Николай Лузан
Рожденные Смершем

© Лузан Н., 2022

© ООО «Издательство «Аргументы недели», 2022

Глава 1
«…Мы наш, мы новый мир построим…»

Трогательная мелодия в исполнении юного горниста; в ней преобладали берущие за душу мотивы, звучала над застывшем в торжественной тишине строем школьников. Она не могла оставить равнодушными сердца выпускников, их родителей и педагогов. В глазах одних читалась растерянность, у других – застыла печаль, у третьих – по щекам катились слезы. В жизни каждого из них этот день стал особенным. Для выпускников закончилось время беззаботной юности, позади остались десять лет напряженной учебы и ярких событий, связанных с субботниками и воскресниками, пионерскими и комсомольскими слетами, участием в ученических олимпиадах и спортивных соревнованиях, туристическими походами по историческим местам Крыма. В календаре времени педагогов этот день также будет отмечен как важная веха в формировании и воспитании очередной смены строителей социализма. Вооружив их современными знаниями, они дали им путевку в большую, взрослую жизнь.

Смолк горнист. Последний печальный звук проплыл над школьным двором и затерялся в глубине парка. В наступившей звонкой тишине дружно грянул школьный духовой оркестр. Стаи птиц, гнездившиеся в кронах тополей и акаций, поднялись в воздух. К ним присоединились голуби, выпорхнувшие из рук будущих первоклассников. Серая тучка на миг скрыла солнце и, когда рассеялась, в его ярких утренних лучах жаром вспыхнула медь инструментов: валторны, тубы, трубы и тромбона. Подчиняясь взмахам рук дирижера – учительницы пения Веры Ивановны Лукомской, юные музыканты старательно исполняли государственный гимн СССР. Его величественная, полная глубокой внутренней силы мелодия передалась участникам торжества, и на их лицах застыло одно и то же благоговейное выражение.

Закончилось исполнение гимна. Музыканты опустили инструменты, и солнце, полыхнув по ним, озорными зайчиками заскакало по лицам ребят. Оживленная волна прокатилась по рядам учащихся, родителей, гостей, и затем все взгляды обратились к импровизированной трибуне, ее занимали педагоги школы и инспектор районо Иван Федорович Жело. На ней произошло движение, вперед вышел завуч Мыкола Иович Панасенко, обладавший голосом, напоминавшим известного советского диктора Юрия Левитана. Внешне суровый и немногословный, со строгим выражением лица, Панасенко на этот раз смягчился, суровые складки, залегавшие в уголках рта, разгладились, в глазах погас стальной блеск. Смахнув на затылок густую седую прядь, он подобревшим взглядом прошелся по родителям и остановился на выпускниках.

Все эти годы Панасенко и дружный коллектив педагогов: Павел Петрович Лукомский, влюбленный не только в свою математику, а и большой энтузиаст туристических походов, исходивший с классами весь Крым; его супруга, учительница пения Вера Ивановна, выступавшая со школьным хором на многих сценических подмостках; сестры Анна и Мария Ефименко и другие, не считаясь со временем, всей душой отдавались любимому делу сеяли в душах учеников разумное, доброе, вечное.

И вот наступил тот день и тот час, когда их выпускники, как те птенцы, оперившись, покидали родное гнездо – школу. Впереди их ждала большая взрослая жизнь с ее радостями и огорчениями, победами и поражениями. В эти торжественные и волнительные минуты Панасенко страстно хотелось, чтобы то, что он и педагоги делали все эти десять лет, послужило добру и славе страны, за которую он, не щадя себя, бился в Гражданскую войну, а потом поднимал ее из вселенской разрухи. Панасенко верил и надеялся, что его ученики с честью и достоинством будут идти по жизни, а на склоне лет отблески их будущей славы согреют ему душу.

Пауза затягивалась. В задних рядах родителей произошло движение, кто-то с букетом цветов пытался протиснуться вперед, кто-то не смог справиться со своими эмоциями и зарыдал. Панасенко поднял руку вверх, в ней была зажата книга знаменитого советского писателя Николая Островского «Как закалялась сталь». При его жизни она стала настоящим бестселлером, а сам он превратился в кумира молодежи. Панасенко прошелся затуманенным взглядом по строю и обратился к выпускникам.

– Товарищи! Ребята! Позади остались годы вашей упорной учебы! Впереди вас ждут экзамены, а затем – взрослая жизнь. У каждого из вас будет своя дорога.

И, потрясая книгой, Панасенко заявил:

– Вы должны пройти ее так, как идет по ней мужественный и сильный человек Николай Островский. Его не сломили удары судьбы! Он, как настоящий большевик, нашел в себе силы преодолеть недуг, приковавший его к постели, чтобы самой своей жизнью и пером бороться за торжество социализма…

Последние фразы Панасенко потонули в шквале аплодисментов. И, когда на школьном дворе снова воцарилась тишина, он продолжил:

– Ребята! Я бы хотел напомнить вам гениальные слова Николая Алексеевича! Они должны стать клятвой как для большевика, комсомольца, так и каждого гражданина нашей замечательной социалистической родины! Слушайте и храните эти слова в своем сердце.

«Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать ее».

Завершая свое выступление, Панасенко призвал:

– Товарищи, берите пример с Николая Островского! Вас не должны пугать трудности! Трудности только закаляют! Мы все преодолеем, если будем без тени сомнений верить в дело великих Сталина – Ленина! Враги советской власти не смогли победить нас в бою! Они пытались уморить нас голодом! Они….

При слове «голод» леденящей холодок окатил спину выпускницы Антонины Хрипливой. Спустя шесть лет ужас голодной, беспощадной смерти, выкашивавшей целые семьи, все еще продолжал жить в каждой клеточке ее тела и смотрел на нее глазами ушедших из жизни родных и друзей…

«…1933 год. Много сельчан умерло. Были съедены не только живность и птица, но и собаки, кошки, ловили сусликов. Ходили в поле, заливали норку водой и сидели около нее, ожидали, когда суслик выскочит, ловили и несли домой. Ловили воробьев и прилетевших весной скворцов и пекли их на кострах <…>

Отец работал в МТС, и когда ехал в командировку, то ему давали буханку хлеба, которую он оставлял нам, детям, нас было трое. Мама отдавала свою порцию нам, а сама распухла от голода <…>

Весной родители узнали, что в Кривом Роге можно купить корову подешевле, и мать с кем-то из односельчан поехали. Купили, а корову в поезд не посадишь, ее пришлось гнать пешком, без денег, без еды. По дороге доили корову и меняли молоко на хлеб. Обувка порвалась, пришлось идти босиком, и когда она пришла домой, то ноги были жесткими, как копыта, только все в кровавых трещинах Расстояние они прошли 500–600 км…»[1].

В те, казалось, беспросветно тяжелейшие годы так жили не только Антонина Хрипливая, ее семья, но и вся страна. Подтверждение тому можно найти в воспоминаниях ее боевого товарища, сотрудника Смерша Леонида Георгиевича Иванова. Он, его родные, проживавшие за тысячи километров от Крыма, в селе Чернавка, а затем Инжавино Тамбовской области, также испытали все те тяготы и лишения, что выпали на долю семьи Антонины Хрипливой.

