасном расстоянии из-за света от огня.

Казалось, едва я закрыл глаза, как обнаружил, что проснулся, весь на взводе, внимательно прислушиваясь, как будто через мое подсознание проник какой-то сигнал опасности. Из гамака рядом со мной я слышал ровное дыхание Меримы, ни один необычный звук не нарушал тишину, и все же меня охватило странное ощущение страха, неминуемой опасности, и, не двигаясь, я перевел взгляд на лес с его черными тенями, еще более черными по контрасту с бледным светом от убывающей луны. Мгновенно мое сердце, казалось, перестало биться, и я почувствовал себя парализованным охватившим меня страхом. В двадцати ярдах от моего гамака стоял голый раскрашенный индеец, его духовое ружье лежало на небольшом дереве и было направлено прямо на меня. Позади него, как тени, крадущиеся вдоль кромки леса, были еще два дикаря, каждый из которых был вооружен духовым ружьем и мощным луком со стрелами, бесшумно, украдкой приближаясь к Мериме и мне. Я чувствовал себя совершенно слабым от ужаса. Пошевелить мускулом или издать звук означало верную смерть для меня и гибель или что похуже для девушки. По первому моему слову, по первому моему шепоту Мериме индейцы набросятся на нас, и еще до того, как они доберутся до наших гамаков, отравленный дротик вонзится в мою плоть. Я был абсолютно беспомощен, бессилен даже предупредить свою спутницу о ее приближающейся гибели. Одно движение век могло вызвать смертоносный выстрел из духового ружья, и я удивлялся, что мое учащенно бьющееся сердце и сотрясающиеся от страха конечности еще не предупредили дикаря, что я проснулся. Все ближе и ближе к гамакам подкрадывались два других индейца. Секунды казались часами, и звук ударов моего сердца, казалось, эхом разносился по ночной тишине и сотрясал мой гамак.

Пот струился с моей кожи, озноб пробегал по мне, и у меня было безумное желание закричать, вскочить, по крайней мере, предупредить Мериму, прежде чем обрушится удар.

Затем произошла странная, удивительная вещь. Внезапно индеец с нацеленным духовым ружьем повернул голову и посмотрел себе под ноги. В следующее мгновение с тихим криком ужаса он отскочил назад, выронив при этом оружие.

Услышав звук, двое других остановились и обернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как их товарищ бешено мчится в лес. Не успел он преодолеть и дюжины ярдов, как их охватила паника, и они тоже повернулись и побежали. Едва они бросились бежать, как первый парень споткнулся и упал, издав страшный, леденящий кровь крик. В следующее мгновение он снова был на ногах, и в лунном свете я с ужасом увидел, что от пят до пояса его желто-коричневая кожа была скрыта движущейся, копошащейся черной массой. Я сразу понял причину безумного ужаса дикарей, их панического бегства. Индейцы были окружены, атакованы самыми ужасными существами джунглей – неудержимым роем, миллионной всепожирающей армии муравьев!

Мерима, разбуженная первыми криками дикарей, вскочила и закричала в тревоге. При звуке ее голоса ко мне вернулись чувства, и хриплым, испуганным голосом я предупредил ее, чтобы она не вставала с гамака, и быстрыми, краткими словами объяснил, что нам угрожало и что происходило.

Храбрая, выученная в джунглях, послушная девушка, которой она была, она оставалась неподвижной, полусидя в своем гамаке, ее глаза, как мои, зачарованно смотрели на трагедию, происходящую перед нами. Отчаянно, но тщетно индейцы боролись с ордами кусачих, голодных, обезумевших от голода муравьев, которые со всех сторон окружали и подавляли их, покрывая землю живым, волнистым ковром, который неуклонно продвигался вперед, как живой поток, и безжалостно пожирал все живое на своем пути. Над визжащими индейцами кишели существа, и из-под наших гамаков, со всех сторон, с ближайших деревьев доносился звук их движущихся тел и голодных челюстей, похожий на шелест ветра среди сухих листьев. Я вздрогнул и увидел, как расширились глаза Меримы и побледнело ее лицо, когда, оглянувшись, мы увидели черные миллионы, покрывающие землю, роящиеся на деревьях, покрывающие все, кроме наших гамаков, в которых мы были в безопасности от нападения, потому что муравьи не смогут пересечь грубую веревку. Тем временем крики индейцев становились все тише. Один из троих, истекающий кровью от тысяч укусов, прорвался сквозь армию муравьев и, визжа, как сумасшедший, исчез в джунглях. Другой все еще отчаянно сражался, смахивая с глаз кишащих существ, издавая душераздирающие крики агонии, ослепленный, окруженный со всех сторон и уже обреченный. Третьего, последнего, кто поднял тревогу, заставили замолчать, он был недвижим и теперь был скрыт под роем муравьев. Еще через мгновение крики другого дикаря превратились в стоны, он опустился на землю, и вскоре все, что указывало на присутствие этих двоих, были бесформенные, неподвижные кучи муравьев. Дрожа и испытывая дурноту, я наблюдал, как, казалось бы, бесконечная армия насекомых продолжает свой разрушительный путь, по-видимому, никогда не останавливаясь даже для того, чтобы пожирать свои человеческие жертв.

Час за часом мы лежали с вытаращенными глазами, не смея пошевелиться в наших гамаках, пока, наконец, не забрезжил рассвет, и при долгожданном свете мы увидели, как последние несколько отставших от армии муравьев снуют по земле и исчезают в лесу. На небольшом расстоянии две груды чисто обглоданных белых костей и два ухмыляющихся черепа были всем, что осталось от свирепых дикарей, от которых мы были так чудесно спасены.

