Фортюне дю Буагобе
Таинственный дом на Монмартре

Третья молодость Абрахама Дюбуа

В 1868 году Абрахам Дюбуа приступил к созданию своего первого романа. Событие это само по себе непримечательное, но и не совсем обычное. Дело в том, что в тот год начинающему литератору исполнилось 47 лет – возраст не просто солидный, но по меркам XIX века даже почтенный, если не сказать пожилой.

Невольно вспоминаются слова классика: «Целых двадцать лет человек занимается каким-нибудь делом, например читает римское право, а на двадцать первом – вдруг оказывается, <…> что он даже не понимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садовод и горит любовью к цветам. Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального строя, при котором сплошь и рядом попадают на свое место только к концу жизни»¹.

Конечно, не факт, что такое происходит сплошь и рядом. Да и несовершенство социального строя никак не отразилось на судьбе господина Дюбуа. Тем не менее только на последнем этапе жизни этот «попавший на свое место» человек понял, в чем состоит его призвание, нашел применение своему таланту и прославился как выдающийся мастер детективного и приключенческого жанров. Став писателем, бывший чиновник и разорившийся жуир словно сбросил с себя груз прожитых лет.

Поражают энергия и писательская плодовитость человека столь почтенного возраста. В течение двадцати двух лет литературной деятельности он «выдавал» публике, с нетерпением ожидавшей очередных произведений мэтра, в среднем по три романа в год. Ему удалось в кратчайшие сроки приобрести популярность, сравнимую с популярностью таких гигантов детективного жанра, как Эмиль Габорио и Поль Феваль. Причем прославился он не только во Франции, но и за рубежом, в том числе в России.

Помимо «полицейских» романов (во Франции XIX века такие романы именовались «расследовательскими» – les romans judiciaires), он опубликовал еще и значительное количество произведений на историческую тему и путевых заметок. Показательно, что даже в последние месяцы жизни, когда писатель почувствовал приближение смерти и переселился в монастырь, он не прекращал работать и успел подготовить к публикации очередной роман.

Став литератором, Абрахам Дюбуа выбрал себе звучный псевдоним: Фортюне дю Буагобе. Правда, на самом деле это вовсе не псевдоним, а истинное имя его древнего рода. Звучная фамилия дю Буагобе (du Boisgobey) вместе с титулом за особые заслуги была пожалована его далекому предку еще в XVI веке. Однако в годы Великой французской революции семейство благоразумно сменило фамилию, присоединив дворянскую приставку «дю» к началу фамилии благородных предков, и стало скромно и простонародно именоваться Дюбуа.

С юных лет Фортюне (в действительности это одно из его имен, означающее «удачливый», «счастливый», «богатый») проявлял большой интерес к истории и юриспруденции. Он учился в Парижском университете, где приобрел репутацию блестящего студента и получил юридическое образование, а после окончания университета Абрахам Дюбуа попал на военную службу. Его отправили в Алжир, в Африканский контингент французских войск. Служба в армии Абрахама-Фортюне проходила в один из самых острых периодов войны за покорение Алжира, когда войска генерала Бюжо сражались с отрядами алжирского эмира и марокканского султана. Но наш герой не участвовал в сражениях и не покрыл себя воинской славой. Его зачислили в армейское казначейство, где он отвечал за выдачу жалования офицерам и солдатам. Уволившись из армии, Абрахам-Фортюне возвратился в Париж и был принят в министерство финансов Франции. Однако, судя по всему, и военная, и гражданская служба ему в конце концов смертельно надоели. Он вышел в отставку и стал жить в свое удовольствие, не обременяя себя никакими заботами и обязательствами. Тем и закончился первый этап жизни будущего автора 66 романов.

Вскоре оказалось, что молодому, образованному и обеспеченному человеку решительно нечем заняться. И тогда Абрахам-Фортюне на несколько лет отправился в путешествие. Он побывал в Африке, на Ближнем и Среднем Востоке, в Германии, Австрии, Греции, Палестине. Наконец, устав от многолетних странствий, господин Дюбуа осел в Париже и стал жить беззаботно и счастливо. Теперь его интересовали только две вещи: женщины и игра. Большой любитель гризеток и закоренелый игрок – такая репутация на долгое время закрепилась за несостоявшимся юристом.

Шли годы, жизнь текла спокойно и безмятежно. Одна беда – состояние благородного господина Дюбуа таяло на глазах, и в конце концов у него не осталось ни гроша. В 1868 году стало ясно, что потомок служителей закона разорен. На том и завершился второй, беззаботный, этап жизни Абрахама Дюбуа.

Новый, третий, этап жизни промотавшегося сибарита начался весьма печально. Согласитесь, нелегко пережить разорение на пороге пятидесятилетия. Но, как известно, отчаяние – удел слабых, а сильного человека жизненные трудности заставляют встряхнуться и заняться поиском новых горизонтов. К счастью, наш герой оказался человеком сильным и целеустремленным. У него уже был небольшой литературный опыт: путешествуя по странам Европы и Востока, он писал путевые заметки, которые опубликовал в начале 60-х годов. Правда, в те годы его еще не волновало, как свести концы с концами. Теперь же Абрахам-Фортюне был вынужден думать, как заработать себе на жизнь. Возвращаться на службу он не хотел, и единственное, что приходило в голову уже немолодому человеку, – это заняться писательским трудом. В итоге созрело решение: он займется литературной деятельностью, обязательно добьется успеха и встанет в один ряд с самыми знаменитыми авторами полицейских и приключенческих романов.

К выбору направления литературного творчества Абрахама Дюбуа подтолкнули не только его личные пристрастия, но и очевидные на тот момент предпочтения читающей публики. После того как в 30-е годы XIX века произведения Вальтер Скотта были переведены на французский язык, у читателей Франции не ослабевал интерес к приключенческим, историческим и детективным романам.

Наиболее востребованной литературной формой популярных произведений в течение долгих лет оставался роман-фельетон, то есть роман с продолжением, печатавшийся в газетах отдельными фрагментами из номера в номер. Благодаря фельетонам тиражи газет выросли до небес, знаменитые писатели создавали свои лучшие произведения для публикации в виде фельетонов, а французская публика стала самой читающей публикой в мире. Понятно, что между газетами, печатавшими романы-фельетоны, шла острая конкуренция за привлечение к сотрудничеству популярных авторов.

Самыми именитыми авторами детективных и полицейских романов во Франции были в те годы Эмиль Габорио и Поль Феваль. Именно им, и в первую очередь своему кумиру, Эмилю Габорио, решил составить конкуренцию начинающий писатель. Это была рискованная затея, ведь Буагобе вторгся в литературную «нишу», давно и прочно занятую прославленными соперниками. Но не прошло и года, как имя Фортюне дю Буагобе уже гремело по всей стране.

Его первый самостоятельный роман вышел в 1868 году. Произведение оказалось настолько удачным, что издатель не задумываясь подписал с автором контракт на семь лет и согласился выплачивать крупные гонорары. В 1869 году вышли еще два романа, сделавшие имя автора известным во всем мире.

Прошло немного времени, и романы-фельетоны Буагобе уже печатались в нескольких газетах, а вскоре права на публикацию всех его новых романов приобрела крупнейшая национальная газета «Фигаро», заключившая с ним контракт на двенадцать лет.

Успех Буагобе во многом был обеспечен благодаря новаторскому приему, использованному автором в романах криминального жанра. В канву полицейского романа он ввел принципиально новый для своего времени тип персонажа, причастного к расследованию преступлений. В отличие от своих предшественников, в чьих романах все нити расследования всегда держит в руках сыщик-профессионал, Буагобей пошел по пути «демократизации» следствия, то есть стал «подключать» к расследованиям людей случайных, никак не связанных с сыскной работой. Отчасти это объясняется тем, что Буагобе не имел тесных связей с полицией и следственными органами, но зато был очень хорошо знаком с парижской жизнью, общался с огромным количеством людей и прямо из народной толщи «черпал» типажи для своих романов. В отличие от него тот же Габорио больше известен как знаток работы полиции, «свой человек» для следствия и судов. Возможно, поэтому героем его произведений неизменно является честный служака-сыщик.

В романах Буагобе официальный следователь, ведущий уголовное дело, как правило, не блещет сыскным талантом и не способен напасть на след преступника. Он упрямо идет лишь по одному пути, который и заводит его в тупик. И вот тут на сцену выходит следователь-любитель. Добровольный сыщик не стеснен служебными рамками и ограничениями. Он страстно желает найти и наказать преступника и поэтому действует чрезвычайно активно, часто рискуя жизнью. Сыщик-любитель общается с большим количеством людей, и чем шире его контакты, тем богаче изображенная в романе картина нравов и событий эпохи, тем обширнее галерея образов, характеров, неповторимых персонажей. На его месте может оказаться любой неравнодушный человек, главное, чтобы он был озабочен поиском истины. Нередко добровольным следователем становится человек благородного происхождения, аристократ, но чаще всего за расследование берется простолюдин, которого природа наградила благородной и беспокойной душой. Расследованием преступлений у Буагобе занимаются художник, священник, актер, дочь изобретателя-любителя, офицер, молодой человек без определенных занятий. Для каждого из них поиск истины становится делом чести и превращается в борьбу за торжество справедливости.

Жизненный путь Фортюне дю Буагобе завершился в 1891 году. После смерти писателя его романы по-прежнему вызывают огромный интерес у читателей Франции и других стран Европы. Причина такого интереса понятна: его романы изобретательны, остроумны, наполнены добродушной иронией, а подчас и злой сатирой на некоторые слои общества и, что особенно ценно, великолепно отражают атмосферу эпохи. Каждое из них становится своего рода приятным путешествием во времени.

Один из таких романов Фортюн дю Буагобе и в наши дни в обзорах читательских предпочтений неизменно получает наивысшие оценки. Его французское название – «Une affaire mysterieuse», что буквально означает «Таинственный случай». Сразу после опубликования в 1878 году роман стал невероятно популярен, и его давно перевели на основные европейские языки. Однако на русский язык до настоящего времени его не переводили. И вот наконец он вышел в свет в русском переводе и предлагается вниманию российского читателя. Для современного варианта перевода выбрано название, которое, как представляется, точнее отражает дух и интригу романа: «Таинственный дом на Монмартре».

Несложно разгадать секрет неизменной популярности этого романа. Тут все просто: его сюжет получился невероятно увлекательным, он очень оригинален по своей композиции и написан с большим «нефельетонным» мастерством. Это одна из тех книг, про которые говорят, что, начав читать, уже невозможно оторваться, потому и прочитываются они в один присест. С первой страницы читателя, словно в топь, затягивают невероятные приключения, выпавшие на долю простого, очень порядочного человека, которому волею судьбы пришлось пройти через тяжелейшие жизненные испытания. В роли главного героя выступает самый симпатичный для Буагобе типаж – простолюдин с благородной и беспокойной душой. Он рожден для честного труда и семейного счастья, но из-за сложившихся обстоятельств вынужден вступить в борьбу со злом и биться до конца, до полного уничтожения зла.

В романе безукоризненно соблюдены все каноны приключенческого жанра. Его персонажи, как и положено, однозначно делятся на положительных героев и злодеев, а туго «закрученный» авантюрный сюжет и невероятная интрига буквально завораживают читателя и держат его в постоянном напряжении. События разворачиваются настолько динамично, что подчас возникает ощущение, что время утратило непрерывность и движется скачками. В большей степени этому способствуют ошеломляющая композиция романа и необычный авторский стиль. Все «здание» романа выстроено из крохотных «кирпичиков»: коротких, в одну-две фразы, чрезвычайно емких по содержанию абзацев. Благодаря такому стилистическому приему создается ощущение, что каждый абзац, словно хлыст, подгоняет и без того стремительно развивающееся действие.

В романе параллельно развиваются и переплетаются три истории: история сыщика-аристократа, история главного героя и реальная история стран и народов, идущая своим путем и служащая фоном для изображенных в романе драматических событий.

История взявшегося за расследование аристократа, который в итоге сам оказался под следствием и даже недолго посидел в тюрьме, изображена с доброй иронией и сочувствием к неплохому, в сущности, человеку. Этот сыщик-любитель способен на благородные порывы души, а уж когда он раздосадован нанесенной ему обидой, то готов бороться за восстановление справедливости, хотя и остается при этом личностью бессмысленной и беспомощной. Достаточно сказать, что, оказавшись в тюрьме, он мгновенно теряет почву под ногами, когда выясняется, что в камере отсутствует дорогой его сердцу английский унитаз.

История главного героя – это драма высокого накала. Она вобрала в себя столько страшных несчастий, что их вполне хватило бы на несколько греческих трагедий и еще осталось бы на трагедию Расина или Корнеля. В какой-то момент даже кажется, что автор перестарался, обрушив на голову главного персонажа такое количество бед. Однако стойкость, самоотверженность и высочайшие душевные качества главного положительного героя помогают ему выдержать удары судьбы и покарать главного злодея. В итоге сама его жизнь начинает восприниматься современниками как величественный подвиг, стоящий вровень с подвигами великих античных героев. Сущностью этого подвига стала непримиримая борьба добра со злом. Такая тема по своей природе является вечной и вневременной. Поэтому описанные в романе события, в принципе, могли бы произойти практически в любое время и в любом месте. Но автор выбрал в качестве декораций для своей эпической трагедии Англию, Францию и Северную Африку второй четверти XIX века, что и создало соответствующий исторический фон повествования.

Что касается Ее Величества Истории, понимаемой как описание событий, социального устройства, материальной культуры, политических и правовых отношений между людьми в конкретную историческую эпоху, то для нее в романе не нашлось достойного места. Исторический фон романа подается как набросок, отдельными мазками. Складывается впечатление, что автор счел непозволительной роскошью отвлекать внимание читателя от бурных коллизий романа или же просто не ставил перед собой задачу дать более широкое описание этой интереснейшей и богатой событиями эпохи.

Но История – дама упрямая и настойчивая. Как ни пренебрегай историческим контекстом, он все равно прорывается сквозь ткань повествования и являет себя читателю в виде ключевых событий, особенностей, «меток» исторического периода. Благодаря этому мы получаем возможность ощутить стиль и аромат эпохи, образы героев становятся исторически конкретными, а их действия «привязываются» к реальным условиям жизни, историческим событиям и обстоятельствам. Время, выбранное для действия романа, наполнено настолько бурными событиями, что автор, прочно приковавший читателя к стремительно развивающемуся действию, не смог обойти вниманием промышленные революции в Англии и Франции, политические потрясения во Франции, нравы и уклад жизни различных слоев французского общества. В результате из мельчайших деталей все-таки сложилась некая картина эпохи. И вот уже главный герой – не абстрактная фигура, а дипломированный инженер, ключевое действующее лицо времен промышленной революции. Он проводит водолазные работы, служит главным механиком на военном корабле, строит локомотивы. Злодей использует в качестве орудия преступления не спрятанную в кустах карету с лошадьми, а предшественник велосипеда. В начале романа, пусть мельком, но упоминается революция, совершившаяся во Франции в феврале 1848 года (о которой, правда, толком ничего не сообщается, кроме малозначимых деталей, важных лишь для сюжета романа). А еще в романе есть много «говорящих» подробностей и событий, по которым распознаются характерные «метки» эпохи. Например, герой попадает в тюрьму, отстроенную по последнему слову техники, затем мы присутствуем на заседании суда присяжных, который пришел на смену королевскому суду, еще мы видим, как профессионально работает следствие, как зорок всевидящий глаз полиции, как четки и неотвратимы ее действия. Знакомый с историей читатель понимает, что во Франции все это стало возможным в результате правовой реформы императора Наполеона Бонапарта и что созданным в результате реформы институтам удалось сохраниться в непростые годы Реставрации. Среди прочих интересных деталей, характеризующих эпоху, – противопоставление нравов и общественных настроений в Англии и во Франции (сплоченная и трудолюбивая английская нация и раздираемое противоречиями французское общество), совместная борьба великих держав с работорговлей, развитие железнодорожного транспорта и парового флота.