Леонид Георгиевич так писал о том суровом времени:

«…родители мои жили бедно, находя приют в убогой крестьянской избе, крытой соломой. Родители мои работали на земле денно и нощно, но «оскудевшие» тамбовские земли давали небольшой урожай. С детских лет я старался помогать им, и первое, что мне удалось освоить и что запомнилось, была молотьба цепом. Цеп был велик, тяжел, непослушен и подчинялся мне не сразу, а лишь после того, как несколько раз огрел меня по спине, плечам и голове. Но нужда – лучший советчик. Мало-помалу научился я молотить, а заодно и просеивать обмолоченное зерно, лопатой подбрасывая его на ветерке в воздух <…>.

Когда мне было лет пять-шесть, вся семья перебралась в Инжавино – районный центр, где поначалу жила в небольшом барском доме вместе с десятком других семей, занимая «роскошную» четырнадцатиметровую кухню с русской печкой. Я с братом Александром спал на печи, сестры укладывались на полу, два брата на полатях, родители на кровати.

С учетом сложных семейных обстоятельств – беспросветной бедности – только в высокой грамотности я видел свое спасение. Учеба захватила меня настолько, что и тогда, в детские годы, и позднее, в разных учебных заведениях, я старался быть отличником…»[2].

Удивительно, как Антонина Григорьевна, так и Леонид Георгиевич, обращаясь к тому суровому периоду своей жизни, сходились в одном, то было удивительное и захватывающе интересное время по дерзновенности замыслов и свершений. Для поколения их сверстников не существовало невозможного, вперед их вели великие цели и благородные помыслы. Они были построены не на песке. Перед ними – детьми из самых низов, новая советская власть открыла все двери, и не просто открыла, а широко распахнула и делала все возможное, чтобы вырвать нас из беспросветной нищеты и векового невежества, сделать равными независимо от национальности и цвета кожи. Подтверждение тому содержится в бесстрастных цифрах, характеризующих страну того трагического и одновременно героического времени.

Провозглашенная большевиками яркая, привлекательная идея – мечта о будущем обществе, где будут торжествовать справедливость, братство и равенство всех, объединила и пробудила в народе колоссальную созидательную энергию. И он, народ, нашел в себе силы киркой и лопатой поднять страну из ужасающей разрухи Первой мировой и братоубийственной Гражданской войн. Своим самоотверженным трудом он опроверг пессимистические прогнозы ненавистников советской власти, отводивших ей не более нескольких лет. Наперекор им она утвердилась на гигантской территории всерьез и надолго. Находясь в кольце врагов, в жесточайшей экономической и политической блокаде, они, дерзкие мечтатели, совершили невозможное.

Большевистские вожди прекрасно понимали, что в непримиримой схватке с капитализмом победителем выйдет тот, кто создаст более эффективную экономику, основанную на высокой производительности труда, в основе которой должен находиться высоконравственный и духовно богатый человек, обладающий необходимой суммой современных знаний. На решение этих сверхзадач и были брошены все силы государства.

В рекордно короткие сроки, всего за 9 лет, ввели в строй 31 778 школ. К 1938 году в них обучалось 29,6 миллиона человек, в 1914 году – всего 8 миллионов. С 1930 года в стране было введено всеобщее бесплатное обучение в объеме 4-летней начальной школы, а в крупных промышленных городах, в фабрично-заводских районах и в рабочих поселках – семилетнее образование стало обязательным.

Книжный фонд увеличился с 8,9 миллиона экземпляров в 1913 году до 95 миллионов в 1934 году. Количество музеев возросло с 180 до 732, а тираж газет достиг 35,5 миллиона.

За двадцать с небольшим лет в СССР выросло и воспиталось новое поколение ученых и инженеров, обеспечившее невиданный прорыв в области науки и техники. Окрыленные идеей – мечтой о новом обществе, они жили жаждой великих свершений и дерзких открытий. Объединенные одной целью – доказать всему остальному миру, что невозможное можно сделать возможным, власть и ее граждане на пути к ней отметали все преграды и опровергали устаревшие догматы. Им удалось в невероятно короткие исторические сроки ценой неимоверного напряжения сил превратить Россию из отсталой сельскохозяйственной страны в ведущую индустриальную державу мира и выковать могучий оборонный щит страны.

Промышленность развивалась невиданными в истории человечества темпами, они были намного выше темпов индустриализации самой развитой капиталистической страны. По объему промышленного производства Советский Союз занимал первое место в Европе и второе в мире (после США). Общий объем продукции промышленности в 1937 году по сравнению с 1913 годом увеличился в 6 раз.

Советский Союз опередил капиталистические страны не только по темпам производства, но и по относительному росту производительности труда. В сравнении с 1913 годом к 1937 году производительность труда в США выросла на 35 процентов, в Англии – на 13 процентов, во Франции – на 29 процентов. В Советском Союзе она увеличилась более чем в 3 раза и составила 318 процентов.

В центре духовной жизни советского гражданина находились книга и человек с его исканиями и устремлениями, а не материальные потребности и меркантильные интересы. Люди жили терзаниями Григория Мелехова из «Тихого Дона» Михаила Шолохова, сопереживали Василию Чапаеву в кинофильме «Чапаев», смеялись вместе с героями Михаила Булгакова из «Мастера и Маргариты».

И как знать, будь у Советского Союза в запасе 10–15 лет мирной жизни, то при том огромном духовном, производственном и научном потенциале он, более чем вероятно, стал бы для всего остального человечества самой привлекательной звездой на мрачном капиталистическом небосклоне. С этим никак не могли мириться транснациональные компании, и, чтобы остановить, не дать такого шанса советскому народу, они вложили миллиарды долларов в разгромленную ими в 1918 году Германию, вскормили фашизм во главе с Гитлером и затем натравили на Советский Союз.

Не подозревая о грядущей войне, юные Антонина Григорьевна, Леонид Георгиевич и их сверстники свято верили в то, что говорили и к чему призывали руководители страны. Эта вера формировалась не столько под воздействием умело построенной пропаганды, сколько на основе конкретных дел власти, результаты которых находили проявление в повседневной жизни. В первую очередь власть заботливо и бережно относилась к детям. Им принадлежало будущее, а каким оно будет, это зависело от их отношения к власти и Отчизне. В них Антонина Григорьевна, Леонид Георгиевич и их сверстники видели не холодную и сварливую мачеху, а заботливую и любящую мать. Эти свои теплые чувства они пронесли через всю жизнь. В частности, Антонина Григорьевна, обращаясь к тому времени, вспоминала:

«…в 1936 году весной я пришла в школу и на входной двери увидела красный транспарант с надписью: «Пламенный привет отличнице учебы и дисциплины Тони Хрипливой!» Я остановилась, ничего не понимая, а тут вышли учителя и стали меня поздравлять: оказывается, украинская республиканская газета (комсомольская) «На смену» учредила Книгу Почета в честь очередного съезда ЛКСМУ, куда заносили отличников учебы, и я, ученица сельской школы, попала в эту Книгу Почета. В районо сказали, что нам будут предоставлены путевки в «Артек», но потом переиграли и для нас всех организовали 2–3-недельную экскурсию по Южному берегу Крыма.<…>

В Киеве (столице Украины), собрались все дети с Украины, около 150 человек, и нас поездом повезли в Крым до Симферополя. Из Симферополя автобусами повезли в Ялту, разместили в школе. Школа находилась рядом с домом-музеем А.П. Чехова. За забором – сад, а в саду рос инжир. И мы вечером лазили через забор, за еще не созревшим инжиром. Кормили нас в столовой, очень вкусно, тем, чего мы в селах не то что не ели, но и не знали. Например, давали бутерброд с маслом, а сверху чем-то черным, соленым намазано, такая гадость, испортили хлеб с маслом, а это была паюсная икра!