Пошатываясь, я выбрался из гамака, упал на колени и горячо поблагодарил Бога за наше избавление. Мгновение Мерима с любопытством наблюдала за мной, а затем, опустившись на колени рядом со мной, она тоже по-своему поблагодарила того, кто охранял нас в ту ужасную ночь.

Когда я поднялся, Мерима пристально посмотрела на меня на мгновение, в ее глазах появилось странное выражение.

– Вчера, Бородатый, я не верила в этого твоего Бога, – заявила она. – Я верила только в твою магию и богов Паторадиса. Но ни твоя магия, ни боги Паторади не могли послать муравьев убивать наших врагов, так что это, должно быть, был ваш Бог, и отныне я тоже должна поклоняться Ему.

Глава VIII

Прошло четыре дня после нашего чудесного избавления от индейцев, когда мы подошли к развилке реки. Прямо в центре она была разделена лесистым выступом, и у меня не было возможности определить, по какому ответвлению следовать. Однако это не имело большого значения, поскольку в конце концов оба русла должны были привести к побережью. Я стремился добраться до поселений кратчайшим путем и поэтому боялся идти самым длинным. Решив довериться инстинкту индейцев и женской интуиции, я предоставил выбор Мериме, и она без колебаний выбрала левый ручей.

Я знал, что очень скоро мы, должно быть, приблизимся к низменностям, мы оставили все хребты и водопады за кормой. Желтые и синие попугаи ара появились вместо красных и зеленых видов, обитавших в джунглях. Количество водоплавающих птиц и цапель увеличилось. Среди деревьев появились веерные пальмы и пальмы цвета слоновой кости. Река текла вяло, а по берегам росли широколиственные водяные растения, камыш и гигантские лилии. Я чувствовал, что всякая большая опасность от враждебных индейцев миновала, больше не было порогов, и, чувствуя себя более радостным и приподнятым, чем я чувствовал в течение многих месяцев, я продолжал грести вместе с Меримой, и теперь она выглядела вполне цивилизованно в своем свободном единственном одеянии, которое ниспадало с ее плеч до лодыжек, и с аккуратно заплетенными и уложенными волосами. С каждым днем река расширялась, и становилось все больше и больше признаков низменности, пока течение полностью не прекратилось, и мы не обнаружили, что плывем по спокойной поверхности большого озера. Повсюду были покрытые джунглями острова, и со всех сторон простирались покрытые джунглями берега без видимого выхода. Я был горько разочарован и не видел ничего другого, как грести обратно вверх по реке на многие мили и спускаться по другому ответвлению. Но прежде чем оставить всякую надежду, я решил обойти берега в поисках какого-нибудь ручья, вытекающего из озера. Я нашел не один, а десяток. Однако все они были маленькими, и один казался таким же многообещающим, или, скорее, таким же малообещающим, как и другой. Но попробовать стоило, и, если по прошествии разумного времени выбранный мной ручей не увеличится в размерах или если я обнаружу, что он течет не в общем северном направлении, я все равно мог вернуться на свой путь. Итак, продираясь сквозь растения и низко свисающие лианы, которые почти скрывали вход в ручей, я последовал по нему в джунгли. Очень быстро ручей расширился, течение усилилось, и к ночи мы снова были на большой реке.

Воодушевленные, мы болтали и смеялись за ужином, и я рассказал Мериме о своих планах на будущее. Почему-то до этого момента я никогда не упоминал о своей идее удочерить ее.

Но она была в восторге от этой идеи. На самом деле, более чем в восторге, потому что она не могла выразить свой восторг при мысли о том, что обрела нового отца, и я с трудом смог помешать ей пресмыкаться передо мной, как это делали люди-обезьяны, когда я был их королем.

На следующее утро мы отправились в путь на рассвете, и теперь я почти ожидал увидеть поляну, деревню дружелюбных индейцев или признаки присутствия человека.

Не прошло и двух часов после того, как мы покинули наш лагерь, когда, когда мы завернули за поворотреки, и в следующую секунду я издал радостный, торжествующий крик. Менее чем в миле джунгли закончились, расчищенные поля покрывали невысокий холм, и, ярко сияя в лучах утреннего солнца, стояли дома! Конечно, это были жалкие лачуги, туземные хижины из самана и соломы, но дома цивилизованных людей, а над ними возвышалась приземистая башня церкви, увенчанная крестом, четко вырисовывавшимся на фоне ясного голубого неба. Никогда еще крошечная туземная деревня не была так желанна для человеческих глаз, как этот первый взгляд на Санта-Изабель для меня. И для Мериме это было величайшим чудом, самым чудесным событием во всей ее жизни. Никогда прежде она не видела ни одного дома, кроме открытой индейской хижины, и для нее теснившиеся друг к другу лачуги на холме были самыми удивительными строениями, а церковь, должно быть, казалась настоящим небоскребом.