Правда, основные события эпохи все же остались за кадром повествования. Они никак не соприкасаются с наполненными предельным трагизмом жизненными обстоятельствами главного героя, даже несмотря на то, что кульминация и развязка сюжета совпадают по времени с самыми напряженными и бурными историческими событиями во Франции.

В романе кульминационные события разворачиваются в 1848 году. Главный герой решительно встает на путь отмщения и наказания зла. В то же самое время, но независимо от главного героя, другой центральный персонаж, сыщик-аристократ, выслеживает на улицах Парижа распоясавшихся грабителей. При этом создается впечатление, что город живет спокойной безмятежной жизнью: завсегдатаи игорного клуба расхаживают по ночам с крупными суммами денег, аристократы завтракают в модных кафе, улицы по утрам заполнены дворниками, которые чистят и моют просыпающийся город, главный злодей посещает светские мероприятия, руководит шайкой бандитов и ездит на прогулки в Булонский лес.

А между тем с февраля по март 1848 года Париж был покрыт баррикадами. Восставшие стреляли и брали штурмом королевский дворец. Была окончательно ликвидирована монархия. Королевский трон сожгли на площади Бастилии. Началась эпоха Второй республики. Затем ненадолго устанавливается относительное умиротворение, но уже в мае рабочие начали грабить оружейные магазины. К июню в городе насчитывается 60000 вооруженных клокочущих гневом рабочих. В конце месяца в Париже построили более тысячи баррикад. И началось: генерал Кавеньяк, армия, пушки, горы трупов, расстрелы, суды, тюрьмы, каторжные работы… С обеих сторон погибло более одиннадцати тысяч человек. Почти в пятнадцать раз больше, чем за время декабрьского вооруженного восстания в Москве в 1905 году.

Вплоть до выборов президента Второй республики в декабре 1848 года, а также в последующие месяцы, Париж и всю Францию буквально трясло от острейшей политической борьбы, в которую оказались вовлечены все слои общества.

Именно на эти даты в романе приходится развязка. Зло наказано, и в ходе суда наступает момент истины. Газеты освещают историю главного героя, и это, по версии автора, так сильно взбудоражило парижан, что на время суда разом утихли все политические бури.

Вот как описывается в романе обстановка в Париже во время суда над главным героем в июне 1849 года: «Казалось, что в городе объявили негласное перемирие. Затихли баталии политических оппонентов, прекратились уличные волнения, лихорадочная политическая жизнь внезапно замерла, и общественное внимание переключилось на разбирательство сенсационного кровавого преступления».

Стоит отметить, что июнь 1849 года – это время крайнего политического напряжения, едва не переросшего в очередное народное восстание, трагические последствия которого могли оказаться не менее серьезными, чем в июне 1848 года.

Спрашивается, почему же автор не отразил реальные исторические события в фабуле романа? И вообще, зачем понадобилась именно такая хронология событий? Почему нельзя было перенести весь трагический сюжет романа в более спокойную историческую обстановку, например на десять лет вперед, в относительно безмятежную эпоху Второй империи?

Когда размышляешь на эту тему, то первым приходит на ум простейшее объяснение, которое лежит на поверхности: скорее всего, мы имеем дело с проявлением слишком короткой исторической памяти. В самом деле, между описываемыми событиями и годом выхода романа прошло тридцать лет. В памяти французов еще слишком свежи воспоминания о национальном позоре, постигшем Францию в результате франко-прусской войны 1870–1871 гг. Получается, что по прошествии тридцати лет у нового поколения французов «минуты роковые» национальной истории попросту выветрились из памяти.

Но лишь задумавшись по-настоящему, начинаешь понимать, что это не так и дело совсем не в этом. В действительности замалчивание исторических событий есть не что иное, как сознательный авторский ход, умышленный прием, который потребовался Буагобе, чтобы более яркими красками заиграла картина апофеоза истины, справедливости и воздаяния каждому по делам его.

Ведь роман этот, как уже отмечалось, не исторический, а приключенческий. У него свои законы и приоритеты. Персонаж исторического романа может по воле автора быть лицом любого пола, возраста, социального положения, выполнять поставленные автором задачи, и ему может выпасть любая предписанная автором судьба, но при этом действует он всегда в связи с конкретными историческими событиями и является их непосредственным участником. Зато персонаж приключенческого романа в значительной мере свободен от «оков» исторического фона и полностью сосредоточен на решении стоящих перед ним задач, которые не имеют никакого отношения к злободневным историческим событиям.

Поэтому, если бы Ф. Буагобе поступился чистотой жанра и «запустил» реальную историю в фабулу своего романа, тогда накал трагических коллизий неизбежно бы ослаб. Трагизм подробно изложенных реальных исторических событий неизбежно уравновесил бы, а то и перевесил, трагизм испытаний, выпавших на долю главного героя. Думается, что именно по этой причине история «впускается» в роман Буагобе очень дозировано, в основном замалчивается, а где надо даже слегка «прогибается».

Переключение общественного внимания с политических бурь на резонансный судебный процесс – это и есть пример того, как автор слегка «прогибает» историю в угоду трагическому пафосу сюжета. В результате получилось именно так, как и надо в приключенческом романе. Замалчивая и незаметно видоизменяя историю, автор приключенческого романа не только устраняет опасную конкуренцию с придуманным им сюжетом, но и приобретает мощный инструмент усиления в нужных местах остроты и трагизма конкретных сюжетных коллизий. Если бы Буагобе переместил действие романа на десять лет вперед, он бы автоматически лишился возможности использовать этот авторский прием. Но будучи большим мастером приключенческого жанра, он такой возможностью, разумеется, не пренебрег.

Следовательно, кажущаяся «неисторичность» сюжетных линий романа на поверку оказалась лишь сознательным литературным приемом, но никак не проявлением короткой исторической памяти.

Французы вообще не страдают отсутствием исторической памяти. Просто далеко не все события собственной истории им нравится вспоминать. Но это совсем другая история…

Леонид Мерзон, переводчик

Пролог

Близилось к концу лето 1846 года. Однажды погожим сентябрьским днем два таможенника, дежурившие на крутом берегу у входа в залив Сен-Тропе департамента Вар, с нетерпением ожидали окончания утренней смены.

До полудня оставалось совсем немного времени, и жара на солнцепеке становилась невыносимой.

Спасаясь от палящего солнца, таможенники прилегли в тени мастикового дерева, надежно укрывшего их от невыносимого зноя. Неподалеку из земли бил родник, и его холодная вода хоть немного, но освежала раскаленный воздух.

Перед ними, насколько хватало глаз, расстилалось Средиземное море. Вода в нем, словно в озере, казалась застывшей и безмятежной.

Полдень – самое неподходящее время для контрабандистов. В этот час шансы схватить кого-нибудь из этой братии были ничтожно малы.

Да и море было совсем пустым – ни единого паруса. Куда ни кинь взгляд – кругом одна голубая вода. И лишь вдали, на горизонте, виднелась какая-то маленькая черная точка, но и она, скорее всего, могла оказаться лишь облачком или выступающей из моря скалой.

Прошло полчаса, и таможенникам показалось, что черная точка как будто стала больше.

А еще через час все уже стало ясно: черная точка превратилась в шлюпку, и шлюпка эта держала курс прямо к берегу.

Дело, можно сказать, для этих мест вполне обычное.

Через два часа шлюпка уже находилась на расстоянии винтовочного выстрела от берега, так что можно было без труда разглядеть сидящего в ней человека.

Человек был в шлюпке один и греб изо всех сил, налегая на оба весла. Время от времени гребец бросал весла, и казалось, что он пытается разглядеть какое-то определенное место на берегу, к которому ему обязательно надо пристать.

Заметить таможенников, притаившихся на самом верху скалистого берега, он никак не мог.

Вскоре гребец наконец обнаружил то, что искал. Во всяком случае, он решительно пристал к берегу, выпрыгнул на землю и немного протащил шлюпку по песку, чтобы ее не смыло волной.

Затем он внимательно оглядел берег, словно хотел убедиться, что вокруг нет ни души, и, удовлетворившись результатами осмотра, пустился бежать со всех ног по песчаному пляжу в направлении нависшей над берегом скалы.

Таможенники решили, что за этим типом стоит понаблюдать, и стали внимательно следить за его перемещениями.

Человек между тем решительно карабкался по узкой тропинке, которая вела непосредственно к роднику.

Теперь, когда он был уже совсем близко, таможенники смогли как следует его рассмотреть. Он не был местным рыбаком. Все рыбаки были им хорошо известны.

Его появление выглядело по меньшей мере странно.

Забравшись по крутому склону, человек на мгновение остановился, осмотрелся и, не заметив никого вокруг, бросился к роднику, с разбега упал плашмя на землю и, припав губами к воде, стал жадно пить прямо из родника.

Он, несомненно, умирал от жажды.

Пил он долго, затем окунул голову в родник, а потом еще добрых четверть часа плескал в лицо и на голову холодную воду.

Освежившись таким образом, человек встал, вновь огляделся по сторонам и, судя по всему, вознамерился вернуться к своей шлюпке.

Вот тут таможенники и решили, что пришло время показаться на глаза незнакомцу.

Сам по себе он не вызывал никаких определенных подозрений. Но очень уж странно выглядел человек, явившийся из открытого моря специально для того, чтобы попить воды из родника.

Таможенники мгновенно выросли, как из-под земли, прямо перед ним, и их внезапное появление произвело на утолившего жажду незнакомца ошеломляющее действие.

Он бросился бежать со всех ног вниз по крутому склону в сторону шлюпки. Бежал он легко, словно горная козочка, а его уверенные движения выдавали в нем человека, хорошо знакомого с этой местностью.

Каждый, кто пытается спастись бегством, всегда вызывает подозрения, и в любой точке мира за таким человеком неминуемо снаряжается погоня.

Наши таможенники, не мешкая ни секунды, поступили именно так, как того требует обычай.

Они настигли беглеца и схватили его как раз в тот момент, когда он уже почти домчался до шлюпки.

Человек отчаянно отбивался от преследователей, но после короткой схватки был повержен на землю и крепко связан по рукам и ногам.

Лежа на земле, он бросал по сторонам испуганные взгляды, словно дикий зверь, попавший в западню. На лбу у него зияла свежая рана.

Вся одежда незнакомца состояла из парусиновых штанов и дырявой, как решето, соломенной шляпы.

На нем не было ни куртки, ни рубахи, ни ботинок. Конечно, провансальские моряки одеваются совсем не так, как лодочники с берегов Сены, но все-таки они всегда во что-нибудь да одеты. А на этом незнакомце не было практически никакой одежды.

Его скудный наряд сам по себе вызывал серьезные подозрения. А после осмотра шлюпки подозрения еще больше усилились. Можно сказать, что шлюпка была такая же голая, как и приплывший в ней человек. В ней имелось только два весла и больше ничего.

Не было ни мачты, ни паруса, ни провизии. Не было даже фляги с водой. А у самого суденышка не было ни названия, ни номера на корме.

Таможенники попытались допросить незнакомца, но все их вопросы остались без ответа. Не зная, как поступить с этой обременительной добычей, они решили отвести его в ближайший городишко, в котором имелись мировой судья и тюрьма.

Задержанный безропотно подчинился своим конвоирам. В пути он не оказывал сопротивления и не произнес ни единого слова. И лишь оказавшись в камере, он наконец открыл рот и сказал: «Я голоден».

Ему выдали арестантский хлебный паек, и он мгновенно его проглотил. Затем послали за мировым судьей. Тот попытался допросить незнакомца, но, не получив ответа ни на один вопрос и не понимая, что с ним дальше делать, судья объявил, что он задержан за бродяжничество, и отправил в сопровождении двух жандармов в окружной административный центр.

На том и закончились странствия морского бродяги.

Его доставили по назначению, и теперь уже следователь сделал попытку разговорить странного арестанта. Но при всей своей ловкости этот опытный служитель закона, знающий как свои пять пальцев любые ухищрения подследственных, оказался бессилен, столкнувшись с весьма простым способом защиты.

Незнакомец не лгал и не изворачивался. Он попросту молчал.

Из-за этого упорного молчания даже такое вульгарное правонарушение, как бродяжничество, выглядело теперь как серьезное уголовное преступление.

Ведь если человек отказывается сообщить, кто он такой, что натворил и откуда появился, то у него должны быть очень веские причины, чтобы упорно хранить молчание, понимая при этом, что его не выпустят из тюрьмы, пока он не начнет отвечать на вопросы. А еще нельзя не учитывать, что не принято являться из моря в полуголом виде лишь затем, чтобы освежиться на пустынном берегу. К тому же морская прогулка без одежды, воды и продуктов, да еще в шлюпке без номерного знака, тоже вызывает вопросы.

Выглядело все очень таинственно, и вполне можно было предположить, что за всем этим скрывается какое-то преступление.

Но какое именно?

Сразу напрашивалась мысль о кровавом преступлении в открытом море, совершенном взбунтовавшимся экипажем какого-нибудь корабля. Но как в таком случае этот несчастный оказался совершенно один в обшарпанной посудине?

И еще одно обстоятельство добавляло таинственности этому странному делу.

Необходимо очень хорошо знать береговую линию, чтобы отыскать родник, который невозможно увидеть со стороны моря.

Значит, этот человек уже бывал в этих местах, но никто из местных жителей не смог его опознать. Все попытки выяснить его личность не дали никакого результата.

Сам он был ни старым, ни молодым, ни красавцем, ни уродом, ни толстым, ни худым.

Он совсем не походил на человека из приличного общества, но и крестьянином или матросом его тоже нельзя было назвать.

Одним словом, можно было точно сказать, кем он не является. Но кто он такой по-прежнему было непонятно.

Столкнувшись с этой живой загадкой, следователь понял, что попал в тупик.

Человек он был молодой и по молодости лет весьма усердный. Закон наделил его столь многочисленными и эффективными инструментами расследования уголовных преступлений, что он решил задействовать сразу все предоставленные ему возможности.

Начал он с того, что вызвал из Тулона надзирателей из тамошних мест заключения, полагая, что его подопечный есть не кто иной как обычный беглый каторжник.

Но надзиратели заявили, что незнакомец никогда не был их «клиентом».

Тогда следователь направил запросы во все прокуратуры Франции и Италии. Он сообщил прокурорам приметы незнакомца и просил их ответить лишь на один вопрос: совпадают ли они с приметами беглых преступников, разыскиваемых соответствующими прокуратурами. Все полученные ответы были отрицательными.

Затем следователь направил запросы во все соседние порты побережья с требованием предоставить сведения о случаях угона подобных шлюпок.

Но ни в одном сообщении об угоне судна не содержалось сведений, совпадающих с характеристиками шлюпки, на которой прибыл задержанный.

Тогда следователь решил прибегнуть к помощи парочки негодяев, которых на тюремном жаргоне именуют «наседками». Обычно подобных персонажей подсаживают в камеру к какому-нибудь бедолаге с поручением шпионить за ним и дают им задание разговорить его и вытянуть нужные сведения.

Подсадные агенты старательно вели пространные беседы со своим сокамерником.

Но вышло так, что сокамерник охотно поддерживал разговоры на любые отвлеченные темы, но буквально, как вода, ускользал сквозь пальцы при малейшей попытке хоть что-то узнать о его похождениях.

Наконец решили прибегнуть к крайнему средству. Составили список преступников, сбежавших из мест заключения или находящихся в розыске, чьи приметы хоть в чем-то совпадали с внешними данными незнакомца, и по ночам, когда задержанный крепко спал, принялись внезапно будить его, обращаясь к нему по имени кого-либо из этих преступников.

