# Искра

Рейвен Кеннеди

Царь Мидас сделал меня той, кем я стала. Известная. Недосягаемая. И полностью его.

Когда тебя пытаются от всего оградить, ты веришь, что это для защиты… пока не начинаешь понимать, что на самом деле – с целью удержать.

Сейчас я в чужом королевстве среди врагов. Без друзей и союзников. Но я не собираюсь сидеть сложа руки и сдаваться.

Потому что сила моего гнева обрушится на него. Король Ревингер.

Он ужасающий, могущественный и слишком соблазнительный. Я усвоила урок, как противостоять манипуляциям королей. Но почему внутри меня все сжимается каждый раз, когда Ревингер рядом? Мне нужно действовать осторожно, иначе я рискую потерять гораздо больше, чем просто свободу.

В этот раз я не дам снова заточить себя в клетку. И в ловушке окажутся они. Надеюсь, мое сердце останется целым.

Raven Kennedy

GLEAM


Copyright © 2021 by Raven Kennedy

© Конова В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

> Посвящается тем, кого держали в темноте.

> Улыбнитесь солнцу.


## Пролог

Аурен

Десять лет назад

Здесь небо не поет.

Оно не кружит, не звучит и не оседает на моей коже сладкими благовониями, не овевает мои волосы прохладным поцелуем.

Небо здесь не такое, как в Эннвине.

Дождь льет слезы с утра до ночи, и вода на земле растекается лужами, но и она не смоет здешний смрад. Солнце садится, и в небе восходит луна, однако эта картина не гармонирует с богинями, дремлющими в бледно-желтых звездах. Небосвод тусклый и жалкий.

Все здесь не такое живое, как дома. Но, с другой стороны, возможно, это всего лишь фантазии маленькой девочки. Возможно, Эннвин был совсем не таким, а я забыла.

Если так, то предпочту притворяться. Мне нравится, каким был Эннвин в моих воспоминаниях – изобилующий весельем, которое наполняло и меня.

Здесь, в Дерфорте, меня тоже переполняют чувства, но не самые приятные.

После утреннего ливня гавань Дерфорт наполнена водой. Хотя она всегда затоплена и причиной тому обычно или море, или небо. Иногда и то и другое. Здесь нет ни одной деревянной крыши, которая бы не пропиталась влагой, или побитой двери, которая бы не облупилась из-за удушливой сырости.

С океана сюда часто стягиваются тучи и свирепствуют бури. Впрочем, в дожде нет ничего освежающего. Он просто изливается обратно в море, которое его вскормило, и, воняющий рыбой, затапливает грязные улицы.

Воздух сегодня липкий и сырой, он давит мне на грудь и напитывает платье влагой. Мне повезет, если одежда высохнет, когда вечером я ее развешу. Повезет, если волосы перестанут быть влажными и завиваться мелкими кудряшками.

Но на мои прическу и одежду все равно никто не обращает внимания. Хищные взгляды всегда подмечают мои тронутые золотом щеки, рыскают по коже, что блестит сильнее, чем обычная. Вот потому-то меня и называют разрисованной девушкой. Золотой сироткой из гавани Дерфорт. В каких бы я ни была лохмотьях, под промокшей одеждой скрывается богатство, противоречащее всякому здравому смыслу. Никчемное сокровище моей кожи, которое ни к чему не приводит, но вместе с тем влияет на все.

Торговые палатки, разбросанные по всему уличному рынку, еще темные. Мешки из грубой льняной ткани насквозь промокли, телеги накрыты брезентом и с него капает вода. Я закрываю глаза и дышу, пытаясь делать вид, будто не чувствую исходящего от кузницы резкого запаха железа. Не чувствую запаха промокших деревянных досок пришвартованных судов. Не чувствую вони от ящиков с бьющей хвостом рыбой и соленого песка с берега.

Воображение у меня не настолько богато, чтобы подавить этот смрад.

Безусловно, не сиди я на мусорном баке возле кабака, то пахло бы чуточку приятнее. Запах старого эля ужасен, но здесь суше, да и место более уединенное, благодаря чему оно кажется еще более ценным.

Поерзав на металлической крышке, я прислоняюсь спиной к стене и обвожу взглядом уличный рынок. Нельзя мне тут находиться. Надо уходить, но даже так риск велик. У Закира в городе слишком много шпионов. Это лишь вопрос времени, когда меня поймают, и не важно, останусь ли я на месте или где-нибудь укроюсь. Я прячусь от него, от обязанностей, которые он на меня возложил. Прячусь от громил, шатающихся по улицам и сторожащих детей-попрошаек – не ради их безопасности, а чтобы убедиться, что чужой не посягнет на территорию Закира и не станет красть у его воров.

Я скрываюсь там, где нет никакой надежды остаться незамеченной.

Словно повинуясь какой-то силе, я поднимаю взгляд и смотрю на океан, виднеющийся между двумя торговыми палатками. Смотрю на паруса причаленных кораблей, их очертания напоминают привязанные облака, которые пытаются вернуться к небу. При виде этой дерзкой попытки побега внутри что-то сжимается. Как же искушает свобода, которая раскачивается вот здесь, на горизонте.

Это обман.

В Дерфорте жестоко наказывали тайком пробравшихся на корабли, и я сглуплю, если пойду на это. Немало детей Закира предпринимали подобные попытки, но не дожили до возможности об этом рассказать. Вряд ли я когда-нибудь забуду, как чайки клевали их плоть с ободранной кожей, как висели их тела, раскачиваясь на приливном ветру, и сморщивались под соленым дождем.

Хуже этого запаха нет ничего на свете.

– Какого черта ты тут делаешь?

Когда в моем уединенном уголке появляется Закир, нависая угрожающей тенью, я вздрагиваю так сильно, что царапаю руку о грубый известковый кирпич.

На красном лице сверкают карие глаза. Его подбородок покрыт щетиной недельной давности, схожей с иголками кактуса. Я чувствую от Закира такой сильный запах алкоголя, что он перебивает вонь мусора, на котором я сижу. Наверное, он на протяжении нескольких часов заливал в себя спиртное.

– Закир. – Спрыгиваю с бака и встаю перед ним. Я не могу говорить без чувства вины и даже не осмеливаюсь заглянуть Закиру в глаза.

Он кладет руки на бедра, и жилет серо-зеленого цвета распахивается на его волосатой груди.

– Тебе уши воском набили? Я спросил: какого черта ты тут делаешь?

Прячусь. Мечтаю. Притворяюсь. Скрываюсь.

Словно услышав мои мысли, Закир презрительно ухмыляется, демонстрируя зубы, покрытые пятнами от курения трубки и распития генада. Губы его потрескались от переизбытка проклятий, словесных ударов и жестоких сделок.

Когда наступление нового года ознаменовалось долгой луной, Закир изменил мои повинности. По его подсчетам, мне пятнадцать лет. В Орее это уже взрослый человек.

– Я только… – Быстро придумать оправдание не выходит.

Закир дает мне затрещину, и моя голова резко наклоняется вперед. Теперь он бьет меня только по затылку. На моей золотой коже быстро появляются синяки темного блестящего цвета, но под волосами их никто не увидит.

– Ты еще с час назад должна быть в «Уединении»! – рявкает он и наклоняется к моему лицу. – Ублюдок появился и наорал на меня за то, что ты так и не пришла, а парень, которого я приставил за тобой следить, сказал, что ты слиняла через черный ход!

Неправда. Я вылезла через разбитое окно погреба. Сбежать по глухой улице за трактиром было проще. Еще одним вариантом был боковой переулок, но в нем обитало много бродячих собак, дерущихся за объедки из мусорных ящиков.

– Чтоб тебя, ты меня слышала?

Я хватаюсь за грязные юбки и сжимаю их пальцами, словно пытаясь выдавить из себя ответ.

– Я больше не хочу возвращаться в «Уединение».

Мой голос хриплый, напоминает звук, при котором неумелый мастер обрабатывает мрамор. Мне даже думать не хочется о трактире, и уж тем более – говорить о нем. Несмотря на название, уединение – это последнее, что я могу там найти. Там, где мою невинность украли, как жадные карманники обворовывают своих жертв. В «Уединении» меня ждут только угнетающие неприятные взгляды и омерзительные прикосновения.

Лицо Закира становится еще более суровым, и кажется, будто он вот-вот снова стукнет меня по голове своими толстыми пальцами с кольцами, но хозяин этого не делает. Интересно, сколько монет, заработанных моим непосильным трудом, уходит на эти заржавевшие золотые украшения.

– У меня есть дела поважнее, чтобы волноваться о том, чего ты хочешь. Ты работаешь на меня, Аурен.

От отчаяния у меня сдавливает горло, перекрывая доступ к воздуху.

– Тогда отправь меня обратно на улицы просить милостыню или воровать у покупателей на рынке, – молю я. – Только не отправляй в трактир. Я больше не могу этим заниматься. – Глаза невольно наполняются слезами. Вот что еще проливается в Дерфорте.

Закир вздыхает, но с его лица не сходит гнусная ухмылка.

– Эй, не хныкай мне тут. Я и без того долго тебя не трогал, а такой милости от большинства торговцев плотью ты бы не получила. Если не будешь приносить мне прибыль, то нет нужды тебя держать, – предупреждает он. – Ты пользуешься моей добротой. Помни об этом, девчонка.

Доброта.

Это слово крутится в голове, пока я вспоминаю свою жизнь за последние десять лет. Большинство других детей появляются и исчезают, тогда как я задержалась дольше остальных из-за своей необычной золотой кожи, которая приносит Закиру нужное количество прибыли. Но ни разу за все это время я бы не назвала свою жизнь полной доброты.

Мне, вынужденной целыми днями попрошайничать на улицах и совершать карманные кражи по ночам, пришлось научиться пользоваться своей странной внешностью, пока я шныряла по портовому городу. Либо так, либо приходилось драить дом Закира, скрести щеткой до тех пор, пока у меня не трескалась кожа на пальцах и не начинали ныть колени. И все же очистить погреб до конца ни разу не вышло. От него всегда разило холодом, плесенью и одиночеством.

Там, внизу, нас было обычно от десяти до тридцати человек. Мы ютились в тесноте под гнилыми одеялами и старыми мешками. Детей продавали, покупали и заставляли работать. Детей, которые ни разу не играли, не учились и не смеялись. Мы спали и зарабатывали монеты, и этого было достаточно. Дружбу между нами пресекали, ее не существовало, а под бдительным оком Закира неизменно взращивались подлость и соперничество. Мы были точно собаки, с пеной у пасти дерущиеся за косточку.

Но я должна смотреть на это со светлой стороны. Потому что даже если жизнь не была полной доброты… она могла стать намного хуже.

– И на что ты, интересно, рассчитывала? – фыркает Закир так, словно я наивная дурочка. – Ты знала, что тебя ждет, поскольку видела остальных девушек. Тебе известно правило, Аурен.

Я пристально смотрю ему в глаза.

– Отрабатывай свое содержание.

– Именно. Ты отрабатываешь свое содержание. – Закир оглядывает меня, остановив взгляд на обрызганном грязью подоле, и из его обожженного дымом горла вырывается раздраженный кашель. – Ну какая же ты грязнуля, девчонка.

Обычно грязь помогала играть роль нищей сиротки, но я из нее уже выросла. В день, когда мне исполнилось пятнадцать, Закир сменил мои заплатанные лохмотья на дамские платья.

Когда он принес первый наряд, я подумала, что выгляжу мило. Но была конченой дурочкой, раз решила, что Закир подарил мне платье на день рождения. Спереди были настоящие розовые кружева, а сзади – бант, и прекраснее вещицы с тех пор, как стала тут жить, я не видывала.

Но то было до того, как я осознала, что это красивое платье таит омерзительный умысел.

– Отправляйся в «Уединение», – велит мне Закир, и тон его голоса не допускает возражений.

Когда он ведет взглядом вверх по моему телу, живот сводит от ужаса.

– Но…

Мне в лицо тычут пальцем с желтым ногтем.