На Южном берегу Крыма мы побывали в Гурзуфе, Никитском ботаническом саду, в Алупке, в Воронцовском дворце и прекрасном парке, где с рук кормили белых и черных лебедей (впечатление осталось на всю жизнь). …Что удивительно: сейчас все школьные экскурсии, поездки организуются за деньги, а в дни моего детства, когда была такая беспросветная бедность, а нас возили на экскурсии бесплатно» [3].

Близкие к этим ощущениям Антонины Григорьевны вынес из того времени и Леонид Георгиевич. Он писал:

«…учиться было голодно, но советская власть нашла уже тогда, в тридцатые годы, возможность давать детям чечевичный и сладкий чай бесплатно.

В 10-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции я впервые увидел конфеты – в подарке, которые получили все ученики нашей школы <…>

В школе того времени царили порядок и дисциплина – работал учком, не упускал из вида отстающих, закрепляя за ними хорошо успевающих. Был оборудован спортивный уголок – перекладина, брусья, кольца, городошные дорожки, волейбольная площадка.

При школе работал драмкружок, многие из моих товарищей да и я серьезно увлекались театральной самодеятельностью»[4].

Пережив голод и лихолетье, Антонина Григорьевна, Леонид Георгиевич и их сверстники жили духовно богатой жизнью, а главное – имели надежду, которую воплощали собственными руками. Вера, надежда и бескорыстная любовь к Отечеству составляли духовно-нравственный стержень того удивительного и несгибаемого поколения дерзких мечтателей, поколения победителей.

Об этом Антонине и ее одноклассникам говорил сменивший на трибуне завуча Панасенко инспектор районо Иван Федорович Жело. В заключение свой пламенной речи он обратился к знаменитому выступлению Сталина на встрече с выпускниками академий Красной армии, которая произошла 4 мая 1935 года.

Жело заговорил рублеными фразами, и они звучали как приказ.

«…Товарищи! Мы вступили в новый период, в период, я бы сказал, голода в области людей, в области кадров, в области работников, умеющих оседлать технику и двинуть ее вперед. Дело в том, что у нас есть фабрики, заводы, колхозы, совхозы, армия, есть техника для всего этого дела, но не хватает людей, имеющих достаточный опыт, необходимый для того, чтобы выжать из техники максимум того, что можно из нее выжать. Раньше мы говорили, что «техника решает все». Этот лозунг помог нам в том отношении, что мы ликвидировали голод в области техники и создали широчайшую техническую базу во всех отраслях деятельности для вооружения наших людей первоклассной техникой. Это очень хорошо. Но этого далеко и далеко недостаточно.

Вот почему упор должен быть сделан теперь на людях, на кадрах, на работниках, овладевших техникой. Вот почему старый лозунг «техника решает все», являющийся отражением уже пройденного периода, когда у нас был голод в области техники, должен быть теперь заменен новым лозунгом, лозунгом о том, что «кадры решают все!».

Последняя фраза Жело потонула в громе аплодисментов. Овация продолжалась несколько минут, и, когда стихла, снова заиграл школьный оркестр. Под звуки марша школьники в торжественном строю прошли по школьному двору. Младшие отправились на уроки, выпускники, в окружении родителей и педагогов, оживленно переговаривались и не спешили расходиться. Впереди предстояли выпускные экзамены, и они засыпали будущих экзаменаторов десятками вопросов. Постепенно их ряды поредели, и вскоре школьный двор опустел. О закончившейся торжественной линейке напоминали уныло обвисший на флагштоке флаг и забытый кем-то портфель.

В тот день Антонина и ее друзья: Нина Кравец, Миша Шульженко, Вася Расев так и не притронулись к учебникам. Будущая взрослая жизнь и дерзкие планы кружили им головы. Прибежав домой из школы, они переоделись, на ходу перекусили, сели на велосипеды и, умчавшись за город, остаток дня провели на берегу пруда. Под лучами яркого весеннего солнца вода прогрелась, а раскаленный песок жег подошвы ног. Первым, крутнув сальто, сиганул в пруд Миша, за ним последовали остальные и устремились вдогонку за лучшим пловцом школы. Игра в догонялки продолжалась до тех пор, пока их не покинули силы. Выбравшись на берег, они спрятались в тени кустов и забылись в сладостной дреме. Подняли их на ноги плеск воды в пруду – это играл карп – и проснувшееся чувство голода. Вася с Мишей собрали валявшийся на берегу сушняк, развели костер и, когда он прогорел, запекли в углях прихваченную из дома картошку. Поев, ребята отвалились на спину, и неистощимый на выдумки Василий принялся на ходу придумывать забавные истории, им не было конца. Посмеиваясь и подтрунивая над «нашим Ильфом и Петровым», они наперебой цитировали бессмертных героев из «Золотого теленка» и «Двенадцати стульев», заходились в гомерическом хохоте и не замечали времени.

Давно уже погас костер. Длинные зубастые тени поползли по земле. Над заводью начал клубиться туман и, просочившись через заросли камыша, косматыми языками вполз на берег. Смолкли цикады. Сонно прощебетав в гнездах, затихли птицы. Последний луч заходящего солнца робко скользнул над землей и погас. Вечерние сумерки сгустились. Воздух наполнился таинственными звуками и шорохами. Унылый диск луны выглянул из-за холма, залил окрестности призрачным светом, и все вокруг утратило привычные очертания. Золоченый купол церкви, мерцавший на фоне звездного неба, напоминал Вифлеемскую звезду. Недостроенный элеватор походил на циклопический египетский храм из Города мертвых. Хаты пригородного поселка, проглядывавшие за деревьями, приветливо мигали огоньками, и, казалось, что там кружит рой гигантских светлячков.

Со стороны Перекопа подул озорной «степняк» и сморщил серебристую гладь пруда. Лунная дорожка пошла зигзагами и рассыпалась. Из рощи потянуло прошлогодней прелью и прохладой, но Антонина и ее друзья не спешили возвращаться домой. Они, устремив взоры в бесконечную небесную даль – она загадочно мигала мириадами звезд, предались буйным фантазиям. Для живого, дерзкого юношеского воображения не существовало преград, оно готово было штурмовать небеса, чтобы добраться до самых дальних галактик и там встретиться с другими цивилизациями в поисках загадочной Атлантиды, не страшилось опуститься на дно самого глубокого океана и рвалось в Тибет в загадочную страну Шамбалу.

Антонина, давно уже бредившая авиацией и мечтавшая присоединиться к своим кумирам – славным «сталинским соколам»-летчикам, рвалась в небо.

«…мое поколение, особенно после перелетов В. Чкалова, Г. Байдукова, В. Гризодубовой, П. Осипенко и М. Расковой, бредило самолетами. В городе был клуб, и клич «все на самолеты» сделал аэроклуб самым популярным учебным заведением. Принимали с 16 лет, а я пришла в 15, сказали – «подрасти». В 1939 году я опять пришла, прием в августе, сказали – «зачислена», а когда 1 сентября пришла на занятие, оказалось – девушек перебор, а мне 16 лет исполняется только в октябре, и мне отказали…

Во время учебы в 10-м классе прочла в газете, что Тушинская воздушно-плавательная школа объявляет набор. Написала письмо и получила ответ, что девушек не принимают, школа военизирована.