Надежда следователя строилась на том, что, услышав свое настоящее имя, незнакомец от неожиданности не сможет совладать с собой.

Но его ни разу не удалось застать врасплох.

Тайна незнакомца так и оставалась нераскрытой, дело не сдвигалось с мертвой точки и уже грозило перерасти в войну самолюбий между следователем и упрямым подследственным.

Но все это не могло тянуться бесконечно, да и держать человека в предварительном заключении до тех пор, пока он не соблаговолит заговорить, тоже было невозможно.

В конце концов служителям правосудия надоела эта бессмысленная борьба, и незнакомец, обвиненный в бродяжничестве, предстал перед судом по делам об уголовных проступках.

На судебное заседание явились все проживавшие в городке: и местные жители, и приезжие, проводившие осенние месяцы в Провансе.

Среди последних был виконт Анри де Сервон, школьный товарищ следователя, к которому он приехал на месяц погостить в его доме. Эта история заинтересовала Сервона из чистого любопытства, вполне характерного для мающегося бездельем парижанина.

Он навещал незнакомца в тюрьме, а в зале суда занял место в первом ряду.

Понятно, что на судебное заседание подсудимый явился не в том скудном одеянии, в которое он был облачен в своей шлюпке. Ему выдали тюремную одежду, состоящую из фуфайки и штанов из грубой шерстяной ткани.

Подсудимый был человек среднего, и, пожалуй, даже высокого, роста. На вид ему было от сорока пяти до пятидесяти лет. В его черных волосах и обширной бороде еще не было заметно седины. Черты лица незнакомца были неправильные, но довольно приятные, а в карих глазах светились ум и доброта.

От сильного загара кожа подсудимого приобрела темно-бронзовый оттенок. Это свидетельствовало о том, что профессия незнакомца сродни профессии охотника или моряка и связана с пребыванием на свежем воздухе.

Руки его не были похожи на руки рабочего, но все говорило о том, что это руки труженика.

Выговор у незнакомца был совершенно правильным, без какого-либо акцента.

Все ждали, что на судебном заседании случится что-то сенсационное. Но ожидания оказались напрасными.

Подсудимый был спокоен, непроницаем и не произнес ни единого слова.

Его засыпали вопросами, постоянно пытались на чем-нибудь подловить, угрожали, что упрямство не доведет его до добра. Но все было тщетно.

Незнакомец упорно сохранял благодушие и, выслушав решение суда, приговорившего его к максимальному наказанию за бродяжничество – один год и один день тюремного заключения, – показал всем своим видом, что он смиренно соглашается с любым принятым судом решением.

Между тем требовалось дать ему какое-нибудь имя, чтобы, если можно так выразиться, персонифицировать приговор, и его назвали Жаком. Так его уже успели окрестить тюремные надзиратели, испытывавшие затруднения в общении со своим узником.

Через несколько дней человека без имени перевели в арестантский дом, расположенный в соседнем департаменте.

Тем и закончилось это дело, которое так и не смогли довести до окончательной развязки.

Анри де Сервона загадка бессловесного анонима захватила так же сильно, как прежде в игорном клубе захватывали партии с крупными ставками. Он даже оставил в канцелярии суда пятьсот франков, чтобы их передали узнику по окончании срока заключения.

Это была своего рода плата за любопытство.

Виконт думал, что, покончив счеты с правосудием, незнакомец захочет отблагодарить его за проявленную щедрость и расскажет о своих похождениях.

Но его расчет не оправдался.

Через год он узнал, что незнакомец отсидел в тюрьме все двенадцать месяцев, так и не раскрыв своего имени, а выйдя на свободу, уехал на жительство в Марсель под надзор полиции.

На этом все и кончилось. Человек без имени не давал о себе знать. Он даже не написал письма и не поблагодарил виконта, хотя по выходе из тюрьмы деньги ему были выплачены полностью.

А через некоторое время, в феврале 1848 года, в Париже произошла революция, и Анри де Сервон, уже успевший позабыть обо всей этой истории, внезапно оказался участником иных весьма странных и драматических событий.

Глава I

Революционные выступления во Франции в первой половине 1848 года происходили столь бурно, что для каких-либо дел, не связанных с политикой, просто не оставалось места.

Если в прежние времена внимание публики в основном привлекали громкие судебные процессы, то с началом революции общественный интерес переключился на уличные бои и схватки политических оппонентов. В результате весьма необычные дела, творившиеся в тот период в высших кругах парижского общества, остались практически незамеченными.

После февральских событий аристократические клубы в Париже долгое время пустовали. Но уже к концу лета приверженцы жизни на широкую ногу начали возвращаться к привычному парижскому укладу.

Возобновились обеды в «Кафе де Пари», публика потянулась в театры, все опять почувствовали вкус к игре и поздним ужинам.

Но главным образом к игре.

Казалось, что люди хотят вознаградить себя за вынужденное воздержание, и посему игра пошла с невиданным размахом, что, возможно, объяснялось еще и тем, что будущее виделось в весьма неопределенном свете.

Именно так обстояло дело в одном из самых именитых в те годы клубов Парижа, где собирались большие любители игры по-крупному. В салоне клуба, оклеенном красными обоями, был установлен стол для игры в баккара, и каждую ночь люди, сидевшие вокруг стола, проигрывали или выигрывали громадные суммы денег.

Достаточно было взглянуть на груды золота и банковских билетов, вываленных на зеленое сукно, чтобы понять, что стоимость промышленных активов катится вниз, а арендную плату уже давно никто не вносит.

Деньги припрятывали, изымали из оборота, и они всплывали в игорных заведениях, где между часом ночи и пятью часами утра переходили из рук в руки с необычайной легкостью.

Однажды в конце октября в разгар всей этой игорной лихорадки один из самых усердных посетителей клуба внезапно перестал в нем появляться.

Это был молодой дворянин, весьма богатый, родом из Лангедока, приехавший в Париж, чтобы провести в нем зиму. За последний месяц он выиграл очень значительную сумму денег.

Поначалу никого не озаботило его отсутствие, ведь отношения между игроками редко продолжаются за пределами зеленого сукна. Но вскоре стало известно, что и дома он не появлялся все последние дни.

Члены его семьи были крайне обеспокоены и организовали поиски пропавшего родственника.

Господин де Сьерак, так звали пропавшего дворянина, покинул клуб поутру, примерно в четыре часа, и с того момента, как он вышел на улицу, его следы окончательно затерялись.

Вероятнее всего, он по привычке сел в наемный экипаж и отправился домой в Сен-Жерменское предместье. Опросили кучеров личных экипажей игроков и кучеров наемных экипажей, но ни у кого не удалось получить никаких точных сведений.

И только один из них утверждал, что в ту ночь отвез на Руанскую станцию дилижансов пассажира, приметы которого совпадали с приметами пропавшего молодого человека.

Но было трудно поверить, что в такой час господин Сьерак без багажа и в вечернем наряде мог уехать в неизвестном направлении.

Кто-то решил, что он покончил жизнь самоубийством.

Такое всегда возможно, когда речь идет об игроке.

Но помимо того, что господин Сьерак был весьма богат, ему еще и везло в игре, и как раз в ту самую ночь он выиграл очень значительную сумму денег.

К тому же никто и не слышал, чтобы он был чем-то сильно опечален.

Было абсурдно полагать, что человек, весьма обеспеченный и находящийся в состоянии душевного покоя, вздумал бы броситься в Сену после весело и удачно проведенной ночи.

Скорее уж речь должна была идти о преступлении, тем более что содержимое бумажника господина Сьерака было очень лакомой добычей для воров, которым во времена финансового кризиса редко выпадает такая удача.

Но, с другой стороны, прошло уже почти два года с тех пор, как Париж полностью очистили от банд грабителей, наводнивших улицы города в конце царствования Луи-Филиппа.

Последние участники этих некогда грозных бандитских формирований были осуждены еще в 1846 году, и с той поры не приходилось слышать о ночных разбойных нападениях.

Полиция провела расследование, но оно не дало никаких результатов.

Удалось обнаружить лишь одно вещественное доказательство, а именно разодранный и перепачканный грязью бумажник господина Сьерака. Его нашли в пустынном месте недалеко от таможенной заставы в Руле.

Понятно, что бумажник был совершенно пуст.

Больше ничего найти не удалось.

Совершенно безрезультатно обследовали дно реки и канала. Тело господина Сьерака так и не было обнаружено.

Целую неделю в Париже только и говорили, что об этом исчезновении. Но вскоре о нем забыли, а в клубе, где господина Сьерака хорошо знали и даже любили, игра в баккара из-за его вероятной смерти не прервалась ни на одну ночь.

Не прошло и месяца, как случилось еще одно происшествие, и опять с одним из самых больших любителей игры по-крупному. Правда, к счастью, оно не закончилось столь же трагически.

На этот раз жертвой стал офицер из африканского корпуса, который на несколько месяцев приехал в отпуск в Париж.

Он был богат и страстно любил игру. Но предавался он своему любимому занятию чисто по-военному, твердо придерживаясь им же установленного порядка.

Ровно в полночь он садился за стол для игры в баккара и ровно в три часа, независимо от выигрыша или проигрыша, прекращал игру. В три часа с небольшим в любую погоду он пешком отправлялся домой, на улицу Бургонь, насвистывая на ходу марш африканского корпуса.

В игре офицеру чаще всего отчаянно не везло. Но если удача внезапно улыбалась ему, то он стремился ухватить ее за хвост с решительностью настоящего спаги², привыкшего держаться до последнего вздоха, и иной раз даже срывал немалый куш.

Однажды вечером, а скорее утром, он возвращался домой, взяв верх в жесткой схватке, разгоревшейся в ту ночь за игровым столом, и внезапно ему показалось, что на стене большого сада, расположенного на углу набережной Орсэ, мелькнули какие-то подозрительные тени.

Капитан Лавердан приобрел в Алжире большой опыт в отражении нападений из засады. Он с опаской относился к любым темным закоулкам и твердо знал, что если дорога, по которой движешься, вызывает подозрения, то необходимо все время быть начеку.

Поэтому он благоразумно держался ближе к середине проезжей части и даже из предосторожности держал наготове короткую шпагу, обычно спрятанную в его трости.

По мере приближения к улице Бургонь он стал по-военному непрерывно проводить разведку местности, поглядывая то вправо, то влево: на каждый шаг приходился один взгляд в ту или иную сторону.

И как оказалось, делал он это не зря

Проходя через низкие ворота в стене Бурбонского дворца, он успел заметить человека, который бросился на него и ухватил сзади за шею. Одной мощной рукой нападавший сдавил шею, а другой принялся шарить у него на груди.

Но наш капитан был опытный фехтовальщик. Он четко выполнил прием «шпагой назад коли», после чего нападавший ослабил хватку, и это позволило капитану быстро обернуться и мгновенно изготовиться к отражению нападения противника.

Капитану показалось, что его удар достиг цели. Бандит зашатался, но в это время, как из-под земли, появились еще два негодяя, и офицер решил, что разумнее всего было бы отступить.

К счастью, его никто не преследовал.

На следующий день в клубе только и разговоров было, что об этой истории.

На этот раз решили дать делу ход. Поскольку ночные нападения стали совершаться регулярно, полиция, в которую капитан обратился с заявлением, активно взялась расследовать это дело.

Судя по всему, один из нападавших был тяжело ранен. На мостовой тихой улицы Бургонь осталась изрядная лужа его крови. Это обстоятельство, по мнению руководителя сыскной бригады, должно было помочь выйти на след банды.

Когда совершается такого рода преступление, профессионалам сразу становится ясно, в каких именно закоулках уголовного мира следует искать виновного, ведь рана от удара шпагой является твердой уликой, от которой невозможно быстро избавиться.

Сыщики перетряхнули все пользующиеся дурной славой меблированные комнаты и подозрительные забегаловки, но лишь понапрасну потратили время. Ни одного человека с подозрительной раной так и не удалось обнаружить.

Если банда и существовала на самом деле, то она вновь ускользнула, словно неуловимое привидение.

Ничто не указывало на то, что попытка ограбления офицера каким-то образом связана с вероятной смертью господина Сьерака. И тем не менее само совпадение обоих происшествий казалось очень странным.

Оба – и счастливо отделавшийся капитан, и трагически пропавший молодой человек – возвращались домой, имея при себе крупную сумму денег, которую каждый из них незадолго до того выиграл в баккара.

Если это было известно бандитам, то, значит, кто-то из свидетелей карточной игры поставил их в известность.

Такое предположение, разумеется, выглядело совершенно неправдоподобно, но тем не менее полиция, известная своей недоверчивостью, сочла целесообразным провести негласное расследование в самом клубе.

Стали собирать сведения об обслуживающем персонале, установили слежку за прислугой, но так ничего и не обнаружили.

Результатом действий полиции стала лишь воцарившаяся в клубе нервозная обстановка.

Все принялись следить друг за другом. Возникла атмосфера всеобщего недоверия. Но никому и в голову не пришло из-за такой безделицы прекратить игру.

Пока происходили эти события, Анри де Сервона не было в Париже.

После февральской революции 1848 года он отправился в Бретань продавать свои земли и пробыл там значительно дольше, чем планировал.

В ту пору нашему герою было тридцать лет. Это был истинный сын своего времени и типичный представитель своего круга, обладавший всеми характерными для такого рода людей недостатками и положительными качествами.

Родился он в благополучной семье, получил хорошее образование и был весьма умен. Но неисправимое легкомыслие и безудержное пристрастие к беззаботной жизни свели на нет все эти преимущества.

За короткий срок он промотал значительную часть своего состояния, так и не приобретя устойчивого положения в обществе, но не озлился и сохранил природное благодушие.

Будучи, как большинство людей его круга, человеком безответственным и неразборчивым, он совершил множество неосторожных поступков и приобрел немало сомнительных знакомств, но при этом сердце его оставалось добрым.

В общем, благодаря своему происхождению и приобретенным связям он стал тем, кого в описываемые времена называли жизнелюбом.

Человек он был любопытный, настоящий исследователь, и единственной страстью, по-настоящему волновавшей его душу, было познание неизведанных сторон жизни.

После революции от его уже изрядно промотанного состояния остались одни крохи. Поэтому, пытаясь поправить свое положение, он задержался в Бретани и возвратился в Париж, преисполненный решимостью вести отныне жизнь экономную и разумную.

Во всяком случае, сразу после возвращения он твердо воздерживался от посещения клуба и не появлялся в веселых компаниях.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды вечером он не попал в какой-то маленький театр, где давали ужасно скучный спектакль. Сервон был так расстроен, что решил поехать в клуб.

Каково же было его удивление, когда он застал членов клуба в состоянии крайнего возбуждения. Они толпились в гостиной у камина и что-то оживленно обсуждали.

С первого взгляда было ясно, что произошло какое-то чрезвычайное событие.

Все одновременно что-то говорили, и никто никого не слушал.

Поначалу Анри де Сервон не понял, из-за чего все так взволновались. Но через какое-то время до него дошел смысл отдельных фраз.

– Бедный барон! – произнес кто-то из гостей. – В кои-то веки он крупно выиграл, и надо же было, чтобы его постигло такое несчастье.

– Говорят, он очень плох.

– Интересно, это от испуга или от полученных побоев?

– Больше всего он расстроился из-за доктора, который посадил его на жесточайшую диету, и пока неясно, когда ее отменят.

Сервону стало ясно, что речь идет о бароне де Сен-Мандрие, с которым он был хорошо знаком. Это был довольно забавный тип, усердный посетитель клуба, который из-за своего чревоугодия приобрел весьма сомнительную репутацию.

Накануне, после обильного ужина, барон, отличавшийся повышенной осторожностью во всем и везде, но только не за обеденным столом, решился сыграть по-крупному.

Его смелость была вознаграждена неслыханным везением, и в три часа утра он с триумфом покинул стол, выиграв тысячу луидоров или, говоря вульгарным языком, примерно двадцать тысяч франков.

