Александра Диордица
Семь тысяч знаков

О жизни, любви и человеческих отношениях.

От автора

Каждый мой сюжет, строчка и фраза этой книги прошли сквозь меня. Сочиняя истории, я погружаюсь в мир своих героев и их коротких, поместившихся всего в нескольких тысячах знаков, но таких ярких жизней, плачу и радуюсь вместе с ними. Мне будет очень приятно, если и вы, мои читатели, разделите эти эмоции вместе со мной.

Александра Диордица.

ВКонтакте: vk.com/alneru

Часть 1

Каждый человек – личность,

каждое событие неповторимо

и совершенно точно имеет значение.

Право на ошибку

Дрей опять был вынужден искать место для нового жилища. Дом, который они строили так долго, был уничтожен, многие погибли. Теперь их меньше, а значит, строительство растянется на неопределенный срок. Дрей посмотрел на Марру. Кажется, она устала в пути не меньше, но виду не показывает. Идет сосредоточенная, задумчиво глядя вперед. Ноша Марры – строительный материал для будущего дома – велика.

– Помочь? – Дрей догнал ее на повороте. По правилам колонии нельзя обгонять друг друга, пока они идут по цепочке. Но на его сердце было тревожно за Марру.

– Спасибо, все в порядке, – Марра даже не обернулась на него, четко соблюдая указания Старшего. Старший, Бру, шел самым первым. Именно он должен решить, где они осядут, где будет подходящее место.

Солнце уже встало. Они шли всю ночь. Наконец цепочка остановилась. Все собрались вокруг Бру, приготовившись слушать.

– Считаю это место пригодным, – хрипло начал Старший. – Местность холмистая, неровная, много зелени, есть песок. Располагайтесь.

Дрей с удовольствием скинул строительный материал в общую кучу и подошел к Марре.

– Объявили отдых, не хочешь прогуляться?

– Ты же знаешь, я не могу. – Она холодно посмотрела на него. Дрей вздохнул.

– Пойдешь к нему?

– Разумеется.

Дрей в сердцах пнул землю.

– Марра, я понимаю: я простой строитель, ты королева. Я никто! Но я не могу смириться. Сегодняшнюю ночь ты проведешь с ним, а я буду сидеть на этой поляне и знать о том, что та, которую я люблю больше всего на свете, не придет ко мне.

Марра дернулась как от удара.

– Для чего ты мне все это говоришь, Дрей? Ничего нельзя изменить! Ты прекрасно знаешь, что это правило. А правила не нарушают. Мы только что потеряли Дом – место, в котором жили так долго. Многие погибли. Сейчас, как никогда, я должна быть с Бру!

Дрей отвернулся. Солнце уже стояло высоко над землей, пора было начинать работу.

– Уходи, – не оборачиваясь проговорил он. Марра печально посмотрела ему в спину.

– Прости меня…

Прошло время. Марра теперь жила отдельно, в Царской камере. Ее построили самой первой. Вся колония с нетерпением ждала появления малышей. Дрей нашел утешение в работе. Дом был почти готов. Зимовальную камеру и хлебный амбар делали на совесть. Теперь можно был не переживать о предстоящих холодах. Когда закончили постройку коровника и перешли к кладбищу, все вздохнули с облегчением – осталось совсем немного.

Вечером Бру собрал всех на совет. Дрей старался не смотреть в его сторону, понимая, что может не совладать с собой и, чего доброго, накинется на Старшего в порыве ярости.

– У нас возникла большая проблема, – начал Бру, когда все притихли. – Нам необходимы зеленые иглы для маскировки и укрепления дома, но разведчики и рабочие обошли все на много шагов вперед и не нашли ничего похожего. Без них Дом не выдержит холодов.

Старший оглядел собравшихся. Все зашумели, заохали. Старики перешептывались между собой, огорченно вздыхая. Совет ни к чему не привел. Никто не знал, где добыть зеленые иглы. Расстроенные и испуганные, все стали расходится по своим местам, перешептываясь и взволнованно охая.

Дрей сидел на земле и смотрел на закат. Неужели и здесь они не обретут настоящий, надежный дом? Как это важно, думал он, иметь место, в котором ты в безопасности, где тебе ничего не страшно, где можно спокойно заснуть и радостно проснуться.

– Размышляешь? – Биба, толстый и неуклюжий увалень, подсел к Дрею. Они не дружили, так, здоровались при встрече. Но сейчас Дрей был рад собеседнику.

– Многие наши старики не переживут еще одного перехода, – тихо сказал Дрей. – И Марра…

Биба понимающе кивнул.

– Ей нельзя сейчас уходить в таком положении.

Дрей вздохнул. Все еще больно, невыносимо больно. Он отдал бы за Марру все, что у него есть. Отдал бы жизнь, если бы та была ей нужна.

В вечерней тишине послышался какой-то шорох. Собеседники обернулись на звук. На них смотрел чужак.

– Кто вы такой и что здесь делаете? – Дрей с интересом разглядывал незваного гостя. Тот был тощим, и каким-то жалким, а потому не вызвал у Дрея особенных опасений.

– Это неважно, – чужак посмотрел на Дрея. – Я случайно узнал, что вам нужна помощь.

– Вы что, подслушивали наше собрание?

– У меня есть то, что вам нужно, – глухо сказал чужак, игнорируя вопрос Дрея. – Идем!

Дрей и Биба знали, что покидать Дом после заката строго запрещено. За это можно и на кладбище загреметь. Но ситуация особенная. Если есть хоть один шанс спасти своих и достроить жилище, они просто обязаны им воспользоваться. Не раздумывая больше, Дрей и Биба отправились вслед за незнакомцем.

Шли долго, петляя тропами, то поднимаясь на холмы, то спускаясь в низины. Наконец чужак остановился перед большими зарослями кустарника.

– Сразу за ними – то, что вам нужно, – незнакомец с удовлетворением смотрел на то, как Дрей и Биба раздвигают ветки и вглядываются в темноту.

– Вижу, вижу! Дрей мы спасены! – Биба пританцовывал на месте, не в силах сдержать радость.

Надо проложить маршрут, и тогда рабочие за день натаскают столько материала, сколько необходимо. Дрей задумчиво смотрел на большие залежи зеленых игл. Так много их в одном месте он не видел никогда. Что ж, Марра спасена, это главное. «А может, остаться тут? Одиночкой?» – мысль пронзила Дрея словно стрела. Уйти и жить одному? Без общины, без дома? Без Марры… Страшно и немыслимо, но так притягательно убежать от боли и ревности, стать отшельником.

– Спасибо тебе, чужак! – Дрей с чувством посмотрел на незнакомца, тот лишь хмыкнул и развернулся, чтобы уйти.

– Постой, – Дрей окликнул нежданного помощника, – почему ты нам помогаешь?

Чужак обернулся и посмотрел на Дрейя.

– Я потерял свой дом. Всех, кого я любил, с кем жил долгие годы. Уже много лет я один. Скитаюсь по земле, разведываю, рассматриваю, примечаю. И если могу кому-то помочь спасти самое дорогое, что есть в их жизни, то делаю это.

Вернувшись в колонию, Дрей и Биба рассказали старшему о ночной находке. На радостях всем объявили выходной, отправив лишь дежурную группу за зелеными иглами.

Дрей решил, что уйдет. Теперь он точно знал, что выжить в одиночку возможно, чужак доказал это. Перед тем как покинуть колонию навсегда, он был обязан попрощаться с Маррой, хотя понимал: если его застукают в Царской камере ⎯ убьют на месте. Но желание увидеть любимую в последний раз было выше страха смерти.

Но Дрею везло – незамеченным он пробрался до самого последнего сторожевого поста. Солдат был один. Дрей напал на него внезапно и тихо, понимая, что это его единственный шанс увидеть Марру. Солдат был обессилен ночным дежурством, к тому же не ожидал нападения. Обезвредив его и зайдя внутрь Царской камеры, Дрей сразу увидел Марру. Она спала, дыхание было ровным и спокойным.

– Любимая моя! – прошептал Дрей. Он не хотел ее будить, но не выдержав, лишь на секунду коснулся той, которая была так дорога.

– Дрей? Что ты здесь…

Марра не успела закончить фразу – страшный удар сотряс дом. Стены начали осыпаться. Огромное, невиданных размеров бревно рушило все, что строилось с таким трудом. Рушились входы и перегородки, перемалывались, словно в большом миксере Зимник и Хлебный амбар. Страх и ужас стояли в доме. Сонные солдаты и строители хаотично сновали туда-сюда, пытаясь спастись. Многие старики даже не успели проснуться. Ветки, камни и трупы смешались в одну страшную гору.

– Марра! – Дрей вцепился в любимую, и огромная палка отшвырнула их на несколько метров назад.

– Дети! Мои дети! Наши дети! – кричала Марра, хватаясь за Дрея. Стены осыпались, со всех сторон летели щепки. Ужас и тьма накрыла их. Свет погас…

– Максимка, сколько раз я тебе говорила, что не надо ломать муравейник! – Бабушка строго смотрела на пятилетнего внука и качала головой.

– Ну ба-а-а, – заканючил внук, – я устроил им войну и землетрясение. Они так здорово там бегают. А еще я нашел их яйца! Смотри, как много.

Надежда Матвеевна, пережившая весь ужас, страх и лишения Второй мировой войны, вздрогнула и посмотрела на внука.

– Для кого-то, мой дорогой, мы тоже можем быть муравьями. Кто-то большой и сильный приходит и ломает огромными палками человеческие судьбы, уничтожает жизни. Рушит то самое дорогое и светлое, что дает человеку силы, его дом, семью, родных. И пусть ты всего лишь разворошил муравейник, но откуда тебе знать, сколько горя и боли ты принес просто потому, что тебе это показалось забавным?

Мальчик плакал. Утирал нос грязными ручонками и беспомощно смотрел на бабушку.

– Я не хоте-е-ел! – ревел внук. – Мне их жа-а-алко! Что же теперь делать?

Бабушка обняла мальчика и сказала:

– Давай постараемся им помочь? Иногда даже самую страшную ошибку можно исправить, если набраться смелости и признать ее.

Максимка вытер слезы и улыбнулся.

– Я видел, как несколько муравьев несут елочные иголки вон из того угла, я сейчас их донесу им. Мне-то близко, а им долго идти, я тут все поправлю, как смогу.

Бабушка кивнула.

– А вот этих двоих, – малыш ткнул пальчиком на двух сплетенных тельцами муравьев, – я перенесу вон под ту елку и яйца их туда тоже положу. Пусть у них отдельный дом будет!

Надежда Матвеевна улыбнулась, наблюдая за тем, как рьяно внук принялся за дело. «Если бы так же легко исправлялись человеческие судьбы…» – подумала она и, сев на лавочку, продолжила вязать свитер.

Девочка с пронзительными синими глазами

– Мамуля, смотри, я лечу жука! Я приклею ему крылышко, и он снова будет летать! – девочка лет пяти с пронзительными синими глазами восторженно смотрела на мать.

– Фу, Аделина! Как тебе не противно? Брось сейчас же эту мерзость и пошли домой мыть руки. – Высокая, тучная женщина брезгливо смотрела на дочь. Девочка потухла. Опустив глаза, она осторожно положила жука на землю и побрела за матерью.

– Аделина! Ты опять стащила хлеб! – мать в ярости смотрела на девочку. – Тебе вчера тренер что сказал? Надо худеть! А ты что?

– Мамочка, но я вешу нормально для своего возраста, – робко попыталась возразить дочь.

– А для фигурного катания » нет! Посмотри, какие у тебя ляжки! Как у коровы!

Адочка оглядела худенькие ножки.

– Да, мама, – вздохнула она и прошелестела чуть слышно: – Как у коровы…

Мать сидела на трибуне и куталась в шерстяное пальто. Вообще, родителям нельзя присутствовать на тренировках, но для нее Андрей Юрьевич, именитый тренер с кучей регалий и наград, сделал исключение. Ее Адочка – будущая звезда. Олимпийская чемпионка! Спортсменка мирового масштаба! А то, что полновата, это ничего, похудеет. В холодильнике у них теперь не водилось ничего съестного, как шутил Адочкин папа Михаил Семенович, ужиная в «Макдональдсе», только какая-то трава, и пророщенные зерна. Последние выглядели как личинки огромной гусеницы и ничего, кроме рвотного позыва, у Михаила Семеновича не вызывали. Впрочем, жену это не волновало. Даме давно не было дела до того, что думает и говорит муж. Вся ее жизнь была сосредоточена вокруг одной великой миссии – сделать из Адочки чемпионку.