Мы привлекли мало внимания, когда вытащили каноэ на берег рядом с дюжиной лодок на месте высадки ниже деревни. Несколько оборванных мулатов и метисов, слонявшихся без дела, казалось, не проявили особого интереса к бородатому незнакомцу в такой же поношенной одежде, как и их собственная, который вышел из каноэ в сопровождении индианки. Они слишком привыкли видеть путешественников из буша, чтобы проявлять какое-либо любопытство, и для них, без сомнения, я казался просто еще одним торговцем с компаньоном-полукровкой. Но если бы у Меримы были крылья, а у меня были рога, я сомневаюсь, что местные жители были бы пробуждены от присущего им хронического состояния лени и летаргии. Когда мы поднимались на холм, Мерима озирался по сторонам удивленными глазами, несколько неопрятных женщин смотрели на нас из своих дверей, голые дети сновали по выжженной солнцем замусоренной улице, а несколько мужчин, которых мы видели, поглядывали на нас нерешительно, как будто задавались вопросом, кто мы такие, и по чьему поручению, и все же не обладая достаточной жизненной силой, чтобы спросить.

В скромном глинобитном жилище рядом со старой церковью я нашел падре, седовласого, худощавого священника с добрыми глазами, который серьезно, но с улыбкой приветствовал нас и спросил, чем он может мне помочь. И пока я рассказывал свою историю, или ту ее часть, которая имела отношение к Мериме, и объяснял свои планы и желания, он внимательно слушал, время от времени кивая и время от времени издавая полузадушенные восклицания изумления, пока я не закончил.

– Это странная, самая удивительная история, сын мой, – воскликнул он. – Вы видели вещи, которые не были дарованы никому другому, и через все это вас вел и охранял наш Небесный Отец. В юности я тоже был полон духом приключений и бродил далеко среди незнакомых народов, стремясь всегда распространять истинную Веру. Я знал много индейских племен – и, увы! Я боюсь, что они оказались бесплодной почвой для слова Божьего – и в своих скитаниях я слышал упоминание имени паторадис, хотя никогда не приближался к их земле ближе, чем на много лиг. Но тукумари я знал хорошо, и их язык я понимаю и немного говорю, хотя прошло много лет с тех пор, как мои уши слышали слова или мой язык пытался сформировать звуки диалекта, поэтому хорошо, что девушка говорит на этом языке, потому что так я могу разговаривать с ней. Воистину, сын мой, – продолжал он, – это достойный поступок, который ты задумал – удочерить эту девушку как свою родную дочь. И я сомневаюсь, что вам будет трудно, потому что дон Рамон, алькальд, в душе добрый малый, хотя он много пьет и не слишком внимателен к своим обязанностям. И он мой хороший друг. Я сомневаюсь, знает ли он закон или у него есть бумаги, которые необходимо подписать, но в таких вопросах я могу действовать как от имени государства, так и от имени Церкви, и все, что нужно сделать дону Рамону, это поставить свою подпись и поставить печать. Но, как ты и думал, сын мой, сначала девушка должна быть крещена и зарегистрирована как христианка и прихожанка моей церкви, поскольку по закону язычники, индейцы находятся под опекой правительства и не могут рассматриваться как другие граждане. И вы совершили самое достойное деяние, обучив ребенка истинам христианства и обратив ее к вере в нашего истинного Бога. А теперь, сын мой, я позову старую Марту и передам девушку на ее попечение, чтобы она была должным образом одета. Затем, когда мы поужинаем, побеседуем с Меримой, чтобы убедиться в ее желани, я совершу ее крещение и заполню бумаги, которые подпишет дон Рамон.

Встав, он хлопнул в ладоши, и в ответ на его призыв появилась полная, добродушная старая индианка, и в нескольких словах отец Бенедикто отдал ей свои приказы. Мерима, бедняжка, выглядела совершенно испуганной и держалась позади, потому что, конечно, она не понимала ни слова из того, что кто-либо из нас говорил, поскольку разговор шел на испанском. Но когда падре с добрым лицом ободряюще заговорил с ней на знакомом тукумари, и я также добавил несколько слов, она улыбнулась и охотно последовала за старой Мартой.

Затем отец Бенедикто задумчиво предположил, что мне тоже нужна подходящая одежда, и, позвав мальчика-метиса, он приказал ему предоставить все, что мне может понадобиться. Мыло, бритье и чистая одежда, хотя это была всего лишь грубая местная одежда из хлопка, превратили меня в нового человека, и когда я вошел в прохладную беседку, отец Бенедикто издал возглас изумления при виде моей изменившейся внешности. Когда я вошел, он ходил взад-вперед с озадаченным, обеспокоенным выражением лица. Затем, быстро оправившись от своего первого удивления моим превращением, он подошел и положил руку мне на плечо.

Его поведение и выражение лица вызвали у меня предчувствие чего-то плохого, и мое сердце упало при мысли, что это должно быть связано с Меримой. И его первые слова убедили меня, что мои опасения оправдались.

– Сын мой, – храбро сказал он, – я боюсь, что у тебя не будет возможности удочерить девушку – по крайней мере, в настоящее время. Я сделал…

– Это невозможно? – воскликнул я. – Почему нет? Если речь идет о деньгах, то у меня есть богатство и большое – золото и изумруды. Если ваш Дон Рамон…

Он поднял руку и улыбнулся.

– Нет, – сказал он, прерывая мои слова. – Это не вопрос денег, как вы думаете. Мерима, паторади, вы могли бы усыновить ребенка в полном соответствии с законами в течение часа. Но эта девушка не индианка.

– Как не индианка! – ахнул я. – Чепуха! Конечно, она индианка, альбинос или, возможно, частично альбинос, но все равно индианка.

Отец Бенедикто улыбнулся и покачал своей седой головой.

– Я тоже так думал еще несколько минут назад, – сказал он. – Но индейцы, даже паторадис, не делают прививок, а на девочке есть отметина прививки. Кто она такая, я не знаю, но в том, что она белая, а не индианка, я уверен.