Но столь удачно начавшаяся ночь завершилась весьма прискорбно.

Бедный барон отправился пешком к себе домой, на улицу Анжу, и недалеко от воздвигнутого в знак покаяния памятника Людовику XVI на него напали воры, которые едва не задушили его и забрали все деньги.

Подробности были неизвестны, но сам факт нападения не вызывал сомнений и породил множество слухов.

– У этих ночных разбойников, – сказал один молодой человек, – воистину легкая рука. Им все время попадаются игроки, которым улыбнулась судьба.

В ответ один из самых оживленных собеседников воскликнул:

– Значит, сейчас самое время сыграть по-крупному, но с одним предварительным условием: тот, кто выиграет, обязуется отправиться домой пешком. Посмотрим, действительно ли банда так хорошо информирована.

Предложение было принято с большим энтузиазмом.

У Сервона не было желания участвовать в этом развлечении, но в конце концов он дал себя уговорить, твердо намереваясь не делать больших ставок.

Однако, как известно, стоит оказаться за столом серьезному игроку, как ставки начинают расти. Как раз в тот вечер среди играющих был один такой специалист по поднятию ставок.

Это был иностранец, который стал членом клуба лишь несколько месяцев тому назад.

Звали его господин де Панкорво, и считалось, что он представляет в Париже какую-то южноамериканскую республику.

Он производил впечатление очень богатого человека, жил на широкую ногу, играл по-крупному и весьма удачно, чисто говорил по-французски и был человеком компанейским. Одновременно все эти качества очень редко встречаются у тех, кто родился вблизи экватора.

Людей его внешности принято называть «красивыми мужчинами». Высокого роста, стройный, широкоплечий, он, несмотря на свой возраст – а на вид ему было лет пятьдесят, – обладал невероятной силой.

Природа одарила его правильными чертами лица и чрезвычайно живыми, умными глазами.

Относились к нему хорошо, несмотря на то что выигрывал он весьма часто. Это обстоятельство редко вызывает симпатии у игроков.

Что касается Сервона, то он испытывал к этому господину некоторую неприязнь, которая, впрочем, не мешала ему поддерживать с ним приятельские отношения. Такие отношения ни к чему не обязывают и в определенных кругах давно превратились в разменную монету.

Сервон часто садился играть с господином де Панкорво и, как правило, крупно проигрывал, потому что этот заокеанский джентльмен всегда демонстрировал великолепную игру, был очень ловок, и ему постоянно сопутствовала удача.

Но в тот вечер, когда было решено сыграть партию, которую в честь пострадавшего бедолаги Сен-Мандрие окрестили «баронской партией», удача с самого начала была на стороне Сервона и не изменяла ему до конца игры.

К четырем часам утра Сервон выиграл шестьдесят пять тысяч франков.

Проигравшие, чтобы утешиться, решили его попугать.

Виконту напомнили, что он должен отправиться домой пешком, и с особым удовольствием, в деталях рассказали о прискорбном происшествии, случившемся накануне.

«Доброжелатели» заметили, что Сервона никак нельзя назвать силачом, поэтому, скорее всего, он станет легкой добычей для грабителей. Ему назвали все опасные места, по которым ему предстояло пройти, а в довершение всего принялись составлять текст статьи в «Газет де Трибюно», которая, как уверяли, обязательно появится в завтрашнем выпуске и закончится, само собой, сакраментальной фразой: «Правоохранительные органы будут информировать публику о результатах расследования».

Сервон отреагировал на этот шквал насмешливых предупреждений совершенно безмятежно, как человек, которому своевременно и удачно наполненный бумажник помогает легко и весело устоять под градом издевательских шуток.

Он объявил, что намерен без проблем добраться до дома пешком, и в порядке подготовки к путешествию велел подать ему холодную куропатку и бутылку «Бран-Мутон».

Господин де Панкорво, который в этот раз, к всеобщему удивлению, проиграл, сел ужинать вместе с ним.

Он рассказал виконту множество захватывающих историй, случившихся в заморских странах, и в результате Сервон и думать забыл о ночных нападениях.

Когда пробило пять часов утра, они вместе спустились по лестнице клуба, доставив тем самым большую радость прислуге, вынужденной только из-за них двоих оставаться на работе, в то время как остальные игроки уже давно покинули заведение.

На улице они обнаружили одинокий фиакр, упорно поджидавший пассажиров.

Господин Панкорво разбудил кучера и сказал виконту:

– Надеюсь, вы позволите довезти вас до дому. Вы ведь проживаете на Елисейских полях, а я живу в предместье Сент-Оноре. Я как раз проезжаю мимо вашего дома, и к тому же у нас нет выбора: вокруг больше нет ни одного кэба.

– Ну нет, ну нет, – ответил Сервон. – Я намерен идти пешком. Я ведь выиграл сегодня, а мы заранее договорились, что выигравший лишается права воспользоваться по дороге домой каким бы то ни было экипажем. Я хочу предпринять рискованное путешествие, чтобы было что рассказать завтра. К тому же мне любопытно посмотреть, смогут ли господа грабители признать в моем лице новоявленного владельца состояния.

– Да бог с вами! Неужели вы еще помните об этой дурацкой договоренности? Довольно того, что неприятная история произошла с бедным бароном. Он человек не храброго десятка и сполна рассчитался за свой выигрыш. Если, не дай бог, и с вами случится такая напасть, то, я уверен, вы скорее дадите себя убить, но не уступите без сопротивления поле боя каким-то бандитам.

– Тут вы ошибаетесь! У меня на этот счет твердые правила. Я начал следовать им в те времена, когда путешествовал по Италии. В этой прекрасной стране я только и следил за тем, чтобы при мне не оказалось никакого оружия, потому что боялся, что не удержусь и пристрелю какого-нибудь бандита, а в Италии этот вид спорта представляет большую опасность.

– Значит, вы, в отличие от янки, не носите с собой не только револьвера, но даже полицейского кастета?

– Видите, у меня при себе только трость. Набалдашник у нее золотой и, если что, эту трость я вежливо вручу своему убийце.

– Ну что ж, становитесь героем, не буду вам мешать! Тогда прощайте, желаю вам удачи!

С этими словами господин де Панкорво поднялся в фиакр. Кучер развернулся и покатил со скоростью, на которую способна в ночное время кляча, запряженная в наемный экипаж.

Не успел Сервон сделать и десяти шагов, как увидел, что из окна фиакра высунулась голова пассажира. Сначала виконту показалось, что его зачем-то зовут, но потом он понял, что Панкорво выговаривает кучеру за то, что тот еле тащится.

Пассажиру явно удалось найти вполне убедительные слова, взбодрившие кучера и его кобылу. Во всяком случае, после его окрика последовал мощный удар хлыстом по крупу бедного животного, и кобыла галопом помчалась в сторону церкви Святой Магдалины.

Виконт зажал трость под мышкой, сунул руки в карманы пальто и двинулся по бульвару бодрым шагом вполне счастливого человека.

Погода стояла великолепная, было сухо и не холодно, как раз то, что надо для прогулки после сытного ужина.

Проезжая часть и широкие тротуары были абсолютно пустыми, и Сервон добрался до улицы Руаяль, не встретив по пути ни единой души.

Через некоторое время он едва не столкнулся с каким-то типом, который неожиданно вынырнул с улицы Сент-Оноре и, внезапно сменив направление движения, бросился на противоположный тротуар.

Тут господина де Сервона охватило беспокойство.

Неведомо откуда взявшийся прохожий, к тому же едва не налетевший на него, сразу напомнил виконту о недавнем происшествии с бароном. Но, подумав, он решил, что преувеличивает опасность, приняв этого человека за грабителя. Похоже, решил виконт, что он сам напугал прохожего своим воинственным видом и заставил его пуститься наутек.

Сервон уже дошел до площади Согласия, и тут он обратил внимание, что прохожий движется в том же направлении, что и он сам.

А вдруг за ним следят!

Чтобы убедиться в этом, он на секунду остановился рядом с обелиском и заметил, что мужчина также замедлил шаг.

Теперь уже виконт пожалел, что не принял предложения господина де Панкорво и не воспользовался его экипажем. Но после секундного колебания он решил, что выглядит смешно, и смело, не оборачиваясь ступил на Елисейские поля.

Однако за несколько шагов до кругового движения нервы у него не выдержали, и он обернулся. Теперь уже было очевидно: все тот же человек, сохраняя дистанцию, следует за ним.

Возможно, в этом не было ничего особенного.

Тем не менее Сервон решил ускорить шаг.

От кругового движения на Елисейских полях до улицы, на которой он жил, можно было дойти примерно за три минуты, поэтому длительное беспокойство ему не грозило.

Сервон двинулся по аллее Вдов. Но перед тем, как завернуть за угол, чтобы попасть на свою улицу, он в последний раз оглянулся и заметил все того же человека шагах в пятидесяти позади себя, после чего виконт окончательно успокоился.

В тот же момент он внезапно почувствовал, как кто-то схватил его за шею.

Виконт де Сервон и шевельнуться не успел, как чья-то опытная рука так сильно стянула его галстук, что он уже не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Виконт беспомощно замахал руками, глаза его закрылись, и он рухнул на тротуар. Сознание у него полностью не отключилось, но все происходившее вокруг он воспринимал крайне смутно.

Сервону показалось, что кто-то уперся рукой ему в грудь, расстегнул пальто и стал шарить во внутренних карманах. Все это делалось настолько быстро, что он с трудом отдавал себе отчет в происходящем.

Сервон приходил в себя крайне медленно. Через несколько минут он почувствовал, что узел его галстука ослаб. Кто-то произнес у него над ухом:

– Я появился слишком поздно.

Виконт открыл глаза. Какой-то человек склонился над ним. Сервон инстинктивно попытался его схватить, но незнакомец вырвался и помчался в сторону Елисейских полей.

Виконт не успел разглядеть, как он выглядел. Ему лишь показалось, что ростом и повадками незнакомец походил на человека, который шел за ним.

Сервон встал на ноги и очень обрадовался, когда убедился, что не получил никаких ранений. Но радостное чувство исчезло, когда он обнаружил, что у него украли бумажник.

Он дотащился до двери своего дома и поднялся в свою квартиру, опечаленный и сгорающий от стыда.

Через какое-то время виконт окончательно пришел в себя и стал размышлять о постигшей его неудаче, которая показалась ему глупой и позорной.

Пришлось признать, как ни обидно это было, что он, словно последний растяпа, позволил себя ограбить. И ограбили его точно так же, как совсем недавно ограбили барона де Сен-Мандрие.

Сравнение с бароном еще больше испортило ему настроение, и он принялся обдумывать как отомстить своим обидчикам.

Необходимо было дождаться начала дня, чтобы подать заявление в полицию.

Однако постепенно виконт успокоился и решил, что не стоит предавать огласке это смехотворное происшествие.

Очень уж ему не хотелось, чтобы случившееся обсуждали в клубе у камина. Да и одна только мысль, что в какой-нибудь газетной хронике в разделе «Разное» он будет фигурировать под инициалами ХХ, приводила его в крайнее бешенство.

По зрелому размышлению виконт решил, что умнее всего он поступит, если заглушит чувство стыда, смирится с потерей и воздержится от жалобы в полицию.

Приняв такое решение, он помассировал шею, на которой еще оставался ярко-красный след от галстука, и улегся в постель.

Но заснуть никак не получалось.

В мозгу постоянно с необычайной четкостью всплывали детали злополучного вечера.

Было очевидно, что его специально поджидали в том самом месте, где он неминуемо должен был пройти. Нападение было внезапным, тщательно спланированным и совсем не походило на случайную встречу с грабителями.

Нападавшие явно знали, что его бумажник плотно набит деньгами, ведь вор сразу полез именно в то место, где лежали деньги.

Все это прямо наводило на мысль, что кто-то из членов клуба передает сведения грабителям, а возможно, и сам участвует в нападениях.

Хотя, по правде говоря, выглядело это неправдоподобно.

Виконт был хорошо знаком с историей ювелира Кардияка. Он убивал своих клиентов и забирал у них драгоценности, которые сам же им и продавал. Но эти события происходили еще при Людовике XIV, а в наступившие времена риски, связанные с такого рода действиями, уже казались неприемлемыми.

Да и остальные детали происшествия также не укладывались в голове.

Очевидно, что за ним следили. Но тот, кто на него напал, не мог быть тем же человеком, который шел за ним от самой улицы Руаяль, потому что за мгновение до того, как его схватили за горло, он видел своего преследователя в пятидесяти шагах от себя.

Значит, его преследователь был либо сообщником грабителей, поставленным следить за Сервоном, либо, наоборот, он был полицейским агентом, выслеживающим воров.

Последние слова, услышанные виконтом, были: «Я появился слишком поздно». Это, скорее, подтверждало версию о полицейском агенте, но тогда, почему его спаситель сбежал, словно боялся, что будет узнан?

Бесспорным было одно: его обворовали и едва не задушили. Оставалось лишь утешаться, повторяя про себя: «Что ни делается, делается только к лучшему в этом лучшем из миров».

К счастью, от усталости его в конце концов сморило, и он как убитый проспал восемь часов.

Было около полудня, когда Сервон наконец открыл глаза. Свет едва пробивался сквозь задернутые занавески, и виконт не сразу разглядел довольно большой конверт, запечатанный красным воском, который кто-то, скорее всего слуга, положил на ночной столик.

В таких конвертах обычно присылают официальные письма, но поскольку виконт не поддерживал никаких отношений с чиновниками, внешний вид конверта его очень удивил.

Достаточно было протянуть руку, чтобы взять конверт, но он решил доставить себе удовольствие и попытаться угадать, что там находится внутри.

Виконт стал предаваться сладостным мечтам, глядя полузакрытыми глазами на таинственное послание. Внезапно Сервону пришла в голову странная мысль о том, что префект полиции направил ему письмо с сообщением о задержании грабителя.

Не раздумывая, он схватил конверт и вскрыл его.

Невозможно описать изумление, охватившее Анри де Сервона, когда он увидел содержимое конверта.

В упаковке из серой бумаги он обнаружил пачку билетов Банка Франции.

Виконт пересчитал их. Билетов было ровно шестьдесят пять.

Кто-то возвратил Сервону его деньги.

Он даже подумал, что всю жизнь ошибался, и в действительности полиция – это превосходное учреждение, как вдруг обнаружил, что под билетами лежит письмо.

Это был лист обычной бумаги, на котором твердой рукой крупными буквами и довольно специфическим почерком было написано следующее:

«Сударь, отбросьте сомнения и пользуйтесь этими деньгами. Вам возвращено украденное».

Письмо не было подписано.

Дело приобретало фантастический оборот, словно начиналась сказка из «Тысячи и одной ночи».

Получалось, что у вора отняли то, что он украл!

Первой реакцией виконта было желание понять, кому он успел оказать исключительно ценную услугу, за которую его столь щедро отблагодарили.

Он напряг память, но все попытки ни к чему не привели. Ему так и не удалось вспомнить, спас ли он кому-нибудь жизнь или, что еще важнее, чью-то честь.

И еще одно таинственное обстоятельство не давало покоя Сервону.

Ниспосланный Провидением спаситель определенно знал, что этой ночью его должны ограбить, и именно поэтому следил за грабителем.

Виконт долго предавался размышлениям, и внезапно его осенило.

Он подумал, что свалившееся на него приключение – это лишь шутка, организованная членами клуба.

Анонимное возвращение денег явно говорило о том, что речь идет о мистификации. Не могли ведь шутники дойти до того, чтобы бессовестно оставить у себя украденные деньги.

И все же они перегнули палку. Ведь его опрокинули на землю, почти задушили. Сервон, конечно, был привычным к подобным выходкам, но то, что позволили себе на этот раз, было неприемлемо.