– Стрельцова, аккуратнее! Я же говорил, не бери разгон сразу, добавляй, добавляй позже на элементе. Ах ты! Тьфу! – тренер хлопнул себя по боку, увидев, как девочка пыталась выполнить поворот и плашмя упала на лед. – И падать ты, Стрельцова, так и не научилась! Ну не реви, не реви. Иди уже в медпункт, для тебя на сегодня тренировка закончена.

Мать Ады бежала со своего места практически перепрыгивая через трибуны. Девочка стояла у выхода на лед, утирая кровь с лица.

– Как это закончена? Андрей Юрьевич, еще же сорок пять минут! Мать плечом оттолкнула дочь, даже не взглянув на нее, пытаясь докричаться до тренера. Мужчина подъехал к бортику, посмотрел на девочку. Вздохнул.

– Наталья Петровна, у нее нос разбит и шишка на лбу надувается. Ей в медпункт надо, а по-хорошему – рентген бы сделать, вдруг сотрясение.

Женщина словно вспомнила, что у нее есть дочь, посмотрела на Аду, задумалась на минуту.

– Да нет, ушиб просто. Адочка, дочка, ты же сможешь тренироваться?

Девочка с пронзительными синими глазами, в которых блестели слезы, медленно кивнула. Ее тошнило и очень болела голова. Но сказать матери, что тренироваться не может, было немыслимо. Ее спас тренер.

– Сегодня до занятий я ее не допущу. И точка. Всего хорошего, Наталья Петровна. – Андрей Юрьевич вернулся к прерванной тренировке…

– Ада, завтра твои первые соревнования. Ты должна показать все, на что способна. Я жду от тебя только первого места! – Наталья Петровна сидела на кухне с дочерью и приклеивала стразы к костюму для выступлений.

– Я очень постараюсь. – Ада вздохнула. Она тренируется каждый день, по пять часов. Даже в воскресенье. Уроки делает в промежутках между выходами на лед. Уже получила три перелома, два сотрясения мозга и стертые в кровь ноги. Она ненавидит этот чертов лед! Но завтра выйдет на него, чтобы занять высшую ступень пьедестала. Иначе мама ее убьет.

Иногда Аделина думала, что лучше бы ей вообще не родиться. А в идеале – родиться в другой жизни, где мамочка добрая и ласковая, папа ночует дома, как раньше, а она, Адочка Стрельцова, учится на ветеринара. Ада любила животных. Не просто любила, а каким-то невероятным образом чувствовала их. К ней тянулись все: бездомные собаки, дворовые кошки. Звери в зоопарке безбоязненно шли именно к ней, выбирая из толпы людей девочку с пронзительными синими глазами. Ада лечила бездомных котят с перебитыми лапами, выхаживала соседского ротвейлера, когда тот попал под машину. А однажды даже самостоятельно пришила котенку хвост. Его погрызли собаки, и подбежавшая девочка смело разогнала свору псов, нападавшую на котенка. Дворняги заскулили и, поджав уши, отошли. Ни одна не посмела напасть на ребенка. Забрав котенка и остатки его хвоста, Ада мастерски пришила его на место. Кота мама оставить не разрешила, как, впрочем, не разрешала и многое другое. Дружить с ребятами, потому что они все лентяи, лодыри и ничего в жизни не добьются. Кататься на роликах, потому что можно упасть и получить травму перед соревнованиями. Надевать красивые платья, потому что лучшая одежда – спортивный костюм, а место для прогулок – турники в парке. Всегда надо поддерживать форму. Мама не давала есть досыта, и Ада всегда ходила голодная. Видя, как вечером мама наворачивает тарелку пельменей со сметаной, девочка сглатывала слюну и отворачивалась. Ее ужин состоял из салата и отварной грудки. Каждый день. Потому что у мамы была цель сделать из Адочки олимпийскую чемпионку. И мама шла к этой цели с напором локомотива, совершенно не интересуясь, готова ли дочь ехать с ней в одном поезде.

Те, свои самые первые соревнования Ада проиграла. От волнения она не могла собраться, в туалете раздевалки ее тошнило. Выйдя на лед, она перепутала элементы и не уложилась в музыку. Тренер успокаивал девочку. Подбадривал, говорил, что так бывает и в следующий раз все будет хорошо. И Ада почти поверила. Но тут в раздевалку ворвалась мама. Увидев ее взгляд, девочка вся сжалась. В следующую секунду женщина, размахнувшись, ударила Аду по щеке.

– Какая же ты неуклюжая! Сколько же в тебя нужно вкладывать…

Ада заплакала. Тренер отвернулся, качая головой. Он давно перестал связываться с этой импульсивной напористой дамой. Искренне жалел Аду, но не понимал, как может ей помочь.

А потом Ада встретила Рому. Он играл за городскую хоккейную команду. Они так и познакомились, на льду. Пронзительные синие глаза девочки встретились с темно-карими глазами парня. И Ада поняла, что влюбилась. Тогда девочке уже было четырнадцать, и она была подающей надежды фигуристкой. Мама добилась своего, и теперь в жизни Аделины, не было ничего, кроме льда и постоянных тренировок. Даже школу она посещала нечасто, сдавала экзамены экстерном – мамам и там договорилась.

Но когда появился Рома, все изменилось. Он ждал ее после тренировок, и они до умопомрачения целовались в раздевалке. Несколько раз он провожал девочку домой, и Ада с ужасом думала, что будет, если об этом узнает мама.

– Сначала олимпийское золото, потом все остальное! – часто твердила она, в сотый раз рассматривая медали дочери. Мама помнила каждое ее выступление, каждую победу и каждую ошибку. Она монотонно, как заправский тренер, разбирала каждое движение Аделины, заставляя дочь снова и снова отрабатывать неудавшиеся элементы. Рома больше ее не провожал. Все их встречи проходили в ледовом дворце, где оба тренировались. Он писал ей нежные эсэмэски, а она придумывала имена их будущим детям.

Все случилось на российском чемпионате среди юниорок. У Аделины Стрельцовой были все шансы взять золото. Мама, естественно, отправилась с ней в Москву, где проходили соревнования. И Рома, зная, как для Ады важны эти выступления, поехал тоже и зашел к ней в раздевалку перед выходом. Нежный поцелуй любимого снова заставил сердце девочки трепетать от счастья. Она обняла его нежно и ласково, перебирая руками русые волосы. Именно в этот момент в раздевалку зашла мама. Ада не помнила, что именно она лепетала. Мама вытолкала девочку на лед, прошипев в самое ухо: «Только попробуй не принести медаль».

Медаль Ада принесла. Серебро. А Рома больше не позвонил. Когда она вернулась в родной город в статусе серебряной призерши, Ромы в местной хоккейной команде уже не было. Мама и тут постаралась. Ада пыталась узнать, куда он пропал, но никто не мог ответить на этот вопрос: ни друзья по команде, ни тренеры. Спустя годы она узнала, что мама ходила к родителям парня и грозилась посадить его за совращение несовершеннолетней. Семья Ромы, поменяв квартиру, уехала из города. Решили не связываться.

К двадцати годам Аделина Стрельцова стала олимпийской чемпионкой по фигурному катанию. В жизни девочки с пронзительными синими глазами не осталось больше ничего. Она выполнила миссию, которую возложила на нее мать.

– Что теперь, мама? – спросила Аделина с набитым ртом, сидя вечером на кухне. Мать на радостях устроила шикарный пир. Наготовила вкусного: салаты, котлеты, даже купила хлеб… Девушка ела за обе щеки и не могла остановиться.

– Теперь еще несколько чемпионатов – и тренерство! Ты будешь получать хорошие деньги! Можно подумать об открытии своей школы, – мама с горящими глазами обрисовывала перспективы дальнейшей счастливой жизни. СВОЕЙ счастливой жизни.

Ночью Аделину рвало. Желудок отвык от нормальной еды, не смог переварить…

– Аделина Михайловна, я пойду? – маленькая девочка стояла перед ней на коньках и заглядывала в глаза.

– Иди, Юля, иди, – полноватая женщина устало потерла глаза. А дома стоит коньяк… Прийти, выпить и забыться. Бывшая спортсменка переобула коньки и с сумкой на плече понуро вышла из здания.

– Мама, ты опять вставала? – женщина поморщилась от запаха, который стоял в квартире. Запах умирающей.

– Прости, доченька, – седая старуха затряслась в беззвучных рыданиях. – Посуду помыть хотела, да вот…

Аделина оглядела разбитые чашки на полу. Вздохнула, пошла за веником. Задумалась на секунду, затем, перешагнув осколки, достала из буфета бутылку коньяка и села за стол. Выпила и с наслаждением закурила. Мать тихо приплелась на кухню.

– Прости меня, доченька.

– Да бог с ними, – Аделина кивнула на разбитые кружки, – новые купим.

– Прости меня, прости, прости… – мать зарыдала. Аделина поняла, что несчастная родительница просит прощения не за разбитые кружки. А за разбитую жизнь дочери.

– Вот… – мама достала из кармана старой вязаной кофты пачку писем. – Он тебе писал. Много писал, долго. А я не отдавала.

Аделина застыла, не в силах отвести взгляд от конвертов. Мать положила письма на стол и медленно вышла из кухни. Женщина налила еще рюмку. Выпила. Снова закурила. Взяла пожелтевшую сухую бумагу, открыла конверт.

«Дорогая моя, любимая девочка с пронзительными синими глазами… я устроился, приезжай …»

«Адочка, я живу с мыслью о том, что мы когда-нибудь будем вместе…»

«Ты до сих пор снишься мне, я не хочу портить твою карьеру…»

«Поздравляю тебя, родная, с победой и все еще жду и надеюсь …»

«Здравствуй, Ада, писать тебе стало привычкой, от которой я не могу избавиться долгие годы. Хочу, чтобы ты знала: я женился…»

«У нас родилась дочь, я назвал ее Аделиной. У нее такие же пронзительные синие глаза…»

«Я болен, мне осталось пару месяцев, с удовольствием бы тебя повидал…»

Слезы женщины капали на листы бумаги, оставляя пятна. Ада читала всю ночь. Наполняла рюмку, плакала, снова перечитывала. Кричала, царапала себе лицо, рвала волосы. Затихала, училась заново дышать и снова наполняла рюмку. Утром она нашла мать мертвой.

На кладбище, среди цветов и похоронных венков, сидела женщина с потухшими, безжизненными глазами и задумчиво смотрела вдаль.

Чувствовать сердцем

– Жалко их… – грустно сказал младший ангел, стоя над корзинкой с новорожденными. К каждой корзинке была прикреплена записка. Младший ангел снял листок и со вздохом прочитал:

– «За то, что не умели чувствовать сердцем». Неужели совсем не умели? – удивился он.

– Абсолютно, – ответил старший ангел.

– И научить их можно только таким способом? – все еще сомневался младший.

– Ты же знаешь, это необходимо. Таковы правила, – строго ответил старший, внимательно посмотрев на младшего. – Награда или наказание неизбежно приходят, пусть даже не всегда успевая настигнуть получателя в одной земной жизни.

Ванька отца не знал. Мать же он видел несколько раз в жизни и запомнить толком не успел, когда та пьяная, распевая песни, несла его на порог детского интерната.

– Ну ты это, давай там, держись, – невнятно сказала она и, поставив корзинку с младенцем у дверей, развернулась, чтобы уйти. Дома ждал Валерка и недопитая бутылка дешевой водки.

Ванька молчал. И лишь, когда шаги матери стали удалятся, он издал тихий булькающий звук, словно хотел сказать: «А как же я?» Но разумеется, не сказал. Новорожденные не умеют разговаривать. Голубые Ванькины глаза мутно смотрели на мир, в котором ему предстояло жить. А мать нетвердой походкой, напевая «Виновата ли я…», удалялась из жизни своего ребенка в небытие.