Я откинулся на спинку стула, совершенно ошеломленный, недоверчивый и не верящий своим ушам.

– Но, но, – запинаясь, пробормотал я, – если она не индианка, если она белая, как… что…

– Если вы сомневаетесь в этом, вот еще одно доказательство, – объявил брат Бенедикто.

– Старая Марта нашла его среди дикарских украшений, которые носила девушка!

Говоря это, он протянул мне маленькую золотую безделушку, крошечный потертый медальон, безошибочный образец мастерства цивилизованного человека.

Мгновение я тупо смотрел на эту вещь, а затем с моих губ сорвался невольный крик, и я уставился на украшение зачарованными, неверящими глазами. Дрожа, разрываясь между надеждами и страхами, я нажал на потайную пружину, и задняя часть медальона открылась. Слезы наполнили мои глаза. Я внезапно почувствовал слабость, глядя, как человек в трансе, на то, что открылось. Это было невозможно, совершенно невероятно, но это правда. В медальоне, выцветшем и покрытом пятнами, был портрет светловолосого голубоглазого ребенка – портрет моей давно потерянной дочери, моей малышки Рут!

Переполненный эмоциями, неспособный осознать ошеломляющую истину, боясь доверять своим чувствам, я сидел там, мои глаза были прикованы к миниатюре в медальоне, слезы текли по моим щекам, пока добрый священник не привел меня в чувства, нежно положив руку на мою склоненную голову.

– О, Боже! – застонал я. – Неужели это правда? Может ли Мерима быть моей собственной дочерью? Как я могу быть уверен?

– Возможно, было совершено еще одно чудо, – сказал отец Бенедикто благоговейным тоном. – Не было ли у вашей дочери никаких примечательных знаков, родимых пятен, родинок, что-нибудь, по чему вы могли бы узнать ее вне всякого сомнения?

На короткое мгновение я собрал свои разрозненные чувства воедино и глубоко задумался. Затем, как я вспомнил, с моих губ сорвался крик радости.

– Да, – воскликнул я, – крошечное родимое пятнышко, похожее на розовый полумесяц, на затылке. О…

Но отец Бенедикто поспешил покинуть комнату прежде, чем я закончил фразу.

Через мгновение он появился снова, ведя Мериму за руку. Но не ту Мериме, которую я знал. Вместо этого я увидел восхитительно красивую девушку, чья привлекательность скорее усиливалась, чем уменьшалась из-за дешевого ситцевого платья, которое она носила. С мерцающими глазами и счастливой улыбкой священник привлек ее ко мне, когда Мерима, не узнав меня поначалу, испуганно попятилась.

– Сын мой, возблагодари Бога за то, что произошло еще одно чудо, – воскликнул отец Бенедикто, крестясь. – Девушка – твоя плоть и кровь, твоя дочь, которую никто не может оспорить. Посмотрите сами. Метка есть.

Рыдая от радости, что-то бессвязно бормоча, я обнял Мериму и на ломаном английском, испанском и тукумари попытался сказать ей, что она моя собственная, давно потерянная дочь. Она, бедное дитя, не могла этого понять и, без сомнения, подумала, что я внезапно сошел с ума. Но по мере того, как отец Бенедикто очень терпеливо рассказывал историю предполагаемой смерти Руфи и показывал ей ее детскую фотографию в медальоне, она, наконец, убедилась. Но она, конечно, ничего не помнила о своем детстве, ничего о первых нескольких годах среди тукумари, и по сей день правдивая история ее спасения, о том, как она была найдена и усыновлена индейцами, является лишь смутным предположением. Впрочем, это мало что значило. Того, что она была жива и вернулась ко мне, было достаточно, и никогда не было более веселой компании, чем мы втроем завтракали в то памятное утро в доме отца Бенедикто в маленькой Санта-Изабель.

Все это было так чудесно, так невероятно, и когда я посмотрел на Мериму, или, точнее, на Рут, в ее простом платье метиски, огромная волна радости и спокойствия охватила меня, и я почувствовал, что это действительно была моя награда за все страдания и лишения, которые я перенес. Я, вошедший в лес без гроша в кармане и одинокий, вышел Крезом с прекраснейшей из дочерей."

***

– И ты действительно веришь в эту байку? – спросил Уокер, как только Бельмонт подошел к концу рассказ.

– Совершенно верно, – ответил исследователь. – У Мередита была корона из перьев Ваупоны, у него были изумруды и золото, и у него была его дочь. Почему кто-то должен сомневаться в его истории?

– Ну, мне нужно было бы посмотреть, – заявил Блейк. – Я бы хотел увидеть такие убедительные аксессуары… особенно девушку.

– То же самое и я, – согласился Терстон.

– Вы все безнадежные скептики, – засмеялся Бельмонт, потянувшись за шляпой. – Но приходи в мои апартаменты в любой вечер, и я покажу тебе корону и некоторые самородки и камни. И ты можешь познакомиться с Мередит, он остановится у меня на некоторое время.

– Хорошо, пусть меня повесят! – воскликнул я. Уокер.

Бельмонт беззлобно ухмыльнулся у двери.

– Кроме того, – добавил он на прощание, – я хотел бы представить вам, парни, мою жену – принцессу Мериму.

1928 год

За полюсом

Вступительная записка. Доктор Эббот Э. Лайман

Прежде чем рассказать миру эту поистине удивительную историю, я считаю важным представить несколько строк пояснений, а также сделать краткий набросок или краткий обзор событий, которые привели к тому, что я обнаружил рукопись, рассказывающую о невероятных приключениях написавшего ее.

