Лев Сысоров
Города и моря

Владивосток, 1975 год

Ранним утром скорый поезд № 6 прибыл на конечную станцию Транссибирской магистрали.

Рядом с железнодорожным вокзалом – морской. Бухта Золотой Рог

плотно забита кораблями. От бухты сразу – склоны сопок. Дома ступеньками

идут в гору. Загаженный голубями каменный Ильич указывает на Чуркин мыс.

Трамваи гремят.

До университета – четыре остановки. В вагон зашла компания молодых

людей – как я позже понял, моряков. Они были одеты в невозможные по тем

скудным временам одежды – фирменные джинсы, полосатые и в клеточку

яркие рубашки и ботинки на платформе.

У самого крутого на шее – гитара с бантом. Крутой ударил по струнам и

запел: «Приходи в могилку, приходи в мой дом, приходи в могилку, погнием

вдвоем!»

Я похолодел. В родном Хабаровске за такие песни возмущенные пассажиры

немедленно отправляли хулиганов в милицию. Здесь улыбались.

Парни вышли вместе со мной. Гитарист хлопнул меня по плечу:

– Не бзди, поступишь!

Абитуриенту полагалась койка в общежитии. В комнате жили вчерашние

десятиклассники из Комсомольска и Свободного. Место у окна занял рабочий

плавбазы «Шалва Надибаидзе».

Плавбазовец пел блатные песни и пил водку, комсомольчанин предпочитал

жалостные лирические и портвейн три семерки. Уроженец Свободного не пел,

не пил и не плясал (стал прокурором). Я отличался полным отсутствием

слуха и тоже воздерживался от спиртного.

Закончились абитуриентские будни как полагается. Мы с будущим

бойцом за законность поступили. Он – на юрфак, я на кафедру океанологии. Наша

трезвость не имела к этому отношения. Соседи по комнате не подходили к учебе

в высшем учебном заведении как полосатый галстук к клетчатой рубашке.

Приблизительно так же ребята одевались. Отправляясь на экзамены, рыбак

надевал лаковые туфли на высоком каблуке, отечественные джинсы «Ну, погоди»

и купленную по случаю на барахолке рубаху с пальмами. Житель Комсомольска

ограничивался потрепанными клешами, флотским ремнем и вязаной майкой.

Представление о точных и гуманитарных науках ребята имели смутное.

Зато жизнь знали вполне конкретно.

В рассказах любителя лаковой обуви романтические шторма обора-

чивались нудной болтанкой, заграничные портовые города различались

только количеством купленного на валюту барахла, романтические ночные

вахты – тяжелой, нудной работой в холодном, воняющем рыбой трюме.

Овеянный комсомольской славой город на Амуре представал

нагромождением военных заводов, где по субботам рабочий класс громит винные

магазины, а воскресные дни посвящает мордобою стенка на стенку. На улицу без ножа

не выйдешь. Главный в городе – вор по кличке Повидло.

Стремящийся в прокуроры о своем городе ничего не рассказывал. Больше слушал.

Видимо, отрабатывал профессиональные навыки.

Рыбак срезался на экзамене по истории. Не знал, что такое ЧК. Комсомольчанин

не осилил сочинения. Хрупкий образ Татьяны плохо сочетается с

дешевым портвейном.

После приказа о зачислении всех нас, поступивших, посадили в общие

вагоны и отправили на север края спасать урожай картошки.

Больше я своих друзей по «абитуре» не встречал. Забыл про них. Началась

упоительная студенческая жизнь.

***

В кафе дружной компанией пили пиво. Наш друг Володя не принимал

участия в общем разговоре и внимательно изучал поверхность стола. У него

спросили:

– Что ты там разглядываешь?

– Да вот, смотрю, что здесь написано.

– И что же там написано?

Володя, после паузы:

– Да вот, написано – Николай.

Лондон, 1996 год

Я не поклонник стриптиза. Смешны люди, которых возбуждает медленное

избавление от интимных частей туалета. Убежден – делать это нужно быстро

и решительно.

В Лондон меня привели незначительные коммерческие дела. Эти мелкие

дела требовали совершения не совсем законных действий. С законом в Великобритании строго. В поисках контрафактных товаров со своим другом

Фуатом, турком кипрского происхождения и лондонцем в законе, оказались не на

Риджент-стрит, а в глубокой ж… городских окраин.