Он почувствовал еще большее раздражение, когда подумал, что именно Панкорво был организатором всей этой никуда не годной шутки.

Виконт вспомнил разговор у двери клуба. Панкорво тогда ловко расспросил его обо всем, узнал, что он не носит с собой оружия, потом всю дорогу следил за ним из своего фиакра и устроил засаду на углу аллеи Вдов.

Сервону давно уже не нравился этот тип, и он с удовольствием поискал бы повод для доброй ссоры с ним.

Но перед тем, как что-то предпринять, необходимо было убедиться в том, что его подозрения достаточно обоснованы. И Сервон решил, что будет действовать по очень простому плану.

Как известно, чтобы мистификация полностью удалась, необходимо, чтобы жертва сама поняла, что ее провели. Лишь только это произойдет, все сразу с большим удовольствием поднимут ее на смех.

Понимая это, Сервон решил, что отправится в клуб, как ни в чем не бывало, даже словом не обмолвится о случившемся и будет спокойно дожидаться, пока любезные шутники не выдадут себя сами.

Что же касается таинственного письма, то его этим утром, примерно в десять часов, передал привратнику какой-то незнакомый посыльный.

В течение всего дня виконт испытывал необычное для себя нервное возбуждение.

Он одновременно злился оттого, что стал посмешищем для дураков, и в то же время радовался, что его деньги нашлись.

Но, по правде говоря, он больше злился, чем радовался.

Поэтому, когда виконт около полуночи появился в клубе, он буквально кипел от раздражения.

Вся вчерашняя компания уже была в сборе, но тема разговора сменилась. Все с большой серьезностью обсуждали достоинства английских кучеров.

О происшествии с бароном теперь вспоминали не больше, чем об убийстве герцога де Гиза.

Сервон, терзаемый своей навязчивой идеей, послушал и пришел к выводу, что все попросту сговорились и ждут, когда он начнет рассказывать о ночном происшествии.

Тогда он, не спуская глаз с собравшихся, принялся рассуждать о правилах управления мчащимся на большой скорости экипажем.

Но, к огромному удивлению Сервона, его выслушали, ему ответили, и он не обнаружил даже намека на улыбку или заговорщицкий жест.

Господин Панкорво играл в пикет, сидя в трех шагах от группы собеседников. Он с обычной вежливостью и с самым невинным видом поприветствовал виконта.

Такая всеобщая сдержанность совсем сбила с толку бедного Сервона.

Он сделал попытку с помощью разных намеков вернуть разговор к происшествию с бароном. Но эта тема уже никого не интересовала.

Лишь один господин Панкорво в какой-то момент, как говорят охотники, «сделал стойку».

Он спросил у виконта, не было ли у него по дороге неприятных встреч, на что Сервон сухо ответил, что все обошлось без происшествий.

Иностранец кивнул с видом человека, не желающего обсуждать всякий вздор, и спокойно продолжил начатую партию.

Все это навело Сервона на мысль, что в действительности дело может оказаться более серьезным, чем ему вначале показалось, и что в клубе орудует сообщник бандитов.

Теперь он ничего не понимал и вернулся домой в полном недоумении, не преминув на этот раз воспользоваться наемным экипажем.

Сервон уже был готов попросту обратиться в полицию, но вспомнил, что придется писать заявление, участвовать в скучных процедурах и пришел к выводу, что лучше просто помалкивать.

И все-таки эта таинственная история не давала ему покоя. Чтобы покончить с сомнениями, виконт решил, что он сам, не хуже полиции, расследует это дело.

Глава II

Так сложилось, что, когда происходили описываемые события, виконту было абсолютно нечем себя занять. Сердце его по воле обстоятельств было свободно, да и голову не отягощали никакие заботы.

Поэтому ничто не мешало нашему герою заняться охотой на человека хотя бы для того, чтобы пощекотать себе нервы. Правда, о профессии сыщика у Сервона были крайне расплывчатые представления. Это наводило на мысль, что для успеха расследования ему придется самостоятельно изучить методы сыска и приобрести навыки сыскного дела.

Интуиция подсказывала ему, что явившийся из Южной Америки Панкорво непременно должен быть если не вдохновителем, то, по крайней мере, соучастником ловко организованного ночного нападения на беззащитного человека.

Но сама по себе интуиция ничего не доказывает. Возникшие подозрения следовало надежно обосновать. Поэтому виконт решил, что перед началом расследования он должен собрать подробные сведения об этом таинственном персонаже.

На первый взгляд, решить такую задачу не составляло большого труда.

Дело в том, что новые члены клуба не падают с неба подобно метеоритам. Кто-то обязательно должен представить претендента и поручиться за него.

Сервон поинтересовался, кто выступил поручителем господина Панкорво, и оказалось, что таковых было два. Одним из них был вице-президент клуба, родовитый дворянин с безупречной репутацией.

Вторым поручителем оказался Шарль де Пресей, старый товарищ виконта и его лучший друг. Они встретились, и Шарль рассказал Сервону все, что знал сам, то есть очень немногое.

Годом раньше Пресей отправился в большое путешествие по странам Востока и там познакомился с господином де Панкорво, который тоже путешествовал по Восточному Средиземноморью.

Они решили продолжить путешествие вдвоем, вместе пересечь Малую Азию, посетить Палестину и проплыть по Нилу до порогов. Путешествие оказалось долгим и тяжелым, и другу виконта не раз представился случай оценить выдающиеся качества своего попутчика.

Господин де Панкорво был человеком любезным и высокообразованным. Он знал множество языков, в том числе турецкий и арабский. В путешествии по Востоку такие знания, как правило, очень полезны.

Кроме того, он казался очень богатым человеком и во время путешествия активно пользовался солидными аккредитивами.

Правда, о себе самом он рассказывал крайне скупо.

Тем не менее Пресей узнал, что его попутчик открыл месторождение золота то ли на каком-то острове в Индийском океане, то ли в Кордильерах или Андах и заработал на этом большое состояние. Еще он знал, что воспитывался Панкорво в Англии, но поселиться намерен во Франции.

По прибытии в Париж господин де Панкорво попросил своего компаньона по совместному путешествию представить его в клубе. Пресей охотно согласился и при этом воспользовался поддержкой вице-президента, который хоть и не был знаком с американцем, но тем не менее полностью положился на рекомендации Пресея.

Панкорво был принят в клуб и стал жить так, как живут все богатые иностранцы, приехавшие развлечься во Франции.

Его постоянно видели на светских мероприятиях, он часто посещал театры и совершал прогулки в Булонском лесу, причем и карета, и лошади его были превосходными.

Но частная жизнь Панкорво была окутана тайной. Во всяком случае, никому так и не удалось побывать в его особняке.

Панкорво был знаком со всем Парижем, если под «всем Парижем» понимать посетителей театральных премьер и скачек, но при этом близко не сошелся ни с одним порядочным человеком.

Полученная от друга информация давала так мало оснований для подозрений, что Сервон даже подумал, что пошел по ложному пути.

Тем не менее виконт решил продолжить свое расследование и установить слежку за господином де Панкорво.

Перед тем как пуститься в это забавное, хотя в действительности весьма опасное предприятие, он решил научиться изменять свою внешность, что, как известно, является основой профессии сыщика.

Сервон достаточно хорошо знал театральный мир и был близко знаком с некоторыми актерами. Он обратился к одному из них, признанному знатоку искусства гримирования, и напросился к нему в ученики. При этом он воспользовался весьма неуклюжим предлогом, уверив актера, что хочет принять участие в домашнем спектакле.

Виконту понадобилось несколько недель, чтобы научиться наклеивать брови, делать морщины, изменять форму носа, увеличивать рот и менять выражение глаз.

Еще он научился приклеивать разнообразные бороды и приобрел большое количество разных париков.

Через какое-то время Сервон решился выйти из дома в измененном обличье и в целом остался собою доволен.

Постепенно к нему пришла уверенность, и в конце концов он начал получать такое большое удовольствие от жизни в стиле принца Родольфа из «Парижских тайн», что уже ни за что на свете не согласился бы отказаться от своих планов.

На новое увлечение приходилось тратить много времени, тем не менее виконт старался ни в чем не изменять своим привычкам и каждый вечер неизменно проводил в клубе.

Актер, обучивший виконта искусству перевоплощения, предоставил в его распоряжение комнату. В ней Сервон переодевался, а когда завершал прогулки в каком-нибудь новом обличье, вновь надевал свою обычную одежду.

Через два месяца подготовка была завершена, и Сервон решительно приступил к намеченным действиям.

Господин де Панкорво проживал на улице Валуа-дю-Руль в чудесном маленьком особняке с садом и двориком.

Напротив въезда в усадьбу располагалась лавка виноторговца, единственное торговое заведение на этой аристократической улице. Винную лавку облюбовали в качестве места встреч все служивые люди в округе.

Однажды чудесным зимним утром, накануне Рождества, какой-то здоровенный малый с повадками кучера, служащего в приличном доме (а это был не кто иной, как виконт де Сервон), появился у стойки папаши Лабриша и потребовал рюмку абсента.

Папаша Лабриш сам когда-то служил лакеем у маркиза и от прежней профессии сохранил величественный вид, хотя это не очень вязалось с его нынешним занятием.

Кроме того, у виноторговца остались прочные связи в домах знатных людей, и никто лучше него не мог бы помочь устроиться на хорошее место безработному повару или оставшемуся не у дел кучеру.

Его клиентура почти целиком состояла из разного рода прислуги, и он пользовался безграничным авторитетом у этой публики.

Сервон заранее навел справки о господине Лабрише и надеялся, что виноторговец, хорошо знающий всех жителей этого элегантного предместья – как господ, так и их слуг, – может оказаться для него полезным.

– Ну и холодина, господин Лабриш, – сказал виконт, вежливо поприветствовав виноторговца, восседавшего с королевским достоинством за своей стойкой. – Здесь у вас куда лучше, чем на облучке с вожжами в руках.

– И то верно, дружок, – ответил величественный торговец, подавая абсент незнакомому клиенту. – Сдается мне, что вы нечасто бывали здесь. Что-то я вас совсем не припоминаю.

– Да я же Антуан, господин Лабриш… Антуан… Ну тот, что служил у маркиза де  Ванса, который раньше жил на улице Берри. Припоминаете? Неудивительно, что вы позабыли, как я выгляжу. С тех пор как помер мой маркиз, я все путешествовал с одним американцем, а тут оказался впервые за три года. До чего же мне хочется опять сюда вернуться, а то служить у этих американцев, видите ли, не для такого человека, как я. Может, вы знаете, господин Лабриш, нет ли где местечка для меня?..

– Поглядим, дружок, поглядим. А что до американцев, то вы правы на все сто. У нас завелся один такой в особняке напротив. Говорят, миллионов у него не счесть, а держит только одного камердинера.

– Да быть того не может!

– Точно вам говорю. Кучером у него негр, которого он привез из своих диких краев, а в помощниках держит какого-то пьяницу ирландца.

– Но говорят, что на конюшне у него аж шесть лошадей.

– Так и есть. За ними два конюха присматривают, а уж какие эти конюхи – страх один! Два здоровенных бородатых мазурика. Не хотел бы я с такими встретиться в глухом местечке. И говорят они на каком-то тарабарском наречии, так что никто их не понимает. Их денежки мне знакомы…

– Ну в этом каждый разберется.

– Но вот их речи никак не пойму.

– Может, они немые, а, господин Лабриш?

– Да говорю же вам, что они лопочут на тарабарском наречии.

– Ах да, точно!

– Они каждый вечер заходят сюда и выпивают целую бутылку водки. Если бы вы их увидели, то, как и я, подумали бы, что тут что-то нечисто. Приходят они, значит, платят вперед, каждый выдувает пол-литра крепкого зелья, и куда-то уходят по своим делам.

– Куда же они ходят, господин Лабриш?

– Вот это я и не могу уразуметь. Жизнь у них, что говорить, совсем чудна́я. Посудите сами: тому уже два месяца прошло, как одного притащили чуть живого. Он три недели носа не высовывал из конюшни, а другой его врачевал какими-то своими снадобьями. Даже не дал позвать к нему доктора.

– А из какой они страны, господин Лабриш?

– Вот уж чего не знаю, того не знаю. А кто ту страну назовет, тот будет враль бессовестный. Но вы вовремя тут оказались… Вон они, выходят с двумя рыжими жеребцами американского милорда.

Наш новоявленный кучер немедленно оглянулся и посмотрел на улицу.

Действительно, из ворот принадлежавшего Панкорво особняка выводили двух чистокровных арабских скакунов. Их держали под уздцы два кошмарно выглядевших индивида.

Странного вида конюхи были одеты в жокейские куртки английского покроя. Из-под козырьков их клетчатых шапочек виднелись неотесанные, сильно загорелые, дубленые ветром лица с усами, ощетинившимися, как у тигров.

Физиономии этих господ совершенно не вязались с их одеждой. Казалось, что в ливреи обрядили калабрийских бандитов.

– Что верно, то верно, недобрые у них лица, – сказал лжекучер. – Ну да все равно, больно мне это любопытно, я бы пошел к этому американцу… Вот что, папаша Лабриш, если услышите, что он собирается нанять лакея или камердинера, сделайте милость, дайте мне знать.

– Такое возможно, дружок. Я поговорю с их управляющим, когда он зайдет ко мне выпить грогу. Они его величают господином Педди. Ну а вы загляните на этой неделе…

– Да уж конечно зайду, и тогда, надеюсь, вы окажете мне честь и позволите вас угостить. А сейчас мне надо бежать к себе, аж на Тернскую заставу, и времени у меня в обрез. Ваше здоровье, папаша Лабриш!

– Спасибо, Антуан, всегда к вашим услугам.

Господин Антуан расплатился, пожал руку почтенному виноторговцу и ушел.

Сведения, которые Сервону удалось раздобыть, не только не развеяли, но даже усилили его подозрения.

Похоже, что конюхи господина Панкорво были вполне способны потрошить прохожих. А что касается их хозяина, человека хорошо известного в свете, то выглядело по меньшей мере странно, что среди его прислуги не было ни одного француза.

Виконт решил, что на сегодня ему удалось собрать достаточно сведений.

Он ограничился тем, что обошел вокруг особняка и заметил в углу садовой ограды низкую дверцу, которая выходила в пустынный переулок.

Если заокеанский джентльмен действительно был главарем шайки бандитов, то эта низенькая дверца была ему вполне кстати и могла использоваться для ночных вылазок.

Сервон решил установить за дверцей наблюдение и окончательно уверился в необходимости слежки за господином Панкорво.

На вечер следующего дня виконт наметил еще более серьезные следственные действия. Но внезапно случилось нечто очень странное, из-за чего он был вынужден изменить направление своих поисков.

Вечером, примерно в шесть часов, виконт находился в клубе и собирался поужинать.

В соответствии с заведенным в клубе порядком, чтобы гарантированно получить место за общим столом, необходимо было заранее записаться в специальном журнале.

Но так случилось, что Сервон никак не мог оторваться от нескончаемой партии в вист, и чтобы не ужинать в одиночестве, он подозвал лакея и велел ему вписать свое имя в журнал.

Наконец партия закончилась, и виконту захотелось узнать, с кем ему предстоит сидеть за одним столом. Смысл этого намерения заключался в том, что если выяснится, что на совместный ужин записалась какая-нибудь сомнительная личность, то виконт попросту вычеркнул бы свое имя из общего списка.

Он рассеянно пробежал глазами по списку участников ужина, и внезапно его поразил специфический почерк, которым в журнал было вписано его имя.

В ту же секунду он узнал этот почерк.

Именно этим почерком было написано письмо, приложенное к банковским билетам. Письмо как раз лежало у него в кармане, и он мог не спеша сравнить обе записи.

Результат сравнения был очевиден.

Спасителем виконта де Сервона оказался лакей клуба! Подумать только, клубный лакей! И без того таинственное дело становилось еще более запутанным.