Остался в перспективе Киевский авиационный институт гражданского воздушного флота. КАИ ГВФ готовит специалистов для аэродрома»[5].

Конец мечтами и фантазиям ребят положил ночной холод, он поднял их на ноги. Домой Антонина возвратилась, когда было далеко за полночь, на цыпочках прокралась в комнату, забралась в постель и едва головой коснулась подушки, как погрузилась в безмятежный сон.

Разбудил ее веселый пересвист пилы и звонкие удары молотка – соседи ремонтировали крышу дома. Она открыла глаза, бросила взгляд на часы и ужаснулась – опоздала в школу?! Простыня отлетела в сторону, ноги зашарили по полу в поисках туфлей. Утренняя прохлада прогнала остатки сна, и в следующее мгновение вздох облегчения вырвался из груди Антонины. Впервые за десять лет она была предоставлена самой себе. Мама с папой ушли на работу, старшая сестра Таисия уже год как училась в Днепропетровском университете. Антонина босиком прошлепала к рукомойнику, умылась и прошла на кухню, на столе ее ждали крынка парного молока и краюшка хлеба. Быстро перекусив, она поспешила в сарай, выкатила велосипед и поехала на тренировку на стадион «Буревестник». Через две недели предстояли соревнования на первенство республики, и ей пришлось выкладываться по полной программе.

За подготовку к экзамену по физике она взялась после обеда. Один из любимых предметов, он дался ей легко, и первая оценка «отлично» появилась в аттестате. Последняя и единственная четверка по русскому языку не омрачила настроения Антонины. Выпускной вечер она встретила в приподнятом настроении – из Киевского авиационного института поступил вызов – ее приглашали на вступительные экзамены. Сбылась сокровенная мечта – небо распахивало перед ней свои бесконечные дали. В тот же день, собрав чемодан, Антонина как на крыльях полетела в Киев.

Столица Советской Украины встретила ее буйством красок и буйством жизни. В воздухе стоял нежный аромат цветущих лип и каштанов. В их кронах гнездились бесчисленные рои пчел, стоял такой гул, что казалось, город стал одним огромным аэродромом. Яркая зелень парков, скверов и садов еще не утратила весенней свежести и, подобно морским валам, вздымалась на холмах, скатывалась в овраги и расплескивалась по берегам могучего Днепра. Воспетая во множестве стихов и поэм река, как и тысячи лет назад, величаво катила свои воды к Черному морю, ласковой волной накатывала на отливающие золотом пляжи Подола. По ее фарватеру бесконечной чередой тянулись грузовые баржи, среди них, напоминая нахальных франтов, дефилировали прогулочные катера.

Сам город купался в солнечном свете. Жаром полыхали золотые купола Киево-Печерской лавры, Владимирского, Софийского и множества других соборов.

Под их древними сводами время было неподвластно воле атеистов – большевиков и будто остановило свой бег. Где-то там за их могучими стенами, видавшими дикие орды хазар и татар, осталась извечная борьба человеческих страстей. У алтаря тихо потрескивали свечи, в воздухе ощущался запах ладана, из таинственного полумрака на немногочисленных прихожан с надеждой взирали мудрые лики святых, в их глазах читался призыв к выдержке, терпению и милосердию. Те, кто находился за стенами соборов, не намеревались ждать и терпеть, они рвались в коммунистическое будущее.

Охваченная невиданным энтузиазмом вся страна и Украина, в частности, в одном дерзновенном порыве устремились на штурм вершин в производстве, техники, науке и духовной жизни. И это могучее, неудержимое движение ощущалось повсюду. По окраинам Киева как грибы после обильного дождя росли жилые новостройки, и поднимался лес заводских труб. На фабриках, в мастерских и в артелях устанавливали один за другим мировые рекорды в производстве. В вечернее время и в выходные дни жизнерадостная людская река, как в половодье, разливалась по улицам, площадям и спортивным площадкам. В воздухе звучали задорный смех, жизнеутверждающая музыка и звонкие удары по мячу.

В этот людской водоворот, плескавшейся буйством эмоций, Антонина окунулась, как только ступила на привокзальную площадь. Он захватил, закрутил ее и вынес в сквер перед авиационным институтом. Искать, где находится приемная комиссия, ей не пришлось, к двери вела огромная очередь. Выстояв несколько часов, Антонина наконец пробилась к секретарю. В первое мгновение у нее не нашлось слов, когда она услышала, что на одно место студента приходится 18 абитуриентов. Она, было, потянулась забрать документы, но ее руку остановил секретарь приемной комиссии. Что-то в худенькой большеглазой провинциалке тронуло его суровое сердце, он предложил не отчаиваться и попытать счастья.

Антонина осталась, поселилась в общежитии, нашла поддержку у старшекурсниц; среди них оказалась землячка, и вместе с ней занялась подготовкой к экзаменам. Первый пришелся на субботу. День выдался необычайно жарким. На небе не было ни облачка. Солнце палило немилосердно. Под его жгучими лучами начинал плавиться асфальт, железные крыши домов раскалялись, как сковородки, а воздух обжигал дыхание. В зыбком мареве столица Украины напоминала сюрреалистические пейзажи с полотен знаменитого испанца Сальвадора Дали.

В лекционных залах и учебных аудиториях Киевского авиационного института гражданского воздушного флота преподаватели и абитуриенты, истекая потом, ловили малейшее дуновение ветерка. Кандидат физико-математических наук Марк Соломонович Шун, подставив лицо под упругую струю живительного воздуха надсадно гудевшего вентилятора, попыхивал папиросой «Беломор» и скользил нетерпеливым взглядом по портретам великих ученых: математиков, физиков и напряженным лицам пяти абитуриентов. Они, сосредоточенно поскрипывая перьями ручек, готовились к ответам на экзаменационные вопросы. Шун смахнул платком бисеринки пота с лица, посмотрел на часы; истекли положенные на подготовку тридцать минут, пыхнул папиросой и спросил:

– Кто смелый и готов отвечать первым?

Абитуриенты переглянулись, никто не решался встать.

Шун хмыкнул, провел рукой по окладистой черной, как сажа, бороде и с улыбкой произнес:

– Если вас пугает мое прозвище Бармалей, то самому отважному даю полбалла за смелость.

Под худенькой большеглазой девушкой скрипнул стул, она поднялась и дрогнувшим голосом произнесла:

– Разрешите мне, Марк Соломонович? Шун прошелся по ней любопытным взглядом и спросил:

– Фамилия?

– Хрипливая, – представилась она. Он обратился к экзаменационной ведомости и уточнил:

– Антонина?

– Да.

– Ну что, Антонина, полбалла за храбрость ты уже заработала, – напомнил Шун о своем обещании и кивнул на стул перед собой.

Антонина подала листы с ответами, они были исписаны каллиграфическим почерком.

Шун прошелся по ним внимательным взглядом, покачал головой и отметил:

– Ну что я тебе скажу, с таким блестящим почерком ты далеко пойдешь.

Антонина зарделась и призналась:

– Я еще спешила, товарищ преподаватель.

– Ну тогда мне ничего другого не остается, как прибавить еще полбалла за почерк, – проявил великодушие Шун, провел рукой по бороде и затем сурово сказал: – А теперь будем искать блеск твоего ума, Антонина.

Перо его ручки хищно нацелилось на формулы и расчеты, но так и не коснулось и задержалось только на последнем уравнении. Хмыкнув, Шун покачал головой и с сомнением произнес:

– Х-м, даже не знаю, Антонина, какую тебе поставить оценку.