Узкая грязная улица заполнена черными женщинами в ярких одеждах,

уроженками древнего знойного континента. Обладательницы огромных

задниц и толстых ляжек активно торгуются и делают покупки в малень-

ких уличных магазинах. Продавцы – горбоносые выходцы с Ближнего

Востока. В этой галдящей толпе я – единственный белый человек. Вспомнил

Киплинга и смело шагнул на грязную мостовую.

Удивленный такой решительностью, Фуат вспомнил о неотложных делах и

уехал. Вернуться обещал скоро. Я тоже медлить не стал. Потеснил

могучих эфиопок, вспомнил пароль «вери экспенсив» и через сорок минут был

свободен.

Скоротать время решил в пабе на углу.

Все английские пабы расположены на уличных перекрестках. Сладость

британских традиций!

Благословенны лондонские пабы. Нестираемый плюш и благородный дуб.

Горечь Гиннеса и сладость эля. Люблю пиво без пены. Люблю людей,

выливающих поутру это пиво в Темзу только за то, что его не выпили накануне.

Я имею в виду хозяев пабов. Не думаю, что необходимость этих действий

Оформлена в Англии законодательно.

Расположился за столиком вплотную к маленькой эстраде. В зале пили,

курили, общались бедно одетые негры. Белых не было. Фуат задерживался.

Пиво кружило голову. Черные немного оживились. В зале появилась

темнокожая старуха крепкого сложения. Страшная. Без лишних разговоров подошла

к подиуму и уверенно на него поднялась. Зазвучала медленная музыка. «Спиричуэл», – всплыло в затуманенной голове. Старуха принялась раздеваться.

Сложена она была неплохо и работала на совесть. Разделась быстро,

по-солдатски. Все это происходило в полуметре от меня. Через минуту я был посвящен

в устройство интимных частей ее организма. Анатомически.

Не затруднив себя более чем на две минуты, стриптизерка ушла. Вернулась

быстро, слегка одетая. В руке держала двухлитровую банку. В эту банку

посетители бросали монеты достоинством в один фунт. Бросил и я. С размерами

банки она перебрала. Хватило бы и майонезной.

Ушел удовлетворенный, провожаемый дружелюбными взглядами чернокожих парней.

В столице Британской империи поразили монументальные скамейки на

набережной королевы Виктории с вольготно спящими нищими, лондонское

такси и та двухлитровая банка.

Единственное. Перед отъездом Фуат приглашал к землякам в кипро-турец-

кий ресторан. Ели улиток, пили кислое вино. После ресторана поехали в казино.

Я выиграл кучу фишек.

Оказалось – казино шуточное и выигрыши ненастоящие. Типа бутылки

шампанского.

***

Как-то ехал в вагоне метро. Рядом расположился пьяненький мужчина. Он

безуспешно пытался приставать к красивой девушке, сидевшей на соседнем

месте. Устав от бесплодных попыток, мужик обратился ко мне:

– Видишь, не любят нас с тобой здесь.

Владивосток, 1975 год

Сентябрь во Владивостоке заменяет лето. Учеба студента-первокурсника

не обременяет.

Лекции закончились – на море. Пляжи в центре. От общежития пешком

семь минут. «Водник», «Динамо», ТОФ – вход десять копеек. Городской

бесплатно. «Водник» – самый уютный. Нагретые солнцем доски пахнут морем.

Располневшие тетеньки, радостно повизгивая, по металлическим лесенкам

погружаются в волны прибоя.

На «Динамке» два длинных пирса уходят в океан. Посиневшие пацаны

неутомимо прыгают в воду. Кто постарше – предпочитает вышки.

С десятиметровой мало кто отваживается. Мой друг Аркадий рискнул. Вошел в воду

плашмя и больше не пытался.

Солидные люди идут на ТОФ – пляж Тихоокеанского флота. Там цветное покрытие типа «асфальт», деревянные лежаки и никогда нет мест.

Пляжи – место встреч и знакомств. Я много раз знакомился на пляже – продолжения эти встречи не имели.