– Завсегдатай уже за тебя заплатил, и он свое получит. Местные годами ждали, когда вырастет разукрашенная золотая девчонка. Ты пользуешься большим спросом, Аурен. Спросом, который я же и увеличил, заставив их ждать, – и за это ты тоже должна быть мне благодарна.

Добро. Благодарность. Закир употребляет эти слова, но сомневаюсь, что ему известно их истинное значение.

– Я сделал тебя самой дорогой шлюхой в Дерфорте, а ведь ты даже не работаешь в борделе. Наложницы негодуют от зависти. – Закир говорит так, словно этим стоит гордиться, словно он окрылен тем, что я не нравлюсь даже остальным потаскухам.

Он чешет щеку, а в его глазах появляется алчный блеск.

– Разукрашенная золотом нищенка из гавани Дерфорт наконец-то повзрослела, и теперь ее можно купить на ночь. Ты не помешаешь мне заработать эти монеты и не уничтожишь мою репутацию на улицах, – говорит он голосом грубым, словно бушующие воды.

Я сжимаю руки в кулаки, впиваясь в ладони ногтями, а между лопатками покалывает, зудит. Если бы в том был толк, я бы содрала с себя кожу и вырвала волосы. Я пошла бы на все, чтобы избавиться от блеска своего тела.

Бывали ночи, когда именно этим я и пыталась заниматься, пока другие дети спали. Но вопреки кружащим в Дерфорте сплетням, я не раскрашена краской. Это золото никогда не сойдет, сколько бы раз я ни смывала и ни сдирала его. Обновленные кожа и волосы блестят точно так же, как раньше.

Родители называли меня маленьким солнышком, и раньше я гордилась своим сиянием. А в мире, полном глазеющих ореанцев и горюющего неба, хочу лишь, чтобы этот блеск потускнел. Хочу наконец найти тайное место, где никто не сможет меня отыскать.

Закир, глаза которого налились кровью от ночных игр в карты, с негодованием качает головой. Над ним, как обычно, нависает облако дыма. С мгновение он как будто сомневается, а потом отклоняется назад и, скрестив руки, произносит:

– На твой след вышли шпионы Бардена Иста.

У меня округляются глаза.

– Ч-что? – шепотом испуганно переспрашиваю я.

Здесь, в порту, Барден – это еще один торговец плотью. Он заправляет Истсайдом – потому и взял себе такое имя. Однако в отличие от Закира, который еще более-менее терпелив, я слышала, что Барден… отнюдь не такой.

Закир проявил порядочность и дождался, когда я стану считаться взрослой, и только после этого сделал меня наложницей для проезжих моряков и горожан. Но в Дерфорте поговаривали, что нет торговца плотью ужаснее, чем Барден, который такой порядочностью не обладал. Он не связывался с детьми-попрошайками и карманниками. Барден нажил богатство при помощи головорезов и пиратов, торговли людьми и проституции. Я никогда не бывала в Истсайде, но ходили слухи, будто Барден заправляет делами так, что Закир в сравнении с ним кажется святым.

– Почему? – спрашиваю я, но слово звучит невнятно, поскольку горло сжимает невидимая петля, обернутая вокруг моей шеи.

Закир смотрит на меня жестким взглядом.

– Ты знаешь почему. По той же причине, по которой наложницы в борделе начали разрисовывать себе кожу разными цветами. У тебя особенная… внешность, а теперь, когда ты стала женщиной…

По горлу поднимается желчь. Забавно, что по вкусу она напоминает морскую воду.

– Пожалуйста, не продавай меня ему.

Закир делает шаг вперед и теснит меня к боковой части здания. Шею покалывает от его близости, кожу на спине щиплет, словно страх хочет пустить ростки.

– Я был весьма снисходителен, поскольку на улицах ты всегда зарабатывала больше остальных, – говорит он. – Людям нравилось давать монеты разукрашенной девчонке. А если и нет, то тебе удавалось отвлечь их, чтобы после выудить у них из карманов деньги.

Чувствую, как от стыда сжимается горло. Что бы подумали родители, если бы увидели меня сейчас? Что бы подумали, увидев, как я прошу милостыню, ворую, дерусь с другими детьми?

– Но отныне ты не ребенок. – Закир проводит языком по зубам, а потом сплевывает на землю грязный комок. – Если ты снова ослушаешься, я умою руки и продам тебя Бардену Исту. И обещаю: если это случится, ты пожалеешь о своем поведении и о том, что не осталась у меня.

На глаза наворачиваются слезы. Мускулы на спине дрожат так сильно, что спина становится напряженной.

Закир лезет в карман жилета и вытаскивает деревянную трубку. Засунув ее в рот, поджигает и смеряет меня суровым взглядом.

– Итак? Твое решение, Аурен?

На долю секунды я перевожу взгляд за его плечо на корабли, которые снова стоят в гавани. На эти клубящиеся облака, напоминающие привязанные к морю паруса.

Для своих родителей я была маленьким солнышком.

Танцевала под небом, которое пело.

А теперь я разрисованная шлюха в трущобах мокрой гавани, где воздух провонял грязью, а в горле у меня застрял безмолвный крик, и ни один дождь не смоет мое золотое проклятие.

Закир затягивается трубкой и с кряхтением выдувает сквозь зубы голубой дым. Он начинает терять терпение.

– Черт побери, да тебе же нужно просто лежать!

Тело пробирает дрожь, в глазах стоят слезы. Так мне и сказал первый мужчина: «Просто ложись на паллет, девчонка. Это будет быстро». Закончив со мной, он бросил на матрац монету. Там я ее и оставила – потертый и испачканный металл, который прошел через множество рук, но монета и близко не была такой попорченной, какой была я.

Просто лежи. Лежи и понемногу надламывайся. Просто лежи и чувствуй, как умирает твоя душа.

– Закир, пожалуйста.

От моей мольбы он лишь стискивает зубами кончик трубки.

– Значит, тогда к Бардену? Предпочтешь жить в Истсайде?

Я категорично качаю головой.

– Нет.

Даже жители Истсайда не хотят там жить, вот только у большинства из них нет возможности уехать. Мне, с мусором за спиной, лужами под ногами и хозяином, загораживающим дорогу, знакомо это чувство. Некуда пойти, негде спрятаться.

Закир дергает подбородком.

– Тогда за работу. Сейчас же.

Понуро опустив голову, я протискиваюсь мимо него и начинаю брести по улице. Чувствую, как сердце подскакивает к горлу, и чувствую, как оно отбивает ритм по спине. Передо мной идут двое подельников Закира, показывая дорогу, а он сам нависает сзади зловещей тенью, подталкивает к моей незавидной участи.

Башмаки прилипают к размытому галечнику, но я едва обращаю внимание на камешки, впивающиеся в подошвы. Как и почти не обращаю внимания на людный рынок, полнящийся криков, торгов и споров. Я больше не смотрю на корабли, потому что такое глумление над свободой нестерпимо. Потому ищу в себе заурядное оцепенение и пытаюсь притвориться, что нахожусь где угодно – только не здесь.

Еле волочу ноги, но не имеет значения, насколько медленно я бреду к «Уединению». Я все равно оказываюсь перед выбеленной дверью, все равно вижу свое искаженное отражение в бутылках с вырезанным дном. Это витражное стекло бедняков.

Сердце стучит так сильно, что ноги подкашиваются, словно я стою на одном из тех кораблей, а не на твердой земле.

Закир встает рядом, и я чувствую, как ухо мне овевает голубой дым от его трубки. Он такого же цвета, что и эти бутылки.

– Помни мои слова. Отрабатывай свое содержание, иначе отправлю тебя к Бардену Исту.

Он сурово глядит на меня и уходит, засунув руку в карман и позвякивая монетами, которые я для него заработала. Вдруг появляются еще двое мужчин и идут за ним, как сторожевые псы. Другие остаются со мной и встают возле двери, пасут овец Закира. Я и без того знаю, что сзади будет стоять еще один.

Тщедушный мужчина слева оглядывает меня с головы до пят. Серая бледность его лица не гармонирует с желтоватыми глазами.

– Слышал, Барден Ист любит первым опробовать своих шлюх. Испытывает их на прочность, а потом пускает в ход, – говорит он, и второй мужчина громко фыркает.

Я смотрю на дверь, смотрю на дно бутылок из голубого стекла, которые напоминают круглые паучьи глаза, и знаю, что попаду прямо в его пасть, что я уже попала в сети, которые мне расставил Закир.

Я силюсь вспомнить.

Силюсь вспомнить лиричный звук голоса матери. Ветер, касающийся музыкальной подвески, что висела за моим окном. Силюсь вспомнить смех отца. Ржание лошадей в стойлах.

Но проходит миг – и все заглушают крики подначивающих меня мужчин. Голова гудит от рыночного шума, сопровождаемого криками и стуком, а потом небеса разверзаются и снова начинает лить дождь, пропитывая нас зловонной влагой.

Нет, небо здесь не поет.

И с каждым годом песня родины понемногу тонет в моих воспоминаниях, смытая на грязный морской берег, кишащий жестокими скалами.

Просто ложись на паллет, девочка.

Я отказываюсь от уплывающих за спиной кораблей, отказываюсь от выбора, который таковым на самом деле не является. Выбор между востоком и западом, между Барденом и Закиром. Между жизнью и смертью. А потом, почувствовав на щеке дождевую каплю, которая могла быть моей слезой, я открываю дверь и вхожу в трактир.

И снова еще немного умираю.

## Глава 1

Аурен

Правда похожа на специи.

Если добавить немного, то можно ощутить вкус более полноценно. Распробовать то, что прежде не замечали. Но если присыпать больше, то жизнь может стать противной на вкус.

Однако, когда эта правда слишком долго сдерживается, когда понимаешь, что привык к пресной лжи, то нет никакой надежды устранить с языка этот непреодолимый вкус.

И в эту минуту рот у меня горит от прозрения, которое каким-то образом придется проглотить.

«Ты – король Ревингер».

«Да, Золотая пташка. Но ты можешь называть меня Слейдом».

Рип, Ревингер – да кем бы он ни был – смотрит, как я задыхаюсь от его правды.

Как вы поступите, узнав, что кто-то оказался совсем не тем, кем вы его считали? По моему разумению, Рип и король были двумя совершенно разными мужчинами. Король Ревингер – зло, перед которым я не хотела оказаться. Человек с гнусной силой, от которой хотела держаться подальше.

А Рип… ну, это Рип. Хитрый и опасный, но я считала его своего рода союзником, многому научившим меня за непродолжительно проведенное вместе время. Мужчина, который и пугал, и раздражал, но тот, к кому я прикипела душой.

А теперь я должна совместить их в одно целое. Потому что человек, который меня провоцировал и вынудил признать свою сущность, мужчина, поцеловавший меня в своей палатке и стоявший на заснеженном берегу арктического моря, смотря на скорбящую луну… оказался другим.

Он – король, которого все страшатся. Правитель, отправляющий гнилые трупы как букет маргариток. Пожалуй, Рип – самый могущественный монарх, которого видывала Орея, потому что он фейри. А еще прятался у всех на виду.

Каждую ночь я спала в его чертовой палатке, лежала в метре от него и даже не подозревала, кто он такой на самом деле.

Я не в силах подавить вкус, который несет с собой эта правда. Не уверена, то ли у меня состояние духа, чтобы в достаточной мере отделить эти открывшиеся истины и усвоить их, и даже не знаю, хочу ли.

Нет, в этот миг я слишком зла.

Я с ненавистью смотрю на него.

– Ты… ты чертов лжец. – Слышу раскаленную ярость, пылающую в моих словах, как и знаю, что в глазах у меня пляшут языки ее пламени. Оно охватывает меня в мгновение.

Рип, Ревингер – да кем бы он, проклятый богами, ни был, – запрокидывает голову, словно мой гнев стал для него неприятным ударом. Он напрягается всем телом, и от наводящих ужас шипов на руках отражается горящий в комнате тусклый свет. В комнате, которая вдруг кажется слишком маленькой.