Сделав такое поразительное открытие, Сервон почувствовал, что окончательно сбит с толку. Поэтому он решил не откладывая, сразу разобраться во всей этой истории.

Виконт велел позвать таинственного слугу и с нескрываемым любопытством уставился на него.

Он так долго разглядывал его лицо, что слуга в конце концов почувствовал себя неловко. Но затянувшееся изучение лица лакея оказалось безрезультатным: виконту пришлось признать, что этот человек ему совершенно не знаком.

Перед ним стоял среднего роста брюнет с большими черными бакенбардами. Выглядел он как типичный лакей, служащий в хорошем доме.

Сервон, глядя на него в упор, спросил:

– Так это вы написали мне то самое письмо?

Одновременно с этими словами он достал письмо из кармана и показал его лакею.

Слуга взглянул на письмо и без тени смущения ответил, что почерк действительно похож на его собственный, но тем не менее это не его почерк.

Стараясь выглядеть глупо, но почтительно слуга добавил:

– С чего бы я позволил себе писать письма господину виконту?

У Сервона было большое желание продолжить допрос, но внезапно ему показалось, что со стороны он выглядит нелепо, и виконт решительным жестом прервал разговор.

Лакей, не говоря ни слова, удалился.

Дело между тем становилось все более запутанным.

Сервон зашел к управляющему клубом, сделал вид, что ищет себе камердинера, сказал, что обратил внимание на того лакея, и поинтересовался его послужным списком.

– Этот лакей, – сказал управляющий, – один из наших лучших работников. Он пунктуальный, честный и усердный. Единственный его недостаток состоит в том, что выражение лица у него очень печальное, а это многим не нравится. Еще вчера на него жаловался господин Панкорво. Он уверял, что из-за этого лакея ему не везет в игре.

– Как давно он работает в клубе?

– По меньшей мере год. При приеме на работу он представил великолепные рекомендации. Работал он исключительно у иностранцев и говорит на многих языках.

– Сколько ему лет?

– Точно не знаю и скажу честно, – добавил он, – что мне будет очень жаль, если вы заберете его у нас.

Еще Сервон узнал, что таинственного лакея зовут Луазо³, что он не женат и проживает в крохотной квартирке на соседней улице.

Сведения были скудные, далеко продвинуться Сервону не удалось.

Тем не менее виконт не спешил признавать себя побежденным. Кое-какие важные обстоятельства уже вырисовывались довольно четко, хотя в целом в его голове по-прежнему царил полнейший хаос.

Во-первых, не приходилось сомневаться, что письмо написал именно этот Луазо. Хотя, возможно, что писал он его под чью-то диктовку.

Во-вторых, было очевидно, что Луазо знаком с грабителем и был в курсе его намерений, а также что оба они каким-то образом связаны с клубом.

Если предположить, что грабителем был господин Панкорво, тогда необходимо разобраться, что связывает его с лакеем. Это поможет понять, почему они действуют сообща.

Некоторые совпадения буквально потрясли Сервона.

Оба они проникли в клуб примерно в одно и то же время. Оба долго проживали за границей. Оба владели многими языками.

Возможно, что Панкорво скрытно содействовал приему лакея на работу в клуб. Нетрудно догадаться, с какой целью это делалось: чтобы получать информацию о привычках игроков, об их выигрышах, о деньгах, которые они обычно носят в карманах. Обслуживающий персонал знает все это, как никто другой.

Оставалось лишь понять, по какой причине один из этих прохвостов вдруг проникся к Сервону чувством благодарности. Но виконт решил, что он и так узнал достаточно, а сразу во всем разобраться невозможно.

Сведения, предоставленные управляющим, оказались точными.

Луазо действительно проживал в доме №42 по улице Мишодьер на шестом этаже.

Болтливая консьержка, получив от Сервона луидор, рассказала ему, что жилец ведет очень упорядоченную жизнь. Квартплату вносит исправно, гостей не принимает, домой приходит под утро после ночной смены в клубе и только для того, чтобы поспать.

Сердобольная консьержка даже прониклась жалостью к обслуживающему персоналу клуба, которому приходится работать по ночам. Она утверждала, что Луазо всегда возвращается домой засветло.

Получив эти сведения, Сервон поинтересовался в клубе, как организована работа обслуживающего персонала, и обнаружил, что ночная смена бывает у лакеев лишь через две ночи на третью.

Если Луазо всегда являлся домой лишь под утро, значит, по ночам он был чем-то занят.

Отныне у виконта, преисполненного решимости довести дело до конца, был только один путь: неотступно следить за лакеем наподобие охотничьей собаки, идущей по следу зверя.

Уроки, данные ему актером, и опыт, приобретенный во время разведки около особняка Панкорво, не прошли даром. Сервон чувствовал, что способен так изменить свой облик, что узнать его будет невозможно.

Теперь ему надо было приобрести практический опыт в деле, которое на полицейском жаргоне зовется «наружным наблюдением» и означает незаметное преследование кого-либо.

Два дня спустя Сервон, переодевшись грузчиком с рынка, сидел на бульварной скамье напротив входа в клуб.

Ему самому нравился его новый костюм, особенно шляпа с опущенными полями, скрывающими лицо, и увесистая палка, которая при необходимости могла использоваться как средство обороны.

Во рту он держал тщательно обкуренную трубку, а под ворот куртки засунул полотенце, чтобы плечи казались широкими, как у грузчика.

В таком виде даже самый близкий друг не смог бы его узнать.

Пока он сидел на скамье, в клуб успели войти несколько знакомых джентльменов, но никто из них не обратил на него внимания. Поэтому виконт был совершенно уверен, что перевоплощение удалось на славу.

Пробило двенадцать часов ночи (если допустить, что где-то на бульваре может пробить полночь), и из клуба вышел господин Луазо.

Он успел снять ливрею и надеть коричневое пальто, в котором стал похож на мелкого рантье из квартала Марэ.

Выглядел Луазо до того порядочно и скромно, что виконт даже на какое-то мгновение усомнился в разумности своих действий. Но он уже перешел Рубикон и был полон решимости довести начатое дело до конца.

Сервон пропустил Луазо вперед примерно на двадцать шагов (это хорошая дистанция, чтобы следить за человеком, оставаясь незамеченным) и пошел вслед за ним тяжелым шагом вразвалку, как подобает персонажу, в которого виконт перевоплотился.

Ему самому страшно нравилось, до чего талантливо он исполняет эту роль.

Но испытываемое им удовольствие приуменьшилось, когда он понял, что Луазо вместо того, чтобы направиться к предместью Сент-Оноре, где, как ожидалось, он должен был зайти в особняк господина де Панкорво, пошел совсем в другую сторону.

Действительно, Луазо свернул с бульвара и пошел вверх по улице Шоссе-Д’Антен.

Он двигался неторопливым шагом, не глядя на прохожих, походкой занятого человека, идущего привычной дорогой.

У Сервона еще оставалась надежда, что Луазо свернет на улицу Сен-Лазар и по ней дойдет до предместья Сент-Оноре. Но вскоре и эта надежда испарилась.

Луазо свернул на улицу Бланш, прошел до конца улицу Пигаль и, наконец, уперся в шлагбаум, через который не раздумывая перебрался.

Он прошел по внешнему бульварному кольцу, взял правее и вскоре добрался до узкой улочки, которая круто забирала вверх в направлении холма Монмартр.

Судя по всему, он не догадывался, что за ним следят.

Луазо шел, не оглядываясь, опустив голову, словно он был задавлен болью или тяжестью какого-то преступления. Его либо не беспокоила слежка, либо он ее не замечал.

Неожиданно Сервон потерял его из виду. Луазо пропал на самом верху очень крутой лестницы, которой заканчивалась улица. Но виконт проворно вскарабкался по стертым ступенькам разбитой лестницы и вновь обнаружил своего подопечного.

Луазо стоял рядом с решеткой какого-то сада. Он беспокойно озирался по сторонам и держал в руке ключ, который собирался вставить в замочную скважину.

Виконт услышал стук закрывшейся двери и осторожно приблизился.

Улица, на которой он находился, шла параллельно бульвару и образовывала своего рода карниз на холме Монмартра в отличие от почти всех остальных улиц этого квартала, которые были проложены в направлении вершины холма.

На левой стороне улицы стояли несколько домов, а вдоль всей правой стороны шла довольно низкая стена, сверху которой виднелись высокие деревья, растущие в саду и расположенные амфитеатром.

В стену была вделана деревянная решетка, служившая входом, через которую и проник внутрь господин Луазо.

Возможно, он явился к себе домой. А может быть, проник туда, чтобы совершить преступление? Сервон подумал, что у Луазо не было надобности посещать особняк Панкорво, чтобы получать задания, потому что американец и так каждый вечер появлялся в клубе.

К тому времени полностью стемнело, и невозможно было разглядеть, как далеко простирается территория сада. Но Сервон решил, что сад относится к дому, стоявшему на самом верху холма.

Вскоре над деревьями зажегся свет, и виконт понял, что был прав.

Получается, что лакей втайне от всех владел каким-то домом, и само место, чтобы обделывать темные дела, было выбрано очень удачно.

Все здесь выглядело мрачно и таинственно.

Сервон, обнаружив этот дом, был очень доволен собой. Он пробыл на месте еще около двух часов, готовый решительно вмешаться, если поймет, что совершается преступление. Но дом оставался все таким же черным, мрачным и безмолвным.

Виконт хорошенько запомнил это место и возвратился в Париж. Затем он переоделся и перед тем, как отправиться домой, зашел в клуб.

Глава III

На следующий день после полудня виконт отправился добывать новые сведения. Изменять свой внешний вид на этот раз он не стал.

Виконт заранее узнал, что работа в клубе у Луазо начинается в полдень, и поэтому был уверен, что ничто не помешает ему вести наблюдение.

Он без труда отыскал знакомую лестницу и безлюдную улицу, а также обнаружил дверь, ведущую в сад, за которой скрылся лакей.

Деревянная решетчатая дверь наполовину сгнила и едва держалась на петлях.

Сквозь раздвинутые перекладины решетки можно было разглядеть некое подобие грота. Грот был выложен дроблеными камнями и имел довольно отталкивающий вид. Но все, что располагалось выше этого вычурного сооружения, разглядеть было невозможно, если не считать запутанных нагромождений вьющихся растений и кустарника. В целом вид этой местности напоминал корсиканское маки⁴.

Что и говорить, неплохие декорации для сцены убийства!

Над зарослями высились деревья, которые в прошлом, скорее всего, стояли вдоль аллей, ныне заросших колючим кустарником.

А в самой высокой точке участка Сервон не без труда разглядел дом. Он нависал над девственной растительностью и имел такой же необычный вид, как и окружавший его сад.

Больше всего дом был похож на башню, причем падающую башню, наподобие Пизанской. Бросалось в глаза, что дом довольно сильно покосился, заметно отклонившись от вертикали.

Это странное сооружение стояло на левой стороне участка, почти в углу. Вход на первый этаж дома располагался на уровне земли, второй этаж был опоясан террасой, а третий – поднят на высоту верхушек деревьев.

На каждом этаже имелось лишь одно окно.

Дом был полностью сложен из кирпича, и казалось, что он вот-вот рухнет, но не от ветхости, а от полнейшей заброшенности.

В общем, выглядела эта еще не старая руина, как самое уродливое сооружение на свете.

Виконту стало интересно, что за чудной буржуа придумал соорудить такую пародию на обелиск среди старинных деревьев, которые могли бы прекрасно смотреться на фоне за́мка, построенного в стиле XVII века. Но поскольку он явился сюда не для того, чтобы проводить архитектурные исследования, то решил, не теряя времени, приступить к осмотру всей местности.

Лестница, по которой он поднялся, не заканчивалась у деревянной решетки. По ней можно было подняться еще выше, двигаясь вдоль правой стороны сада, отгороженной полуразрушенной стеной.

Сервон вскарабкался дальше по лестнице и примерно на середине пути обнаружил еще одну деревянную дверь, такую же трухлявую, как и первая. Было похоже, что этой дверью вообще не пользуются, потому что ее почти целиком закрывал громадный орешник.

Он стал подниматься по лестнице дальше и добрался до небольшой квадратной площади, на краю которой стояла старая церковь прихода Монмартр.

В этом месте стена сада резко поворачивала влево, и дом за ней уже совсем не был виден.

Посередине этого отрезка стены была встроена цельнодеревянная дверь, состояние которой было заметно лучше, чем у двух первых дверей.

Сбоку от двери свисала металлическая цепь, которая, скорее всего, была соединена со звонком. Все говорило о том, что тут находился официальный вход во владение.

На маленькой площади не было ни души, и Сервон смог без помех все рассмотреть и проанализировать.

Он уже успел понять, что и как расположено в этом с виду заколдованном месте, но кто живет и что делается в доме, все еще оставалось неясно. Необходимо было предпринять какие-то решительные действия.

Поскольку Луазо, несомненно, отсутствовал, Сервон решился и потянул за цепь звонка.

Послышался надтреснутый звон колокольчика, но никто не отозвался.

Он позвонил еще два или три раза. Все по-прежнему было тихо, как на кладбище.

Но кое-что в результате поднятого им шума все же произошло. Открылась соседняя дверь, из нее выглянула мерзкого вида страшно сморщенная старуха и пропищала блеющим голосом:

– Никого нет! Никого нет!

Сервон решил воспользоваться случаем и спросил у нее, не здесь ли проживает господин Луазо.

– Ничего не знаю, нет здесь никакого Луазо, – пробурчала старая ведьма и убралась в свою нору. Двигалась она рывками, как механическая кукушка в сказочных деревянных часах.

Происходящее вокруг все больше напоминало какой-то фантастический сон.

Расстроенный виконт уже собрался идти восвояси, как вдруг заметил, что на площади, на скамье греется на солнышке респектабельного вида буржуа.

Сервон крайне осторожно присел рядом с ним и будто невзначай завел разговор об открывающемся с этого места виде, который и вправду был великолепным.

Собеседник оказался живым воплощением Жозефа Прюдомма⁵ и являл собой достойный образец пошлого буржуа. Он сразу сообщил торжественным тоном, что на Монмартре воздух гораздо чище, чем в Париже.

Виконта в тот момент данное открытие совсем не интересовало, но он терпеливо выслушал известные фразы из путеводителя, а затем ловко сменил тему и спросил, почему раскинувшийся перед ними сад выглядит таким заброшенным.

– Сударь мой, – сказал уроженец Монмартра, напустив на себя очень важный вид, – я уже пятнадцать лет проживаю в этой местности, и все эти годы интересующее вас владение находится в том же состоянии, какое мы наблюдаем ныне. Мне рассказывали, что оно принадлежит сказочно богатому иностранцу, который в настоящее время проживает в колониях. Говорят даже, что в прошлом он совершил очень тяжкое преступление и теперь по ночам в этом саду и в доме бродят привидения. Но мы-то с вами, сударь, люди просвещенные и не доверяем такого рода историям.

– Ну разумеется, – перебил его Сервон, – но мне показалось, что сейчас в доме кто-то живет.

– Так и есть, сударь. Вот уже шесть месяцев, как в нем поселился управляющий владельца. Он возвратился из колоний прошлым летом. Но мы его никогда не видим.

– А вы с ним знакомы?

– Нет. Этот человек проводит все дни и даже ночи в Париже.

– А сам он кого-нибудь посещает?

– Не думаю. Вы не поверите, сударь, но он ни разу даже не зашел в кафе «У акаций», где собирается самое изысканное общество Монмартра.

– Значит, его действительно не назовешь человеком тонкого вкуса, – с улыбкой сказал Сервон. – Но почему, как вам кажется, он упорно не общается с соседями?

– Не думаю, что такое поведение можно считать естественным. Мне остается только предположить, что этот господин служит в полиции…

– Ах, вот как!