Как натуралиста, специализирующегося на орнитологии, меня давно привлекали регионы малоизученной Антарктики как богатейшее поле для моих исследований. Возможно, мой интерес к антарктической орнитологии объяснялся тем, что я жил в Нью-Бедфорде, городе, известном в прежние годы множеством китобойных судов, многие из которых ежегодно плавали в южные океаны в поисках жира морских слонов. От офицеров этих судов я получил много образцов птичьих шкурок и яиц, привезенных услужливыми китобоями. Тем не менее, эти образцы не совсем годились для научных исследований, и я, наконец, решил посетить Антарктику лично, чтобы наблюдать и изучать эту орнитофауну в ее собственной среде обитания.

Так случилось, что я нашел место на китобойном судне, направлявшемся в Южную Атлантику и Южную часть Индийского океана, и после нескольких месяцев плавания, длившегося без происшествий, я смотрел с палубы барка на хмурые горные вершины острова Кергелен⁸, или, как его еще называют, остров Запустения.

Здесь, в компании примерно десяти человек из команды барка, я был высажен на берег, и, будучи в изобилии снабжен провизией, инструментами и орудиями китобойного промысла, мы увидели, как судно отплыло в Южную Георгию⁹, чтобы там высадить другие партии, которые, как и наша, останутся на берегу, на бесплодных клочках земли до возвращения корабля в следующем году.

Мне нет нужды вдаваться в описание чудесной фауны и флоры острова, равно как нет нужды останавливаться на редких и интересных образцах, которые вознаграждали мои ежедневные прогулки по голым базальтовым холмам или по густому кустарнику и чахлой траве долин, хотя для меня те дни были полны очарования и энтузиазма натуралиста новыми областями исследований.

Достаточно сказать, что однажды туманным утром, проникнув далеко в глубь острова в поисках нового лежбища альбатросов, я был привлечен странным поведением одной из этих огромных птиц.

Казалось, она не могла подняться с земли, хотя несколько раз расправляла свои огромные крылья и взмахивая ими приподнимаясь вверх на несколько дюймов. Но каждый раз она падала и неуклюже барахталась на земле.

Подойдя ближе, я обнаружил, что ноги птицы запутались в чем-то скрытом среди камней, и, подойдя на несколько ярдов к альбатросу, я с удивлением обнаружил, что к ноге птицы привязан шнур или леска, а другой конец шнура привязан к предмету, таинственно блестевшему на свету.

Снедаемый любопытством, так как я знал, что в последнее время здесь не бывало ни одного человека, я осторожно приблизился к альбатросу и, накинув ему на голову куртку, наклонился и попытался отцепить леску от ноги птицы. Однако я увидел, что шнур, который имел необычный металлический блеск, был переплетен вокруг ноги.

Я вытащил свой матросский нож и попытался перерезать леску, которая была едва ли толще бечевки. Представьте себе мое удивление, когда острое лезвие безрезультатно скользнуло по веревке, как будто нож был деревянным, а леска стальной!

Решив, что это была какая-то веревка сплетенная из проволоки, я положил ее поперек небольшого камня и ударил по ней другим камнем, но безрезультатно. Быстро сгибать и разгибать веревку было также бесполезно, и поэтому я обратил свое внимание на предмет, к которому была прикреплена веревка и который оказался тонким стеклянным цилиндром около двух дюймов в диаметре и около шести дюймов в длину. Сквозь стекло я разглядел сверток из какого-то материала, похожего на бумагу, и, уверенный, что это какое-то послание, ударил по похожему на бутылку сосуду куском камня. Я помню, что, даже делая это, я мысленно задавался вопросом, как такое хрупкое вместилище не разбилось из-за грубого обращения, которому оно должно было подвергнуться его крылатым носителем, но даже эта смутная мысль не подготовила меня к результату от моего удара. Действительно, я не могу адекватно описать свое крайнее изумление, когда камень отскочил от стеклянного контейнера, не оставив на поверхности ни царапины, ни трещины!

В тот момент я был совершенно ошеломлен. Я нетерпеливо наклонился и осмотрел странный предмет более внимательно и тщательно. Я обнаружил маленькую защелку или кнопку около одного конца цилиндра, и когда я нажал на нее, шнур внезапно отщелкнулся.

Теперь, когда цилиндр был в моем распоряжении, я больше не обращал внимания на альбатроса, который тотчас же улетел – и это было весьма прискорбно, так как он унес с собой замечательную вязь, которая, если бы я ее заполучил, оказалась бы неоценимой научной находкой. Но мое внимание было полностью сосредоточено на контейнере, который, как я обнаружил, был удивительно легким, весом примерно как алюминий, насколько я мог судить. Но, несмотря на кажущуюся хрупкость, мне не удалось ни сломать, ни помять этот замечательный материал, как я ни старался.

Теперь мое любопытство было крайне возбуждено, ибо я твердо знал, что цивилизованный человек не знал ничего подобного и что любое сообщение или послание, заключенное в контейнере, должно быть чрезвычайно важным и интересным. Чтобы рассмотреть его поближе, я открыл карманную лупу и принялся самым тщательным образом осматривать гладкую поверхность удивительного сосуда.