– Что ты сказала?

Я стою в дверях и сжимаю руки по бокам в кулаки, словно мне по силам взять за узды свой гнев и направить его галопом вперед. Я вхожу в клетку, и мои уставшие ленты волочатся за спиной как хворые черви, извивающиеся на полу.

– Ты король, – говорю я и качаю головой, словно могу уничтожить эту истину. Я знала, что у него причудливая аура. Знала, что могу почувствовать таящуюся в ней силу, но даже предположить не смела о величине его коварства. – Ты меня обманул.

Рип смеряет меня взглядом. Черные как угли глаза выглядят так, словно хотят перехватить мое пламя. Он смотрит так, словно готов сгореть от моего гнева.

И поделом ему.

– Могу сказать то же самое, – парирует он.

Я закипаю от злости.

– Не смей спихивать все на меня. Ты соврал…

– Как и ты. – В выражении его лица появляется ярость, отчего серая чешуя на щеках блестит в темноте, напоминая лицо надвигающегося на меня хищника с заостренными чертами.

– Я скрывала свою силу. Есть разница.

– Ты скрывала свою силу, свои ленты, свое происхождение, – хмыкает он.

– Мое фейское происхождение не имеет к этому никакого отношения, – гаркаю я.

Тремя размашистыми шагами он сокращает оставшееся между нами расстояние.

– Да оно имеет к этому самое непосредственное отношение! – охваченный гневом, восклицает Рип, который словно хочет протянуть руки и хорошенько меня встряхнуть.

Не собираясь сжиматься от страха, я задираю голову и представляю, как ленты поднимаются, чтобы ударить его в живот. Как жаль, что они так устали и поникли.

– Ты прав, – с наигранным спокойствием отвечаю я. – До знакомства с тобой мне на протяжении двадцати лет приходилось прятаться в чужом мире, где я не встречала ни одного фейри.

На долю секунды его лицо становится не таким жестким, но я не закончила. Отнюдь.

– Ты беспрестанно принуждал меня признать, кто я такая.

На его лице мелькает гнев, как молния, ударившая в полую землю.

– Да, чтобы помочь тебе…

Я прищуриваюсь.

– Ты выуживал из меня правду, а сам скрывал свою. По-твоему, это не лицемерие?

Рип с такой силой скрежещет зубами, что я задаюсь вопросом, а не сломает ли он себе зуб. Надеюсь, сломает. Лживый ублюдок.

– Я не мог тебе доверять, – невозмутимо отвечает он.

У меня вырывается громкий смешок, уничижительный и бесчувственный.

– Самолюбивый ты осел. Стоишь напротив и говоришь, что это ты не можешь доверять мне?

– Осторожнее, – говорит Рип и обнажает зубы в свирепой улыбке. – Помни пословицу про камни и стеклянные дома.

– Я живу не в стекле, а в золоте. Так что могу бросаться камнями сколько вздумаю, – огрызаюсь я.

– Верно. Ничего иного от тебя я не ждал.

Я резко вскидываю голову.

– И что это значит?

– Только то, что ты всегда стремилась побыстрее меня осудить, – с дерзким безразличием отвечает Рип. – Скажи, Мидаса ты тоже называла лжецом? – провоцирует он, нахмурив шипастые брови. – Давно он заявляет о твоей силе как о своей собственной? Давно ты всем про него лжешь?

– Мы не Мидаса обсуждаем.

У него вырывается едкий смешок, жалящий, причиняющий боль.

– Ну, разумеется. Твой золотой царь всегда прав, – язвительно бросает Рип.

Я с такой силой впиваюсь ногтями в обнаженную ладонь, что почти надрываю кожу.

– Ты не имел права злиться, когда я решила к нему вернуться. Нет, ведь ты обманывал меня с самого начала.

Из горла у него рвется жуткий рык, словно Рип пытался его сдерживать, но безуспешно.

– Он тоже тебя обманывал!

– Вот именно! – кричу я, и этот возглас, как сопровождающие его невыносимые чувства, вынуждают Рипа отшатнуться. – Мне осточертело, что все меня обманывают! Лгут, манипулируют. Ты пытался притвориться, что намного лучше него, однако точно такой же.

Лицо Рипа становится мрачным как ночь, и у меня появляется нехорошее предчувствие.

– Неужели? – ответ его резкий, но удар наносит взгляд.

Между нами повисает жаркая удушливая тишина. Мертвый груз трупа, тлеющего под ногами. Видение друг друга затуманивается дымкой нашего разлада.

– Благодарю за разъяснение, теперь я знаю, что ты на самом деле обо мне думаешь. – Аура Рипа струится вокруг него, и, поскольку теперь я знаю, что в ней таится подавляемый пар гнойной силы, мне хочется сбежать и скрыться. – Отличное напоминание о том, насколько искажены твои суждения.

Ненавижу его. Ненавижу теперь с такой силой, что жжет глаза. Жжет так, что я больше не могу сдерживать язычок пламени. По щеке стекает жгучая слеза, и Рип проводит по ней взглядом, пока она не падает мне на подбородок.

– Вероятно, мои суждения не были бы так искажены, если бы люди, которым я доверяла, не пытались хитрить, изворачиваться и лгать, – резко отвечаю я и смахиваю еще одну случайно вырвавшуюся слезу.

Сломанная клетка в тени за его спиной глумится надо мной. Она – напоминание. О том, что может произойти, когда тот, кому я доверяю, водит меня за нос.

– Аурен… – В его голосе звучит то, что мне не по силам услышать.

Я опускаю взгляд, сосредоточив внимание на расползающихся под нашими ногами тенях, и из груди у меня вырывается вздох.

– Ты стоял рядом, целовал меня и пытался убедить выбрать тебя, тогда как я даже не знала тебя настоящего, – безжизненным тоном произношу я и снова смотрю на Рипа. – Ты заставил меня чувствовать себя самым ужасным человеком на свете за то, что я выбрала его, хотя я снова и снова предупреждала, что должна это сделать.

Услышав последнее, Рип резко поднимает голову и прищуривается в темноте.

– Должна?

Я вмиг жалею о неосторожно произнесенном слове.

С тем же каменным выражением лица я говорю:

– Я хочу, чтобы ты ушел.

На его лице снова появляется тот темный, мрачный гнев, на покрытом щетиной подбородке сплетаются линии, обозначающие его силу.

– Нет.

Сердце у меня сжимается сильнее кулаков. Ненавижу, что отчасти чувствую облегчение от того, что Рип здесь, словно теперь мне ничто не угрожает, словно он по-прежнему мой союзник.

Потому что это не так.

У меня нет союзников, и я должна помнить об этом. Кого бы я ни видела в Рипе, теперь я должна об этом забыть. У меня никого нет.

Разжав пальцы, я поднимаю руку и провожу ею по лицу. Как же я устала. Чертовски устала от лжи. От его лжи. Мидаса. Даже своей. Я опутана обманом и создана для манипуляций, до отказа набита всем, что мне пришлось сделать, чтобы выжить.

Я хочу избавиться от всего этого. Хочу снять обвивающие меня путы прежде, чем превращусь под ними в мумию.

Напряжение Рипа такое сильное, что он почти дрожит от него, как готовое разразиться громом грозовое облако.

– И все? Я буду нести бремя твоего гнева, а ты продолжишь пресмыкаться перед Мидасом?

Я с гневом смотрю на него.

– Мои действия тебя не касаются.

– Проклятье, Аурен…

Я резко его перебиваю:

– Чего ты хочешь, Рип? Для чего ты здесь?

Он скрещивает на груди руки, шипы плавным, непринужденным движением исчезают под кожей.

– Я? Я просто прогуливался.

– О, отлично, список пополнился еще одной ложью, – злобно говорю я. – Стоит ли мне взять перо и бумагу, чтобы вести счет?

Рип вздыхает и трет пальцами лоб, в его холодном выражении лица появляется столь редкая брешь.

– Ты драматизируешь.

Я замираю, ошарашенно уставившись на него.

– Я только что видела, как ты из короля превратился в командира так же быстро, как другие надевают пальто, – колко произношу я. – Несколько часов назад ты разрушил гнилью двор Рэнхолда, просто по нему пройдя, и угрожал городу войной. Я более чем уверена, что за спиной у меня сейчас полная комната стражников, которых ты убил. Ты только что признался, что все время нашего знакомства обманывал меня, и все же… Считаешь, что я драматизирую?!

У него на скулах начинают играть желваки.

– Скажи, что из перечисленного волнует тебя сильнее всего?

– О, не знаю, я не любительница вранья, но и бездумное убийство тоже меня не прельщает.

– Это не бездумное убийство.

Я проглатываю ком в горле, пытаясь примириться с подтверждением того, что в соседней комнате действительно лежат мертвые стражники.

– Ты убил их гнилью?

– Меня намного сильнее интересует твоя сила, – отвечает Рип, и внутри у меня все переворачивается, когда он смотрит на статую женщины внутри клетки. – Это первый человек, которого ты превратила в золото?

– Это была случайность, – выпаливаю в ответ, потому что уж я точно не бездумный убийца.

Он торжествующе пробегает взглядом по моему лицу, и я корю себя за то, что буквально только что подтвердила его предположения.

На его лице мелькает понимание, и в глазах блестит любопытство.

– Случайность… Выходит, это происходит от прикосновения? Поэтому ты всегда прикрываешься одеждой? Ты не умеешь управлять собственной силой?

От его высокомерных вопросов меня переполняет стыд. Этот мужчина, по-видимому, обладает неудержимым контролем над своей магией, и я не должна удивляться, что он обратил внимание на мою никчемность, но все равно обидно.

– И как это происходит? – требовательно спрашивает он, когда я не отвечаю.

– И вот опять ты пытаешься вырвать у меня правду, на которую не имеешь права, – говорю я. – Тебя поэтому зовут Рипом?

– А ты позволяешь называть себя позолоченной наложницей, – парирует он, чем приводит в ярость. – Похоже, все, что ты во мне ненавидишь, Мидас уже демонстрировал тысячи раз.

Он прав, и за это я тоже его ненавижу.

Я щурюсь, но ничего не произношу, потому что говорить мне мешает презрение к самой себе.

Рип наклоняет голову и оглядывает меня.

– Как хорошо всех обставляет этот царь без силы. Пользуется тобой с такой скрытной продуманностью. Неудивительно, что он держит тебя в клетке.

Меньше всего я хочу обсуждать свое пребывание в клетке. На спине выступает холодный пот, стоит даже услышать это слово.

– Как ты меняешь свою внешность? – переводя тему, спрашиваю я. – Какого черта никто до сих пор не понял, что вы двое на самом деле один и тот же человек?

Сколь бы ни злилась я на Рипа за его обман, еще сильнее я злюсь на себя саму за то, что не поняла все с самого начала. Даже с гнилыми линиями, ползущими по его лицу, даже с этими зелеными глазами и окутывавшей его тенью я все равно должна была его узнать. Я пробыла с Рипом довольно долго и могла его раскусить.

У Ревингера точно такой же волевой подбородок, точно такие же черные волосы. Рип просто больше походит на фейри. Его черты более острые. Немудрено, что поговаривают, будто грозного командира изменил король Рот, потому что Рип выглядит совсем иначе. Очертания лица, кончики ушей, шипы на спине и руках – все настолько острое, что ими можно резать стекло, и насколько он не похож на других.

В обличии Ревингера он выглядит странно из-за этих расползающихся темных корней, которые колышутся на его коже как тени. Большую их часть скрывает щетина на подбородке. Интересно, насколько далеко простираются эти линии? Интересно, что они вообще означают?

Но даже при таких различиях между Рипом и Ревингером довольно много сходства, которое мне следовало заметить. Стоило королю войти в эту комнату, как я должна была почувствовать, кем он является на самом деле. Черные глаза или зеленые, шипы или гладкая кожа, заостренные уши или ровные – я должна была понять.