Сервон продолжал еще какое-то время поддакивать этому почтенному болвану, надеясь вытянуть из него какую-нибудь полезную информацию. Но добиться большего от жителя Монмартра не удалось. Он просто больше ничего не знал.

Из экспедиции виконт возвратился еще более заинтригованным, так и не узнав ничего нового о господине Луазо. Однако первые результаты расследования оказались весьма полезными. Они свидетельствовали о том, что жизнь этого странного персонажа полна тайн, за которыми скрывается что-то очень важное. Эти тайны нашему сыщику и предстояло раскрыть в ходе расследования.

Как выражаются авторы драматических произведений, проблема поиска преступников полностью захватила Сервона. Она вытеснила из его головы все остальные мысли, чему он был очень рад. Иначе, считал виконт, раскрыть тайну вряд ли удастся. Примером для него служил Ньютон, который, как известно, сумел открыть закон всемирного тяготения лишь потому, что постоянно думал об этом.

Теперь виконт стал еще усердней посещать клуб, но не для игры, а только для того, чтобы вести наблюдение за Панкорво и Луазо. Он не спускал с них глаз, стараясь уловить каждый жест и даже каждый вздох этих господ.

Но ничего подозрительного обнаружить не удавалось. Если господин Панкорво иной раз проявлял неосторожность и произносил слова, способные вызвать подозрение, то Луазо, напротив, был абсолютно непроницаем.

Возможно, они и были знакомы друг с другом, но заметить это не удавалось, потому что каждый из них был занят своим делом и великолепно исполнял отведенную ему роль.

Лакей с образцовым усердием обслуживал посетителей клуба, а господин Панкорво блистал за игровым столом, причем играл он с большим удовольствием, поскольку почти все время выигрывал.

После нападения на виконта с игроками больше не случалось никаких неприятностей, во всяком случае на улицах. Произошло только одно печальное событие: ограбили квартиру некоего Анжевена. Человек он был славный, зиму обычно проводил в Париже, играл по-крупному и неплохо на этом нажился.

Воры проникли в его жилище с помощью поддельных ключей. Сам он в это время находился в клубе и отчаянно сражался в баккара, а налетчики тем временем взломали и опустошили шкафы и секретеры, где он хранил значительное количество денег, предназначавшихся для игры.

Провинциал дошел с жалобами до самых верхов, история наделала много шума и породила массу слухов.

Сервон не участвовал в досужих разговорах на эту тему, но зато ему удалось добыть новые важные сведения. Выяснилось, что в ту ночь, когда произошла кража, господина де Панкорво не было в клубе.

Никто, кроме виконта, не обратил внимания на это обстоятельство, что вполне объяснимо, ведь у благородного иностранца было много друзей, считавших его истинным джентльменом.

Время шло, и наконец наступил момент, когда Сервон, словно маньяк, вообще перестал думать о чем-либо, кроме расследования. Так происходит с каждым, кого преследует какая-нибудь навязчивая идея. Он честно пытался отвлечься и хоть ненадолго перестать думать о таинственном происшествии, мысли о котором, как гвоздь, засели в его мозгу. В итоге после долгой борьбы с самим собой виконт все же сумел достичь компромисса между раздирающим его любопытством и присущим ему здравым смыслом.

Суть компромисса была проста: виконт дал себе торжественную клятву выкинуть всю эту историю из головы, если очередная попытка докопаться до истины окажется безрезультатной.

Достигнув договоренности с самим собой, он успокоился и начал готовиться к решающей экспедиции.

Виконт еще раньше заметил, что не составит большого труда проникнуть в сад на Монмартре через дверь, которую заслонял огромный орешник. Главное, решил он, попасть в сад, а там он найдет способ провести наблюдение за неприятелем с близкого расстояния.

Теперь предстояло решить, в каком образе он нарушит чьи-то права собственности. Когда собираешься проникнуть в чужое владение, подумал Сервон, лучше всего вырядиться грабителем.

Он надел грязную блузу, нацепил на голову парик с выразительными завитками на висках и нахлобучил сверху мерзкого вида кепку.

Облачившись в этот наряд, виконт полюбовался своим отражением в зеркале, и тут его посетила весьма печальная мысль. Он подумал, что как только достойный человек надевает на себя лохмотья, в каких ходит всякая шпана, он тут же становится похож на законченного хама.

Сервон заранее выяснил, что в эту ночь Луазо не работает в клубе, и после полуночи пошел на Монмартр в одиночку, решив, что на этот раз ему не стоит тайно следовать за лакеем.

Наоборот, подумал виконт, лучше дать Луазо возможность спокойно добраться до его странного жилища, а уже потом без помех заняться наблюдением.

Но каким способом это делать? Об этом виконт не имел ни малейшего представления.

Погода в тот вечер как нельзя лучше подходила для проведения тайных операций.

В Париже разыгралась самая настоящая буря. Такие бури хоть и редко, но налетают на город со стороны Атлантики.

Страшные порывы ветра сотрясали крыши домов, проливной дождь хлестал по оконным стеклам.

Редкие припозднившиеся прохожие, согнувшись, с трудом передвигались по улицам под шквалами ураганного ветра и прижимались к стенам домов, укрываясь от летевших со всех сторон кусков черепицы. Со страшным грохотом падали на землю оторвавшиеся куски дымовых труб.

В общем, в городе творился какой-то кошмар.

Сервон даже подумал, что этот катаклизм есть не что иное, как посланное ему с небес предупреждение, и в какой-то момент захотел повернуть назад. Но затем понял, что такая погода чревата всего лишь вынужденным купанием под дождем, и передумал возвращаться. Зато, решил Сервон, этой ночью на улицах наверняка будет меньше разных зевак, и в целом ненастье благоприятствует ночным приключениям.

И виконт продолжил свой путь в сторону Монмартра, не обращая внимания на ливень, принесенный северо-западным ветром. Он упрямо двигался вперед, прижав локти к бокам и опустив голову, словно корабль, идущий против ветра.

На всем протяжении улицы Пигаль он не встретил ни единой души и, пересекая заставу, не обнаружил служащих городской таможни, которые укрылись от ненастья в своей будке.

На внешнем бульварном кольце тусклые уличные фонари, подвешенные на ржавых цепях, с отвратительным скрипом раскачивались под порывами ветра. Дорогу здесь практически не было видно, и Сервон чуть не свалился в водомоины, напомнившие ему разбитые дороги Бретани, которые, казалось, дотянулись до самого Парижа.

С большим трудом он поднялся по крутым улочкам Монмартра и только около часа ночи оказался у решетчатой двери сада. Над деревьями довольно ярко светилось окно, и он решил, что прибыл как раз вовремя.

Не теряя времени, Сервон без особого труда, держась за ветки, вскарабкался на орешник, вросший в стену у решетчатой двери. Затем он подтянулся на ветке и перелез в сад. Первая часть операции прошла без потерь, если не считать порванных штанов.

Но впереди его ждала самая рискованная часть операции.

Ему предстояло пробраться сквозь густую поросль деревьев и колючих кустарников и, не выдав своего присутствия, вплотную приблизиться к дому.

К счастью, ветер с таким шумом сотрясал деревья, что треск веток, которые Сервон ломал на ходу, был совершенно не слышен.

Виконт продвигался вперед волчьим шагом, вытянув перед собой руки, словно слепой. Колючие кусты нещадно царапали кисти рук. Но для жителя Бретани, привыкшего охотиться в густых лесах, такие испытания были не в новинку.

Целых четверть часа он в поте лица, словно следопыт, продирался сквозь кусты и в конце концов выбрался на довольно широкую аллею. Виконт огляделся и понял, что уже подошел к дому вплотную.

Окна первого и второго этажей оставались темными, светилось только одно окно на третьем этаже.

Поначалу виконта удивило, что Луазо не стал плотно закрывать ставни, но, подумав, он понял, что такая предосторожность в данном случае была бы излишней.

В самом деле, таинственная башня была гораздо выше всех расположенных в округе приземистых строений, и тому, кто захотел бы заглянуть в окно дома-башни, пришлось бы подняться на воздушном шаре.

И, кроме того, освещенное окно могло служить для кого-то сигналом.

В такой ситуации вести наблюдение было крайне затруднительно. Возникла реальная угроза провала всей экспедиции.

Сервон долго ломал себе голову, пытаясь понять, где можно устроить наблюдательный пункт. Внезапно в темноте он наткнулся на высокое дерево, и его сразу осенило.

Виконт вспомнил, что когда-то он прекрасно лазил по деревьям. Дело в том, что наш герой вырос в деревне и в молодости наловчился разорять сорочьи гнезда. Он и теперь не чувствовал себя старой развалиной и не утратил былых навыков.

В общем, времени на раздумье не оставалось, надо было или лезть на дерево, или уходить не солоно хлебавши.

В итоге виконт принял решение пожертвовать своими штанами и даже кожей на руках, которую он неминуемо обдерет о шершавую кору вяза, и с решимостью юнца стал карабкаться на дерево.

Подъем оказался долгим и трудным. Саднили стертые в кровь ладони. Но в конце концов он добрался до самой высокой ветки и довольно удобно устроился на ней.

Ветка оказалась такой толстой, что могла бы выдержать носорога. Спинкой сидения ему служил ствол дерева.

В целом наблюдательный пункт оказался великолепным: между деревом и домом было не больше пятнадцати шагов, а ветка, на которой устроился Сервон, росла немного выше окна. Вот теперь-то он сможет все рассмотреть!

Зрелище, открывшееся виконту после того, как он заглянул в окно дома, было настолько странным, что не могло бы привидеться даже во сне.

Комнату освещала лампа, подвешенная к потолку, и ее довольно яркий свет падал на стены, обтянутые черной тканью.

Посредине комнаты, напоминавшей помещение для траурных церемоний, стоял на коленях мужчина. Казалось, что он молится.

Перед мужчиной находился какой-то предмет. Поначалу Сервону не удалось его разглядеть. Потом ему показалось, что там стоит, прислонившись к стене, еще один человек.

Но приглядевшись, он понял, что это был вовсе не человек. Это были рыцарские доспехи.

Купол шлема имел странную форму и блестел в свете лампы. Латы и набедренники оставались в тени, и их было плохо видно. Однако это действительно были боевые средневековые доспехи, и именно перед ними распростерся господин Луазо.

Виконт был так поражен, что впал в оцепенение.

Что за религиозный культ исповедовал в современном Париже этот странный персонаж?

Не поклонялся ли он, подобно африканским неграм, какому-то идолу?

Гадать не имело смысла. Объяснить увиденное Сервон не мог.

Он был сбит с толку и оглушен.

Напрашивалось лишь одно объяснение: Луазо сошел с ума. Но кому придет в голову заподозрить у образцового работника клуба психическое заболевание?

Все это было крайне странно.

Виконт долго не мог оторвать глаз от безумного обожателя рыцарских доспехов. Но внезапно возникло новое обстоятельство, и ему пришлось отвлечься от созерцания удивительного зрелища.

Несмотря на то, что дерево, на котором он сидел, тряслось и громко скрипело под ударами ветра, Сервон все же различил характерный звук, который долетел со стороны улицы, идущей вдоль сада. Это скрипнули ржавые петли открывшейся в стене двери.

Похоже, что появились новые действующие лица. Вскоре все прояснилось.

Двое мужчин медленно, ровным шагом двигались по идущей вверх тропинке.

Сервон, уверенный в том, что его не видно с земли, наклонился, чтобы лучше рассмотреть, что происходит внизу. Но было так темно, что ему удалось различить лишь две темные бесформенные тени, приближавшиеся к дому.

Он был так взволнован, что даже задержал дыхание, словно незнакомцы могли его услышать.

Внезапно появившиеся люди прошли мимо, совсем близко от дерева, затем их скрыла отбрасываемая башней тень, и виконт потерял их из виду. Но тут он услышал три сухих звучных удара в дверь первого этажа.

Реакция на стук была незамедлительной.

Оконные ставни на третьем этаже мгновенно закрылись, и погас свет.

– Кто там? – послышался изнутри дома едва различимый голос.

Один из мужчин ответил, и Сервону показалось, что было произнесено какое-то имя с английским окончанием: то ли Паркер, то ли Палмер.

Названное имя ничего не говорило виконту, но ему показалось, что этот голос он уже где-то слышал.

Впрочем, долго гадать не пришлось.

Отворилась дверь. На пороге дома появился человек. В руке он держал лампу, которая осветила лицо незнакомца, и оказалось, что это лицо… господина де Панкорво.

Значит, виконт не ошибся. Лакей и благородный иностранец действительно были знакомы.

Все, о чем он догадывался, полностью подтвердилось, и виконт, обрадованный собственной проницательностью, ощутил прилив гордости.

Должно быть, подобные чувства испытал Христофор Колумб, когда заметил на горизонте американский берег.

Прибывшие мужчины вошли в дом и закрыли за собой дверь.

Занавес опустился на самом интересном месте. Действие прервалось, потому что окна первого этажа были закрыты плотными ставнями, сквозь которые пробивался лишь тонкий луч света, и с высоты своего наблюдательного пункта Сервон уже ничего не мог разглядеть.

Поняв, что наблюдать за тайным сборищем не удастся, виконт принял решение спускаться вниз, тем более что сидеть на ветке стало весьма некомфортно.

Сервон спустился на землю и уже собрался подойти вплотную к дому и попытаться подслушать разговор. Но не зря говорят, что слово – это то, что сильнее всего влияет на человеческое сознание. Уже через мгновение виконт осознал, насколько ему отвратительна сама мысль подслушивания у двери.

И хотя много дней подряд Сервон, в сущности, именно этим и занимался, но до сих пор форма его действий, как ему казалось, маскировала их суть.

А тут его внезапно одолели благородные принципы, и виконт решил, что пора покидать поле боя.

К тому же он узнал все, что хотел.

Господин де Панкорво действительно был близко знаком с лакеем клуба.

Констатации данного факта было достаточно, чтобы отныне с опаской относиться к этим двум негодяям. А именно таковыми он теперь их считал. Но очищать землю от всякой нечисти, как полагал Сервон, не входило в его планы.

Придя к такому выводу, виконт направился к решетчатой двери и благополучно добрался до нее. Но, к сожалению, преодолел он последнее препятствие, мягко говоря, неудачно.

Когда Сервон перелезал через дверь, его нога соскользнула с перекладины решетки. В результате он упал на ступени лестницы и очень больно ударился головой.

Рядом с дверью когда-то уложили скобу для очистки грязи с обуви посетителей. Установка такой скобы в этом покрытом грязью квартале, в сущности, была делом разумным.

Но, на беду виконта, он ударился головой обо все еще острое, хотя и заржавевшее, лезвие скобы и глубоко порезал кожу на лбу.

Когда Сервон встал на ноги, у него сильно кружилась голова. Из раны обильно шла кровь, и его совершенно не радовала перспектива остаться на всю жизнь со шрамом на лбу.

Проклиная свое любопытство, которое завело его в логово бандитов, виконт, ни жив, ни мертв, побрел обратно в Париж.

Тем временем буря немного утихла, но было темно, и по-прежнему шел дождь. К счастью, Сервону никто не встретился по пути.

Первый же стражник, увидев виконта в таком растерзанном виде, сразу отвел бы его в участок.

В конце концов виконт, никем не замеченный, добрался до своего друга-актера, избавился от грязных окровавленных лохмотьев и поспешно надел на себя приличную одежду.

Час спустя Сервон уже был дома. Он уселся у огня, промыл рану на лбу и поклялся, что ни за что на свете больше не будет заниматься никакими расследованиями.

Глава IV

Почти весь следующий день виконт провел дома у камина и только вечером отправился в клуб. Там он собирался пробыть совсем недолго и лечь спать пораньше, поскольку чувствовал себя совершенно разбитым.