Ванька рос послушным и жизнерадостным ребенком. «Солнышко», – говорили про него нянечки. Ванька всегда улыбался, потому что очень боялся, что без улыбки его снова положат в корзинку и отнесут подальше. Чтоб не мешал. С момента, как Ванька себя помнил, он старался всем угодить. Тете Даше, которая мыла у них полы, Анжелике Михайловне – воспитательнице, низкой согнутой старушонке, по милости высших сил оказавшейся рядом с детьми, которые как никто нуждались в ласке и внимании. Она пела им песни, старинные русские колыбельные, от которых детские души согревались и становилось тепло и уютно, как под пуховым одеялом. Воспитательница знала много сказок, и все непременно с хорошим концом. А еще Анжелика Михайловна обнимала их. Перед сном, укрывая одеялом до подбородка, она наклонялась и обнимала детей слегка угловато, но нежно и трепетно. От воспитательницы пахло корицей и тестом. И для Ваньки это был лучший запах в мире.

Старался Ванька угодить и директору детского дома Федору Степановичу, высокому бородатому мужчине преклонного возраста. Каждый раз, когда мужчина проходил по коридору, Ванька улыбался еще сильнее, казалось, что щеки его сейчас соприкоснутся с ушами, так сильно мальчик старался их растянуть. Федор Степанович останавливался, смотрел на Ваньку задумчиво не меньше минуты, потом бормотал: «Ну ничего, ничего…» и спешил прочь.

Ванька был почти глухой. И имел целый букет диагнозов, появившихся трудами сильно выпивающей во время беременности матери. А еще при родах акушер, пытаясь вытащить его щипцами, повредил шею. Поэтому Ванька не мог говорить, а голова его все время была наклонена вправо – сказывалась травма позвоночника. Зато он мастерски умел улыбаться. И читать по губам. Ванька всегда понимал, чего от него хотят. Если повариха баба Клава спрашивала, будет ли он добавку, Ванька улыбался сильнее обычного и кивал. Баба Клава улыбалась в ответ, накладывая ему побольше.

У Ваньки был лучший друг – кот по имени Драник. Мальчику казалось, что они с ним очень похожи. Еще котенком Драника чуть не задрали собаки, отсюда и имя. Он так же, как и Ванька, оказался на пороге детского интерната никому не нужный, еле живой. Один глаз у кота отсутствовал, второй видел совсем слабо. Обгрызенный собаками хвост представлял собой короткий обрубок. Зато кот был пушистый и умел урчать, как маленький реактор. Жизнь мальчика и кота была пусть не простой, но пропитанной искренней, неподдельной радостью от того, что они есть друг у друга.

А потом объявилась мать. Избитая, с неделями нечесанной головой, она грязно ругалась и требовала вернуть ей сына. Кто-то из друзей-собутыльников надоумил, ведь за инвалида государство должно неплохо доплачивать. Разговаривали с ней, впрочем, недолго. Быстро объяснили, что прав на сына у нее нет, и вытолкали взашей. Ванька смотрел на мать из маленького чулана над крыльцом. Он узнал ее сразу. Почувствовал где-то внутри липкий страх и беспросветную тоску. В голове против воли зазвучал мотив песни «Виновата ли я…» Ванька хотел закричать, чтобы она уходила, но, разумеется, не закричал. Дети с его диагнозом не умеют и этого. Тогда он заскулил, и Драник рядом ощетинился, вздыбил жидкую шерстку и зашипел, всем своим видом показывая, что будет защищать друга любой ценой. Ванька видел, как мать уходила. Матерясь сквозь зубы, она оборачивалась и размахивала руками. На минуту их взгляды встретились. Ее – злой и пьяный, полный алчной ненависти в сухих безжизненных глазах, и его – испуганный и несчастный. Ванька покрепче прижал к себе кота, не в силах отвернуться. Ему хотелось, чтобы она снова ушла в небытие. И она ушла. Ванька не заметил промелькнувшее в глазах женщины торжество.

Наутро Драник пропал. Ванька бегал, мычал, заглядывал в каждый угол, под каждую половицу и забывал улыбаться. Бил себя по груди и размазывал слезы. Паниковал. Ему нечем было дышать, маленькое, измученное сердце разрывалось от боли и ужаса. Ванька не мог справиться с потерей единственного родного существа. Все пытались помочь, обыскали каждый угол интерната, но кота нигде не было.

Мать принесла его вечером, когда температура у Вани дошла до сорока градусов и ни одно из жаропонижающих не помогало. Хотели увезти в больницу, но мальчик хватался за кровать и скулил. Плакать уже не мог. Мать пришла к директору и показала на мешок. В нем было маленькое пушистое тельце.

– Отдадите сына – верну ему кота. Я знаю, что идиот привязан к нему, – дыша перегаром, опустившаяся женщина уставилась на Федора Степановича.

– Пойдемте.

Директор собрал в кулак всю волю и, преодолевая брезгливость, взял женщину за локоть. Проходя мимо дежурного, директор округлил глаза и выразительно кивнул в сторону незваной гостьи. Охрана скрутила ее в одно мгновение. Директор вырвал из рук бушующей алкоголички мешок с животным. Единственное, о чем он в этот момент молился, – чтобы кот был жив.

Зайдя в комнату мальчика, Федор Степанович бережно достал кота. Драник еще дышал. На теле не было никаких видимых повреждений. Облегченно выдохнув, Федор Степанович протянул кота Ваньке. Мальчик приоткрыл глаза и посмотрел на друга. Единственный голубой глаз кота смотрел абсолютно счастливо. Кот плакал. Ванька прижал пушистый комочек к себе и подумал, что жизнь слишком добра к нему. Она вернула ему друга. Возможно, их обоих не должно было быть в этом мире. Их не ждали. Но кто-то там, наверху, дал им шанс найти друг друга. Чтобы человек и кот, оба с изломанными судьбами, могли кого-то любить. Ведь это так важно в жизни – обязательно кого-то любить. До конца.

Мальчик и кот лежали обнявшись и улыбались. Их сердца перестали биться одновременно. Ваньку и Драника так и хоронили – вместе. Как лучших друзей, которые видели и любили друг друга сердцами.

Люда знала, что детей у нее быть не может. Муж смирился. Да они оба смирились. Но проходя мимо детской площадки, нет-нет да со вздохом поглядывали на молодые счастливые семьи, которые гуляли с карапузами. Сердце Люды тоскливо сжималось. Ей уже тридцать восемь, года бегут все быстрее, только что отмечали Новый год, а вот уже пакуют чемоданы, чтобы поехать летом на Волгу, а дальше снова елка, мандарины и снег.

Родители мужа косились. Она понимала – не одобряют. Да и что это за семья – без детей? «Пусть так, – уговаривала себя женщина, стараясь смириться. – Значит, так надо. Значит, судьба такая». Когда по утрам стало жутко мутить, она и подумать не могла, что беременна. И даже когда врач сообщил, что у них будет ребенок и срок уже приличный, они с мужем ошалевшие сидели в кабинете доктора и отказывались от УЗИ. Боялись навредить малышу.

Несмотря на возраст, беременность протекала легко, и в назначенный день муж отвез Люду в роддом, оставшись в тревожном ожидании у ворот клиники.

– Еще, еще тужься! Умница! – акушерка вытащила маленького розового человека, и через секунду раздался требовательный крик новой жизни. Люда заплакала.

– Оп-па! – Акушерка всплеснула руками. – Да тут еще один! Идет-идет… А ну-ка, милая, тужься! Тужься! Рано расслабляться!

Не понимая, что происходит, Люда следовала указаниям акушерки.

– Вот и молодец, еще чуть-чуть, ага-ага… вот! Да ты, мамочка, счастливица! Сыновья у тебя! Двое!

Люда плакала навзрыд, прижимая детей к себе. Такого счастья она не могла вообразить даже в самых смелых мечтах.

Ванька и Данька лежали рядом в люльке. Родные братья, похожие как две капли воды. Их сердца снова бились в унисон, они чувствовали друг друга. Правда, теперь в этом мире их ждали. Они были желанны и любимы и сами, едва появившись на свет, уже умели искренне и по-настоящему любить.

– Кем они станут в этот раз? – младший ангел, блаженно улыбаясь, стоял над кроваткой близнецов.

– Ваня будет батюшкой с большим приходом, – ответил старший ангел, распорядитель судеб. – А Даня станет директором детского дома.

– Им обоим нужно было прожить те жизни, ведь правда? – ангел с надеждой посмотрел на Старшего.

– Безусловно. Жизнь, в которой один из них начал самую страшную войну, а второй уничтожил целую династию, не могла пройти бесследно. Но в этой жизни они сделают много добрых дел и спасут множество жизней. Ведь теперь они точно научились чувствовать сердцем.

В поисках счастья

Электричка была переполнена. Как всегда, в это время люди ехали с работы. Я забилась в угол, поближе к окну, и смотрела на проносящиеся за окном пейзажи. Дома, здания, деревья, машины. Где-то там живут иначе. Другой жизнью. Ездят на собственном автомобиле, попивая обжигающий кофе в ярком картонном стаканчике. Переключают магнитолу, выбирая музыку по душе. Живут так, как хотят. Электричка резко затормозила, и подвыпивший грузный мужик завалился на меня.

– Пардоньте… – ухмыльнулся он, дыхнув на меня запахом дешевых сигарет и пива. Я поморщилась. Мне тридцать пять лет, и я живу не так, как хочу.

– Следующая остановка «Нижние котлы», – невнятно раздалось из динамика. Неужели, нельзя говорить четко? Даже моя станция называется отвратительно. Ну что это за «нижние» да еще и «котлы»? Я бы хотела жить на «Боярской» или в «Голубых далях». На худой конец, «Замоскворецкая» тоже ничего так звучит. Выбравшись из вагона, я медленно пошла к дому. Мишка с бабушкой, наверное, уже спят. Алеша, как всегда, допоздна на работе. Бегает по клиентам, чинит компьютеры, чтобы мы могли платить за Мишкину гимназию и футбол. Я работаю администратором в отеле. Платят неплохо, возможно, я могла бы пойти на повышение, да только не моя это мечта – продвигаться по карьерной лестнице московского отеля. Я живу не так, как хочу, а в угоду окружающим.

Зайдя в подъезд, я снова ощутила кошачью вонь. Ненавижу этот запах! Домофон опять не работает, всем плевать. Вот и ночуют у нас в подъезде бомжи и кошки. Не хочу так жить!

Ключ застрял в двери. Когда же Алеша сменит замок в конце концов! Я негодующе выругалась, открыв наконец дверь. Тишина. Так и есть, Мишка с бабушкой спят. Мужа нет. Только успев переодеться и поставить чайник на нашей маленькой пятиметровой кухне, я услышала, как в двери повернулся ключ. Муж. Рановато сегодня, еще и одиннадцати нет.

– Привет, – он с улыбкой вошел в квартиру и чмокнул меня в щеку. – А я пирожные купил. Повод есть! Чайку попьем?

Муж у меня такой… мямля. Тюфяк. Никакого честолюбия, зато добрый. Хотя этим сыта не будешь и новую тушь, о которой я мечтаю уже третий месяц, тоже не купишь.

– Лучше б ты мяса купил, – ворчливо сказала я. – В морозилке только куриные ножки…

– Натуся, да ладно тебе. Прорвемся. Завтра два заказа крупных сдам – будут деньги.

– Это на квартплату будут и на форму новую для Мишки. – Я чувствовала, что начинаю заводиться. Ничего не могла с собой поделать. – А на тушь мне? На маникюр! Посмотри, как я выгляжу. А мне всего тридцать пять! – злые слезы жалости к себе внезапно подступили к глазам. Муж, как всегда, пошел на попятную.

– Милая, ну прости. Пока ситуация такая, но ведь в своей квартире живем, хоть маленькая, зато своя. Сын вон какой растет. Мама твоя золото, где такую бабушку найдешь, хорошо же все! А деньги будут! Совсем скоро. Не главное это, иди ко мне…

– Да? Не главное? – шепотом взвилась я. – Сомневаюсь! Надоело во всем себе отказывать! Слышишь?! Осточертело! Лучше бы я тогда вообще тебя не встретила и вышла за Юрку! Как сыр в масле бы сейчас каталась! – выплюнув злые и обидные слова в лицо мужа, я ушла, в ванную, громко хлопнув дверью.