Пляжи отделены от города крутым обрывистым склоном Тигровой сопки. На ее вершине (ну, почти на вершине) – кинотеатр «Океан». Как хорошо

было приходить сюда на утренний сеанс. Билеты недорогие, великолепный

Бельмондо, и, может быть, покажут голенькую французскую актрису.

Были и другие кинотеатры. Чопорный «Уссури» – живой оркестр в

фойе и два буфета с пивом. Демократичные «Комсомолец» и «Приморье».

Периферийные «Вымпел» на Эгершельде, «Маяк» на Постышева, «Чайка»

на хулиганском Чуркине (там собирались гопники), унылый «Владивосток»

на Луговой и никакой «Нептун» на Русской. В кинотеатры на окраине старались не ходить – там не возникало ощущение праздника.

Театры – драматический, юного зрителя и кукольный – посещали редко.

Танцплощадки – да. Но без особого азарта. На «скачки» в городских

парках собирались представители других социальных групп.

Рестораны – отдельная тема. В рестораны хотелось. Там звучала громкая музыка и танцевали красивые женщины. Там подавали неведомого

«цыпленка табака» и «картофель фри». В студенческой среде озвучивалась

легенда о неком первокурснике, встретившем в «Коралле»

женщину – торгового работника. Измученная товарно-денежными отношениями,

она жаждала любви. Имелись препятствия – возраст и внешность. Поэтому

в обмен на сексуальные услуги она кормила, поила и одевала счастливца.

Лично я зависти к этому легендарному персонажу не испытывал. Хотя

любви хотелось.

Сейчас от старых ресторанов ничего не осталось.

Не знаю, кто переделал культовый кабак «Золотой Рог» в банальный

торговый комплекс. Век ему не прощу. А Бальмонт простит. Ему уже все

равно.

В «Арагви» – книжный магазин! Книжные полки в самом разгульном

из всех питейных заведений Владивостока. Кощунство.

Пристань военных моряков «Горизонт» превратился в продмаг.

В «Челюскине» (нынешний «Версаль») сделали капитальный ремонт.

Ресторан умер. Ушла душевность. Именно в «Челюстях» друг Гога семь

раз подряд заказывал ресторанным лабухам «Абракадабру» Стива Миллера. Во

времена разгула борьбы с пьянством и алкоголизмом мы приходили сюда

и заказывали кофе с коньяком – двадцать чашек на двоих. Любезная официантка

приносила бутылку коньяка (на чашку полагалось двадцать пять грамм) и

два кофе. Судьба остального нас не интересовала.

«Конюшней» называли гигантский танцпол – верхний зал ресторана

«Владивосток» в одноименной гостинице. Когда в субботний вечер гости

заведения одновременно пускались в пляс, у гостиничных постояльцев возникали

серьезные опасения за сохранность здания. Не знаю, что там сейчас. Надо будет зайти посмотреть.

Любимый кабак – «Океан». Не маленький и не большой, очень уютный,

располагающий к общению. Танцевальная площадка «Оушена» – это тебе

не пляж. Встречи здесь неминуемо заканчивались адюльтером.

На первом этаже ресторана – кафе. Лучшее в городе. С японской аппаратурой, японской мебелью и красавцем-барменом со шрамами на лице.

О нем рассказывали романтические истории.

***

В Феодосии, в приморском парке, я одиноко сидел на скамейке. Ко мне

приблизились две нетрезвые личности. Достали бутылку водки.

– Вмажешь?

– Нет, спасибо, что-то не хочется.

– Вмажь, а то мы тебе вмажем!

.

Стамбул, 1995 год

Есть огромная историческая несправедливость в том, что большинство

благодатных, благословенных богом земель занято народами мусульманского

вероисповедания. Благословенными я считаю те места на земле, где растет

виноград.

Коран запрещает пить вино. Сейчас мало кто из неортодоксальных

почитателей Аллаха соблюдает этот запрет. Но традиции виноделия складываются

тысячелетиями. Поэтому собственного хорошего вина в мусульманских странах

нет. Получается собака на сене.

Стамбул – чудовищно огромный город. Конечно, есть и побольше. Но

только в Стамбуле сочетание моря и горных склонов дает ощущение простора.