При этом я случайно сфокусировал световую точку на цилиндре. Все, что происходило до этого, было ничем по сравнению с поразительным результатом этой случайности. Мгновенно материал начал плавиться и течь, как воск! В несколько коротких мгновений я расплавил по окружности дно цилиндра, и из проделанного таким образом отверстия вытащил свиток рукописи, ибо таково было содержание цилиндра, и, развернув страницы, начал читать невероятную историю, написанную в нем. Некоторые цитаты, имена и ссылки дали понять мне, что эта история не была ни вымыслом, ни работой расстроенного ума, поскольку многие из упомянутых событий, а также имена, на которые ссылались, были мне знакомы. Я отчетливо помнил отплытие корабля "Индевор", как он не смог вернуться и различные газетные сообщения о его исчезновении с публикацией списка его экипажа. Одни только эти факты, как я уже сказал, убедили бы меня, даже если бы я не был уверен в удивительных свойствах сосуда, выбранного для хранения рукописи, что рассказ был правдив, поскольку материал не мог быть получен или изготовлен в какой-либо известной стране или какой-либо известной расой людей.

С тех пор я глубоко сожалею о том, что мое увлечение рукописью отодвинуло из головы все мысли о цилиндре. Я небрежно уронил его, когда вытащил содержимое, и когда, прочитав и перечитав еще раз поразительную историю от начала до конца, я упорно искал сосуд, но не смог его найти. Мои самые тщательные и кропотливые поиски не дали результата. То ли он скатился в какую-нибудь расщелину или дыру в вулканической породе, то ли какой-нибудь любопытный альбатрос, привлеченный блеском цилиндра, незаметно приблизился и проглотил его, я никогда не узнаю этого.

Но даже без цилиндра и его шнура в качестве доказательств истинности истории, которую я так удивительно заполучил, сама история настолько реальна и имеет такую неизмеримую ценность для мира, что я без малейших колебаний публикую ее.

Рукопись, совершенно без изменений, воспроизводится на следующих страницах, и мои читатели могут сами судить о правдивости автора и важности его откровений, которые теперь впервые обнародованы. Повествование, написанное разборчиво на каком-то неизвестном носителе, похожим на своеобразный пергамент, чрезвычайно прочном, хотя и легком материале, занимало много листов и было следующим:

Глава I

Тому, кто найдет это послание:

"Я умоляю вас прочитать его, а после прочтения либо уведомить моих родственников и друзей, а так же близких моих товарищей из экипажа барка "Индевор" из Нью-Бедфорда штата Массачусетс в США, о судьбе этого судна и его экипажа, или, в случае невозможности осуществить это, передать данное письмо в какую-нибудь серьезную газету, чтобы оно было опубликовано для пользы и спокойствия всех, кто интересуется судьбой барка, отплывшего из Нью-Бедфорда четырнадцатого августа 1917 года.

Меня зовут Франклин Бишоп, я родился и жил в Фэрхейвене штата Массачусетс, по другую сторону гавани Нью-Бедфорда. В течение многих лет я ходил по морю китобоем, пока в 1917 году не отправился на барке "Индевор" первым помощником капитана Ранклина, направляющимся к Южным Шетландским островам на добычу жира морских слонов. Цена на жир сильно возросла из-за войны. На барке находилась команда из шестнадцати человек, шестеро из которых были португальскими китобоями из порта Фуншал¹⁰.

Сейчас я не могу вспомнить ни имен, ни адресов этих членов экипажа, если вообще когда-либо знал их, потому что большинство из них были отбросами людского общества, и на борту их знали только по именам или прозвищам. Шкипером был Джордж Рэнкин из Нью-Лондона, штат Коннектикут. Вторым помощником был Джейкоб Мартен из Ноанка, штат Коннектикут. Бондарем был Николас Честер из Мистика, штат Коннектикут, а плотником – огромный, костлявый скандинав по имени Олаф Джонсон. Но имена не имеют большого значения, так как я не сомневаюсь, что даже по прошествии шести лет владельцы барка или Нью-Бедфордские судовые списки 1917 года смогут предоставить имена всех матросов, за исключением португальцев, и я упоминаю имена только для того, чтобы доказать правдивость моего рассказа и побудить того, кто его найдет, сообщить о судьбе барка и его команды.*

*Примечание доктора Лаймана.

Ниже приводится вырезка из "Нью-Бедфорд Меркури" от 14 августа 1917 года: "Отплыл: Барк "Индевор". Рэнкин – Гофа. Южная Георгия и Южные Шетландские острова через Фуншал. Мы с удовольствием отмечаем отплытие старого китобойного судна "Индевор". Это первый из некогда великого флота китобоев Нью-Бедфорда, отправившийся в Южную Атлантику за многие годы, и мы верим, что это означает пробуждение давно спящего промысла, который когда-то сделал имя Нью-Бедфорда узнаваемым во всех уголках мира. Это прямой результат Великой войны и последовавшего за ней повышения цен на нефть, и хотя последнее может быть является лишь временным, наши все еще исправные старые корабли могут еще пожинать золотые урожаи, пока держаться высокие цены. Офицеры хорошо известны и опытны, и мы желаем им и владельцам всяческих успехов и удачного плавания. Офицеры "Индевор" следующие: капитан Джордж Рэнкин из Нью-Лондона. Первый помощник Фрэнк Бишоп, Фэрхейвен. Второй помощник, Джейкоб Мартен, Ноанк. Штурман, Николас Честер, Мистик. Плотник и кузнец, Олаф Джонсон, Кристиан, Швеция. Кок, Вильям Аутербридж, Гамильтон, Бермуды. Боцман-китобой, Джейк Хильдебранд, Нантакет. Генри Фогарти, Мартас. Майкл Мендоса, остров Зеленого мыса.