Слезы катились по щекам, жалость к себе вырезала толстым кухонным ножом из сердца все остальные эмоции. Ненавижу его! Хочу жить нормально! Ездить на тачке! Ужинать в ресторане! Деньги – не главное? А как без них? Вот если бы все вернуть на семь лет назад… Если бы! Я все сделала бы иначе. Я стукнула кулаком по стене, включив посильнее воду. Тушь потекла, волосы растрепались, морщины стали еще заметнее.

Просидев в ванной не меньше часа, я вышла. Алеша уже лег. Тихо забравшись под одеяло, я отодвинулась как можно дальше, упиваясь своей обидой и его несостоятельностью. Все семь лет я твержу ему, что он неудачник, что нельзя так жить, надо зарабатывать. Как сосед Петька, как Ромка с его работы или как Юрка… Выйди я замуж за последнего, все могло быть иначе. Я уснула с тяжелым сердцем, до глубины души сожалея о том, что время нельзя повернуть вспять…

– Наталья Викторовна, вы просили разбудить. Маша пришла, – женский голос штопором проник в сознание. Голова жутко болела, как после алкоголя. Но я же не пью, в организме фермента какого-то не хватает, стоит выпить пару бокалов вина – и утром я не человек. Я открыла глаза и поморщилась. Резкая боль пронзила затылок насквозь.

– Вы кто? – Я повернула голову и увидела женщину средних лет с седым пучком на голове и в переднике. Она стояла со стаканом воды и таблеткой на блюдце. Оглядевшись, я с ужасом поняла, что нахожусь не дома. Высокие потолки с огромным количеством светодиодных ламп… Одна такая лампочка стоит безумных денег. Мы как-то с Алешей хотели сделать такое освещение на кухне, но побоялись цены. Где, кстати, муж? Я с недоумением продолжала оглядывать чужую комнату. Длинные бархатные портьеры. Трюмо с зеркалом, по стенам, белые встроенные шкафы. Сама же я лежу на огромной двуспальной кровати, укрытая шелковым одеялом.

– Где я? – паника подступила к горлу. Стало подташнивать.

– Сейчас, сейчас, Наташенька Викторовна, скоро полегчает. – Женщина подошла ко мне, протянула стакан и таблетку. Пить хотелось ужасно. Я сделала пару глотков, все еще не понимая, что происходит.

– А Юрий Алексеевич только уехали. Сказали вас будить, там Маша уже пришла мерки снимать, – с видом заботливой бабушки продолжала вещать домработница.

Я совершенно ничего не понимала. Какой Юрий Алексеевич,? Какая Маша? Я жалобно посмотрела на женщину, она сочувственно вздохнула:

– Муж ваш, Юрий Алексеевич, а Маша – швея, вы же в субботу на прием идете во французское посольство, платье сшить надо…

– Где здесь ванная? – перебила я женщину на полуслове. Мне срочно требовалось остаться одной.

– Ох, Наташенька Викторовна, совсем вам худо, а пойдите правда душ примите, я Маше скажу, чтоб обождала, кофейку ей пока сделаю. А вам сделать? Черный с молочком, как любите? – произнося все это, женщина помогла мне встать и проводила до двери в конце комнаты.

Шагнув в помещение, я закрыла дверь и отдышалась. Медленно подошла к зеркалу и взглянула на себя. Больше всего боялась увидеть чужое лицо. Сразу вспомнились фильмы, в которых герои поменялись телами. Раньше я бы в такую дурь никогда не поверила, но сейчас все происходящее было настолько удивительным и реальным, что я готова была поверить во что угодно.

Из зеркала на меня смотрела я сама. Только… моложе, что ли. Морщин нет, безупречно ухоженная кожа. Уложенные явно в салоне волосы, даже за ночь почти не потерявшие укладку и блеск. Я посмотрела на руки. Длинные ногти, покрытые кроваво-красным лаком. Браслет на правой руке в виде змеи, золотые кольца на пальцах. Обручальное кольцо… не мое. У нас с Алешей не такие. У нас были простые тоненькие золотые колечки. На что хватило денег тогда, семь лет назад, то и купили. Сейчас же на моем безымянном пальце красовалось толстое кольцо из трех видов золота с ажурным узором. Что же происходит? Домработница, как я про себя ее окрестила, сказала, что Юрий Алексеевич уехал. Именно такое отчество было у Юрки. У того Юрки, за которого я чуть не вышла замуж. Если бы не Алеша, вышла бы. Неужели?.. Страшная догадка хлопушкой взорвалась в голове, заставив все тело покрыться мурашками. Перемещение во времени? Возможно ли это… Оглядевшись, я увидела висевший на крючке розовый шелковый халат. Накинула его и пулей вылетела из ванной. Снизу раздавались голоса и вкусно пахло свежим кофе.

– А вот и Наталья Викторовна! – домработница всплеснула руками и сделала приглашающий к столу жест. – Кофеек на столе уже, круассаны готовы, все, как вы любите.

За огромным стеклянным столом сидела девушка. По-видимому, та самая Маша, которая должна была сшить мне платье, в котором я пойду – уму не постижимо! – во французское посольство.

– Доброе утро! Простите, что так рано, но Юрий Алексеевич сказал не тянуть, поскорей мерки снять. – Заискивающе улыбнулась она.

– Доброе утро. – Я кивнула и села за стол. Кофе, и правда, был восхитительный. Маша трещала без умолку. Дождавшись, когда я допью кофе, она достала сантиметр и измерила меня со всех сторон.

– Сделаем золотое, как Юрий Алексеевич любит, а вот тут голубым и синим. Вам прямо под глаза. Будет очень красиво!

Я с трудом дождалась, когда болтливая швея наконец откланяется. Значит, желание исполнилось: я жена Юры и, по-моему, у нас все отлично. Прекрасный дом, денег полно. Интересно, а дети есть? При воспоминании о детях, сердце екнуло. Мишка! Как он там? Хотя… раз мы с Алешей так и не поженились, значит, и сына никакого нет? Отгоняя от себя мысли о Мишке, я пошла исследовать дом.

Огромный особняк с бассейном и шикарным задним двором произвел неизгладимое впечатление. Неужели это все мое? В гараже стояли три машины. Спросив у болтливой домработницы, какая из них моя, получила ответ, что они все мои. Все машины, были куплены для меня мужем. Едва удержавшись от того, чтобы не взвизгнуть от радости, я вернулась в свою комнату, чтобы переодеться. Открыла дверь в гардеробную и застыла как вкопанная. Такое я видела только в кино. Платья! Много платьев, юбок, кофт, штанов и костюмов! Все моего размера, шикарное, дорогое! Имена известных кутюрье на лейблах слепили глаза. Выбрав нежно-зеленое платье от Дольче, я заглянула в шкаф с обувью. Ряды туфель, босоножек, балеток и полусапожек были расставлены по цветам и сезонам. Золотые классические лодочки идеально подошли к платью. При полном параде я спустилась вниз. Сев за руль белой как снег машины, я поняла, что умею водить. Обрадовавшись и этому чуду, я выехала в город. Наш с Юрой дом, находился всего в пяти километрах от Москвы, в поселке с поэтичным названием «Изумрудное».

Дорога до торгового центра заняла минут тридцать. Проверив сумочку, я обнаружила там внушительную сумму наличности и кредитную карту. Мне хотелось скупить все. Мишке – новый мяч, он давно просит, Алеше – ноутбук, тот самый, с яблоком, о котором он мечтает столько лет. Можно даже новейшую модель. Денег хватит! Маме – новый слуховой аппарат! Немецкий… Я осеклась, остановившись посреди ярких витрин. Мишка, Алеша, мама… их тут нет. Их вообще нет в моей жизни. И получается, никогда не было… В глазах потемнело. Произошедшее наконец-то стало доходить до меня, реальность накрыла с головой. Их нет, а как я без них? Разве я смогу? Зачем мне деньги, если у меня нет сына, который мечтает о новом мяче? Зачем мне все эти новые дорогие шмотки, если любимый этого не увидит и не оценит? Что же я натворила… что пожелала…

Я медленно добрела до кафе и, выбрав столик на балконе, попросила кофе. Открыв сумочку, увидела пачку сигарет. Значит, я курю. А в прошлой жизни на дух не выносила запах табака. Прикурив, поняла, что наслаждаюсь каждой затяжкой. В сумочке лежал телефон. А что, если…

Номера мужа и сына я помнила наизусть. Сначала Алеша…

– Да? – мужской голос в трубке был настолько родным, что я чуть не заплакала.

– Алеша… Алексей? – выдавила я.

– Да, Наталья Викторовна, добрый день! Вы до Маши дозвонится не можете? – муж знал меня.

– До Маши?

– Ну да, жена опять свой мобильник где-то оставила. Она же у вас была утром? Что-то не так с примеркой? Она сейчас в ванной, как выйдет, я попрошу, чтобы вам набрала.

– Маша ваша жена? – я не сдержала возглас удивления.

– Минутку! – в трубке послышались смех и радостные возгласы. – Извините, сын с матча вернулся. Выиграли три – ноль! Да вы же знаете, он у нас футболист. Так, простите, что вы спрашивали?

– Извините… – я нажала отбой. Говорить было невозможно. Слезы душили изнутри, словно удавка. Руки дрожали. На месте Маши должна быть я! Я не хочу так. Как же мне теперь быть…

В свой новый дом я вернулась, когда уже стемнело. Ноги не несли. Я долго бродила по Александровскому саду, размышляя, как теперь жить дальше. Так ничего и не придумав, но стерев в кровь ноги в пусть и дорогих, но ужасно неудобных туфлях, я наконец приехала в наш с Юрой особняк.

– Где ты была? – Юра, почти не изменившийся с тех пор, как я с ним рассталась семь лет назад, яростно смотрел на меня. Он был пьян.

– Гуляла, – я огрызнулась, отворачиваясь от него.

– Гуляла?! Я тебе сейчас покажу прогулки, шалава! – я не успела даже обернуться, как он схватил меня за волосы и отшвырнул к стене. – Гуляла ты, значит! Сука! – он бил меня ногами по лицу и ребрам. Я чувствовала соленый металлический вкус крови во рту и не верила, что все это происходит со мной. – Тварь! Потаскуха! – он наносил удар за ударом, его искаженное злобой лицо было так близко. Я чувствовала его дыхание и сжималась от ужаса.

Не знаю, сколько он избивал меня. В какой-то момент я потеряла сознание. Когда пришла в себя, Юра сидел надо мной и плакал. В руках у него была ватка, смоченная в перекиси.

– Прости, дорогая! Прости! Сейчас станет полегче. Как это я так, неаккуратно-то… – он вытирал мое окровавленное лицо и продолжал шептать. – Я же всегда аккуратно, ты же знаешь, я без этого не могу… сейчас, сейчас, зато теперь долго тебя не трону, а завтра поедем шубку купим, ту, что ты хотела, помнишь? Белую.

Я закрыла глаза. Мой новый муж психопат и садист. Он избивает меня периодически, стараясь бить в правильные места. Без следов. Он пьет, я, кажется, пью тоже. И курю. Детей у нас нет. У него с этим проблемы. А мне вроде и не нужно. Зато у нас есть машины, много машин. И дом. И деньги. И завтра будет новая белая шубка. Все как я хотела.

Вот так я хотела?.. Я закрыла лицо руками. Юра положил голову мне на живот, гладя меня и продолжая тихо шептать извинения. Я обдумывала, как лучше уйти из жизни. Снотворное или вены… Кажется, так я и заснула, не определившись.

– Наташ… ты проснулась? – Юра снова гладил меня. Я не хотела открывать глаза. – Наташ, ты прости меня за вчерашнее, ну да, я не прав, исправлюсь.

Что-то в голосе Юры насторожило меня. Я приоткрыла один глаз… и тут же завизжала:

– Алешка! Алешенька, родной мой! – я целовала его лицо, шею, руки, слезы градом текли по щекам, капая на рубашку мужа. – Прости меня, родной. Я так тебя люблю! И Мишку, и бабушку! Я самая счастливая! У меня все есть!