Город на Босфоре давно и надежно освоен русскими туристами. Трудно

предположить, что их привлекает город как таковой. Большинство приезжающих

ограничивается бесплатным посещением Голубой мечети.

Не надо строго судить наших соотечественников. Они просто хотят немного

заработать.

Возникло такое желание и у меня. К лету 1995 года оно окрепло настолько,

что я увидел «бухту Золотой Рог номер один» собственными глазами.

…Теплым летним вечером в Стамбуле нет лучшего занятия, чем посидеть

в маленьком кафе или ресторанчике на берегу моря. Я собирался пригласить

туда моих друзей, но они предпочли дискотеку. Слово «дискотека» вызывает

у меня тихую истерику. Поэтому компанию им не составил и отправился на

рыбный рынок.

Опытный гурман, я отлично знаю, что самая вкусная еда – не в роскошных

ресторанах, а в рыночных забегаловках. Желаешь мяса – ступай на сельский

рынок. Ну а уж если рыбы захотел…

Вот и пошел.

Столик занял в двух метрах от воды. В аквариуме не спеша выбрал

живого лангуста (в то время цены в Турции отличались демократичностью).

Заказал вина. Красного. Белое не люблю даже с рыбой. Расположился с комфортом.

Вижу, за соседним столиком – компания. Недавно пришли. По виду – русские.

Когда это клеймо с нас отмоется… И не в одежде дело…

Заняться мне особо нечем, разделываю ракообразного, наблюдаю. Четверо

парней, на моряков похожи. Сделали скромный заказ – жареная рыба, раки и

по сто грамм. Попросили сразу принести счет.

Так, думаю, все ясно…

Счет принесли, ребята заплатили, посоветовались, еще водки заказали.

Выпили, закурили, расслабились. Разговорились о своих морских делах.

Специально не прислушиваюсь, но столики рядом… Выясняется, что

ребята – украинцы, из Ильичевска. И чем больше я их слушаю, тем большее

раздражение испытываю. Не в силах сдержаться, обращаюсь ко всей компании:

– Прошу прощения, ребята, за то, что вмешиваюсь в ваш разговор. Но…

Один вопрос…

Ребята немного напряглись. Потом видят – я один, угрозы не представляю.

– Да пожалуйста!

– Я так понял, вы моряки?

– Да…

– Украинские моряки? – все больше себя распаляю.

– Ну да… Вон Петро с Чернигова, а мы вообще из Киева, родились там.

– Так какого черта вы, украинские моряки, граждане суверенной республики,

добровольно отделившиеся от России, сидите здесь, в чужой стране и

разговариваете между собой на русском языке! В Турции! Между собой! На

русском!

Ответ на мою гневную тираду был совершенно потрясающим.

– Тебе хорошо рассуждать. Ты лобстеров ешь!

Да, прав был Николай Васильевич. Никогда русскому хохла не перехитрить!

Уверен. Если опросить детей богатых родителей. Тех, кого новые русские

папы и мамы постоянно таскают по всему миру. Задать этим

несчастным вопрос: «Ребятишки, где вам отдыхалось лучше всего?» Я уверен,

девяносто из ста назовут морское побережье Турции. Анталью или что-то рядом.

И еще. Известно, что в странах Востока очень любят русских женщин. Меня

всегда интересовало почему. Многим туркам задавал этот вопрос. Ответы не

устраивали банальностью. Наконец, молодой продавец магазина кожаных

изделий удовлетворил мое любопытство. Он сказал: «Турецкий женщин не играет

духовой оркестр. Русский женщин хорошо играет духовой оркестр». Поднес

руки ко рту и очень живо изобразил, как это делается.

***

Ненастным ленинградским днем, перегруженный собственными проблемами

и унылый, шел по улице Рубинштейна. Издалека заметил группу людей,

стоящих неподвижно. Приблизившись, увидел плохо одетых, испитых мужчин

и женщин. Они молча смотрели на мостовую. На мостовой лежала груда

разбитых пивных бутылок и то, что осталось от полиэтиленового пакета. Пенные

потоки разбегались по асфальту. Никто не кричал, не упрекал и не ругался.

Простое человеческое горе.

Владивосток, 1986 год

На первом курсе я влюбился. По-настоящему. В первый раз. На лестнице,

ведущей к университетскому корпусу, на меня оглянулась светловолосая девушка.