Оба облика необыкновенно красивы и невероятны, и не важно, какой у него цвет глаз, – король смотрит на меня с тем же пылом, что и всегда.

– Приобретенный навык, – всего лишь говорит он. – Что касается остальных, они видят то, что им говорят видеть, верят в то, во что им велят верить. Но я ведь не обязан объяснять это тебе, правда? Мидас на протяжении многих лет извлекал выгоду из того же, – с явным презрением говорит Рип. – Какого черта ты позволяешь всем верить, что это он обладает золотоносной магией, когда все это время ею обладала ты?

Я почти закатываю глаза от его раздраженной озадаченности.

– Смеешься? Я рада скрывать свою силу. Когда золото впервые начало сочиться из моих пальцев, я поняла, что попала в беду. Знаешь, как бы поступили люди с девочкой, которая может все обращать в золото? – Я качаю головой и провожу уставшей рукой по лбу. – Нет. Этот мир в достаточной мере мною пользовался.

Пользовался, оскорблял… и только потому, что тогда я просто выглядела золотой. Я и помыслить не смею, что бы произошло, если бы тогда я не сбежала. Если бы до сих пор находилась в гавани Дерфорт, когда проявилась моя сила, то все для меня обернулось бы еще хуже, и я никогда бы не смогла сбежать. От этой мысли мое тело охватывает дрожь.

Шипы на спине Рипа сжимаются как кулаки, а на его лице тенью повисает непроницаемое выражение.

– А теперь? Тебе кажется, что ты до сих пор должна прятаться, Аурен?

Я уверенно смотрю в его глаза своими золотыми.

– Не спрашивай меня об этом.

– Почему? – возражает он.

– Потому что из-за коварных побуждений хочешь, чтобы я рассказала правду. – Сквозь мою кожу проступает печаль, разочарование ложится на плечи как плащ. – Ты хочешь, чтобы я перестала скрываться и тем самым уничтожила Мидаса.

Его молчание, его неспособность отрицать мои слова говорят сами за себя.

Сначала Мидас, теперь он. Я хочу убежать как можно дальше от любого правителя в Орее, черт бы их побрал, и спрятаться там, где никто из них не сможет меня найти. Сколько еще мне по силам вытерпеть?

Становится все сложнее и сложнее стоять тут, смотреть ему в глаза и ощущать, как мое сердце пронзает сокрушительное разочарование.

– Я хочу, чтобы ты ушел, Рип, – снова произношу я, надеясь, что теперь он прислушается.

– Я говорил, что ты можешь называть меня Слейдом.

– Благодарю, но нет, – резко отвечаю я и с удовольствием замечаю промелькнувшую в его глазах досаду. – Но вместо того я присяду перед вами в реверансе, Ваше Гнилое Величество.

Он сердито смотрит на меня.

– Ладно, я уйду. Если кое-что мне скажешь.

– Что? – с досадой спрашиваю я.

Рип наклоняется так, что наши лица оказываются друг напротив друга, так близко, что я чувствую жар его тела.

– Почему ты кричала?

Я с недоумением смотрю на него, застигнутая врасплох его вопросом.

– Я… я не кричала.

Судя по выражению лица Рипа, я его совершенно не убедила, и мой невнятный ответ не помог.

– Хм. Возможно, это мне стоит достать бумагу и перо, чтобы проследить, сколько было между нами лжи.

Подлец.

– Ты ошибся. Ты не слышал, как я кричала, – вру я, хотя сердце в груди стучит так гулко, что надеюсь, он его не слышит.

По правде, я была сродни загнанному в клетку животному, готовая снести эту дверь голыми руками, когда стражники держали меня взаперти, но признаваться в этом сейчас не готова. Не Рипу.

Рип снисходительно приподнимает бровь.

– Правда? Выходит, мне послышалось, как ты кричишь и умоляешь тебя выпустить?

Дело – дрянь.

Требуется немало усилий, чтобы не обличить свои истинные чувства, особенно когда он стоит так близко.

– Возможно, эта уродливая ветвистая корона сдавила тебе голову, и у тебя возникли проблемы со слухом.

К моему превеликому разочарованию, он ухмыляется. Ненавижу, что при виде этой ухмылки у меня внутри все трепещет.

И хотя между нами едва ли метр, Рип наклоняется вперед, и я задерживаю дыхание. Он крадет весь воздух, и кровь в венах стучит, как дергающаяся на привязи собака.

Стоя вплотную ко мне, Рип наклоняет голову, а свою мне приходится запрокинуть. Мы смотрим друг на друга, и наши скрещенные взгляды полны смешанных чувств без надежды их истолковать.

Что таится в безмолвных, бурлящих глазах этого мужчины? Почему я чувствую, будто меня подавляют изнутри? Рип обладает надо мной властью, которая никоим образом не связана с его аурой, а имеет отношение только к тому, как мой взгляд опускается на его губы, когда он резко втягивает воздух.

Он снова отвечает мне сводящей с ума ухмылкой.

– Хм, а мне нравится твой гнев, Золотая пташка. Если только он направлен не на меня.

Я открываю рот, чтобы наорать на него, но не успеваю даже вымолвить и слово, когда он опускает руку и хватает одну из моих лент. Я замираю, а сердце сбивается с ритма.

Мы оба смотрим на ленту, которую он держит в руках, а когда Рип с нежностью гладит шелковистую золотую длину, у меня перехватывает дыхание.

Лента, словно мурлыча, легонько трепещет между его указательным и большим пальцами. По оставшимся пробегает дрожь, каждая с облегчением опадает, словно тоже чувствует его прикосновение. По рукам у меня бегут мурашки, когда Рип продолжает гладить ленту, даря ей такое спокойствие, какое мне прежде не доводилось ощущать.

Я должна выдернуть ее. Должна отступить. Должна сделать хотя бы что-то и проложить между нами дистанцию.

Но я этого не делаю. Не делаю и даже не могу признаться почему.

Его близость, его взгляд путают мои мысли. Я не могу соображать, чувствуя на лице его дыхание, его едва ощутимое прикосновение.

Я должна помнить, кто он такой, на что способен. Должна теперь пуще прежнего быть настороже.

– Тебе приходится их прятать, – тихо говорит он, и по какой-то причине глаза снова начинают слезиться.

Мне не по душе окружившие меня чувства. Я хочу придерживаться гнева, воспользоваться им, чтобы оттолкнуть Рипа. Воздух между нами сгущается, словно мы миновали кромку деревьев и ушли дальше в лес. Он настолько зарос ветвями и колючими кустами, что я не могу пройти через него, не оцарапавшись.

С усилием мне удается прочистить горло и прошептать:

– Уходи, Рип. Пожалуйста.

Что-то мелькает на его лице, и момент, в котором мы только что пребывали, развеивается. Рип отпускает ленту, и она тут же повисает, увядает молчаливым вздохом, как цветок, покорно склонившийся к земле.

Когда Рип отходит, я чувствую и облегчение, и пустоту. А вместо того силюсь не чувствовать ничего.

Рип открывает рот, словно хочет заговорить, но, что-то услышав, тут же замирает и наклоняет голову.

Я настораживаюсь.

– Что?

– Хм, похоже, пока я не могу уйти.

– И с чего бы это?

На его лице снова появляется эта усмешка, что выводит меня из себя, но она иная. Эта ухмылка… злорадствующая и приводит в ужас.

– Потому что сюда идет твой золотой царь. Пожалуй, я останусь и поздороваюсь.

## Глава 2

Аурен

Я распахиваю глаза.

– Что? Мидас возвращается?

Рип выгибает бровь.

– Что не так? Тебя это опечалило?

От охватившего меня огорчения я поджимаю губы. Если Мидас рядом, то я упустила шанс улизнуть.

Хотя, положа руку на сердце, признаю: это все равно было неосуществимо. Мне бы пришлось изучить каждый уголок этого замка и только тогда бы крайне повезло выбраться без ведома Мидаса. Даже если бы мне по чистой случайности удалось сбежать, рано или поздно он бы все равно вышел на мой след. Мидас никогда не позволит мне его оставить.

Я в ловушке. Наложница, опутанная узами.

– Ты должен уйти сию же секунду, – упорствую я.

Рип просто глядит на меня, не сдвинувшись ни на дюйм, чем раздражает еще больше.

– Почему?

Не веря своим ушам, смотрю на него.

– Потому что если Мидас увидит тебя здесь…

– И что он сделает? Превратит меня в золото? – с мстительным блеском в глазах глумится Рип. Разумеется, он уверен в себе. Почему бы и нет? В его руках величайшая тайна Мидаса.

Меня сковывает напряжение.

– Не…

Рип лукаво мне улыбается.

– Прошу простить, сменю личину.

Я не успеваю взять себя в руки, как его сила вырывается наружу, и меня начинает тошнить. Я приваливаюсь к дверному косяку, сдерживая рвотные позывы, когда взбудораженная магия пробивает себе дорогу.

Рип снова начинает меняться, и я смотрю, как исчезают острые черты его лица. Заостренные уши фейри смягчаются, высокие скулы разглаживаются, а серая чешуя пропадает. В мгновение ока коротких шипов над бровью как не бывало, так же быстро исчезают шипы на руках и спине.

Когда Рип исчезает и его место занимает король Ревингер, все его тело трясется. Он ведет мускулистыми плечами, и на шее под кожей проступают темные коварные линии. Они расползаются до его подбородка, как корни в поисках более благодатной почвы.

Я втягиваю воздух, пытаясь побороть осевшую в животе тошноту. Но, прежде чем она успевает поглотить меня полностью, его сила стихает. Мое тело с облегчением обмякает, и я, дрожа, смотрю на него.

Перевоплощение завершено, и когда он снова открывает глаза, в них нет знакомой черноты. Вместо того я вижу темно-зеленую радужку глаз короля гнили.

Отвернись, убеждаю я себя.

Я должна отвернуться, потому что каждый раз, когда наши взгляды пересекаются, внутри у меня все переворачивается, в груди ноет, и появляется ощущение, будто я не знала его вовсе.

Сердце снова начинает гулко биться, но я не знаю, в чем причина: в том, как воздействует на меня его сила, или потому что он пугает меня в этом обличии, – меня пугает король Ревингер. Забавно, что он прячет шипы и чешуйки и вместе с тем становится еще более пугающим.

Мне не по душе видеть этот облик. Сколь бы ни пыталась я убедить себя, что это просто Рип, он все равно кажется мне незнакомцем. Незнакомцем, которому я не осмелюсь довериться.

Мое беспокойство превращается в страх, я поворачиваюсь и, спотыкаясь, иду в спальню Мидаса от необходимости оказаться от Ревингера как можно дальше, от необходимости сбежать.

Но успеваю сделать лишь пару шагов, потому что спотыкаюсь обо что-то, лежащее на полу. Мне удается обрести равновесие, не грохнувшись на пол, и только тогда я понимаю, что споткнулась о тело.

– Великие боги… – Поднеся руку ко рту, я с ужасом смотрю вниз на распростершегося у моих ног человека.

Глаза стражника закрыты, а рот разинут. Золотые нагрудные доспехи блестят, но под ними кожа поблекла и стала серого цвета. Как виноград, сорванный с черенка и брошенный на землю вянуть на солнце.

Я быстро перевожу взгляд на второе тело – еще один стражник в том же состоянии. А потом еще один, еще и еще.

Из горла у меня вырывается сдавленный крик, а в ушах звенит от леденящего кровь страха. Но я не в силах отвести взор от лежащих ничком трупов, от высушенных глаз, в которых застыл ужас. Не в силах отвернуться от потрескавшихся губ или впалых щек.

Потому как… вот на что способен Ревингер.

В один миг все эти стражники живы, а в следующий – от них остается всего лишь высушенная кожа.

Чувствую, как от сбивчивого дыхания поднимается и опускается грудь, но как бы часто я ни дышала, воздуха мне не хватает, потому что в голове гудит одна-единственная мысль.

А поступила бы я так же?

Если бы солнце не село и моя сила золотого прикосновения еще была в действии, смогла бы я взломать эту дверь, стала бы я той, кто убил стражников вместо Ревингера?