– Девочка моя, ты чего? Ну не плачь, Наташенька, – по щекам мужа тоже катились слезы. – Да я все… для вас! Пойду бизнесом займусь, Юрка вон давно зовет! Чтоб вы у меня ни в чем не нуждались.

– Алеша! – я отстранилась. – Будь тем, кто ты есть. Я люблю тебя именно таким. Не надо бизнес и Юрку, давай сами как-то… Теперь я поняла – мы с тобой такая сила! Все у нас получится.

Я обняла мужа, вдыхая такой знакомый запах. Мыло и одеколон. Алеша взял меня за руку и подвел к окну.

– Видишь дом? – спросил он.

Напротив нашего окна достроили высокий разноцветный жилой комплекс.

– Вчера я выплатил последний взнос за квартиру в нем. Хотел сюрприз сделать. Мы переезжаем!

Я улыбалась сквозь слезы, боясь поверить своему счастью. Потом посмотрела на мужа и, взяв его руку, положила ее себе на живот.

– Видишь живот? – тихо сказала я. – Он теперь тоже дом на ближайшие семь месяцев. Так что переезжаем мы очень своевременно.

Алешка поднял меня на руки и с криком «йоху!» закружил по комнате.

– Мам, пап! Вы обалдели, что ли? – сонный Мишка заглянул в комнату. – Чего орете-то с утра?

Мы с мужем только еще громче расхохотались! Теперь все так, как я хочу. Правда, для этого не пришлось ничего менять. Нужно было лишь потерять то, что у меня уже было, чтобы понять, что именно это и делает меня самой счастливой.

У каждого свой крест

Почему в жизни одному везет, а у второго постоянная черная полоса? Кто-то шутя добивается больших успехов, а для кого-то окончить одиннадцать классов – настоящее достижение. Юра Федоров, был из первой категории. Несмышленышем в семнадцать лет попал в Москву из далекого северного городка, и закрутилось. Хорошая работа, ожидаемое повышение через год. Потом еще одно и еще. И вот он уже генеральный директор крупной преуспевающей фирмы. В свои-то двадцать шесть! Шикарная машина оранжевого цвета, дорогой парфюм. Личный водитель, пьянки в самых дорогих ресторанах Москвы по пятницам. Мир лежит у его ног. Все, за что брался, ему удавалось. Параллельно с основной работой открыл свой маленький бизнес. Детище набрало обороты, и меньше чем через год поглотило всех крупных игроков на рынке. Юра купался в роскоши.

Гена Старцев был неудачником в третьем поколении. Так он себя называл. Дед пил, изредка посещая работу в колхозе. Отец пил, подрабатывая слесарем в ЖЭКе и принося домой столь ничтожную зарплату, что ее хватало только на его же водку. Генка пить не стал. Решил сломать систему. Он учился. Корпел над учебниками день и ночь, постигая азы экономики. Учеба шла трудно. Знания никак не хотели усваиваться в Генкиной голове. Возможно, виной тому постоянное недосыпание. Ночью он подрабатывал грузчиком на складе рядом с домом. Благодаря этому,были деньги хоть как-то одеваться и платить за проваленные зачеты и сессии.

Получив диплом, Генка плакал. От счастья. Отец к тому времени окончательно спился и покинул суетливый мир, а мать переехала в деревню, к бабке. Двухкомнатная квартира осталась в полном распоряжении двадцатидвухлетнего парня. Генка решил стать предпринимателем, и первое, что он сделал, несмотря на слезы и протесты матери, – продал квартиру, купив себе комнату в коммуналке. Разницу вложил в бизнес. Дело пошло. За полгода Генка отбил назад вложенное и уже подумывал о покупке нового жилья. Пора было забирать престарелую мать к себе, не все ж ей в деревне куковать.

Все случилось ночью. Фура с красной икрой, загрузившись на Генкином складе, до магазина, где должны были принять товар, не доехала. Угнали. Полную фуру красной икры. Избитого и связанного водителя нашли на трассе, сразу за чертой города. Но, как водится, преступников никто не видел. Товар не был застрахован. Генка не проследил, а молоденький стажер-логист, которого он только-только взял на работу, попросту упустил это из виду. Выплатить стоимость продукции Генка не мог. Просто не было таких денег, продолжать бизнес – тоже. По рынку тут же поползла, как запах навоза в деревне, информация, что он банкрот. И что самое обидное, никто не стал разбираться в том, что Генка стал жертвой обстоятельств. Как говорится, то ли он украл, то ли у него украли, в общем, была там какая-то неприятная история. Поставщики больше не желали давать товар с отсрочкой, а магазины не хотели платить предоплату. Круг замкнулся. Да и возить теперь было не на чем. Весь транспорт, находящийся на балансе, – старая ржавая погрузочная тележка. Кредиторы наседали, требовали возместить ущерб, грозили расправой. Бывшие друзья перестали брать трубки, когда он звонил.

В то утро Генка подписал договор на продажу комнаты в коммуналке. Отдав все, что было, он оставил себе скромную сумму, на билет в деревню к матери и на кабак. Сегодня он точно напьется. Бредя по Арбату, Генка размышлял о своей нелегкой судьбе. Сбоку метнулась какая-то тень, и маленький пацаненок выхватил кошелек из Генкиного кармана. Провернув сей маневр, мальчишка бросился прочь. Возможно, это послужило последней каплей. Генка несся за ребенком с такой скоростью, словно убегал от смерти. Настигнув воришку в одной из подворотен старого города, он схватил его за шкирку и стал трясти.

– Эй, красавчик, зачем ребенка обижаешь? – рядом с Генкой словно из-под земли выросла старая цыганка. Яркий цветастый платок, длинная юбка, черные с проседью волосы. И конечно, куча колец и сережек.

– Ваш ворюга последнее украсть хотел! – Генка вдруг как-то весь сдулся и отпустил пацаненка, забрав у того кошелек.

– А ну, кыш! – цыкнула цыганка, сверкнула золотым зубом и, наградив маленького воришку подзатыльником, подтолкнула в сторону. Генка сидел на корточках, закрыв лицо руками. Как же он устал! Ему хотелось, чтобы все это было просто дурным сном. Сейчас он проснется в своей квартире…

– …Нальешь кофе и посмотришь в окно. На парк. Ты же так любишь делать? – вслух закончила цыганка его мысль. Генка вздрогнул и почти с ужасом посмотрел на нее.

– Откуда…

– Дай ручку, погадаю. – Цыганка улыбалась.

Генка протянул руку. Терять ему было уже нечего.

– Вижу-вижу дела твои скорбные, потери большие, все потерял, ничего не осталось. И дальше вижу: жизнь твоя несладкая… – затянула цыганка. Генка отдернул руку.

– Ну это я и без тебя знаю! Хватит! – Он разозлился. Ишь, рассказывает!

Генка вскочил и, фыркнув, пошел прочь.

– Стой, красавчик! – Цыганка буравила взглядом спину Генки. Тот только плечом дернул, даже не обернулся.

Бар нашелся тут же за углом. Глотнув виски, он уставился в висящий на стене плазменный экран. Крутили какие-то клипы. Обернувшись, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, он поперхнулся. Цыганка сидела рядом с ним и смотрела на него в упор своими страшными черными глазами.

– А хочешь, чтоб все хорошо у тебя было?

– Конечно хочу, что за вопросы, ведьма? – захмелевший Генка хмыкнул.

– Тогда слушай внимательно. Завтра до полудня гуляй по Садовому кольцу да смотри по сторонам. Выбери самого, на твой взгляд, успешного человека из тех, кто встретится. А потом подбеги к нему, плачь, кричи, но выложи все, что у тебя произошло. Все беды свои ему выговори. Да смотри, не забудь ничего, а то себе оставишь. А уж как выговоришься, плюнь ему под ноги да скажи: «Мое тебе – твое мне».

– Да ты в своем ли уме, бабка? – Генка смотрел на нее во все глаза. – Ты что ж такое мне предлагаешь? Бред какой-то!

– Ну смотри сам, красавчик. Хочешь всю жизнь в невезухе маяться, так и сиди не шевелись. А коль не хочешь, так иди гостиницу сними да проспись. И не пей больше. А завтра с утра делай все как сказала!

Генка обхватил голову руками, то ли от выпитого, то ли от слов странной цыганки голова трещала. Когда он выпрямился, и решил сказать старухе все, что он о ней думает, никакой цыганки рядом не было. Всю ночь Генка просидел на улице. В сквере на лавочке. Курил сигарету за сигаретой, пил кофе. Если хоть на секунду предположить, что цыганка права и это сработает, то как лишить счастья другого человека. Отобрать то, что принадлежит не тебе? Успех, счастье, везение… И тут же внутренний голос твердил ему, что жить в нищете тяжело, почему одним все, а другим ничего? Кто там, на небе, выписывает счастливые билеты?

Так и не приняв окончательного решения, всю ночь бродил по улицам. Ноги принесли его в «Атриум» на Курской. Встав возле главного входа торгового центра, он стал внимательно смотреть по сторонам.

Юра вышел со встречи и нажал на брелок автомобиля. Оранжевый мерседес приветственно мигнул фарами. В голове у Юры крутился новый проект по слиянию двух компаний. Это точно принесет отличную прибыль! Переговоры прошли успешно, и скоро можно будет обмыть договор.

– У меня все плохо: квартиру потерял, бизнес рухнул, жены нет, детей тоже. Денег ни копейки, почти бомж! Жить не на что, да и не хочется! – какой-то мужчина налетел на Юру, повиснув на нем, словно на дереве, хватая за пиджак. Он плакал и нес околесицу, половину слов Юра даже не мог разобрать.

– Эй, друг, ты чего? – он пытался отодрать ненормального от себя, но тот вцепился мертвой хваткой. А потом, вдруг выпрямился во весь рост, утер слезы и, внятно и четко посмотрев Юре прямо в глаза, произнес:

– Мое – тебе, твое – мне! – и плюнул Юре под ноги. После этого как ни в чем не бывало развернулся и поплелся прочь.

– Ну совсем сдурели! Алкаши! – Юра брезгливо перешагнул плевок, отряхиваясь и качая головой, направился к своей машине.

Генка ждал, что богач сейчас его догонит и даст в морду. Он и шел поэтому так медленно, на душе было погано. Если бы тот мужчина навалял ему как следует, Генке стало бы легче. Вдруг в кармане раздалась трель старого дешевого мобильника.

– Геннадий Викторович? – мужской голос в трубке был бодрым и довольным. – Следователь Карпухин! Нашли мы машинку вашу, и товарчик весь на месте. В Ростове толкнуть хотели, а там человечек наш засек. Ну вы приезжайте в отделеньице… Алле, алле! Чего молчите-то? Вы меня поняли? Повезло вам, говорю, все нашли!

– Да, спасибо… повезло, – не успел ошарашенный Генка нажать отбой, как телефон снова запиликал.

– Геночка, сынок! А я звоню, звоню, дозвонится не могу! Вот радость-то, бабка наша облигации копила, вот дура старая, раньше сказать не могла. А они дорогущие… Нам соседка Аленка сказала, она в городе учится, умная. Так вот, мы их продадим и купим квартиру, и на бизнес новый тебе останется. Слышишь, сынок, слышишь?

– Я слышу, мама, – глухим голосом ответил Гена. Он повесил трубку и опрометью кинулся на Старый Арбат. Руки тряслись, на лбу выступила испарина. Оббежав все подворотни, он остановился. Цыганки нигде не было. Генка сел на землю и заплакал.

– Не хочу так, у меня уже все наладилось, отмени все! Я человека обобрал! Мне не надо! Не надо. У меня же и так все есть…

Юра разорился. Сделки не клеились, бизнес рушился там, где, казалось бы, все было учтено. Спустя год он встретил девушку, женился, они вместе открыли маленький магазин сладостей. Родили троих детей. Любовь и доброта царившая в семье, грела их сердца и души. Потеряв миллионы, он нашел нечто большее, нечто настолько важное, что невозможно измерить деньгами: любовь, тепло, преданность, желание жить.

Генка преуспел. В его компании было более тысячи человек, с филиалами по всему миру. В личной жизни, правда, не складывалось. «Богат и одинок», – именно так писали о нем газеты. Он погиб через три года, разбившись на своей дорогой оранжевой машине. Перед смертью ему привиделась старая цыганка, она качала головой и тихо, почти шепотом бормотала: «Каждому крест дан – по нему, не проси чужого креста – не вынесешь…» Генка слушал ее и улыбался. Наконец-то его мучения закончились. Он уходит. Туда, где будет самим собой.