В джинсах и красной курточке. Она внимательно и даже требовательно

посмотрела. Раньше девушки никогда так на меня не смотрели.

Она мне понравилась. Даже думал о ней некоторое время.

Была весна. Заканчивался первый курс. Экзамены, а после – практика на

Камчатке. В перерыве между лекциями подошел Леша Селянин. Он учился

на географа и официально являлся достопримечательностью факультета.

Его живот покрывали страшные шрамы. По поводу их происхождения Алексей

не распространялся и пресекал все вопросы на эту тему. Сокурсники, а

особенно сокурсницы рассказывали о страшной драке за честь любимой

девушки. Алексей эту версию не отрицал. Веселый, заводной, под

прикрытием красивой легенды он пользовался у девушек вполне заслуженным

успехом. Леша подошел, отвел в сторону.

– Слушай, тут одна подруга тебя в гости приглашает.

– Кто такая?

– В Политене учится…

– Да хоть в кулинарном техникуме. Что за подруга? И с какой стати?

– День рождения у нее… Тебя приглашает. Хочет познакомиться.

– Крокодил, наверное?

– Да нет, симпатичная. Придешь?

– Приду конечно.

– Отлично! А то я обещал…

В назначенный день с цветами пришел по адресу. В дом добротной сталинской

постройки, с колоннами и балкончиками. На четвертый этаж.

Дверь открыла именинница – монументальная девица с широким добрым

лицом. Я испытал чувство разочарования. Слабо отреагировав на приветствия,

девица удалилась, оставив меня наедине с незнакомыми гостями. Алеша

развлекал компанию в дальнем углу комнаты. Он помахал рукой, даже не сделав

попытку подойти.

Ладно, подумал я, выпьем, разберемся.

За столом разместились быстро. Посадкой руководила хозяйка. Я немного

взволнован. Выпивка присутствовала в изобилии, разумеется, отдал ей должное.

Начались танцы. Сознавал, что необходимо пригласить хозяйку. Что и сделал.

Алкоголь действовал, и я решил поухаживать. Широколицая виновница

торжества отвергла мои притязания с необидной легкостью.

Озадаченный, уселся на свое место. Обратил внимание на соседку. Она

пригласила меня танцевать. Я положил руки на талию, поразительно гибкую и

нежную. Мы начали целоваться.

Я выпил слишком много… Ирина – так ее звали – вывела на балкон. Мутило

от алкоголя и обилия впечатлений.

– Пойдем ко мне, родители на даче, – услышал, – я живу в соседнем

доме.

– Пойдем.

Пошли. Некоторое время рядом маячила физиономия Селянина. Потом он

исчез.

На следующее утро мы с ребятами уходили в долгий рейс. Когда пришел

на причал, все уже были в сборе. Паша Трусков достал бутылку кубинского

рома, разлил. С суровой торжественностью выпили.

Уже на пароходе, в открытом море, в компании друзей, на палубе, куря и

пошатываясь, – вспомнил! Это была та самая девчонка, которая так

внимательно и строго смотрела на университетской лестнице.

Рейс получился долгим – больше четырех месяцев. Когда вернулся, стали

встречаться.

***

В Петропавловске-Камчатском большинство теплотрасс проложено на

поверхности. Не знаю, чем это вызвано. Может – особенностями климата,

может – разгильдяйством местных властей. Так вот, эти безобразные трубы

через равные промежутки украшены довольно большими металлическими

отсеками. Там находятся вентили для перекрывания трубы и прочее хозяйство.

В металлических коробках тепло, и местные бомжи давно облюбовали их

под жилье.

Ранним утром я возвращался из гостей на пароход. Мой путь пролегал мимо

теплотрассы. Неожиданно с лязгом откинулась крышка одного из отсеков.

Оттуда выбрался бомжеватого вида мужичонка и как-то странно, боком, побежал в

сторону ближайших домов. Следом показалась взлохмаченная женская голова.

Голова обратилась в сторону беглеца и прокричала:

– Стой, куда пошел?! Вернись домой!