Чувствую, как подступают слезы. Возможно, пелена перед глазами – это единственный способ моего тела защититься, но он безуспешен.

Помогает только, когда Ревингер встает передо мной и загораживает вид. Я веду взглядом вверх по его телу и наконец смотрю ему в глаза. Зеленый взор скользит по моему лицу, как пар по горячей воде.

– Ты должна дышать, Аурен.

– Я и дышу, – огрызаюсь я.

– Ты часто дышишь и задохнешься, если продолжишь в том же духе, – спокойно отвечает он. – Ты когда-нибудь видела, как золотится смерть только в твоей силе?

Я горько усмехаюсь.

– Я повидала множество смертей.

Старые стертые воспоминания прорываются одно за другим. Я повстречалась со смертью в ночь, когда меня выкрали из дома, и с той поры она неотступно за мной следовала.

– Эти люди не заслужили такого, – говорю я и сердито смахиваю слезу, упавшую с ресниц.

– Не соглашусь. Они удерживали тебя против воли.

Я с яростью смотрю на него.

– Они всего лишь исполняли приказ. Делали то, что им велено. – В голове возникают мысли о том, что велели делать мне. – Я не хотела… – Не выношу, когда мой голос прерывается. – Этого.

Я задыхаюсь от чувства вины, которое в тишине словно становится еще более осязаемым.

– Эти твои золотые глаза… такие выразительные, – шепчет Ревингер. – В один миг в них ненависть, а в следующую – любовь.

Он устремляет на меня зеленый, как лес, взгляд и поднимает руку, а я инстинктивно вздрагиваю. В ответ на мой отклик Ревингер замирает и мрачнеет.

– Я не причиню тебе боли, Золотая пташка.

Выражение моего лица подсказывает ему, что уже причинил.

Стиснув челюсти, он поворачивает руку, словно прокручивает невидимую рукоятку. Темные линии его магии медленно обвиваются вокруг ладони, обхватывая пальцы подобно вьющимся стеблям лозы.

Я чувствую, как меня снова легонько касается его сила, напоминающая дуновение ветерка. Готовлюсь к приливу тошноты, но она не наступает. И волны гнилостной дурноты тоже сейчас не ощущаю. На вдохе магия ухватывается за воздух призрачной дымкой, наполняющей грудь жизнью.

Я не съеживаюсь, не давлюсь и не падаю без сил на пол. Меня не тошнит. Наоборот, вокруг нас гудит энергия, и каждая моя лента вытягивается, а спина покрывается мурашками.

Внезапно в комнате раздается кашель, и я встревоженно подпрыгиваю, резко повернувшись на звук.

– Что…

Все лежащие вокруг меня стражники переворачиваются или садятся, надрываются от сухого кашля, который дерет им глотки наждачной бумагой, и пытаются втянуть воздух потрескавшимися губами.

Округлив глаза, я резко смотрю на Ревингера.

– Как ты… я думала, они мертвы!

Он снова опускает руку, и линии исчезают с его ладони.

– Были бы мертвы, если бы я подождал еще немного. Гниющее тело можно обратить вспять только спустя определенное количество времени.

Я недоуменно таращусь на него и качаю головой, пока солдаты поднимаются на ноги. Они сбиты с толку и выглядят так, словно посмотрели Смерти в лицо и не уверены, как им удалось пересечь черту и вернуться к жизни.

– Ты только что… ты… почему? – задыхаясь, спрашиваю я, потому что совсем его не понимаю.

Ревингеру не предоставляется возможности мне ответить. Дверь в спальню внезапно распахивается, и нас прерывают.

Мидас резко останавливается в дверях. Его золотистая туника и брюки мерцают в приглушенном свете, отчего его медово-светлые волосы кажутся даже светлее. С удивлением он обводит комнату взглядом и напрягает загорелый, резко очерченный подбородок. Смотрит на пошатывающихся стражей, которые до сих пытаются встать по стойке смирно, а потом его взгляд падает на меня. Когда Мидас замечает стоящего рядом со мной Ревингера, его лицо искажается от гнева.

– Что это все значит? Какого черта вы заявляетесь в мои личные покои? – Я едва узнаю голос Мидаса из-за сквозящей в нем ярости. Он величественно идет вперед и останавливается рядом со мной, однако взгляд карих глаз прикован к королю гнили.

Ревингера словно не трогает гнев Мидаса. Напротив, он смотрит на того со скучающим весельем. Ощущение, будто он не только изменил свой облик, но и за долю секунды стал совсем иным человеком. Даже жесты его кажутся иными. Ревингер выглядит чванливым и спокойным, темные брови приподняты в аристократичном и насмешливом выражении.

Шипов, чешуи и враждебного взгляда как не бывало. Их сменили глумливая улыбка на губах и увивающие кожу линии, корона криво лежит на голове. Неудивительно, что остальные не подозревают, что это один и тот же человек.

– О, а разве это не мои гостевые покои? – отвечает Ревингер с притворной простотой и оглядывает комнату. – Виноват.

– Тебе прекрасно известно, что нет, – цедит сквозь зубы Мидас. – И, что во имя всех богов, ты сотворил с моей стражей?

Мужчины еще немного покашливают, но им хотя бы удается стоять прямо, даже если они выглядят так, словно по ним прошлась сама смерть.

– О, со стражей? Я немного отравил их гнилью.

Мидас с ужасом восклицает:

– Ты… что?

Я настороженно наблюдаю за ними, словно застряв между двумя непоколебимыми камнями.

Ревингер пожимает плечами.

– Они уже оправились. Немного еды и отдыха – и будут в полном порядке.

Я явственно ощущаю злость Мидаса, как и вижу, что она зарождается в его карих глазах.

– Это акт агрессии.

Зеленые глаза смотрят на Мидаса, пронзая его насквозь.

– Если бы это было агрессией, ты бы знал об этом, – холодно отвечает Ревингер, чье пренебрежительное выражение лица сменяется чем-то более безжалостным. В груди у меня сжимается, я быстро вожу взглядом между ними.

С мгновение Мидас молча негодует, а потом переводит внимание на открытую дверцу клетки – дверцу, которая теперь переливается золотом.

– Что тут делает моя фаворитка и почему она осталась наедине с иноземным королем? – требует он ответа у стражников.

Не знаю, как таковое возможно, ведь они и без того до ужаса бледны, но облаченные в доспехи мужчины еще сильнее белеют. Некоторые из них быстро кидают встревоженные взгляды в мою сторону, и внутри у меня все холодеет.

Они видели. Видели, как дверца клетки превратилась в золото. Я в гневе ударила по ней ладонями, пытаясь выломать, и позолотила полностью прямо у них на глазах.

Мидас сдвигает брови, и его взгляд темнеет, когда он понимает, что они, должно быть, видели.

Черт.

– Иноземный король? – вмешивается Ревингер, делая вид, будто не понимает. – Мидас, мы несколько часов назад заключили соглашение, ты разве забыл? Мы теперь союзники, – усмехнувшись, говорит он.

– И все же ты здесь, в моих покоях, используешь свою силу против моих стражников и стоишь рядом с моей фавориткой, на что не имеешь никакого права! – резко отвечает Мидас. – Мы оба с тобой понимаем, что ты не мог перепутать мою комнату со своими покоями.

Мидасу не нравится, когда его застают врасплох. Как истинный зачинщик, он придирчив в отношении каждого исхода событий. И раз уж Ревингер проник в его личные покои, то Мидас предчувствует угрозу, как загнанная в угол добыча.

А когда Мидас чувствует себя загнанным зверем, он опасен.

Ревингер осматривает комнату, замечает кровать, камин, балкон – все без энтузиазма и интереса.

– Возможно, ты ошибся. Возможно, я и впрямь перепутал со своими покоями и отравил твоих стражников, решив, что ты пытаешься устроить мне засаду.

Из груди Мидаса вырывается звук, похожий на рык.

– Или… – продолжает Ревингер, – возможно, я просто хотел взглянуть, как живет действующий монарх Пятого королевства. – Зеленый взгляд скользит по мне. – Интересно, как держат фаворитку царя, – изогнув губы, задумчиво бормочет он. – Как ты считаешь, что можно сказать о мужчине, который держит женщину в клетке?

У меня перехватывает дыхание. Я чувствую, как от повисшего в комнате напряжения стучит мое сердце. Напряжение такое густое, что обвивается вокруг моей шеи и сбивает с ног.

Ревингер наблюдает за Мидасом, а Мидас наблюдает за Ревингером.

Я наблюдаю за ними обоими.

Ревингер хочет резать и колоть, быть шипом в спине Мидаса. А Мидас выглядит так, словно хочет повалить Ревингера на землю.

Но… он не может.

Конечно, обычно я – единственная, кто знает об этом. Мидас очень умело играет свою роль. Если уж на то пошло, у него было десять лет, чтобы отточить эти навыки. Ловкость рук, нарочитое приглашение меня на пиры, запоздалый принос золотых предметов… он умеет вести себя так, словно эта сила принадлежит ему.

Но Ревингер теперь знает правду. Мидасу это недоступно – и я хочу, чтобы так и оставалось. И все же, возможно, все вот-вот пойдет насмарку. Возможно, Ревингер его разоблачит. Или, быть может, он просто отравит Мидаса гнилью, не сходя с места.

Тревога сжимает меня, как туго стянутый корсет.

Стражники Мидаса переминаются с ноги на ногу. Возможно, они тоже чувствуют угрозу, как я. Меньше всего, наверное, им хочется снова выступать против Ревингера. В первый раз это сыграло с ними дурную шутку. Но они стражники, и потому выбора у них в самом деле не так уж и много.

Тишина в комнате только усиливает напряжение, и даже мои ленты, как бы больно им ни было, напрягаются, словно в ожидании битвы. Если она и случится, то Мидасу ее не выиграть. Угрозами тут не поможешь.

Похоже, он приходит к точно такому же выводу, потому что я вижу, что Мидас решает отступить. Это требует сил, но его лицо расслабляется, пальцы разжимаются, и он силится выглядеть бесстрастным, а учтивое выражение лица стирает все следы его истинных чувств.

Мидас не дурак. Он знает, как изучать своих противников, и в этот миг понимает, что хозяин положения не он. Когда нет возможности рассчитывать на победу с помощью своей силы, остается вести политические игры.

Вот почему я не удивлена, когда он прочищает горло и произносит:

– Как ты сказал, мы действительно союзники. Поэтому я прощу эту ошибку.

Ревингер наклоняет голову, на его губах мелькает ухмылка.

– Весьма признателен. – Он снова переводит на меня взгляд и подмигивает, после чего выходит из комнаты.

Стоит королю гнили уйти, как я перевожу взгляд на Мидаса, но все его внимание занимают стражники.

– Вы обманули мои ожидания, – говорит им он.

Мужчины напряжены, некоторые из них вздрагивают, когда он проходит мимо них в коридор и говорит так тихо, что я его не слышу. Как только Мидас возвращается в комнату, вместе с ним входят еще десять солдат, и те тут же хватают стражников, которым было велено за мной присматривать.

Мужчины не артачатся, когда их утаскивают прочь, а я с замиранием сердца понимаю, что Мидас убьет их, ведь они стали свидетелями того, что я сделала с этой дверью.

– Не убивай их, – срывается с моих губ мольба, как прорастающее из земли растение, хотя я знаю, что она бесплодна. Как и большинство моих просьб к Мидасу.

– Все кончено, – прищурившись, отвечает он. – Они определили свою судьбу, увидев то, что им не положено видеть.

Горло сжимается от непреложного чувства вины. Не только потому что я потеряла контроль и позолотила женщину, которая заняла мое место, но и потому, что теперь эти мужчины умрут из-за моей силы. Возможно, не от моей руки, но конечный результат неизменен.

Как я сказала Ревингеру, я видела множество смертей.

Возможно, стражникам было бы лучше оставаться гнилым ворохом на полу. Кто знает, какая судьба была бы милосерднее? Возмездие какого правителя они бы предпочли сами?