– Что-то не так, товарищ преподаватель? Вы же не сделали ни одного замечания?! – растерялась она.

– Ты где взяла этакое решение уравнения? – допытывался Шун.

– Ну… как-то само собой в голову пришло.

– Вот так просто и пришло? Как академику Ляпунову?

– Вы что, не верите, товарищ преподаватель?

– Верю, однако червь сомнения гложет.

– Но это правда! Честное комсомольское! Клянусь! – вспыхнула Антонина.

– Ну если только комсомольское, – голос Шуна потеплел и, обратив взгляд на портрет Ляпунова, он с улыбкой произнес: – Ничего не поделаешь, Александр Михайлович, придется ставить пять с сиянием.

Антонина зарделась от похвалы. Еще бы! Она удостоилась похвалы самого Марка Соломоновича – живой легенды института.

– Слов нет, ты молодчина, Антонина! – признал Шун, взял экзаменационную ведомость, вывел жирную пятерку в ореоле из шести лучей и заявил: – Теперь, Антонина, можно смело выходить замуж.

Она смешалась и не знала, куда себя девать под взглядами четверых абитуриентов.

Подмигнув, Шун заметил:

– Только смотри, Антонина, чтобы муж не оказался бухгалтером, его даже со светлой головой не проведешь.

– Я…я, – от радости у нее не нашлось слов.

Как на крыльях Антонина вылетела из аудитории и оказалась в объятиях подруг. Оставшиеся экзамены она сдала на хорошо, отлично и по общему итогу была зачислена на первый курс института. Радость от поступления омрачало отсутствие денег, домой ехать было не на что, а жить впроголодь уже не оставалось сил, и здесь на помощь пришли новые друзья.

«…стали съезжаться сокурсники, они меня поддержали, полуголодную пигалицу, которая поступила в институт»[6].

У Леонида Георгиевича, так же как и у Антонины Григорьевны, после окончания школы не возникало сомнений, что надо продолжать учебу в вузе. И он, паренек из сельской глубинки, набравшись смелости, отправился покорять столицу – Москву, надеясь осуществить свою заветную мечту: стать кадровым военным – офицером Красной армии. Как оказалось, не боги обжигают горшки, Леониду Георгиевичу удалось поступить в один из самых престижных военных вузов – академию связи. Во время учебы он и сокурсники не были обделены заботой государства. Она тронула Леонида Георгиевича до глубины души.

«…как окончившего школу с отличием, меня приняли в Академию, дали бесплатное место в общежитии и стипендию – 150 рублей. Этих денег хватало на скромное, порой полуголодное, но в целом безбедное существование <…>

Я был поражен щедростью государства и дал себе слово оправдать доверие. С рвением и усердием я набросился на выданные учебники<…>»[7].

Будущим защитникам Отечества государство отдавало последнее, и тому были причины. На календаре был 1939 год, на западных и восточных рубежах СССР все чаще вспыхивали зловещие всполохи грядущей войны.

Поражение японских войск, которое они потерпели в мае-сентябре 1939 года в боях с частями Красной армии и армией Монголии на реке Халхин-Гол и озере Хасан, не отрезвило политиков и военных в Токио. Они продолжали вынашивать замыслы захвата советского Дальнего Востока, Восточной Сибири. С этой целью узким кругом генералов в обстановке беспрецедентной секретности был разработан план «Кантокуэн» («Кантогун токусю энсю» – «Особые маневры Квантунской армии»). В Токио только и ждали подходящего момента, чтобы привести его в действие.

Одновременно угроза войны для СССР нарастала и со стороны союзника Японии – фашистской Германии. В Берлине после головокружительных успехов военных кампаний против Польши, Дании, Бельгии, Нидерландов и Франции, армии которых не смогли противостоять натиску вермахта, были наголову разбиты, уже помышляли о мировом господстве. На пути к нему основным препятствием являлся СССР, поэтому по указанию Гитлера штаб главного командования сухопутных войск Германии приступил к разработке плана «Барбаросса» – «молниеносной войны» и разгрома Красной армии.

Несмотря на, казалось, непроницаемую завесу секретности, окутывавшую эти захватнические замыслы, они стали достоянием советского политического руководства. Первая разведывательная информация о том, что в конце 1936 года состоялось совещание высших руководителей вермахта, где обсуждались планы войны против СССР, поступила в Кремль в начале 1937 года. Она носила общий характер, в ней отсутствовали данные о сроках нападения, направлениях главных ударов и степени готовности Германии к войне.

Позже, вслед за этой информацией из надежных разведывательных источников, последовало подтверждение захватнических планов фашистской Германии. Ее предоставили убежденные антифашисты – агент «Корсиканец», старший правительственный советник имперского министерства экономики, и агент «Старшина», сотрудник разведотдела люфтваффе. Они входили в знаменитую советскую разведывательную сеть в Германии, известную в истории как «Красная капелла». Их данные красноречиво свидетельствовали о неизбежности войны и не вызывали в Кремле сомнений в достоверности. Представил эти сверхважные материалы будущая легенда советских спецслужб резидент в Германии Александр Коротков.

В это же самое время резидент советской разведки в Токио «Рамзай» – Рихард Зорге сообщал о готовности военно-политического руководства Японии приступить к реализации плана «Кантокуэн». Эту информацию он получал от ведущего агента резидентуры Хоцуми Одзаки – советника премьер-министра Фумимаро Коноэ. Японский самурай готовился к прыжку на советский Дальний Восток.

По данным «Рамзая», командующий Квантунской армией генерал Умэдзу настаивал на том, что «…именно сейчас представляется редчайший случай, который бывает раз в тысячу лет, для осуществления политики государства в отношении СССР. Необходимо ухватиться за это».

Ему вторил начальник штаба генерал Есимото: «…начало германо-советской войны может явиться ниспосланной нам свыше возможностью разрешить северную проблему. Нужно отбросить теорию «спелой хурмы» и самим создать благоприятный момент».

Готовясь к войне с Советским Союзом, Берлин и Токио старательно напускали плотную дезинформационную завесу, с этой целью затеяли дипломатическую игру в мирные переговоры с советским руководством. В Кремле отнюдь не питали иллюзий в отношении истинных намерений Японии и Германии и, говоря о мире, как могли, оттягивали неизбежную войну. Времени на ее подготовку катастрофически не хватало, и потому все имевшиеся ресурсы страны были брошены на укрепление обороны и повышение боеспособности Красной армии и Военно-морского флота. Это потребовало свертывания ряда социальных программ, что очень скоро почувствовали на себе студенты большинства вузов. Вновь было введено платное образование. Скудный бюджет Хрипливых не мог выдержать такой нагрузки, сестрам пришлось прекратить учебу и возвратиться домой, в Симферополь.

Антонина Григорьевна так вспоминала об этом:

«…проучилась я всего один семестр. В ноябре 1940 года вышло постановление СНК (Совета народных комиссаров СССР) о введении в институтах платного обучения. За семестр надо было заплатить 300 рублей. Я в Киеве, сестра на 2-м курсе Днепропетровского университета, на двоих надо 600 рублей. А отец на всю семью из 5 человек получал 300 рублей. Таким образом, наша учеба была закончена, и мы обе вернулись домой. Горком комсомола направил меня пионервожатой в ж.д. школу, с 1 января 1941 года я начала там работать <…>»[8].