Чужое мнение

Пустырь. Впереди – шоссе, позади – шоссе. И поля, поля… Красно-белая автозаправка казалась инородным телом в этом мире дорог и нескошенной травы. Вывеска на въезде сообщала, что к услугам посетителей не только порция разбавленного бензина, но еще туалет, магазин и кафе. Кафе – то, что нужно. Припарковав машину слева от входа, девушка не торопясь вошла.

Закусочная выглядела словно в старых американских фильмах. Сонная официантка, вяло протирает барную стойку. Пластмассовые тяжелые столы некогда белого цвета. Красные в белый квадратик салфетки. На каждом столе – бутылка кетчупа и горчицы. Варя улыбнулась. Как мало осталось мест, которые не боятся быть собой, не следуют по пятам за стилем, правилами и советами маркетологов.

Девушка уселась за столик и принялась рассматривать лежавшее тут же бумажное меню. «Я бы взяла яичницу с помидорами, черный кофе и пончик, – грустно подумала она. – Но выберу, как всегда, просто зеленый чай. Потому что девушки вроде меня заказывают именно его. Возможно, еще салат из зелени, с кунжутным маслом и семечками».

– Вы определились? – сонная официантка медленно подошла к Варе и посмотрела на нее без малейшего интереса. Посетительница почувствовала себя неловко и, извиняюще улыбнувшись, быстро выпалила:

– Зеленый чай, пожалуйста.

Дверь заправки хлопнула, и старомодный колокольчик над дверью обиженно тренькнул.

– Твою мать, Наташка! Что за дерьмо вы налили мне в бак? – мужчина средних лет в потертой кожаной куртке подошел и уселся за стойку. – Старая рухлядь теперь не едет!

Официантка, совершенно забыв про Варю, кинулась к вошедшему:

– Геннадий Петрович, что вы, что вы! Димочка лил девяносто пятый, он же знает.

– Ни хрена твой Димочка не знает! Говнюк. За что я вам деньги плачу?

– Кофейку, Геннадий Петрович?

Варя хмыкнула. Это место все больше ей импонировало. Никакой фальши, все по-честному. Кому она тут нужна? Поест и уедет, а вот Геннадий Петрович, кажется, здесь имеет слово. И собственное мнение.

Собственное мнение… Варя взяла бумажную салфетку и аккуратно загнула на ней уголок. У Вари никогда не было собственного мнения. Все, что происходило в ее жизни, всегда решали окружающие. Сначала мать – властная, громкая женщина. Там, куда она заходила, остальным тут же не хватало места. Она заполняла собой все пространство. Громко говорила, громко дышала, громко, почти истерично навязывала всем вокруг свои правила и убеждения. С ней никто не спорил, да и Варя не спорила. С детских лет она привыкла делать так, как сказала мама. А мать любила критиковать. Нет, не любила. Она так жила.

– Что у тебя за голос, Варя? – возмущенно спрашивала она. – Что ты орешь под балконом, как иерихонская труба: «Ма-ма!»? Как дверь скрипучая. Вот посмотри, как Оленька Синицына маму зовет, словно колокольчик звенит, а ты…

Мать качала головой и, тяжко ступая, шла на кухню. Варя потом неустанно репетировала перед зеркалом, как надо звать маму с улицы, только с каждым разом выходило все хуже и хуже.

– Варька, ты что на себя надела? – спрашивала мать уже у старшеклассницы Вари. – Колготки какие-то страшные, юбка. У тебя ноги кривые, разве можно в колготках? На-ка, штаны мои надень, давай-давай, не ерепенься…

И Варя не ерепенилась. Натягивала синие, сильно поношенные спортивные штаны и шла в школу. В восьмом классе, перед летними каникулами, мать ее подстригла. Сама.

– Ишь, еще чего, к парикмахеру! Что тут стричь-то, – бубнила она, деловито орудуя ножницами. Длинная русая Варина коса сиротливо валялась на полу. – Вот! Каре! – мать удовлетворенно оглядела свою работу. – Коль! Коль! Иди посмотри, – позвала она отца.

– Ну скажи, так же лучше? И на лето не жарко.

Варя стояла, опустив голову, и молча глотала слезы. В зеркало смотреть не хотелось.

– Дура ты, Райка… – тихо сказал отец и вышел, хлопнув дверью.

Варя все лето не снимала кепку. Стыдно было перед друзьями. К сентябрю волосы немного отросли и получилось собрать хвостик. С ним она и пошла на линейку в девятый класс.

Чужое мнение шло с Варей по жизни рука об руку. Когда ей исполнилось шестнадцать, она закончила школу. Одноклассники ушли гулять на пруд с ящиком шампанского и грандиозными планами на жизнь. Варя медленно плелась домой, понимая, что мать не одобрит загула, и размышляла, как странно все устроено в жизни. Пока ты маленькая, на тебя влияют родители. Ты зависишь от них во всем, начиная от одежды и заканчивая выбором друзей. Подрастая, знамя перенимают учителя, они точно знают, хорошая ты или плохая, правильно поступила или нет. Они даже наперед знают, что из тебя получится. Вот из Валерки Игнатенко, Вариного одноклассника, толка точно не будет, он все время на уроках что-то чертит в тетради, рисует, высчитывает. И совсем не учится. Классная так и сказала: «Быть тебе, Валера, дворником. Никакие знания в голове не держатся». А ей, Варе, пророчат светлое будущее. Оно и верно, Варя девочка хорошая, в компаниях допоздна не гуляет, с мальчишками не водится, на лавке у подъезда до ночи не сидит. Учительницей Варя будет, точно! И классная руководительница, и мать так решили. Прекрасная профессия.

Но волею судеб поступила Варя все-таки в Менделеевский. На химика. Мать отговаривала, мол, не та профессия, иди в педагогический. Варя соглашалась. Даже документы подала, но в день экзамена свалилась в обморок в метро. То ли от нервов, то ли от недоедания. Накануне экзаменов кусок в горло не лез. В Менделеевский набор все еще шел, и Варя подала документы и туда. На экзамене набрала высший балл.

– Химиком, значит, будешь? Ну-ну… – отреагировала мать.

Химиком Варя стала и даже вполне успешным. Но время было неудачным. Руководители Вариной необъятной родины решили, что наука – это пустая трата времени и денег из казны. Такое было у них мнение. Наука развалилась как класс, чужое мнение сломало не только Варину жизнь, но и отбросило развитие страны на много лет назад. Варя пошла в косметологию. Тетка, родная сестра матери, пристроила. Варю не спрашивали.

– Там, Варенька, платят хорошо, диссертацию напишешь. А вообще, это будущее, коммерция расцветает, скоро ваша продукция хорошо продаваться будет. Завтра в девять будь любезна подойти в отдел кадров, они все оформят, – сказала как отрезала тетя Катя.

Варя не спорила. Косметика действительно продавалась. Варя, как хороший технолог, нравилась руководству. Ее ценили. И платили немало. Обязали, правда, выглядеть соответствующе. В расцвет капитализма к ним в институт стали все чаще наведываться журналисты, и на интервью всегда выставляли Варю. Ухоженная, тоненькая, с длинными волосами, она воплощала собой образец женственности. То, что нужно, для продвижения косметики на рынок.

А потом Варе встретился Он. Ей было тридцать два, ему без года пятьдесят. Он – успешный владелец сети обувных магазинов, с огромным особняком на Волге и квартирой на Патриарших. Влюбился как мальчишка. Встречал с работы, носил на руках. Выполнял любую прихоть. На работе стали шептаться: «Такой старый, к чему он ей?» Мать смотрела волком, обзванивала сестер, Вариных теток, умоляя вразумить бестолковую. Даже лучшая подруга и по совместительству соседка Вари, Жанна, закатывала глаза и томно тянула:

– Ой Ва-а-арь, не знаю… как ты детей то от него рожать будешь? Дед ведь уже почти.

Впервые в жизни Варя стоически переносила давление со стороны. Пыталась сделать так, как хочет сама. А она больше всего на свете хотела быть с ним. Она не была влюблена так, как пишут в книжках, когда ни спать, ни есть. Она была просто по-женски, абсолютно с ним счастлива. Этот человек не навязывал свое мнение, не учил жить, не диктовал правила. Он просто был рядом и старался сделать все, чтобы Варе было хорошо.

Варя давно жила отдельно. Квартира досталась ей от бабушки. Имея восемь внучек, бабушка Маша четко постановила: квартиру – Варьке. И точка. Бабушка давно умерла, но благодаря ей Варя была обладательницей маленькой двухкомнатной квартиры без балкона в панельной девятиэтажке. Повесив на кухне плотные изумрудные шторы и полностью сделав ремонт, она превратила неказистое жилище в произведение искусства. Квартира была солнечной и теплой. Варя ее очень любила. Он приходил к ней именно туда.

Как-то воскресным вечером они сидели на кухне, наслаждаясь чаем. Он принес торт, Варя испекла пироги. В этот момент раздался звонок домашнего телефона. Взяв трубку, девушка побледнела.

– Валера, это тебя… Твоя жена.

Он совершенно спокойно взял трубку и, послушав пару минут истеричный женский визг, ответил: «Нет». Нажал отбой. Спокойно взглянув на Варю, сказал:

– Мы не живем с ней. Разводимся.

– А дети есть? – Варя окаменела. Надо было слушать маму! И Жанку! И Людмилу Федоровну с работы.

– Есть, но какое…

– Валера, уходи. – перебила она. – И не приходи больше… никогда. Пожалуйста.

Ее мозг нашел повод сделать так, как все хотят. Как говорили. Варя сразу подумала худшее, ей так часто твердили, что эти встречи неправильны, что она сама стала в это верить.

Варя тогда так его и не поняла. Он пытался объяснить, но она ничего не хотела слушать. По кругу звонили тетки, читали нотации, хвалили за правильное решение. Заходила Жанка с бутылкой вина, счастливая, с сияющими глазами. Рассказывала, как правильно Варя поступила, выгнав этого «старого козла».

Бухгалтерша Людмила Федоровна по-матерински гладила Варю по плечу, тихо приговаривая: «Молодец, молодец…»

Валера звонил только один раз. Сказал, что уезжает на Волгу, что продал магазины партнеру и хочет жить на природе. Варя тогда язвительно спросила:

– С женой?

Он помолчал, потом попробовал еще раз:

– Варя я не живу с ней уже семь лет, через неделю нас разведут. А тебе она звонила от злобы.

Варя заблокировала свои мысли и чувства. Отгородившись от него, ото всех. В голове как мантра билось: «Я не знаю, как правильно. У меня нет своего мнения. Мне плохо…»

Прошло два года. Жизнь ее снова была привычной и понятной. За нее все всё решали. Мать пыталась познакомить с «хорошим человеком», отставным военным. То, что ему под шестьдесят, больше ее не смущало. Разыгрывая драму и заламывая руки, мать твердила: «Ну уж хоть за кого, лишь бы не одна…»

Жанка вышла замуж и родила двойню. Иногда приходила замученная, «посидеть пять минут», жаловалась на мужа, который пьет, и свекровь, которая проела весь мозг. Людмила Федоровна в свои пятьдесят пять вышла замуж за молодого турка, с которым познакомилась на отдыхе. Кажется, ему не было еще и тридцати. Она укатила жить в Анталию, бросив и институт, и карьеру, и коллег.

– Она счастлива. Что ей до нас? – сказала тогда лаборантка Зиночка. У всех была своя жизнь. У всех, кроме Вари.

Девушка очнулась от мыслей, и посмотрела на изорванную в клочья красно-белую салфетку. Как далеко унесли ее воспоминания… Грозный Геннадий Петрович молча пил кофе и читал газету. Перед ним дымилась ароматная глазунья с помидорами. Официантка красила ногти, расставив пузырьки с лаком прямо на барной стойке.