В довершение ко всему его позорный шрам на лбу был еще совсем свежим, и по этой причине, чтобы избежать утомительных расспросов, он был вынужден везде оставаться в шляпе. Впрочем, последнее обстоятельство никого не смущало, поскольку во всех клубах к подобному невежливому поведению относятся снисходительно.

Такую манеру французы переняли у англичан.

В клубе он появился в девять вечера. Народу было совсем мало.

Отсутствовал господин де Панкорво, что было неудивительно, поскольку в этот час в театрах еще не закончились спектакли. Но также отсутствовал и господин Луазо, хотя в это время он должен был находиться на службе.

Виконт после ночных приключений пребывал в таком возбужденном состоянии, что даже забыл о собственных клятвах, и намеревался пойти к управляющему, чтобы сообщить ему, каким странным занятиям предается по ночам его подчиненный.

В том, что клубный лакей по ночам молится на рыцарские доспехи, было что-то чрезмерно эксцентричное, а эксцентричность, как известно, дозволяется только джентльменам.

Но потом Сервон все-таки передумал и не стал ничего сообщать управляющему, решив, что, когда джентльмен занимается делами какого-то лакея, это выглядит как-то неэлегантно.

К тому же он ведь сам пообещал себе забыть всю эту историю. Поэтому, поразмыслив, он пришел к заключению, что Провидение само озаботится наказанием порока и вознаграждением добродетели, после чего отправился домой спать.

На следующий день в девять утра он еще нежился в постели, предаваясь утреннему полусну, самому восхитительному из всех видов сна, который ценится даже теми, кто любит просыпаться пораньше, чтобы полюбоваться утренней зарей.

Когда человек находится в состоянии полусна, он плохо различает посторонние звуки.

А между тем кто-то настойчиво звонил в его дверь. Виконт воспринял звонок как звучащую где-то вдалеке музыку и повернулся носом к стене.

Но звонки в дверь продолжались и стали до того настойчивыми, что виконт окончательно проснулся.

Он грозно высказался по поводу своего слуги, который в этот час еще отсутствовал, но в итоге встал и решил посмотреть, кто осмеливается в такое время устраивать неуместный утренний перезвон.

Сервон, состроив крайне недовольную мину, открыл дверь и оказался лицом к лицу с совершенно незнакомым господином.

Было только неясно, действительно ли это господин или же какой-нибудь прощелыга.

Во всяком случае, одет он был вполне прилично.

Выглядел утренний гость совершенно непримечательно.

Правда, выправка и расправленные плечи выдавали в нем бывшего военного. Однако с тем же успехом он мог оказаться страховым агентом или чиновником ведомства судебного исполнителя.

Незнакомец вежливо приподнял шляпу и осведомился, действительно ли он имеет честь разговаривать с виконтом Анри де Сервоном. Удостоверившись, что так оно и есть, он очень мягко, но настойчиво, проговорил:

– Господин Шарль де Пресей любезно просит господина Анри де Сервона прийти к нему и как можно быстрее.

– Хорошо, – сухо ответил виконт, – я буду у него через час.

Неизвестный господин шагнул вперед, намереваясь войти в квартиру, словно собирался дождаться, когда Сервон будет готов выйти из дома. Но виконт загородил проход, а тот и не стал настаивать, вновь приподнял шляпу и ушел.

Виконт, которого вынудили уходить из дома в такую рань, стал с недовольным видом одеваться, недоумевая, что могло понадобиться этому неугомонному Пресею в столь ранний час, когда сам он обычно еще спит без задних ног.

В итоге он решил, что его друг затеял с кем-то ссору и хочет, чтобы Сервон был у него секундантом. Потом он подумал, что дуэли сопряжены с множеством неудобств и самое неприятное из них заключается в том, что людей вытаскивают из постели ни свет ни заря.

Рассуждая таким образом, он завершил свой туалет и двинулся в направлении дома, где жил его друг.

Выйдя на улицу, виконт прошел несколько шагов по аллее Вдов, на которой совсем недавно его чуть не задушили, и понял, что с минуты на минуту начнется дождь, а поскольку Пресей жил довольно далеко, он решил нанять экипаж.

Виконт уже подозвал кучера, как вдруг услышал, что кто-то тихим голосом зовет его.

Он обернулся и увидел того самого индивида, который трезвонил в его дверь.

Человек еще раз поприветствовал его со всей возможной вежливостью и подчеркнуто приветливо сказал:

– Простите, господин виконт, не хотелось бы, чтобы вы беспокоились понапрасну. Вас ожидает вовсе не господин Пресей, а господин комиссар полиции, и находится он здесь неподалеку…

Эти неожиданные слова так поразили Сервона, что он уже не столько удивился, сколько возмутился творящимся безобразием.

Ему страшно захотелось послать ко всем чертям этого любезного господина, озабоченного тем, чтобы он не беспокоился понапрасну. Но, поразмыслив, виконт решил, что может показаться смешным, и, сделав над собой усилие, взял себя в руки.

– Что за глупые шутки? – спросил он, повысив голос.

– Это не шутка, уверяю вас, господин виконт, – ответил незнакомец. – Ваше присутствие у господина комиссара совершенно необходимо.

Неужели Пресей во что-то влип, и теперь требуется подтвердить его личность?

Виконт смягчился и заявил:

– Очень хорошо! Я следую за вами. Ведите меня…

Незнакомец низко поклонился и тронулся в путь. Но шел он не впереди Сервона, а слева от него, не позволяя себе слишком сильно приближаться к виконту.

Шли они недолго, и уже через несколько минут Сервон взбирался по узкой лестнице, а его провожатый следовал за ним.

На втором этаже обнаружилась желтая дверь с надписью, сделанной крупными буквами: «Бюро».

Виконт открыл дверь, вошел и был поражен тем, насколько печально выглядело помещение, в которое он попал. Это действительно было бюро. Тут стояли столы, стулья, в углу расположились три клерка и что-то писали. Но пахло здесь то ли тюрьмой, то ли ломбардом, то ли больницей.

Сервон поинтересовался у одного из служащих, что от него здесь хотят.

Тот смерил виконта долгим презрительным взглядом и ответил:

– Садитесь и ждите.

Тон, каким был дан ответ, заставил задуматься шокированного виконта.

Ему и в голову не могло прийти, что целью этой неожиданной экскурсии к чиновнику, к которому не ходят ради собственного удовольствия, является он сам.

Но тут он заметил, что его сопровождающий уселся на скамью рядом с находившимся здесь полицейским, и что этот весьма вежливый человек сильно смахивает на тайного агента.

Дальнейшие размышления Сервона были прерваны появлением нового персонажа. Нетрудно было догадаться, кем является человек, появившийся в помещении бюро.

Господин комиссар – а это был именно он – поприветствовал виконта, пригласил в свой кабинет, сам уселся за письменный стол из красного дерева, выдержанный в официальном стиле, и жестом указал виконту на кресло.

За этим весьма торжественным началом беседы последовало тягостное молчание.

Шеф полиции листал какое-то дело и что-то записывал.

До крайности удивленный виконт ждал, когда ему начнут задавать вопросы.

Внезапно он обратил внимание на развернутую газету, первая страница которой была разложена перед ним на краю письменного стола.

Это была «Газет де Трибюно»⁶.

Заголовок на первой полосе, набранный огромным шрифтом, гласил:

«Преступление на Монмартре!»

Виконт, слегка заинтригованный, принялся читать статью, которая начиналась следующими словами:

«В то время как в Париже прошлой ночью бушевала буря, на Монмартре происходило нечто ужасное и таинственное.

В давно заброшенном доме, расположенном на самой высокой точке холма неподалеку от приходской церкви, было совершено преступление, причины и подробности которого до сих пор остаются неизвестными».

В этом месте Сервон, читавший газету чисто машинально, чтобы чем-то себя занять, содрогнулся. Затем безотчетно протянул руку, схватил газету и впился глазами в текст статьи.

«Последние шесть месяцев, – говорилось в статье, – в доме проживал лишь один человек, имевший странные наклонности.

Его никто не посещал, возвращался он очень поздно, а уходил из дому на рассвете.

Вчера утром соседка, удивленная тем, что дверь террасы, обычно плотно закрытая, распахнута настежь, из любопытства зашла в дом и обнаружила в прихожей следы крови, тянущиеся до самого сада. Она страшно испугалась и немедленно сообщила об увиденном комиссару полиции, который сразу прибыл в указанное место и констатировал, что там было совершено ужасное преступление».

Комиссар наконец заметил, что Анри де Сервон глубоко погрузился в чтение и, как могло показаться, мысленно перенесся на место трагедии. Он перестал писать и стал следить за лицом молодого человека, стараясь понять, какое впечатление произвела на него статья в газете.

А виконт, не замечая, что за ним следят, продолжал читать.

«В комнате на третьем этаже в луже крови лежал труп.

Это был труп мужчины, элегантно одетого, еще не старого и чрезвычайно мощного телосложения.

Мужчина испустил дух после ожесточенной борьбы, о чем свидетельствовали многочисленные раны на его теле. Похоже, что последний удар, который пришелся прямо в сердце, и стал причиной смерти.

После первичного осмотра места преступления установить, что именно стало орудием убийства, не удалось.

На полу были раскиданы самые разные виды оружия, и еще много разного оружия развешено по стенам комнаты. Сама же комната выглядела очень необычно.

Ее стены затянуты черной тканью, само помещение напоминает зал для траурных церемоний, и все говорит о том, что проживал в ней какой-то сумасшедший. В комнате обнаружен скелет, на который надета медная каска и доспехи из буйволовой кожи, какие носили во времена Людовика XIII.

Что касается таинственного жильца, то он исчез. Все указывает на то, что он и является убийцей, хотя некоторые обстоятельства заставляют полагать, что у него имелись один или несколько сообщников.

Обнаруженные на террасе следы крови свидетельствуют о том, что погибший, защищаясь, ранил своих убийц. Полученное в ходе схватки ранение является уликой, которая поможет найти убийцу.

В течение всего дня вокруг дома толпилось множество зевак.

P.S. Когда номер уже готовился к сдаче в набор, мы узнали, что жертву удалось опознать.

Оказалось, что это богатый иностранец, господин де П…, который лишь недавно прибыл в Париж.

Похоже, что его заманили в ловушку, и, по некоторым признакам, это убийство можно связать с ночными нападениями, которые заметно участились в последнее время.

Говорят также, что по чистой случайности полиции удалось выйти на след одного из убийц.

Мы будем информировать читателей о ходе расследования этого дела, которое, как нам представляется, может встать в один ряд с самыми ужасными преступлениями нашего времени».

Сначала сообщение в газете удивило Сервона, потом он почувствовал крайнее волнение, а к концу статьи был так потрясен, что даже забыл, где он находится.

Оторвавшись от газеты, виконт встретился глазами с комиссаром, наблюдавшим, как меняется выражение его лица под впечатлением прочитанной статьи.

Казалось, что комиссар видит насквозь состояние его души, и бедный виконт побледнел, столкнувшись с его прямым вопрошающим взглядом. Он вздрогнул, когда полицейский, продолжая смотреть ему прямо в глаза, выдвинул ящик письменного стола, вынул из него какой-то предмет и протянул ему со словами:

– Не вам ли это принадлежит, сударь?

Комиссар держал в руке книжечку из русской кожи для хранения визитных карточек.

– Ну да… разумеется, – пробормотал Сервон. – Это мой бумажник… Я не знал, что потерял его…

После того, как он произнес эти слова, наступила такая ледяная тишина, что бедный виконт буквально онемел.

Он чувствовал, как на него давит пронизывающий взгляд грозного собеседника, и ему даже показалось, что надвигается какая-то неведомая опасность.

Через некоторое время Сервон взял себя в руки и со всей безмятежностью, на какую был в тот момент способен, заявил:

– Полагаю, сударь, что вы отправили за мной своего агента не для того, чтобы возвратить мне столь малоценный предмет.

– Разумеется, нет, – ответил комиссар, продолжая буравить его взглядом. После чего он добавил, тщательно выговаривая каждую фразу: – Этот бумажник был найден вчера утром у входа в сад… Сад относится к домовладению на Монмартре… На входной двери, рядом с которой нашли бумажник, обнаружены следы крови… Извольте взглянуть, на бумажник попало несколько капель…

И он пальцем указал на маленькие черные пятна, проступившие на коже.

В романе «Отверженные» Виктора Гюго есть замечательная глава, которая называется «Буря в голове».

Можно с уверенностью сказать, что в этот момент в голове Сервона бушевала самая настоящая буря.

Мысли у него перепутались, но вдруг он поразительно четко представил все события, которые произошли за последние сорок восемь часов.

Сервону были понятны возможные последствия этих событий. И воспринимал он их точно так же, как воспринял бы безмятежно гуляющий человек, если бы перед ним внезапно разверзлась земля.

Несчастный виконт покрылся смертельной бледностью и с трудом смог выдавить из себя:

– Я не знаю… Не понимаю, где я мог потерять этот бумажник.

Комиссар по-прежнему смотрел в упор на виконта, у которого теперь был очень жалкий вид. В глазах полицейского ясно читалось презрение.

Должно быть, он подумал: «До чего же труслив этот негодяй».

– Жертвой отвратительного преступления, совершенного этой ночью на Монмартре, – медленно проговорил комиссар, – является господин де Панкорво, один из ваших друзей…

Сервон жестом показал, что не согласен с последним утверждением.

– Во всяком случае, человек вашего круга… Он был очень богат, и есть мнение, что его заманили в западню, чтобы там ограбить и убить. Вы сами опознали этот бумажник и признали, что он принадлежит вам. Так вот, этот бумажник потерян одним из убийц, либо свидетелем убийства…

Виконт попытался ответить, но его захлестнули эмоции, и он не смог выговорить ни одного слова.

– Вполне возможно, – продолжал говорить комиссар, – что неизвестные правосудию обстоятельства заставили вас появиться в этом доме в тот момент, когда там совершалось преступление. Но в таком случае, все это необходимо четко объяснить. В ваших же интересах рассказать мне все прямо и без утайки.

Последнюю фразу он проговорил более мягким тоном. Сервону было предложено встать на путь чистосердечного признания, и для него это было бы наилучшим выходом из создавшегося положения.

Но, к несчастью, виконт не поверил в доброжелательность комиссара и решил, что его заманивают в ловушку.

Присущий Сервону здравый смысл на этот раз изменил ему из-за накатившего гнева, так что поначалу он даже потерял самообладание.

– Сударь, – промолвил он и решительно поднялся, – мне нечего сказать в ответ на обвинение, абсурдность которого становится очевидной, если принять во внимание мое прошлое и мое положение в обществе. Возможно, в преступлении участвовал мой бумажник, но только не я, и я не вижу оснований, чтобы объясняться с вами по поводу смерти человека, с которым сам я мало знаком. Хочу лишь обратить ваше внимание на то обстоятельство, что к убийству и ограблению, как я полагаю, прибегают в тех случаях, когда имеется острая потребность в деньгах, а я располагаю достаточно крупным состоянием.

Такое высокомерное заявление не произвело на комиссара ни малейшего впечатления. Во всяком случае, он ответил виконту безразличным тоном и фразой, которая явно была заранее подготовлена:

– Вы недавно получили ранение. У вас на лбу остался след от удара саблей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Булгаков М.А. «Белая гвардия»; Повести; Рассказы – М.: АСТ, 2004.

Вернуться

2

Спаги́ – кавалерист африканского корпуса из местного населения (Здесь и далее – прим. перевод.).

Вернуться

3

L’oiseau – птица (франц.)

Вернуться

4

Маки́ – заросли невысокого кустарника: дрока, ладанника, розмарина, можжевельника и лаванды.

Вернуться

5

Нарицательный образ, тип самодовольного и ничтожного буржуа, созданный Анри Монье.

Вернуться

6

Газета, печатавшая судебную и криминальную хронику.

Вернуться