Владивосток—Петропавловск-Камчатский,1976 год

Из Владивостока в Питер (так на Дальнем Востоке называют Петропавловск-Камчатский) можно было попасть двумя путями. Воздушным и морским. Романтики и никуда не спешащая «вербота» (завербованные на путину сезонные рабочие)

предпочитали море. Между городами курсировал великолепный белоснежный

лайнер – теплоход «Советский Союз». Бывший «Адольф Гитлер», полученный

Дальневосточным пароходством по ленд-лизу, изумлял роскошью внутренних

интерьеров. Витая дубовая лестница вела в ресторан первого класса,

оформленный в духе лучших заведений Унтер ден Линден. Ресторан второго класса

украшался ореховыми панелями.

Нас поселили в каютах четвертого класса – ниже ватерлинии. Ресторана

четвертому классу не полагалось – имелась грязноватая столовая. Но мы туда не

ходили. Перед отправкой на практику в Камчатскую гидрографическую партию

каждому из нас выдали в кассе университета командировочные – по сто сорок

рублей. Поэтому мы гордо покинули каюты четвертого класса (шестиместные) и

перебрались в третий (четыре шконки и умывальник). Завтракали, обедали

и ужинали в ресторане первого класса. Рассаживались за стол и заказывали коньяк.

– Сколько? – спрашивала ироничная официантка.

– Килограмм, – небрежно отвечали мы.

– Не много ли, ребята?

– Мы потом закажем еще…

Рейс проходил по строгому расписанию: Владивосток—Находка—

Курильские острова—Петропавловск. На Курилах в то время очень много добывали

и перерабатывали рыбы. Работников на промысловый сезон собирали по всей

стране. Местного населения не хватало.

Мы познакомились с девушками из Белоруссии. Их завербовали на

Кунашир – самый крупный из островов Курильской гряды. Девчонки были очень

милые, с забавным белорусским выговором.

– А вы знаете, у нас есть такой ансамбль – «Песняры»?

– Слышали…

Можно представить, с каким нетерпением ждали их приезда Шикотанские

бичи…

Мы выпивали с девочками, играли в жмурки в каюте, ночью гуляли по галерее.

Целовались…

К острову «Союз» подошел ранним утром. Скалистые берега скрывали

полосы тумана. Пароход непрерывно давал гудки. Под этот бесконечный рев

к борту причалил катер. Опустили трап. Крупная зыбь бросала катерок, била о

борт. Неопытным спускаться по трапу трудно, белоруски боялись и визжали.

Мы молча стояли на палубе.

На следующий день ударил крепкий шторм. Штормило до самого прихода

в Петропавловск-Камчатский.

***

На автомашине приехали в село Сергеевку. Там находится знаменитое

Шойгинское городище – археологические раскопки на месте поселения древнего

народа чжурчжэней. Заехали в центр села, спросили у проходящего мужика:

– Слушай, где тут у вас археологические раскопки?

– Раскопки? Не знаю… Магазин вона, церква есть, а раскопки… Не знаю.

Городище мы так и не нашли.

Петропавловск-Камчатский, 1976 год

Город окружен сопками. В июне на склонах лежит снег. Хотя в общем не

холодно, даже жарко.

В штабе гидрографической партии нас встретили с энтузиазмом. Летом

немного желающих идти в каботаж, в холодное Охотское море. Студенты-

практиканты оказались кстати.

Распределение получили на гидрографическое судно «Глубомер». После

«Союза» оно казалось микроскопическим. Расселили по каютам, я попал к

завпроду. Так на флоте называют ответственного за продовольствие.

Гидрография – организация военная, но в ней могут работать по найму

гражданские специалисты. Поэтому на судне командный состав – офицеры,

остальные штатские.

Среди моряков работа в гидрографии не престижна. Работа тяжелая, платят

немного, «загранзаплывов» нет. Поэтому туда шли в основном те, кто расстался

с пароходством или ушел от рыбаков. В основном по причине пьянства.

Пили страшно. По крайней мере, мне тогда так казалось.

Ночью, когда я сладко спал, в каюту ворвались пьяные матросы.

– Завпрод, сука, ты мою жену драл, давай закуску!

– Да не драл я никого, не драл!

– Давай закуску, блядь, давай закуску, сука! Убью!

Перепуганный завпрод визжал как заяц. Моряк с пьяным, странно искривленным

лицом тряс его за грудки. Я на верхней койке пытался спрятаться под

одеялом.