Варя посмотрела в окно. Как красиво… зеленые поля, яркое солнце. И дорога… Ровная, бесконечная… как жизнь. Но в какой-то момент ты сойдешь с дистанции. Дорога будет продолжаться, но ты больше не пойдешь по ней. И все, что от тебя останется, это плита на маленьком клочке земли с твоей фотографией и инициалами. Она всю жизнь боялась осуждения. Что подумают, как посмотрят, что скажут. А люди вокруг – не боялись. Делали то, что считали нужным. Совершали свои ошибки. Заслуживали свои победы. Варя откинулась на спинку стула и вздохнула: «А я как загнанная мышь смотрела на них из клетки, боясь пискнуть. А судьи кто? – Варя вспомнила классика, и улыбнулась. – Как же сильно мы зависим от других! Соседи, друзья, продавщица в магазине, учитель, брат, сват… Не каждый может себе позволить, жить так, как он хочет. А ведь это кажется так просто. А я жила? Мне тридцать четыре года, и я не знаю, чего хочу. Впрочем, пожалуй, теперь знаю».

В жизни каждого человека наступает такой момент, когда он взрослеет и говорит себе: «Вот он я, привет! Я такой, я люблю себя. И я с радостью выслушаю ваше мнение, а потом спрошу у самого близкого мне человека в зеркале: “Дружище, как мне поступить?” И я точно знаю: он, плохого не посоветует».

– Наташа! – крикнула Варя официантке. Та, от удивления выронила тюбик с лаком. – Мне черный кофе, яичницу, как у того шикарного мужчины, и хлеб. Белый. Два куска. Ах да! Где тут у вас можно позвонить?

Официантка вытянулась по струнке и с уважением посмотрела на странную посетительницу.

– Телефон только в кабинете директора, но если вам надо…

– Надо! Мне очень надо, Наташа!

Варя дрожащими руками набрала выученный наизусть номер:

– Алло, Валера? Как там у вас погода на Волге? Я соскучилась. Можно я приеду?..

Солнце освещало лицо девушки, ее улыбку и слезы, текущие по щекам. Слезы счастья, выбора и свободы.

Чудеса глубокой юности

Ученица 1 «В» класса Юля Калинина смотрела в окно. Бабушка уже должна прийти. Где же она? Девочка нетерпеливо и тревожно вглядывалась в лица снующих по школьному крыльцу людей. Вот мама Риты Заполошиной – как всегда, торопливо тянет дочь за руку, на ходу разговаривая по телефону. Рита обернулась и помахала Юле. У одноклассницы хорошая мама, только очень занятая. Юля ни разу не видела женщину без телефона. Яркий розовый аппарат словно приклеился к аккуратному женскому уху.

А вот дедушка Вити Матвеева – тепло улыбается глядя внука. Витя смеется, оживленно жестикулируя. Наверное, рассказывает, как она, Юля, подложила ему сегодня на стул пукалку, но Витя не обиделся, а наоборот, смеялся громче всех. Он вообще хороший… Витя. Юля на всякий случай сделала шаг от окна, чтобы одноклассник ее не заметил, а то еще подумает, что он ей нравится. Девочка возмущенно фыркнула от собственных мыслей, а потом покраснела. Достав телефон, она посмотрела на часы – 12:20! Где же бабушка? Подойдя снова к окошку, она вдруг увидела ее. Бабушка поднималась по ступеням школьного крыльца.

– Елена Викторовна! За мной бабушка пришла! – Юля побежала к учительнице, второпях натягивая шапку. Женщина лет тридцати с темной короткой стрижкой улыбнулась и кивнула.

– Вижу, Юленька, беги. До завтра!

Девочка, закинув на ходу портфель на спину и размахивая сменкой, побежала к выходу. С бабушкой Юля столкнулась в дверях.

– Бабуль, привет! Ну что ты так долго?! Я жду, жду…

– Ох, Юль, да пока собаку вывела, а она там нашла на улице что-то, вывозилась вся! Пришлось отмывать и Альфу, и пол коридора.

– Ну ладно, пойдем скорее! Ты ведь помнишь, что сегодня? – глаза Юли сияли, она с улыбкой смотрела на бабушку. Та серьезно кивнула:

– О, сегодня очень важный день… очень важный…

Они снова были в Лабиринте приключений. Она – Принцесса Фей Магической Академии, и ее верная помощница – Главная Советница.

– Мы вступаем в квадрат ярких красок. Советница, собери все силы! Нам нужно найти семь символов волшебства, и все – остроконечные. Красные, желтые, оранжевые и… зеленые!

– О Великая Принцесса Фей! Боюсь, с зелеными будет непросто, осень вступила в свои права, и найти зеленый символ власти будет ой как нелегко… – Советница удручающе покачала головой и озабоченно посмотрела на Принцессу.

– Это ничего! Главное – поставить цель! Мы будем искать столько, сколько понадобится! – Принцесса радостно закружилась, будто исполняя невиданный волшебный танец.

Символы волшебства были найдены, после долгих усилий. Сжимая их в руке, как самое большое богатство, Принцесса Фей посмотрела на Советницу. Та в свою очередь кивнула.

– Все верно… впереди непроходимые топи… И только сила и смекалка помогут нам пройти это испытание! Да пребудет с нами благословение Магической Академии Фей!

Принцесса и советница заговорщицки переглянулись. У них был припрятан артефакт для этого испытания. Советница достала заветную вещицу и протянула Принцессе. Та с благодарностью приняла. Теперь никакие непроходимые топи им не страшны!

– Советница! Но что там блеснуло вдали? Вон там, видишь? Неужели это… – Немыслимый алмаз! – хором закончили обе. – Неужели мы нашли его? О, сколько дней мы обходились без этой важной, совершенно необходимой вещи! – Принцесса была готова пуститься в пляс, несмотря на непроходимые топи. Советница кивнула:

– Да, сегодня нам очень везет. Вновь обретенный алмаз означает, что путь через тайный проход открыт! А это значит… что мы почти не опоздаем с выполнением миссии и от Королевы Магической Академии Фей нам тоже попадет несильно.

– Советница, впереди последнее испытание. Мы должны оказать помощь, но… кому? Я не вижу никого на сто шагов вперед!

– Что ж, Принцесса, если ты не видишь никого, кто нуждается в помощи, на уровне своего роста, возможно… стоит опустить глаза вниз?

Принцесса наклонилась, пристально рассматривая землю вокруг себя. И – о чудо! – в нескольких шагах от нее…

– Советница! Это Птица Мира! У нее, кажется, лапка зацепилась за металлический поводок. Мы должны ее освободить!

Советница, скупо улыбнувшись, кивнула. И Принцесса кинулась на помощь. Размотала металлический поводок и хихикнула, когда Птица Мира посмотрела на нее круглыми забавными глазками, чуть скосив голову набок. Курлыкнув на прощание, она взмыла в небо.

– Кажется, она сказала мне спасибо! – растроганно, почти шепотом сказала Принцесса.

Советница ласково кивнула в ответ.

– А вот и потайная калитка! – Советница взяла Принцессу за руку. – Путь к ней лежит через высокую гору, поднимаясь по которой, на каждой новой высоте нужно вспоминать, кому и за что ты сегодня благодарна.

Принцесса задумалась.

– Я благодарна Рыцарю Вику за то, что он поделился со мной волшебным Исчезателем. – Принцесса поднялась выше. – Фрейлине – за то, что отдала половину своего завтрака, Госпоже Наставнице – за высокую отметку, горничной – за то, что у нас чисто в Академии Фей, и Королеве Фей – за новый наряд… – Принцесса почти дошла до потайного входа, осталась одна ступень. – И конечно, я благодарна тебе, моя любимая Советница. За то, что ты есть!

Советница, пряча старческие слезы, приложила немыслимый алмаз к потайному входу. Дверь отворилась.

Наталья ходила из угла в угол. Ну что они там тащатся как черепахи! От школы до дома пять минут медленным шагом. Вечно свекровь опаздывает! Юле уроки делать, а потом на тренировку, а у нее, Наташи, фитнес и важная встреча. Молодая женщина уже несколько раз проверяла геоположение дочери. Та уверенно двигалась в сторону дома. Только очень медленно… очень. Наконец в двери повернулся ключ и раздался долгожданный щелчок.

– Татьяна Викторовна! Юля! Ну что вы так долго? – возмущенно встретила их в коридоре Наталья.

Бабушка и внучка переглянулись. Юля, подхихикивая, стянула розовые резиновые сапожки с налипшими комьями грязи. Хорошо, что бабушка догадалась их взять, а то как бы они прошли через размытый осенними дождями овраг? Самый короткий путь из школы, домой! Девочка протянула маме большой букет осенних кленовых листьев. Желтые, оранжевые, красные и даже один чудом уцелевший в смене сезонов зеленый листок.

– Мам, а мы нашли алмаз, ой, то есть ключ от домофона и калитки, который я потеряла в прошлый раз!

Наталья приподняла бровь:

– Неужели? И где же вы его нашли?

– В непроходимой топи! Как раз перед тем, как я спасла Птицу Мира! Это голубь, он запутался в металлической проволоке и не мог взлететь. А когда я освободила его, он, кажется, сказал мне спасибо! А потом мы поднимались по лестнице к калитке домофона, ну к той, которая позади дома, потайной, ведь ключ-то мы нашли и можно снова ходить через нее, а не в обход! Я вспоминала, кому и за что я благодарна. Это было так здорово! – девочка сияла, взахлеб рассказывая свои приключения.

Переведя дух, она нежно посмотрела на маму:

– Не ругайся! Все, мам, я иду мыть руки. А что у нас на обед?

– Тыквенный суп и котлеты… – пробормотала вслед убегающей дочери Наталья и, обернувшись к свекрови, спросила: – Почему так долго-то? У нее же тренировка, да и обедать надо. Опять будет торопиться.

– Ох, Наташенька, – улыбнулась Татьяна Викторовна, – на тренировки и обед она всегда успеет, а если и опоздает разок, не велика беда! А вот насладиться детством… Оно так быстро проходит. Не торопи ее. В жизнь входят через чудеса, а случаются они, как правило, только в детстве.

Наталья задумчиво смотрела на свекровь. Взгляд смягчился.

– Так, вы победили… кого вы там побеждали?

– Мы преодолевали препятствия! И да, мы справились с поставленной задачей, – Татьяна Викторовна хмыкнула. – Передаю Принцессу в ваши заботливые руки… уважаемая Королева Фей. А мне пора кормить своего верного пса. Юля как раз выбежала из ванной, прислушиваясь к разговору.

– Королева Фей?! – воскликнула девочка. – Бабушка, так ты маму тоже посвятила в нашу тайну?

– Ну что ты, Юленька, маму не надо посвящать. Она и так все знает. Просто взрослые иногда слишком торопятся и забывают, что совсем недавно были детьми.

– А почему же ты тогда не торопишься, бабушка? Ты же тоже взрослая? – удивилась Юля.

Татьяна Викторовна задумалась, а потом сказала:

– Наверное, потому, что с возрастом мы стремимся вспоминать только лучшие моменты своей жизни и очень хотим в них вернуться. А самые теплые и волшебные мгновения – это, конечно, мгновения детства.

Юля кивнула и, поцеловав бабушку, направилась на кухню обедать. Татьяна Викторовна попрощалась с невесткой и развернулась, чтобы уйти.

– Татьяна Викторовна! – позвала Наталья. Женщина обернулась. Наталья с улыбкой смотрела на нее. – Спасибо!

Женщина добродушно кивнула, открывая входную дверь. Дойдя до лифта, Татьяна Викторовна нажала кнопку. Из соседней квартиры вышла девочка лет пяти с бабушкой. Малышка внимательно оглядела попутчицу.

– Здравствуйте. А мы сейчас поедем на заколдованной ракете! – с гордостью сообщила она, кивая на лифт.

– Вот это да! – восхитилась Татьяна Викторовна. – А билеты в волшебное путешествие еще продаются? Я бы хотела присоединится.

– По пенсионному можно без билета, – с пониманием хмыкнула бабушка девочки.

В этот момент двери лифта открылись. Девочка с радостным криком первой забежала в кабину. Бабушка девочки помедлила:

– Добро пожаловать на борт… коллега.

– Всегда готова! – взяла под козырек Татьяна Викторовна, и женщины рассмеялись.