В отличие от Хрипливой изменчивая военная судьба была более благосклонна к Леониду Георгиевичу, но совершила невероятный поворот.

«…в январе 1939 года я был приглашен на беседу к оперработнику НКВД, который предложил мне перейти на работу в органы НКВД. Я первоначально отказывался, ссылался на то, что вначале мне надо получить высшее образование. При этом мне казалось, что я привел неотразимый довод, сославшись на И. Сталина, который заявил, что кадры должны быть образованными. Но парень из НКВД был неуступчив и нажимал на то, что я комсомолец и должен понимать обстоятельства <…>»[9].

Леонид Георгиевич «понял обстоятельства» и перешел на службу в органы госбезопасности. Профессиональному мастерству контрразведчика он учился в специальной школе НКВД, располагавшейся в Сиротском переулке Москвы. Несмотря на место пребывания, обеспечение и условия содержания слушателей были далеко не сиротскими. Жили они в обустроенном общежитии по три-четыре человека в комнате, питались в столовой, пища была не хуже, чем домашняя. Спецклассы были обеспечены современными наглядными пособиями, раскрывавшими особенности профессии контрразведчика. Помимо бесплатного обеспечения вещевым имуществом слушателям выплачивалась стипендия в размере 350 рублей, по тем временам деньги немалые.

Учился Леонид Георгиевич прилежно, окончил курсы с отличием и оказался единственным слушателем, которому за особые отличия приказом наркома НКВД Лаврентия Берии было присвоено звание на ступень выше. При распределении представители кадрового органа предложили ему продолжить службу в Москве в Центральном аппарате наркомата. Леонид Георгиевич, как и большинство выпускников, рвался на передовой боевой участок, где лицом к лицу рассчитывал сойтись с врагом. Таким с сентября 1939 года после воссоединения стали Западная Украина и Западная Белоруссия. На их территориях тайная война носила наиболее ожесточенный характер.

О ее накале убедительно свидетельствует докладная записка наркома НКГБ УССР Павла Мешика, направленная секретарю ЦК ВКП(б) Украины Никите Хрущеву «О ликвидации базы ОУН* в западных областях Украины»:

«…материалами закордонной агентуры и следствия по делам перебежчиков устанавливается, что немцы усиленно готовятся к войне с СССР, для чего концентрируют на нашей границе войска, строят дороги и укрепления, подвозят боеприпасы…

Известно, что при ведении войны немцы практикуют предательский маневр: взрывы в тылу воюющей стороны («пятая колонна» в Испании, измена хорватов в Югославии).

Материалы, добытые в процессе агентурной разработки и следствия по делам участников Организации украинских националистов (ОУН*), в том числе и воззвания в листовках организации, свидетельствуют о том, что во время войны Германии с СССР роль «пятой колонны» немцев будет выполнять ОУН*.

Эта «пятая колонна» может представлять собой серьезную опасность, так как она хорошо вооружена и пополняет свои склады путем переброски оружия из Германии. Так называемый Революционный провод ОУН*, руководимый Степаном Бандерой, не дожидаясь войны, уже сейчас организовывает активное противодействие мероприятиям советской власти и всячески терроризирует население западных областей Украины <…>

Население некоторых сел настолько терроризировано, что даже советски настроенные люди боятся выдавать нелегалов. Например… председатель сельсовета с. Козивка того же района Тарнопольской области Гороховский, преследуемый бандитами, вбежал в хату своего родного брата, где и был зверски убит. Будучи запуган, брат Гороховского не выдал бандитов».

Нарком государственной безопасности УССР Мешик»[10].

На этот самый сложный участок и стремился попасть Леонид Георгиевич. Его рапорт был удовлетворен, и он с группой оперработников прибыл в Киев в распоряжение НКВД УССР, там не задержался, отбыл в Северную Буковину, в Черновцы, и незамедлительно приступил к работе.

Начинать ее, по словам Леонида Георгиевича, пришлось «…буквально с нуля. Не было ни кадров, на агентов, ни помещения. <…>Работа была боевая и активная. Мы вскрывали сионистские организации, которые вели антисоветскую пропаганду и главным образом боролись с организацией украинских националистов*.

Организация украинских националистов, сокращенно ОУН*, встретила нас во всеоружии: активное подполье, подготовленные в Германии агенты и местные жители, согласившиеся сотрудничать с абвером»[11].

Быстро освоившись с обстановкой, Леонид Георгиевич сосредоточился на комплектовании агентурного аппарата, в короткие сроки провел ряд важных вербовок, в том числе и среди боевиков ОУН*. Одного из них ему предстояло отправить с заданием на сопредельную сторону – Румынию.

На календаре было 21 июня 1941 года. Доложив начальнику отдела о готовности к маршрутированию агента за кордон и получив санкцию на его проведение, Леонид Георгиевич выехал к границе. На пути к ней в заранее обусловленном месте он подсадил к себе в машину агента, и уже вместе они проследовали к пограничной заставе. За несколько километров до нее, договорившись встретиться в установленный час на начальной «точке перехода» границы, расстались. Агент шмыгнул в кусты, и через мгновение о нем напоминало только покачивание веток. Иванов проехал на заставу, где его ждал ее начальник – младший лейтенант Кирилл Алексеев. Это были не первая их встреча и не первая совместная операция. Крепко пожав руку, Алексеев не стал задавать лишних вопросов, проводил к себе в кабинет и предложил чай.

– Спасибо, Кирилл, сначала дело, – отказался Иванов.

– Ну, как скажешь, – не стал настаивать Алексеев, открыл сейф, достал карту, она была испещрена знаками, понятными только военному человеку, и расстелил по столу.

– Погоди, погоди с ней, Кирилл, – остановил Иванов и поинтересовался: – Как обстановка на границе?

– Хреновая, Леня.

– А ты не сгущаешь краски?

– Ничуть. Если не веришь, то можешь спросить у любого бойца. Они тебе такое расскажут…

– Верю, верю, Кирилл, – перебил Иванов, но не удержался и спросил: – А что, бойцы не верят заявлению нашего правительства?

– Какому?

– Что всякие разговоры о войне с Германий это…

– Да какие на хрен разговоры! О чем ты, Леня?! – взорвался Алексеев. – Надо быть слепым, чтобы не видеть того, что происходит на той стороне! Война к нам в двери не то что стучится, она ломится! Ну что…

– Все! Все! Не горячись, Кирилл, – не стал затрагивать эту болезненную тему Иванов и перешел к операции: – Где будем выводить моего агента?

Алексеев, поиграв желваками на скулах, обратился к карте. Острие карандаша скользнуло по лесному массиву и остановилось на ущелье.

– Предлагаешь здесь? А почему? – уточнил Иванов.

– Глухое место, человека обнаружить сложно, – пояснил Алексеев.

– А что известно про их посты? Они где находятся?

– Здесь и здесь, – карандаш в руке Алексеева описал на карте два кружка.

– Информация свежая?

– Да, по состоянию на вчерашний день.

– А как часто они меняют расположение постов?

– Не часто, а в последнее время вообще перестали.

– Ну раз так, то там и сделаем проводку, – принял окончательное решение Иванов и предложил: – А теперь можно побаловаться, и не только чайком.

– Не вопрос, – живо откликнулся Алексеев и вызвал дежурного.