Закончилось все мирно. Завпрод, матерясь, кое-как оделся, спустился в

трюм, принес колбасу, соленые огурцы, капусту. Матросы ушли.

«Ни хрена себе», – думал я, пытаясь уснуть.

Завпрод – тихий сорокалетний алкоголик, без семьи и детей. Пил

исключительно в одиночку.

…В рейсе команда иногда высаживалась на берег. С целью отдохнуть, то есть

выпить. Пароход оставался на рейде, на воду спускался катер. Счастливчики,

получившие от капитана добро на увольнение, весело в нем размещались. Курс

держали к ближайшему поселку.

На берегу из достопримечательностей – магазин и местные красавицы.

Завпрода интересовало исключительно первое. Он покупал две бутылки порт-

вейна, возвращался к катеру, усаживался возле трапа и быстро, без закуски,

выпивал все. Потом засыпал.

Под вечер, насладившись береговой жизнью, команда возвращалась. Последним

приходил старпом. Быстро поднимался на катер, стараясь не замечать

пьяных физиономий.

– Все на борту? – спрашивал.

– Все, – виновато отвечали мариманы.

– Грузите завпрода, и поехали.

Во время одной из таких экскурсий мой друг Аркаша решил посетить

библиотеку. Студенту-практиканту необходимо быть в курсе мировых новостей.

Зачитался свежей прессой и опоздал к отходу. Старпом ждал его сколько мог

и даже больше.

В Охотском море очень сильные приливы и отливы. Море отступает мгновенно.

Старпом задержался дольше положенного, и катер сел на мель. «Обсох»,

или, как говорят моряки, «встал на киль». Всю ночь старпом вместе с командой

следил, чтобы плавсредство не перевернулось. Ставили подпорки по пояс в

воде. Утром, с приливом, вернулись к причалу. На пирсе идиллически сидел

Аркадий и читал газету.

Старпом, грязный и небритый, выбрался из катера. Твердо ступая, подошел

к моему другу. Аркаша заинтересованно приподнялся.

– Чтоб ты обосрался, мудак хренов, – тихо произнес капитан третьего

ранга.

***

Жена купила к ужину кролика. Продавцы крольчатины обычно оставляют

мех на одной из лапок – желая показать, что это на самом деле крольчатина,

а не бывшая «мурка». У нас гостил четырехлетний племянник. Жена показала

ему тушку.

– Савочка, что это?

– Кися была, – грустно ответил мальчик.

Владивосток, 1978 год

Владивостокские карманники очень любили автобусный маршрут номер

один. Было за что. Маршрут проходил от морского вокзала до маяка,

на середине пути находился знаменитый магазин «Альбатрос». Во времена тотального

дефицита это торговое заведение было вполне официальным дистрибьютором

множества знаменитых зарубежных фирм. Там продавалась икра, виски, джин-

сы, радиоаппаратура, ковры – настоящие, фирменные, без подделки.

Купить можно было все – все, что могло представить небогатое воображение

советского человека. Но был один нюанс – продавалось это великолепие

за чеки, или боны, как их тогда называли.

Тут требуется пояснение… Видимо, советское государство испытывало

нехватку не только колбасы, но и иностранной валюты. Поэтому появился

заменитель – эти самые чеки.

Моряки в рейсе получали зарплату в рублях и валюте. Рублевая составляющая невелика. В море отправлялись за валютой. Ее тоже платили немного,

но на полученные в загранпортах доллары и йены можно было приобрести

заграничные товары, которые очень хорошо продавались на родине по

спекулятивным ценам. Стоимость японского магнитофона в

комиссионном магазине приближалась к годовой зарплате инженера.

Три месяца работы в море обеспечивали год скромного существования на берегу.

Правда, жить скромно моряки не умели…

Если по каким-то причинам моряк не получал в рейсе всю валюту (скажем,

продлили рейс или отменили заход), он имел право получить заменитель – чеки

«Торгмортранса». Эти изобретенные советской властью квазидоллары имели

достаточно оригинальный вид – маленькие белые книжки в белой твердой

обложке, внутри которой находились сами чеки – скромно оформленные, с

обозначением номинала. При расчетах вырывалась нужная страничка.