«Когда же верить в чудеса, и находить на них время, как не в детстве, и не в глубокой юности?» – подумали обе и заговорщицки переглянулись.

Созданные друг другом

Я полюбил Ее сразу, как увидел. Мы встречались нечасто, лишь тогда, когда я заканчивал все дела, а Она только собиралась вступить в свои владения. Мы встречались в объятиях, осторожно, слегка прикоснувшись друг к другу. Мы замирали от счастья, и мир останавливался. На доли секунд, по велению времени… Если бы кто-то увидел нас, он увидел бы самое прекрасное, что есть на свете… Невозможную, наполнявшую нас обоих любовь. Мы не могли быть вместе, но никогда, никогда, не существовали бы друг без друга. Пока есть я, существует и Она. Не стало бы Ее – и я потерял бы весь смысл своего существования. Ее запах, непередаваемо прекрасный и терпкий, шлейфом тянулся за ней, пронизывая все на своем пути. Она была такой неповторимой, мягкой и успокаивающей красотой.

Я никогда не видел Ее в расцвете… Мы встречались в сумерках, когда солнце уходило за горизонт, а смешливый ранний месяц появлялся на небосводе. Иногда мы встречались утром, на ранней зорьке, в медово-красных лучах восхода. Я хотел остановить Ее, поговорить. Но Она все время ускользала. Растворялась в утренней дымке, ускользала туманным послевкусием. Я решил, что мне без нее не жить. Пасмурное небо сопереживало мне, проливаясь на землю пресными слезами. Тогда я пришел к Ее отцу – хмурый вечер был не рад мне.

– Она не для тебя, – сказал отец, и холодный осенний воздух наполнился горечью.

– Но как мне жить без Нее? – воскликнул я. – Все мои мысли лишь о том, как хотел бы я обнять Ее, прижать к себе и не отпускать никогда!

Листья зашелестели, опадая на землю. Порыв ледяного ветра заставил меня вздрогнуть.

– Ваше время никогда не наступит. Там, где она, не может быть тебя! А там, где правишь ты, ей нет места. Смирись с этим, так заведено.

Ее отец не оставил ни единого шанса. Внутри меня будто кончились силы. Я чувствовал Ее приближение, понимая, что должен уйти. Теперь Она – хозяйка. К осени приходит Ее время, долгое и тягучее. Томительное и пугающее. О, как бы я хотел разделить его с ней! Впиться в Ее сущность, опутать сетью, озарить светом изнутри, извне, вокруг… Как жить, осознавая, что мы никогда не будем вместе? Для чего все это?

Она близко. Я чувствую Ее, и будто невидимые силы уносят меня все дальше и дальше. Прошу вас! Кто бы вы ни были! Позвольте остаться, позвольте попрощаться с Ней…

Я страдал, и мир страдал вместе со мной. Я убывал, и все во мне переворачивалось. Я умирал, и Она готова была умереть вместе со мной. Она не могла помочь мне и лишь грустно смотрела, боясь подойти. Ведь будь она ближе, я растворился бы без остатка.

Я ушел. Не мог выносить больше Ее присутствие. Я затерялся среди гостеприимных звезд, готовых утешить меня, принять к себе. Я блуждал между песчинок мироздания, не зная покоя, пока одна яркая, ослепительно белая звезда не спросила меня:

– Ты и вправду так хочешь быть с ней?

– Это смысл моей жизни – обрести Ее, быть рядом… – я грустно усмехнулся. – Но это невозможно.

– Возможно… – прошелестела звезда. – Не навсегда, но на время…

Звезда вернула меня к жизни. Она рассказала, что существует место, где мы можем встречаться и быть единым целым несколько недель. Потом мы должны расстаться, но ровно через год, в это же время, мироздание снова подарит нам свидание. Окрыленный, я летел на встречу своей любимой.

Пронзительно тонкий, золотой шпиль Адмиралтейства сиял золотом, протыкая серо-синие облака. Я встретил Ее. Она ждала меня. Она была моей! Я растворился в ней без остатка, впитывая Ее каждой частичкой себя. Мы дышали друг другом и не могли надышаться, не веря происходящему…

– Я люблю тебя, Ночь… – шептал я, задыхаясь в ее объятиях.

– Я люблю тебя, День… – вторила она чуть слышно, покрывая меня поцелуями. Мы сплелись воедино, смешав все, что было в нас. Мы летели над городом и смеялись. И ветер обнимал нас, как старый друг, радуясь нашему единению.

– Мамочка! Смотри! Уже ночь, а так светло! – закричала откуда-то снизу маленькая девочка.

– Это белые ночи, малышка. Единственное время в году, когда День и Ночь могут быть вместе…

Ботинки для Золушки

– Мне одиноко без тебя… – женщина, вздохнув, встала со стула и, шаркая тапочками, направилась на кухню. Кот орал не переставая. На одной ноте. Кажется, это была нота «фа». Лизавета Сергеевна, покачала головой, глядя на вопящего пушистого вымогателя.

– Сколько же ты ешь, Юпитер?

Кот нежно и просяще потерся о ее ноги. Открыв холодильник, женщина достала начатый пакетик с кормом. Перейдя в «ре» второй октавы, кот бросился к миске. Лизавета усмехнулась. Хорошо быть котом. Всех дел – поесть да поспать.

Женщина погрустнела. Совсем недавно умер папа. Конечно, он был совсем стареньким, много болел. Последний месяц не вставал и все твердил с дивана: «Лизка-сосиска, не вешай нос, прорвемся!» Лизавета смеялась сквозь слезы. Прорываться было некуда: три инсульта подряд. Она приносила ему лекарства, делая вид, что они обязательно помогут. Он выпивал их, делая вид, что верит. Папа всегда так. Боялся обидеть, ненароком оскорбить чувства того, кто рядом. Маму Лиза не помнила. Она уехала за границу, оставив дочь на попечение мужа и свекрови. Дочь ее не винила. Мать была актрисой, небожителем. Красавицей из волшебных сказок. Зачем ей заурядная дочь и скучный муж? Это папа так говорил, что он скучный. А для Лизы веселей и находчивей человека было не сыскать.

– Лизка-сосиска, давай в карты играть научу? – сказал он ей лет в пять.

И научил. Да так, что она любого ловкача обыграть могла. Талант! Папа говорил, что у нее изящные пальцы – такими удобно тузов по рукавам прятать. Лизка смеялась. А потом папа отвел ее в музыкальную школу, там как раз шли выпускные экзамены. Лиза заглянула в актовый зал и пропала. Мальчик лет одиннадцати играл удивительную, чудесную мелодию. Играл так, что все в Лизиной душе переворачивалось.

Позже, уже будучи ученицей по классу фортепиано, Лиза узнала: ученик играл Бетховена. «К Элизе», так называлось произведение. Лиза мысленно убирала букву «Э», и получалось «к Лизе» Ей казалось, будто композитор написал эту музыку именно для нее. Только для нее.

Лиза росла и все четче осознавала, что некрасива. И как ни пытался папа ее переубедить, уверенность крепла в девочке с каждым днем. Одноклассники подливали масла в огонь. Женька, главный заводила и красавец в классе, дразнил ее Поросячьим Хвостом. Откуда он взял это прозвище, девочке было непонятно, но от этого еще больше обидно. Первая красавица класса Кира томно закатывала глаза и качала головой, глядя на скромно одетую Лиз, мол, куда ЭТОЙ до меня… Всем в классе девочка казалась серой мышкой, скучной и неинтересной. И, пожалуй, только папа видел в дочери умницу и красавицу.

– Ты, Лизка, глубокая личность! – на полном серьезе заявлял он, когда они шли из школы домой. Под ногами хрустел снег, все в школе готовились к встрече Нового года. В школьном театре ставили сценку из «Морозко». И Лизе так хотелось сыграть там. Ну хоть кого-нибудь. Конечно, не Настеньку, которую играла Кира, а хотя бы Бабу Ягу. Но учительница, распределяя роли, даже не вспомнила о Лизе.

– Да какая я личность! Меня же в упор никто не видит, – жаловалась Лиза папе.

– Кому надо, тот обязательно увидит. И вообще! Не вешать нос, Лизка-сосиска!

Лиза выросла и выбрала профессию преподавателя по фортепиано, потому что музыка была для нее всем. Ей казалось удивительным, что с помощью всего семи нот можно сказать так много. Можно заставить человека плакать, улыбаться, внутренне раскрываться и взлетать душой. Теперь она учила детей чувствовать музыку. Учила ровно ставить пальцы на клавиши, учила слушать и слышать, как отзывается инструмент. Лизе очень нравилась ее работа. Она искренне любила своих учеников. Пожалуй, кроме учеников, музыки и, конечно, папы, в ее жизни больше ничего и не было. А теперь нет и папы…

– Мяу! – ласково произнес Юпитер и прыгнул к хозяйке на колени.

– Ну конечно, есть еще и ты! Куда же без тебя, – Лизавета Сергеевна, грустно улыбнувшись, погладила пушистого друга.

Воспоминания разбередили душу, и тоска по единственному близкому человеку стала еще сильнее. Скоро Новый год, который они с папой всегда встречали его вместе. Весело накрывали на стол, пересматривая комедии Гайдая, и обязательно красиво наряжались. Папа настаивал, что в новый год надо вступать при полном параде. После похорон отца Лиза решила, что в этот раз встречать праздник не станет. Ну какое новогоднее настроение может быть, если папы больше нет? А потом… потом он ей приснился! Стоял в дверном проеме, почему-то одетый, будто только вернулся с улицы – в своей темной потертой дубленке и связанной Лизой серой шапке. Он ласково улыбался и шутливо грозил пальцем:

– Ты что, Лизка-сосиска, удумала? Новый год обязательно встречать надо! И при полном параде! Смотри у меня!

И Лиза проснулась утром с улыбкой. Впервые за последние несколько дней ей стало тепло на душе. И она решила: будет встречать! И обязательно при полном параде. Серое платье с искрящейся белой лентой на поясе висело в шкафу. Она купила его летом на распродаже, разглядев сразу среди кучи других нарядов. Бывает так: видишь вещь и точно знаешь – твое! Папа платье одобрил. Сказал, она в нем как принцесса. А Лиза рассмеялась. Принцесса тридцати пяти лет… великовозрастная.

Улыбаясь своим мыслям, Лизавета Сергеевна встала с табуретки и заглянула в коробку в шкафу. Там лежали туфли. Серебряные, с металлической пряжкой, острыми носами и высоким изящным каблуком. Туфли остались от мамы. В них, как рассказывал отец, она когда-то получала свою первую кинонаграду. Отец хранил их, а когда Лиза подросла, показал дочери.

– Знаешь, как в золушке? Наденешь туфельки – и сразу принц найдется! – смеялся он.

Лиза тоже смеялась. Но в принцев не верила. Тем более теперь. Иногда ей становилось очень одиноко, но Лиза настолько привыкла к тому, что она некрасивая серая мышка, что мечтать о мужчине рядом с собой ей просто не приходило в голову. И вот теперь вдруг захотелось надеть шикарные мамины туфли. Достав обувь, Лиза аккуратно примерила их. Туфельки сели как влитые. Встала. Покачнулась с непривычки Каблуки она носила редко. Пройдя несколько шагов до зеркала, оглядела себя и осталась довольна. Как все-таки женщину меняют каблуки! Лиза сразу стала как-то стройнее и изящнее.

– Как тебе, Юпитер? – обернулась она к коту. Тот одобрительно мурлыкнул. – И мне нравится. Вот только набойки поменять надо… – улыбнулась Лизавета.

Предновогодняя неделя прошла в суете и хлопотах: отчетный концерт у учеников, маленький сабантуй у преподавателей. В конце концов забрать туфли из мастерской Лиза собралась только тридцатого декабря. Забежав в магазин, купила тыкву. Они с папой любили запекать мясо в большой и круглой целой тыкве. В этом году Лиза решила не отступать от традиций. И теперь она с полными сумками и огромной тыквой продиралась сквозь разбушевавшуюся метель к ремонтной мастерской. До закрытия оставалось пятнадцать минут, и Лиза очень боялась, что не успеет забрать обувь. А ей почему-то казалось, что этот Новый год она должна встречать именно в этих туфлях. Забежав внутрь и отряхиваясь от снега, она подошла к окошку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.