После ужина он оправился проверять несение службы нарядами, а Иванов коротал время за изучением оперативных сводок и ждал, когда наступит час икс. Ближе к полуночи к нему присоединился Алексеев, договорившись встретиться у участка вывода агента на сопредельную территорию, они разошлись. Иванов покинул заставу, избегая открытых мест, выбрался на обусловленное место и дал сигнал. В ответ трижды ухнул филин, и через мгновение на поляну вышел агент. Внешне он выглядел спокойным, о волнении говорило только частое покашливание. Осторожно ступая, они пробрались к глубокой ложбине, она вела на нейтральную полосу. Прошла минута, другая, и как из-под земли возник Алексеев. Он, как всегда, был немногословен, коротко доложил, что проход на сопредельную сторону свободен. Обменявшись с Ивановым коротким рукопожатием, агент шагнул на козью тропу и исчез во мраке ночи. Прошла минута, другая, на сопредельной территории царила тишина. Подождав еще некоторое время, Иванов и Алексеев возвратились на заставу и легли спать. Стрелки часов показывали один час пятнадцать минут.

Им и всему советскому народу оставалось всего два часа мирной жизни.

Глава 2
«…Нам сообщили: Севастополь бомбили…»

22 ИЮНЯ 1941 ГОДА

Заканчивалась самая короткая летняя ночь. Время неумолимо отсчитывало последние минуты в жизни сотен тысяч советских и германских солдат и офицеров. Военная машина вермахта и его сателлитов пришла в движение. Предрассветную тишину взорвал гул мощных авиационных моторов. С аэродромов в Восточной Германии, Польше, Венгрии и Румынии самолеты дальней авиации люфтваффе поднялись в воздух и взяли курс на восток. Первые бомбы упали на Севастополь в 3.15. Спустя пятнадцать минут рев десятков тысяч артиллерийских орудий, казалось, обрушил небеса на землю. Ночь превратилась в день. Огненный смертоносный вал, сметая на своем пути пограничные заставы, военные гарнизоны, покатился вглубь боевых порядков советских войск. После завершения артподготовки ударные части вермахта и его сателлитов поднялись в атаку.

22 июня в 3.30 план «Нахштосс»– нападение немецко-румынских войск на Буковину вступил в действие. 1 1-я немецкая армия под командованием генерал-полковника Ойгена фон Шоберта, 3-я и 4-я румынские армии под командованием генерала Иона Антонеску перешли советско-румынскую границу и атаковали заставы 97-го Черновицкого погранотряда.

Предрассветные сумерки разорвали яркие вспышки. Шквал артиллерийского огня обрушился на расположение 5-й погранзаставы младшего лейтенанта Кирилла Алексеева и расположенного по соседству с ней села Шепот. Первые снаряды легли на подступах к ним. Следующий артиллерийско-минометный залп грязно-желтыми тюльпанами усыпал плац и хозяйственный двор заставы. Пристрелявшись, вражеские батареи повели прицельный огонь по зданиям и сооружениям. Взрывом артиллерийского снаряда сорвало дверь конюшни, обезумевшие от страха лошади, вырвавшись из бушевавшего пламени, носились по двору. Наиболее интенсивному обстрелу подверглись казарма, штаб, вскоре на их месте осталась груда дымящихся развалин. Чудом устояла наблюдательная вышка, иссеченная осколками, она походила на решето.

Несмотря на массированный огонь, продолжавшийся около пятнадцати минут, застава не понесла людских потерь. Сказалась предусмотрительность Алексеева. Опытный, инициативный командир, начинавший службу на границе еще в 1934 году, он больше полагался на свой практический опыт и реалии складывающейся оперативной обстановки, чем на устаревший Полевой устав и указания, поступавшие от вышестоящего начальства. Обстановка на границе, накалявшаяся с каждым днем, говорила ему о неизбежности войны. Вместе с подчиненным Алексеев готовился встретить ее во всеоружии. В последние две недели пограничники с наступлением ночи, соблюдая маскировку, возводили ложные опорные пункты обороны, строили запасный командный пункт, землянки и в них же оставались ночевать. В час испытаний предусмотрительность Алексеева спасла жизнь ему и подчиненным.

На часах было 4.15. Обстрел расположения заставы так же внезапно, прекратился, как и начался. Наступила зыбкая тишина. Ее нарушали треск пламени и ржание метавшихся по двору лошадей. В нее вкрадывался и постепенно нарастал звук мощных моторов. Порыв ветра подул со стороны горы Буковинки и разорвал молочную пелену тумана. За ней проступила серая лента горного серпантина шоссе. По нему, лязгая и громыхая, извивалась металлическая гусеница из танков и бронетранспортеров. Прошла минута, другая, и из ближайшего к расположению заставы лесочка показалась мышиная стая-цепь противника. Немцы и румыны шли в полный рост, рассчитывая на легкую и бескровную победу. На заставе, перепаханной минами и снарядами, казалось, не могло уцелеть ничего живого. Но те, кого они посчитали мертвыми, восстали из руин. Мощный взрыв под головным бронетранспортером вздыбил землю. В следующее мгновение из скрытых укреплений и замаскированных огневых точек на вражескую пехоту обрушился шквал огня. В этот удар пограничники вложили всю ненависть к вероломному врагу. Не выдержав натиска, он, огрызаясь короткими очередями, попятился назад и скрылся в лесу. Не давая пограничникам передышки, противник снова подверг заставу мощному артиллерийско-минометному огню, а затем, перегруппировав силы, повторил атаку, но и она провалилась.

С перерывами бой продолжался до захода солнца. С особой настойчивостью противник пытался пробиться на участке шоссейной дороги. Очередная, седьмая атака на этом направлении захлебнулась. Пограничникам удалось подбить еще один бронетранспортер в узкой горловине, и он закупорил проход остальной колонне. Попытки оттащить его в сторону каждый раз терпели неудачу. Меткий огонь пулеметного расчета, занимавшего господствующую высоту – гору Буковинку, не давал возможности буксировщикам подобраться к бронетранспортеру.

Захлебнулась атака и на северном фланге обороны заставы, где находился Леонид Иванов. Поредевшая под прицельным ружейно-пулеметным огнем цепь наступающих откатилась назад и потонула в тумане, поднимавшемся из низины. Молочно-белые языки наползали на поле боя и скрадывали язвы войны: воронки от разрывов мин и снарядов, тела убитых и раненых. Наступила хрупкая тишина. Об ожесточенном бое напоминали стоны раненых, отрывистые команды и прогорклый запах пороха, витавший в воздухе.

Иванов положил на бруствер карабин, сполз на дно окопа и закрыл глаза. У него уже не оставалось сил пошевелить ни ногой, ни рукой. Он жил только одной мыслью:

«Живой! Ты живой еще, Леня!»

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! – как сквозь вату донесся голос.

Иванов встрепенулся, поднял голову и открыл глаза. Перед ним стоял пограничник, на его почерневшем от копоти лице жили только одни глаза. Он доложил:

– Товарищ лейтенант, младший лейтенант Алексеев собирает офицеров на командном пункте.

– Иду, – коротко обронил Иванов, с трудом поднялся на ноги, забрал с бруствера карабин и направился на КП.

На его пути встречались бойцы. Воспользовавшись затишьем, одни очищали оружие от грязи, другие – восстанавливали траншею, разрушенную минами и снарядами, пулеметные расчеты меняли позиции, чтобы уйти от огня вражеских батарей. На их лицах Иванов не находил ни страха, ни растерянности, сказывались боевая выучка и интенсивные тренировки. На входе к КП он столкнулся с политруком младшим лейтенантом Леонидом Базылевым – заместителем Алексеева, руководившим обороной на южном фланге обороны. На правом рукаве его гимнастерки расплывалось бурое пятно.