Я глотаю подступивший к горлу ком, но на сей раз тошнота не имеет никакого отношения к силе Ревингера. Она связана лишь с моими сожалениями и человеком, стоящим рядом.

## Глава 3

Аурен

После ухода Ревингера комната внезапно кажется опустевшей. Я не осознавала, каким довлеющим было его присутствие, пока он не ушел.

Я должна была бы почувствовать облегчение, но не ощущаю его.

Мой взгляд падает на Мидаса, в чертах моего лица пробивается ожесточение, как трещины в стекле. Просто чудо, что я еще не показываю свою злость, не таясь. Все мое тело напряжено от предвкушения следующего хода Мидаса.

Какое-то мгновение он просто смотрит на меня. На нем больше нет ни короны, ни мантии – только золотистая туника и штаны, заправленные в блестящие сапоги.

Ревингер отметил, что прошло несколько часов с тех пор, как они заключили соглашение. Выходит, Мидас отправился невесть куда и оставил меня здесь метаться подобно дикому зверю. В груди наряду с болью закипает гнев, обе эмоции клокочут, вырываясь на поверхность.

Не знаю, что он видит в моем лице, однако я в его вижу многое. Теперь я понимаю его так, словно все, что Мидас говорил, – это небрежно написанная на его губах ложь. В страницах, которые он занял в моей жизни, нет ничего настоящего.

Наше молчаливое разглядывание друг друга прерывает стук в дверь. Мидас идет к комнате, где стоит клетка, и закрывает позолоченную дверь, прячет итог произошедшего, а потом велит постучавшемуся войти.

Из коридора заходят две служанки, их золотые одеяния закрывают их с головы до пят, на голове каждой – одинаковые чепчики. Одна несет груду одежды, а другая держит поднос с едой. Обе приседают в реверансе, после чего направляются к купальне.

Слышу звяканье труб и визг воды.

Мидас прочищает горло и говорит более мягким голосом:

– Они подготовят для тебя ванну, и ты сможешь помыться и поесть.

От удивления я замираю. Я думала, он попытается снова запихнуть меня в комнату с клеткой. Была готова к его бранным вопросам, как я из нее выбралась, что тут делал Ревингер, а вместо того он протягивает мне руку в знак примирения.

– Я не хочу принимать ванну, – скрежещу я зубами. Не хочу принимать ванну только потому, что это он так приказал.

Мидас вздыхает.

– Аурен, клетка…

– Я не вернусь в эту богами проклятую клетку! – злобно проговариваю я ожесточенным шепотом. – Ты можешь привести всех кузнецов в королевстве, но, клянусь всевышними богинями, я сломаю все двери. Можешь запереть меня в этой комнате, приставить сотню стражей, но я…

Я осекаюсь, вспомнив о служанках в соседней комнате, и мы оба украдкой смотрим в сторону купальни.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я наклоняюсь к Мидасу и говорю таким тихим голосом, чтобы слышал только он один:

– Если еще раз попробуешь запихнуть меня сюда, я буду бороться с тобой и больше никогда не превращу в золото ни одного предмета.

Яд, выплескивающийся из моего рта, искрит ярче любого огня. И пусть он опалит Мидаса так же сильно, как он обжигал меня.

Мидас замирает, от гнева на его загорелом лице, на щеках, появляются два красных пятна. Я повергла его в изумление, судя по тому, что он даже дышать забывает. Он не привык к такому моему поведению, к этой девушке, которая не пресмыкается перед ним и не падает ниц.

Я тяжело дышу от разъяренного запала, звучащего в моем голосе. Не удивлюсь, если мои золотые глаза вдруг полыхнут пламенем.

Мидас смотрит на меня. Вижу, как он размышляет, почти слышу кружащие в его голове мысли, пока он пытается придумать, как со мной сладить. Мне это понятно, потому что все эти годы моей любви я не только вздыхала по нему, но и наблюдала. Я его изучила так же, как кто-то изучает язык.

Это было необходимо из-за его трудного нрава, потому что я совсем не хотела попасть к нему в немилость или вывести из себя. Только по причине моего обостренного восприятия к его эмоциям, по причине многолетнего изучения, я знаю, как устроен его разум.

Лицо Мидаса добреет, его глаза цвета рожкового дерева становятся нежнее, словно мне удалось до него достучаться.

Мидас поднимает руку и проводит подушечкой большого пальца по моему подбородку. Я замираю и отворачиваю голову, но он обхватывает ладонями мое лицо и смотрит на меня измученным взглядом.

– Мне очень жаль, Драгоценная. – Его дыхание овевает мои губы, голос выражает раскаяние.

Раньше я бы расчувствовалась. Склонилась бы к нему, как цветок, сгибающийся в его присутствии. Но я не льну к его руке и мои губы не приподнимаются во всепрощающей улыбке. Ресницы не трепещут, а с губ не слетает вздох.

Потому что… слишком поздно.

Повязка с глаз сорвана. Теперь сердце не сжимается. Внутри не появляется трепет. Он сломал во мне что-то большее, чем просто сердце. Он сломил мою волю. Мою силу. Мой голос. Он сломил и мой дух, а я ему позволила.

Бремя любви, которую я так долго питала к нему, спало. Оно сходит, как высохшая мертвая кожа, трескающаяся под палящим солнцем. Бесцветные, опустошенные полоски, которые больше ничего не чувствуют. Я больше никогда не стану глиной, которую он лепит по своему желанию. Я сама себя вылеплю.

– Я вел себя неподобающе. Был совершенно не в себе, – говорит он, мягкими пальцами лаская мои щеки, пока я смотрю на золотые пуговицы его рубашки. – Я чертовски волновался за тебя, а после случившегося мне необходимо было тебя уберечь. Ты только что ко мне вернулась, да и все эти переживания, связанные с Четвертым королевством… – Мидас смолкает и опускает руки с моего лица.

Я ничего не говорю, слишком увлеченная раздумыванием над его витиеватыми фразами и углубленная в крепкую почву того, что он на самом деле делает.

Он меняет тактику.

Мидас не дурак. Он знает, что мои угрозы существенно усложнят ему жизнь. Я ведь как никак ему нужна. От меня зависят все его притязания на трон. Законы Ореи диктуют, что править могут лишь те, кто наделен магией, и Мидасу нужна моя сила, чтобы обман продолжался.

Что скажут люди, если внезапно он перестанет превращать предметы в золото?

Ему нужно, чтобы я была довольной. А как еще можно вернуть надо мной власть, кроме как дергая за струны моей души?

В прошлом ему всегда удавалось убедить меня хорошо себя вести. Делать то, что он велит, доверять тому, что он говорит, и позволять ему делать все, что взбредет в голову, пока я чахну за позолоченными прутьями.

Но Мидас не может удерживать меня без согласия и никогда не захочет, чтобы я осознала правду. Ему не выгодно, чтобы я очнулась и поняла, какой огромной силой я в действительности наделена.

Пока мы стоим, погруженные в тишину, в ванной комнате перестает журчать вода, и спустя мгновение выходят служанки. Перед уходом они склоняются в реверансе, а потом покидают комнату. И даже тогда я ничего не говорю.

– Пойдем, я за тобой поухаживаю, и мы поговорим, как ты и хотела, – умоляюще произносит он. Мидас отлично разыгрывает раскаяние, искреннее осознание своей вины.

Я могу оказать ему сопротивление. Могу плюнуть в лицо и сказать, что понимаю его намерения. Могу повернуться и выбежать из комнаты, попытаться выбраться из замка. И хотя все эти идеи звучат очень заманчиво, я сдерживаю свой порыв.

Если хочу освободиться от него – по-настоящему освободиться, – нельзя действовать импульсивно. Я, как и Мидас, должна наметить план. Потому что он никогда меня не отпустит. Не в этой жизни. Поэтому, если решусь на побег, должна вести себя разумно.

– Драгоценная? – зовет он.

У меня нет союзников, нет связей. Кто даст гарантии, что, если я даже выберусь из Рэнхолда, кто-нибудь не захватит меня в плен и не воспользуется в своих интересах? Нет, мне опостылело быть пленницей. Надоело быть собственностью.

Я должна составить план и сделать все правильно – сбежать туда, где Мидас больше меня не найдет. Я должна стать сильнее, чтобы суметь себя защитить от мира, который наверняка мной воспользуется.

Потому… я киваю. Пора мне начать свою игру.

– Хорошо.

Успокоившись, Мидас расслабляется, и волнение в его взгляде сменяется радостью. Как он, должно быть, доволен, думая, что так легко снова меня обманул.

Какой же я была дурой.

Мидас ведет меня в ванную, мимо зеркала в серебряной раме и уборной, к большой железной ванне у дальней стены. Она стоит на ножках в виде когтистых лап, а бортик ее расписан. Покрытый стеклом камень вырезан в форме льва, из разинутой пасти, имитирующей рык, льется вода.

– Давай смоем с тебя грязь армии Четвертого королевства, – говорит Мидас, когда я останавливаюсь перед ванной. Она уже наполнена горячей водой, тонкий слой пузырьков покачивается на ее поверхности, как плавающие кувшинки.

– Король Рот причинял тебе боль? – спрашивает он нарочито осторожным тоном.

Да. Но не в том смысле, о котором ты думаешь.

– Нет. Он заявился буквально перед твоим приходом.

Кажется, мои слова успокаивают Мидаса.

– Мне не по душе, что этот омерзительный ублюдок находился с тобой в одной комнате.

Я с удивлением смотрю на него. Омерзительный?

Безусловно, его сила омерзительна, но сам мужчина? Нет. Ничуть. Ревингер безумно красив так же, как и в обличии Рипа. Есть в нем неосязаемая мужественность, которая не вписывается в этот мир. Безусловно, меня не должна удивлять оценка Мидаса. Мидас питает отвращение ко всему, что не доведено до совершенства. Наверное, он смотрит на Ревингера и, видя эти странные метки силы, которая струится под его кожей, считает, что они делают Ревингера уродливым.

Решив не отвечать, я чуть отворачиваюсь, пока Мидас занимается подносом с едой, который стоит слева от ванны на скамеечке. Я медленно начинаю раздеваться. Каждый предмет изношенный, грязный, мятый. Одежда падает на пол.

С мгновение я просто смотрю на нее. Столько всего случилось, пока я носила эту одежду. Я изменилась с тех пор, как надела ее. Это все равно что снимать доспехи, которые носила бы во время битвы. Красные бандиты, Сэйл, капитан Фейн, Рип, Мидас… все это случилось, пока я была в этом платье.

Не знаю, наблюдает ли за мной Мидас, да и мне все равно. Он множество раз видел меня обнаженной. Я скорее защищаю то, что скрывается под моей кожей. Мой разум, мое сердце, мой дух, – вот что я хотела бы сокрыть от его взора.

Вздохнув, я оставляю на полу груду одежды и ступаю в ванну. Сев, тут же чувствую, как меня обволакивает тепло, которое словно проникает до самых костей. Мои ленты скользят по дну ванны, наслаждаясь минутами этого незатейливого удовольствия.

Положив голову на изогнутый край и радуясь теплу, я издаю стон. После стольких недель умывания тряпкой, смоченной снегом, это просто блаженство. И я не позволю Мидасу испортить его своим присутствием.

Закрыв глаза, я вдыхаю аромат цветочных масел, которые добавили в воду служанки. Но вздрагиваю и резко открываю глаза, когда сзади Мидас вдруг начинает гладить меня по волосам.

– Тихо, все хорошо, Драгоценная. Я заглажу перед тобой свою вину.

– Единственный вариант загладить свою вину – больше не пытаться запереть меня в клетке, – спокойным тоном говорю я ему, сосредоточившись на пузырьках, которые плавают на поверхности.

Возможно, мне нужно ему подыграть и вести себя так, словно я снова попалась на его обаяние, но отныне я не собираюсь быть его пленницей.

Мидас мешкает, его рука замирает на моих волосах.