Наше путешествие, как только мы покинули Фуншал, было приятным, и при благоприятных ветрах и хорошей погоде мы быстро шли до юга Тристан-да-Кунья, когда столкнулись с ухудшением погоды с северо-восточным штормом, который заставил нас убрать паруса до почти голых мачт. Но даже тогда старый барк так сильно раскачивался из-за высоких крутых волн, что мы, наконец, были вынуждены подняться и разлить перед носом корабля жир¹¹. Это облегчило ход корабля, но нас сильно сносило в сторону, и когда на пятый день нам удалось определить координаты, мы оказались далеко от нашего курса – около 45° южной широты и 11° западной долготы. Точных цифр я сейчас не помню.

Едва мы подняли паруса и взяли курс, как с северо-запада на нас обрушился еще один, еще более сильный шторм, и под голыми мачтами мы неслись, гонимые им, в течение шестидесяти часов, когда с помощью каторжного труда нам удалось установить лоскут паруса и задать курс барку.

Час за часом шторм завывал в снастях, а мы с ноющими спинами и натруженными руками день и ночь трудились у насосов.

Постепенно ветер стих, и за ним последовал сильный холод, с мрачным, свинцовым небом и редкими шквалами снега. В то время как между этими порывами ветер стихал, и мы беспомощно дрейфовали по воле мощных и неизвестных нам течений этой части океана. В течение пяти долгих, утомительных дней мы дрейфовали, небо становилось все более и более угрюмым, и без проблеска солнечного света, чтобы мы могли сделать наблюдения и определить свое местонахождение.

На шестой день с запада накатил длинный тяжелый маслянистый вал, который говорил о предстоящем ветре, и паруса были плотно зарифлены, готовые к ожидаемому удару. Наконец на горизонте мы увидели белую полосу, поблескивающую в чернильной мгле, и едва мы ухватились за поручни и снасти, как на нас обрушился ураган, слепящий и мокрый снег. Барк накренился так, что стало казаться, что реи корабля цепляются за высоченные волны, которые проносились мимо его фальшборта. Затем постепенно судно выпрямилось и, несясь впереди ветра, прорвалось сквозь огромные волны в сумасшедшей гонке. В течение десяти часов шторм визжал и выл с неослабевающей яростью, и все усилия направить корабль по ветру были бесполезны. Кроме того, град и снег были такими плотными, что мы могли видеть только на кабельтов от корабля, в то время как такелаж и рангоут были облеплены тоннами льда, а манипулировать канатами было все равно что тащить стальные прутья. И вдруг откуда-то сверху донесся пронзительный крик: "Айсберг впереди! Лево руля! Ради бога, круче влево!"

Подскочив к штурвалу, я навалился на него всем своим весом, но даже с двумя людьми, которые уже были возле него, мы не смогли повернуть корабль и на полрумба и через секунду со скрежетом врезались в айсберг.

Сотрясение было так велико, что все матросы повалились на палубу, и с оглушительным ревом фок- и грот-мачты полетели за борт, увлекая за собой левый фальшборт и проделывая зияющую дыру в борту барка, когда зазубренные обломки стукнули в него на следующей волне.

На мгновение все пришли в замешательство. Португальцы бросились к лодкам, но обнаружили, что все, кроме двух, застряли, и попытались перерезать шпангоут. К счастью, канаты так обледенели, что некоторое время они не могли спустить шлюпки, и за этот короткий промежуток времени капитан и я, вместе с другими офицерами, сумели согнать обезумевших парней с лодок и восстановить хоть какой-то порядок.

Провизия и вода были брошены в лодки, но корабль оседала так быстро, что капитан Рэнкин решил, что ждать дальше – это верная смерть. Соответственно шлюпки были немедленно спущены на воду, но, глядя на огромные волны и чувствуя на себе ледяной ветер, я повернул назад и предпочел рискнуть пойти ко дну вместе с кораблем, чем добавить свой вес к перегруженным шлюпкам, которые, как я рассудил, едва ли проживут час в ужасающей морской стихии и при таком сильном ветре.

Плотник Олаф принял решение присоединиться ко мне, и, стоя на быстро тонущем остове корабля, мы увидели, как два крошечные вельбота отчалили и исчезли в мокром снегу с подветренной стороны. Некоторое время мы ожидали, что корабль утонет под нами, и единственной нашей надеждой было то, что мы успеем соорудить какой-нибудь импровизированный плот до того, как судно пойдет ко дну. С этой мыслью мы сразу же начали собирать все материалы, какие только могли. Но задолго до того, как мы добыли хотя бы небольшое количество того, что нам требовалось, корабль осел так, что палуба поднималась над водой всего на несколько дюймов. Затем внезапно он накренился на левый борт, немного повернулся и с легким содроганием остался неподвижным, если не считать легкого покачивания на волнах. На мгновение мы были поражены и озадачены и не могли понять, в чем дело, ибо я знал, что под нашим килем лежат сотни саженей воды. Однако вскоре мы пришли к пониманию ситуации. Очевидно, айсберг, на который мы налетели, выступал далеко под водой, как огромный шельф, и наш корабль, пройдя над ним до того как врезаться, теперь осел, и уперся килем в затопленный шельфовый лед. Пока что мы были в безопасности, и хотя барк покоился в таком наклонном положении, что нам приходилось ползти, а не ходить по палубе, все же мы благодарили Бога за то, что оказались здесь, а не метались в маленьких лодках по милости бури.