– Ты ранен, Леня?! – всполошился Иванов.

– А, пустяки, – отмахнулся Базылев, азартно блеснул глазами и заявил: – Всыпали гадам так, что только пятки сверкали.

– Мы тоже. Дальше ручья они не смогли пройти.

– Одно слово, мамалыжники! Из них бойцы, что из говна пуля, – с презрением бросил Базылев и распахнул дверь на КП.

Возвращаясь к тем первым часам войны, Леонид Георгиевич вспоминал:

«…ранним утром несколько резких выстрелов прозвучали рядом. Заметив знакомого мне разведчика – пограничника, я поспешил к нему. Он шел к своим бойцам, оборонявшим северный участок заставы. Его участок представлял собой продуманную и оборудованную систему обороны, включающую несколько господствующих над местностью, связанных ходами ДЗОТов и остроумно выполненных схронов <…>

Благодаря сложной для наступающих горной местности и в немалой степени труду и смекалке пограничников мы наносили противнику значительный ущерб, практически не неся потерь в живой силе <…>

В пограничных боях ценой жизни нескольких пограничников были уничтожены сотни вражеских солдат и офицеров»[12].

Стряхнув с себя пыль, Иванов и Базылев вошли на КП.

На КП помимо Алексеева находился старшина Михаил Мордвинов. В свете керосиновой лампы их исхудавшие лица походили на восковые маски. Алексеев провел ладонью по запавшим щеки и осипшим от команд голосом произнес:

– Какие у кого потери?

– У меня трое раненых, но все в строю, – доложил Базылев.

– Есть те, кто нуждается в госпитализации? – уточнил Алексеев.

– Таковых нет.

– Береги людей, Леня! Под пули зря не бросай! – потребовал Алексеев и обратился к Иванову.

– Что у тебя, Леонид?

– У одного – контузия, у другого осколком зацепило ногу. Сражаться могут, – сообщил Иванов.

– А сам ты как, с нами или в Черновцы?

– Пока с вами, до особого распоряжения.

– Приказать тебе, Леонид, я не могу, но попрошу на время заменить политрука комендатуры Мешкова, пока из отряда не пришлют ему замену.

– А с ним что?! – в один голос воскликнули Иванов и Базылев.

– Убило! Прямым попаданием снаряда – глухо произнес Алексеев.

– Как?.. Я полчаса назад видел его живым и невредимым! – не мог поверить Базылев.

– Это война, Леня, – с ожесточением произнес Алексеев и, поиграв желваками на скулах, склонился над картой-схемой обороны заставы.

На стыке центра и левого фланга линию обороны в районе шоссе пронзали жирные красные стрелы. Он ткнул карандашом в это место и объявил:

– За последние два часа они трижды атаковали на данном направлении. Следующую атаку, я думаю, надо ждать здесь.

– Понятно! Гады, хотят прорваться по шоссе, чтобы отрезать нас от погранотряда! – заключил Базылев.

– Правильно мыслишь, Леня! Поэтому сделай все возможное и невозможное, но не дай пройти противнику! – потребовал Алексеев.

– Есть! – принял к исполнению Базылев и посетовал: – Мне бы гранат подбросить, а то как кот наплакал.

– Будут тебе гранаты, будет тебе и пулемет, – пообещал Алексеев и обратился Мордвинову: – Миша, весь резерв гранат и пулеметный расчет Скляра передашь Лене!

– Есть передать! – принял к исполнению Мордвинов и, помявшись, спросил: – А я с чем тогда останусь?! С чем, Кирилл Григорьевич?!

– Не переживай, Миша! Будет с чем, – заверил Алексеев и поинтересовался: – Ты лучше скажи, сколько у нас лошадей осталось?

– Десять или одиннадцать, точно не скажу. А что?

– Сажаешь на них отделение Беляева и скрытно проникаешь на сторону противника по нашему левому флангу.

– Понял. А дальше что? – уточнил Мордвинов.

– Как только они попрут на Базылева на стыке левого фланга и центра нашей обороны, ты ударишь им в тыл. Задача ясна?

– Так точно! – подтвердил Мордвинов, не удержался и проворчал: – С карабинами много не навоюешь.

– А кто сказал, что с карабинами. Я снимаю со своего участка расчет Дроздова и передаю тебе.

– Кирилл Григорьевич, может, не стоит так оголять центр. Давай я отдам мой пулеметный расчет, – предложил Иванов.

– Справлюсь, Леонид. У меня остается дот с Никитиным и Шередягой. А эти ребята свое дело знают. Тем более они к местности хорошо пристрелялись. Так что силенок на моем участке хватит, – отказался от помощи Алексеев.

– Кирилл Григорьевич, разрешите вопрос, – обратился Мордвинов.

– Слушаю тебя, Миша.

– А что слышно про то, когда Красная армия ударит?

Алексеев прокашлялся и, потупив взгляд, сказал в сторону.

– Сейчас идет перегруппировка ее частей. Сегодня-завтра, а возможно, в ближайшие часы она нанесет сокрушительный… – последние слова Алексеева заглушил взрыв артиллерийского снаряда.

Он разорвался в нескольких десятках метров от КП. Под ногами пограничников и Иванова земля заходила ходуном, над головой жалобно затрещали бревна перекрытия.

– По местам, товарищи! Ни шагу назад! – приказал Алексеев, бросился к стереотрубе и приник к окулярам. Из леса показалась густая цепь вражеской пехоты. Над полем боя зазвучал злобный лай автоматов и пулеметов.

Рассредоточившись по позиции, пограничники продолжали стойко держать оборону. Безуспешные атаки румын, видимо, вывели из себя немцев, и они бросили им в подкрепление до батальона пехоты. На пятые сутки боев им удалось блокировать дзот, где держал оборону пулеметный расчет Николая Никитина и Алексея Шередяги. Они отстреливались до последнего патрона, когда те закончились, пустили в ход гранаты, а затем вступили в рукопашную. Силы оказались не равны. Истекающие кровью Алексей и Николай попали в плен и подверглись чудовищным пыткам.

Удержать захваченную позицию немцы не смогли. Пограничники нанесли ответный удар, прорвались к доту и вступили в рукопашную схватку. В своей ненависти противники потеряли человеческий облик. Окровавленные, рычащие клубки тел катались по земле, кололи тесаками и штыками, рвали зубами и душили друг друга. Чужая и своя кровь хлестала по лицам и рукам, но они не замечали ее и не чувствовали боли, они жили только одним – уничтожить, убить врага. Не выдержав натиска, те из немцев, кто уцелел в беспощадной схватке, бежали. Пограничники занялись поисками Никитина и Шередяги, и когда обнаружили их обезображенные пытками тела, то ужаснулись. У Николая были выколоты глаза, а лоб и спина сочились кровью пятиконечных звезд. Нелюди-садисты отрезали Алексею нос и уши.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 7.

Вернуться

2

Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: Известия, 201 6. С. 54.

Вернуться

3

А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 4.

Вернуться

4

Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 224.

Вернуться

5

А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 8.

Вернуться

6

А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 8.

Вернуться

7

Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 61.

Вернуться

8

А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 8.

Вернуться

9

Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 63.

Вернуться

10

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сб. док. Т. 2. Кн. 2. М.: 1 998. С. 99–1 01.

Вернуться

11

Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 69.

Вернуться

12

Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 74–75.

Вернуться