– Конечно, – прерывисто вздохнув, говорит он. – Конечно. Клетка была только ради твоей защиты. Но если тебе она больше не нужна, то я буду оберегать тебя без нее.

Как же красиво он идет на попятную.

На моих губах появляется легкая улыбка, и я смотрю на него через плечо. Его красивое лицо – образец благоговения, но плечи напряжены и выдают бремя его непреходящего гнева.

– Правда?

– Да, – яро отвечает он, хватаясь за мою нерешительную надежду, и тянется вниз, чтобы обхватить руками мое лицо. Пряди светлых волос падают ему на лоб. – Прости за то, как я себя вел, Драгоценная. Прости меня.

– Ты причинил мне боль, – произношу я и на сей раз говорю правду.

Сидя на скамье возле ванны, он наклоняется и прижимается щекой к моему лбу. У Мидаса холодная кожа, тогда как моя влажная от поднимающегося между нами пара.

– Я все для тебя сделаю. Я снова заслужу твое доверие и прощение.

– Ты говорил, что тебе не нужно мое прощение, – с обидой в голосе напоминаю я.

Мидас морщится, а потом протягивает руку и поднимает с пола серебряный кувшин. Окунает его в воду и начинает поливать мои волосы.

– Я не мог мыслить трезво. – Мидас закатывает рукава и подвигает ко мне поднос с едой. После начинает мыть мои жирные спутанные волосы. – Я не жду, что ты тут же меня простишь, но вел себя так только потому, что волновался за тебя.

Я верю, что Мидас привязан ко мне по-своему ненормально. Но в этой привязанности нет ничего здравого, и ее мало. Я достойна не этого. Вряд ли я вообще когда-нибудь обрету ту любовь, которую желаю.

От этой мысли перед глазами появляется пелена, и я смотрю в потолок, устремив взгляд на покрытое инеем окошко наверху стены. Скорбь липнет ко мне, как покрытая пузырьками вода к коже.

Когда печаль пересиливает гнев, я начинаю задаваться вопросом: что со мной не так? Почему Мидас не может меня любить? Любить искренне.

Мидас любит мою мерцающую кожу, мои блестящие волосы. Он, бесспорно, влюблен в мою силу. Я подарила ему свое сердце и была слишком юна, слишком глупа, чтобы увидеть, что он поклонялся не мне, а моему золоту.

Наверное, я в каком-то смысле ущербная. Недостойная.

Или, возможно, так мне было уготовано судьбой. Возможно, мне позволено иметь только это. Женщина, в силах которой превратить весь мир в золото, должна усмирить свою же алчность.

Быть может, любовь – цена за мою силу.

Мои мысли чахнут, и где-то глубоко я чувствую угрызения совести, переполняющие чашу моих весов. Мидас продолжает мыть мои волосы, разговаривая спокойным тоном. Он рассказывает, как сильно по мне скучал, чем занимался в Пятом королевстве после нашей разлуки, сколько нам предстоит трудов теперь, когда мы снова вместе.

Я позволяю ему говорить, а он позволяет мне молчать. Еду я использую как предлог не поддерживать диалог. Я съедаю все, что лежит на подносе, даже не распробовав, потому что слишком занята своими размышлениями. Ничего не могу с собой поделать и вспоминаю, как он ухаживал за мной в последний раз, купал – сразу после нападения короля Фулька.

Моя рука невольно поднимается к горлу, пальцы обводят небольшой шрам, который остался в этом месте. В действительности той ночью меня спас не Мидас. Это был Дигби, и его я тоже потеряла.

В каком-то смысле у меня отняли всех, кого я любила. Даже Мидаса, а ведь он сидит совсем рядом.

Вымывшись, ополоснувшись и доев остатки, я вылезаю из ванны и надеваю новую ночную рубашку. Она из толстого белого хлопка, подол ниспадает к стопам, рукава широкие и заканчиваются у кончиков пальцев рук. Ленты выжимают себя сами, а потом медленно свисают со спины.

– Ну вот, – шепчет Мидас, оглядев меня с головы до ног. – Ты снова блестишь как новенькая.

Я отвечаю ему натянутой улыбкой. Тело, как и мой дух, устало, и сейчас я хочу только оказаться подальше от Мидаса.

– Мне нужно поспать.

Он тут же кивает.

– Служанки подготовили комнату напротив моей, – говорит он. – Можешь остаться там. В своем собственном… уголке.

В удивлении я настороженно поворачиваюсь к Мидасу лицом.

– В своей комнате? Без решетки?

Он заправляет мне за ухо влажную прядь.

– Без решетки. Только твоя комната, где ты сможешь отдохнуть и быть в безопасности, – тихо говорит Мидас. – Я говорил всерьез. Я был неправ и хочу загладить свою вину, Аурен. А теперь пойдем. Ты наверняка устала.

Я не противлюсь, когда Мидас берет меня за руку и выводит из своих покоев в коридор. Кивнув паре стражников, он открывает дверь напротив. Я захожу вместе с ним и оглядываю темную комнату, где в слабом лунном свете увидеть могу только мягкую постель.

Отпустив мою руку, Мидас подходит к стене и задергивает занавески, а я ложусь. У меня едва хватает сил, чтобы откинуть одеяло и устроиться на мягком матраце.

Я застываю, почувствовав, как прогибается кровать, когда рядом ложится Мидас. Не мешкая, он притягивает меня к себе и устраивает мою голову на своей груди. Я лежу как глыба льда, не собирающаяся таять и желающая улизнуть.

– Расслабься, Аурен, – приказывает он. – Теперь отдыхай. Я останусь с тобой, пока не уснешь.

Я чудом не фыркаю. Это так же отрадно, как если бы мне сказали, что под кроватью чудовище, вот только сейчас чудовище лежит рядом со мной.

Но усталость побеждает упрямство.

Мало-помалу я обмякаю в его объятиях. Однако, когда Мидас начинает ласково гладить мою руку, я крепко поджимаю губы. Меня охватывают ненависть и печаль, но я пытаюсь унять чувства, которые разрастаются во мне как кучное облако.

Хладнокровной. Мне нужно быть хладнокровной. Бесчувственной, безучастной, прячущейся за толстой стеной, за которой он больше не сможет на меня повлиять.

– Моя драгоценная девочка, – звучит в темноте шепот, вкрадчивая речь, слетающая с его находящихся в тени губ.

Ненавижу, что он так в этом хорош. Не хочу, чтобы он обнимал меня, и вместе с тем я так долго этого хотела, и ему об этом известно. Вот почему по моей щеке медленно стекает холодная слеза и падает на его тунику, когда он гладит меня по голове.

– Я люблю тебя, Аурен.

Лжец.

Какой фальшивый, вероломный, изворотливый лжец.

– Я скучал по этому, – зевая, говорит Мидас. Возможно, тут он отчасти говорит правду, а возможно, это очередная уловка, чтобы ослабить мою бдительность.

Как бы там ни было, я дарую себе это мгновение. Только его. Ради невинной девушки, потерявшей любовь, которая у нее как будто была, я позволяю ей получить этот миг. Потому что это… ее тихое прощание.

Под моим гневом и бесчувственностью измельченные осколки разбитого сердца. И эта наивная девушка, сходившая от любви с ума, скорбит под горькой злобой.

Поэтому ради нее я испускаю громкий вздох. Потом в последний раз прижимаюсь ухом к груди Мидаса, чтобы услышать песню, которая играла только для меня, как мне тогда казалось.

Я направляю внимание на уверенном ритме, и по щеке стекает еще одна слеза, когда он гладит меня по волосам, потому что я слышу не любовь. Это всего лишь властная одержимость. Она такая громкая, что поверить не могу, как я не услышала ее раньше.

– Ты вернулась туда, где тебе место, – заявляет Мидас.

Я закрываю глаза, мокрые ресницы касаются кожи, как капли росы.

Если бы мы сдвинулись, если бы его голова была прижата к моей груди, он бы услышал? Услышал бы Мидас звук моего сердца и понял бы, что он значит? Узнал бы лирическое отвращение?

Я засыпаю, слушая неустанное биение в своей и его груди, слушая два звучащих вразнобой мотива, которые никогда не сочетались гармонией. Такт за тактом я позволяю этой девушке в себе отдалиться, попрощаться таким тихим способом.

Проснувшись, я удостоверюсь, что мое сердце стало жестче. С наступлением утра я удостоверюсь, что оно играет песню только для меня.

## Глава 4

Царь Мидас

Сидя в выкованной из железа беседке, я погружен в свои мысли и отрешенно наблюдаю за работающими мужчинами во внутреннем дворе. Я нахожу прохладный воздух Пятого королевства бодрящим и идеально прочищающим голову своей колкостью.

Скамья, на которой я расположился, обита кожей, наполнена соломой и когда-то, вероятно, была удобной, но уже давно просела.

Рядом лежит моя записная книга, смотрящая на меня и гипнотизирующая, словно два глаза. Внутри все мои заметки, все мои намерения – то, что нужно претворить в жизнь. Несмотря на то, что я всегда ношу книгу с собой, пометки сделаны шифром, который использую только я. Людям нельзя доверять, так что излишняя осторожность никогда не помешает, да и у меня очень многое поставлено на карту.

Необходимость управлять не одним королевством, а двумя, – тяжелая ноша. Все, что я должен сделать, становится бесконечным бременем, от которого в голове непрерывно гудит в часы бодрствования.

Теперь, когда Аурен вернулась ко мне, я могу более основательно заняться Рэнхолдом. За ним необходимо приглядывать.

Мне довольно легко удалось отсрочить жалобы, но я знаю, что долго это не продлится. Для передачи власти я привез с собой достаточно золота, но люди начинают возмущаться. По замку проходят волны недовольства. Люди задаются вопросом, почему Золотой царь до сих пор ничего не превратил в золото. Отговорки, что я отдаю дань уважения Рэнхолду, предоставляя время оплакать погибшего короля, иссякают, как и мой запас золота.

Мне нужно, чтобы Аурен вернулась к работе. И вместе с тем нужно обращаться с ней так же мягко, как я руковожу здешней политикой. Одновременно я связываю десятки ниточек, и все это требует сосредоточенности и хитроумия.

Поэтому я частенько прихожу в эту беседку, где холод жалит так сильно, что невольно заставляет собраться с мыслями.

Под непрерывный стук молотка я обвожу взглядом скульптуры. Во внутреннем дворе их много. Замысловато вырезанные глыбы льда стоят на каменных постаментах через каждые несколько метров.

Отсюда видно, как одна из них становится ивой, а другая – тимбервингом с пастью, открытой в свирепом рыке. Рядом чувственная богиня, простирающая к небу руки; с ее тела в форме песочных часов ниспадает платье. Все до единой скульптуры удивительно детализированы, некоторые такие высокие, что мастерам для работы над ними нужны лестницы.

С помощью стамесок, молоточков и тряпок для шлифовки мужчины кропотливо работают над каждым изваянием, доводя их до безупречности. Скульпторы неустанно трудятся, создавая новые резные фигуры или сохраняя в первозданном виде то, что уже успели доделать.

Вижу, как им не по себе от того, что я за ними наблюдаю, но они показательно отворачиваются, продолжая неутомимо работать. Я уже готов снова достать книгу, когда появляется новый работник в фиолетовой форме, как и у остальных.

Я тут же перевожу на него взгляд и начинаю моргать, понимая, что его образ и внешний вид отличаются от остальных.

Вокруг его талии повязана сумка с ремесленными инструментами, он подходит к скульптуре стоящего на острие меча и начинает шлифовать ее тряпкой, смахивая скопившийся снег.

Мужчина лысый, и на его макушке видны четыре отчетливые морщины, напоминающие полосы тигра. У него грубый подбородок, а за белой бородой, возможно, скрывается язвительная улыбка, но я сижу слишком далеко, поэтому не могу увидеть, так ли это.

Оглядев свое творение, он роется в поясе с инструментами и, вытащив пару очков, надевает их на нос. При виде этой картины у меня вырывается свистящее шипение.