Так как оставаться на палубе не было необходимости, мы вошли в каюту, достали еду и питье и сумели установить печку, чтобы разжечь огонь, который оказался очень полезным для наших озябших и онемевших тел. Здесь мы сидели и курили бессчетные часы, пока до нас смутно доносился шум бури и волн, или пугающий нас скрежет киля баркаса о лед под нами. Постепенно шторм утих, и волны не так сильно бились о наш искалеченный корабль. На рассвете мы оба заснули и проснулись только тогда, когда нас разбудил холод, который стал ужасающим, когда огонь угас. Мы разожгли печь заново и, завернувшись в теплые плащи и дождевики, вышли на палубу. Солнце ярко светило у самого горизонта, но, насколько я мог видеть, там не было ничего, кроме сверкающих льдин, разбитых узкими открытыми полосами темной воды и высокими айсбергами. Наблюдая за некоторыми точками, мы вскоре обнаружили, что нас быстро несет на юг, и я спустился вниз, чтобы найти свой секстант и сделать наблюдение. К своему огорчению, я обнаружил, что капитан забрал с собой приборы, и у нас не было возможности вычислить наше положение, за исключением догадок. Тщательно рассчитав скорость нашего дрейф и предположив, что мы перемещались с той же скоростью и в том же направлении с момента столкновения со льдом и учитывая наше продвижение с момента последнего наблюдения, я решил, что наши широта и долгота должны быть около 70° южной и 10° восточной. Холод был теперь так силен, что мы спустились в каюту, лишь изредка осмеливаясь выйти на палубу, чтобы встретиться с тем же медлительно дрейфующим льдом. Наше дело казалось безнадежным, так как мы хорошо знали, что находимся далеко за пределами маршрутов любых кораблей и что, если не произойдет какого-нибудь чуда, мы обречены провести остаток наших дней на этом беспомощном обломке, мучительно умирая от голода. С такими мыслями мы легли спать ночью, и в течение шести дней наше существование было лишь повторением предыдущего дня.

Утром седьмого дня мы были поражены шумом, скрежетом и внезапно сильным покачиванием корабля. Выбежав на палубу и опасаясь самого худшего, мы были поражены, увидев всего в кабельтове от нас скалистый, покрытый льдом берег, за которым возвышались высокие горы с вершинами, скрытыми в облаках. К нашему большому удивлению, мы также заметили, что погода значительно смягчилась, и несколько больших моллюсков кружились вокруг корабля, в то время как тюлени и морские леопарды грелись на скалах над линией прибоя. Наша ледяная колыбель помешала кораблю пристать к земле, но через несколько минут нам удалось перебраться через образовавшийся лед и вскоре мы вышли на гальку. Затем с помощью канатов и кошек нам удалось пристать к берегу. Теперь мы были вполне уверены, что корабль не уплывет по течению, и даже если налетит шторм и вынудит нас покинуть каюту на борту, мы, без сомнения, сможем спасти достаточно обломков, чтобы построить какое-нибудь судно, на котором сможем сбежать с этой мрачной и неизведанной земли.

В течение следующих двух или трех недель мы занимались тем, что доставляли на берег топливо и провизию и строили маленькую хижину или укрытие, в котором можно было хранить запасы или искать убежища в случае бедствия на корабле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бушме́ны – собирательное название, применяемое к нескольким коренным южноафриканским народам охотников-собирателей, говорящим на койсанских языках и относимым к капоидной расе. Проживают на территории Южной Африки, которая охватывает Ботсвану, Намибию, Анголу, Замбию, Зимбабве и Лесото.

Вернуться

2

Буш – типичные для некоторых районов Африки, Южной Америки и Австралии обширные пространства, поросшие кустарником или низкорослыми деревьями.

Вернуться

3

Калибан – сын ведьмы Сикоракс, наполовину человек, наполовину монстр. Один из главных персонажей романтической трагикомедии Уильяма Шекспира "Буря".

Вернуться

4

Калеба́с, калебаса (исп. calabaza – тыква) – традиционный сосуд для приготовления и питья мате, тонизирующего напитка народов Южной Америки. Сосуды выделывались индейцами из древесной тыквы-горлянки.

Вернуться

5

Король умер. Да здравствует король! (фр. Le Roi est mort, vive le Roi!) – традиционная французская фраза, которая произносится в некоторых странах во время провозглашения нового монарха.

Вернуться

6

Коррехидóр (исп. corregidor) – административная и судебная должность в городах и провинциях феодальной Испании, а также в её колониях.

Вернуться

7

Алька́льд (исп. Alcalde) – в средневековой Испании и Португалии административная и военная должность, обозначавшая во времена Реконкисты назначавшегося королём коменданта крепости.

Вернуться

8

Главный остров одноименного архипелага в южной части Индийского океана, состоящая из одного большого острова и около 300 мелких островов и скал.

Вернуться

9

Крупный субантарктический остров в южной Атлантике, является крупнейшим в одноимённом архипелаге. Административно является частью заморской территории Великобритании Южная Георгия и Южные Сандвичевы Острова.

Вернуться

10

Фунша́л (порт. Funchal) – главный город и морской порт острова Мадейры (Португалия)

Вернуться

11

Издревле моряки считали, что если в страшную бурю вылить за борт китовый жир, то море на время успокоится и корабль сможет пройти опасный участок, либо переждать самый сильный шторм.

Вернуться