Он похож на моего отца.

Безусловно, это не он. Нет, если только отец не заключил сделку с богами и не восстал из мертвых. Но борода, лысина, загорелая кожа, проклятые богами очки, даже крепкая хватка, с которой он держит молоток, – все это очень напоминает того, кто способствовал моему появлению на свет.

Силен Мидас.

Для всех – Сил, для меня – отец, хотя «отец» – это слишком громко сказано. Он был обычным деревенским пьяницей, который иногда каким-то чудом покидал дом и, шатаясь из стороны в сторону, шел в город, чтобы там заняться плотницкими работами.

Что до меня, то я был всего лишь внебрачным ребенком, которого он презирал. Он ненавидел тот факт, что ему приходилось жертвовать деньги на еду и одежду для меня, тогда как он предпочел бы потратить их на эль.

Не знаю, то ли ненависть была заложена во мне природой, то ли ее взрастил отец, но это чувство было обоюдным. Я никогда не знал своей матери, но ее тоже презирал.

Скорее всего, она была легкомысленной особой. Блудницей, которая однажды ночью перепила и оказалась в постели Сила, а спустя девять месяцев произвела меня на свет.

Сразу после моего рождения она бросила меня на пороге отцовского дома с кувшином вина и шестью золотыми монетами и больше не возвращалась. Сил то ли не сумел ее отыскать, то ли попросту не захотел утруждать себя этим действием.

Не знаю, что я ненавидел в нем сильнее всего. Его лень, пьянство или склонность избивать меня до полусмерти.

Наверное, все же больше всего я ненавидел то, что для деревенских жителей он был тем еще посмешищем. Куда бы он ни направился, в спину ему всегда летели презрительные ухмылки, насмешки и жалостливые взгляды.

Со мной обращались точно так же. Я был никем. Всего лишь ублюдком подлого пьяницы, слишком бедным, чтобы даже заработать два медяка, и тем, кому никогда не избежать жалкого подобия жизни.

Вот почему, достигнув совершеннолетия по меркам Ореи, я украл кувшин вина, насмешливо воздавая должное матери, и оставил Сила в грязной постели в нашей крошечной, разваливающейся хижине.

Довольно быстро он напился до помрачения сознания. Мне потребовалось еще меньше времени, чтобы разжечь искру и спалить этот запущенный сарай. В Первом королевстве всегда было сухо.

– Сир?

Я отвожу взгляд от скульптора и вижу стоящего у железных перил беседки своего главного советника.

– Что, Одо? – спрашиваю я и, взяв книгу, засовываю ее обратно во внутренний карман жилета.

– Мой царь, у нас проблема.

Я щурюсь.

– Принц Нивен?

Сын Фулька – плаксивый маленький кретин, который оказался тем еще упрямцем. Очередной деликатный вопрос, который мне предстояло разрешить осторожно.

– Проблема не в принце, – говорит Одо, сконфуженно переминаясь и шныряя взглядом, дабы убедиться, что никто не слышит. Помимо скульпторов, у входа в замок стоят шестеро стражников, которым было приказано меня дожидаться.

– Тогда в чем? – спрашиваю я, в моем голосе слышно раздражение от того, что меня прервали.

– В вашей супруге, сир.

Мои плечи напрягаются.

– Хм, наконец-то получили послание?

– Да, но не от нее.

Я испепеляю его взглядом, дожидаясь пояснений.

Одо наклоняется и опирается рукой о перила, чтобы его слова никто не услышал. Даже у ледяных скульптур в Пятом королевстве есть уши.

– Видимо, связь приостановилась не из-за шторма, настигшего Хайбелл. Царица намеренно перестала принимать и отсылать послания в замке. Все почтовые ястребы, которых мы отправили, наконец-то вернулись, но без писем.

Я выпрямляюсь и снова поворачиваюсь, задумчиво постукивая пальцем по бедру.

– Что задумала Малина? – бормочу себе под нос. Я не сильно удивлен, узнав, что она что-то замышляет после того, как пыталась выступить против моей двойной игры с Фульком, но меня поистине удивляет ее дерзость.

Одо продолжает:

– Ваши шпионы в Хайбелле утверждают, что царица появилась в городе. Она раздавала людям дары, однако я слышал, что возникла некоторая проблема с недовольными.

– Она направилась в город, чтобы раздать милостыню? – с сомнением переспрашиваю я. Малина никогда бы не заинтересовалась жителями Хайбелла, если только это не имело какую-то определенную цель.

Когда один из скульпторов поворачивается на звук моего голоса, я встаю и выхожу из беседки. Одо торопится догнать меня, пока я иду по каменной дорожке, не обращая внимания на стражников у двери.

– Еще среди дворян Хайбелла ходили некоторые толки, – продолжает Одо, когда мы минуем широкий вход во дворец. Мои шаги приглушает длинная пурпурная дорожка. Через окно в форме десятиконечной звезды, обрамленное деревянными арками на потолке, проникает яркий свет, падающий на стеклянные и каменные стены.

– О чем? – спрашиваю я и резко поворачиваю к лестничному пролету, направляясь в свои покои. Пока я остаюсь в гостевом крыле. Для виду, ведь тело Фулька еще не успело остыть, а Нивен жив. Пока.

Одо задыхается, пытаясь подстроиться под мой быстрый подъем по лестнице.

– Что царица… ну, она носит белые цвета, сир.

Я резко останавливаюсь и, круто развернувшись, хмуро смотрю на него.

– Что?

Одо хватается за перила и, пытаясь отдышаться, выпаливает на одном дыхании:

– Ваше Величество, на людях она не носит золото. Ни одно из золотых одеяний. Ни одну из корон, которые вы позолотили, даже ее царские стражники сменили доспехи. Я получил подтверждение из нескольких источников.

С досады я скрежещу зубами. Так Малина вздумала, что может испытывать мое терпение? Она отказывается носить на только цвет: золото – это признание моей силы и царской власти. Это не простая смена гардероба. Это заявление.

– Мой царь, как велите мне поступить?

Мгновение я раздумываю, а потом отвечаю:

– Пока ничего не делай. Хочу, чтобы все отчеты поступали сразу ко мне. Утром я приму решение, как с ней поступить.

– Слушаюсь, Ваше Величество. Также остается вопрос о ходатайствах на золото. С каждым днем мы получаем их все больше.

– Напомни нашим просителям, что королевство еще в трауре. Мне нет нужды красоваться своей силой, когда они только что потеряли своего правителя, – с суровым укором отвечаю я. – Я оплачу любые долги этого королевства. Что касается желающих набить карманы дворян, выдай им пока деньги.

– Мой повелитель, они кончились.

Я столбенею.

– Кончились?! Все, что мы привезли?

Одо пытается побороть дрожь, но ему это плохо удается.

– Запросов поступало довольно много. Все хотели получить символ вашей силы. Все золотые побрякушки, что мы привезли, тоже почти кончились.

Я с такой силой скрежещу зубами, что моя челюсть издает хруст. Время у меня на исходе. Если вскоре я не устрою демонстрацию своей силы, то моя власть может ослабнуть, а этого нельзя допускать.

Я поворачиваюсь и снова иду по лестнице, но мой докучливый советник следует за мной до моих личных покоев. С мрачными лицами стражники жмутся к стене и расступаются, когда я вхожу в комнату.

– Сир, есть еще одно препятствие, – закрыв за нами дверь, тихо говорит Одо и нервно заламывает руки, покрытые пятнами.

У меня вырывается резкий вздох.

– А теперь что? – Я должен прочитать отчеты о том, что происходило в Хайбелле с моего отъезда. Я должен урезонить свою холодную жену.

А узнав подробности, смогу составить план. После этого проведаю Аурен. Она проспала два дня кряду, явно утомившись от того, что ей пришлось вынести в плену армии Четвертого королевства. Я не оставил ее, а после отправил все, что только могло ее утешить. Самые нежные шелка, самые мягкие подушки. Я засыпал ее книгами и духами, даже нашел для нее совершенно новую арфу.

Надеюсь, как только Аурен отдохнет, то снова почувствует себя собой. Мне нужно, чтобы она оправилась, поскольку больше не могу медлить с перестройкой замка и заполнением казны.

Моя хлипкая власть над Рэнхолдом зависит от того, насколько быстро я наполню карманы дворян золотом, напомнив им, кто я такой и почему им выгодно положительно относиться к моему присутствию здесь. Я уже поступал так однажды – в Хайбелле, поэтому знаю, как захватывается власть в королевстве. Вначале вы щедро раздаете богатство, очаровываете знать и советников дарами, блестяще проявляете себя перед простолюдинами. А после мало-помалу завинчиваете гайки, держа народ в подчинении и зависимости, чтобы они сражались за благосклонность правителя и могли пожинать ее плоды.

Когда я закончу, не будет споров, кого они захотят оставить в качестве правителя. Меня, в чьих силах сделать их королевство ослепительно богатым, или ограниченного сына почившего короля.

– Как вы знаете, сразу же по возвращении лекарь осмотрел наложниц по вашему указанию, – сообщает Одо.

Я приподнимаю бровь.

– И?

– Лекарь только что подтвердил это и тут же известил меня. – Советник нервно приглаживает кольцо седых волос на затылке. – Похоже, одна из них ждет ребенка.

Я застываю на месте.

Все мысли улетучиваются из головы, а от его слов по спине бежит холодок. Секунду спустя я бросаюсь вперед и хватаю его за воротник золотой рубашки.

– Что ты несешь?

Мутно-голубые глаза Одо округляются, все его тело каменеет, когда я рывком поднимаю его на цыпочки.

– О-она заявляет, что ребенок ваш, Ваше Величество, – спешно шепчет он.

Бастард…

Я резко отпускаю Одо, и он, споткнувшись, хватается за стену.

– Шлюха явно врет. Она хочет выудить у меня золото или привлечь внимание. Одо, ей что-то нужно – только и всего. Мои наложницы принимают травы. Они ни разу не подводили.

– Да, сир, в прошлом не подводили, но лекарь подтвердил…

Я резко взмахиваю рукой в воздухе, отчего он вздрагивает.

– Значит, она трахалась с другим. Она была с армией Четвертого королевства, а до них с этими проклятыми снежными пиратами, – напоминаю я. – Выгони ее незамедлительно из моего гарема. Я не потерплю неверную наложницу.

Одо проводит дрожащей рукой по измятому переду рубашки и смотрит на то, как я начинаю расхаживать по комнате.

– Лекарь тоже не верил в ее заявление, вот почему ему понадобилось времени больше обычного, чтобы меня известить. Он хотел удостовериться, но считает, что наложница примерно на третьем месяце, а это значит, что она понесла еще в Хайбелле.

Мысли кружат, кровь в голове стучит как молоток скульптора, скребет по моему черепу долотом, пока он не начинает раскалывается. Мне не по душе такие неожиданности.

Моих наложниц охраняли примерно так же, как Аурен. Я с особой строгостью менял стражников. Никто из них не осмелился бы пробраться в гарем и переспать с моими наложницами. На всякий случай беру себе на заметку сменить и стражу.

Если лекарь точен насчет сроков, если ребенок действительно от меня…

– Кому-то еще об этом известно?

– Никому, – заверяет Одо. – Лекарь явился сразу же ко мне, Ваше Величество.

Я отрешенно киваю.

Одо нервно теребит руки, наблюдая за мной.

– Могу я еще чем-нибудь быть полезен?

– Пока нет, – говорю я. – Ты свободен.

Мужчина быстро откланивается и поспешно сбегает, вне сомнения, радуясь, что может уйти.

Оставшись один, я подхожу к столу и, опершись на него, смотрю на аккуратно сложенные бумаги, хотя на самом деле ничего не вижу. Я строю планы, как моряк, составляющий карту звездного неба.

Я сжимаю пальцами дерево, от раздражения сводит костяшки. Малина, Аурен, та шлюха – все мои проблемы из-за проклятых богами женщин. Вот почему им нельзя доверять. Этому меня научила мать.