Во времена книжного дефицита это были безусловные бестселлеры среди

владивостокцев. И это несмотря на высокую стоимость – содержавшая десять

инвалютных рублей книжица продавалась за сто реальных, советских.

А уж какая удача для вора – в душной автобусной тесноте вытащить

драгоценную «инкунабулу» из кармана нетрезвого морячка!

У входа в магазин постоянно стояла небольшая толпа – как в театре перед

премьерой. Только вместо: «Нет ли лишнего билетика?» – звучал жаркий

шепот: «Боны есть?» (Для сведения – денежные операции с «чеками»

приравнивались к валютным спекуляциям и карались очень строго.)

Тут же толкались неприятного вида тетки-спекулянтки, предлагавшие товар

по двадцатикратной цене. Шустрили фарцовщики и кидалы.

Внутрь эту шушеру не пускали – на дверях стоял милиционер. Вход строго

по паспортам моряка и специальным удостоверениям.

В маленьких залах «Альбатроса» всегда многолюдно. Многие приходили как

в музей – просто поглазеть. Лишь немногочисленные счастливцы небрежно

отсчитывали у кассы беленькие бумажки.

Бутылка прекрасного армянского коньяка (такого уже не попробовать никогда)

стоила рубль, американские джинсы – семь. Островок благополучия и

товарного изобилия – один на весь город.

Выходя из магазина, счастливый покупатель попадал в ласковые лапы

«фарцы». Ему предлагали продать приобретенное или купить то, чего не было

в магазине. Короче, пытались наколоть. Приобрести «располовиненные» (одна

штанина), ловко упакованные джинсы – обычное дело. Смотреть не давали —

«фирму нарушишь!» Я сам приобрел красивую белую рубашку, украшенную

многочисленными «лейблами». Когда дома сорвал целлофановую обертку,

обнаружилась огромных размеров вьетнамская майка. Такие продавались во

всех магазинах по три рубля дюжина.

***

Моему другу на Пасху позвонила знакомая. Будучи религиозной, она

спешила всех поздравить и быстро протараторила в трубку:

– С праздником вас, с Великим праздником! Царствие вам небесное!

Манила, 1978 год

В конце семидесятых Манила – вполне американский город. С небоскребами,

хайвеями и кока-колой. Азия проявлялась лишь в маниакальной склонности

манильцев к украшательству автомобилей. Чем старше автомобиль, тем больше

на него навешивалось побрякушек. На капоте дряхлого, времен Второй мировой

войны «виллиса» я насчитал шестьдесят шесть фигурок Будды. Машина

походила на огромного, перепачканного цветными красками ежа. Таких развалюх,

оставшихся после ухода оккупационных войск, в столице Филиппин великое

множество. Впрочем, война в стране в то время еще не закончилась.

Я прилетел в Манилу из Багио – главного города острова Минданао. Это

самый южный и самый большой из Филиппинских островов. Там шли бои за

независимость, стреляли и взрывали. Меня это не касалось.

Я первый раз за границей.

Так получилось, что мне не пришлось «первый раз ступить на чужую землю».

С трапа парохода на филиппинский берег меня вынесли на носилках.

Первые впечатления – чужие, совершенно ошеломляющие запахи.

С диагнозом «сильное внутреннее кровотечение» меня поместили в

отдельную палату городской больницы. Хирургическое отделение переполнено,

люди лежали в коридорах, но для советского моряка выделили большое светлое

помещение. В углу поставили раскладушку – на ней поселился молодой

улыбчивый филиппинец. Потом выяснилось, что он специально прилетел из

Манилы – охранять и вообще…

Судно ушло продолжать рейс. Перед отходом второй помощник принес

валюту и огромное количество устных инструкций. Главная – я советский

человек и должен вести себя соответственно. Поэтому я вел себя соответствен-

но – отказался от Библии. На вопрос, верю ли в бога, ответил:

– Я верю в коммунизм!

Вылечили меня быстро. Уже на четвертый день, вечером, Мигуэль – так

звали моего охранника – улыбаясь, пригласил прогуляться.

– Пайдем город?

– Можно?!

– Можна.

Уговаривать не пришлось. Я надел просторные брюки фабрики «Сигнал»,

положил в карман триста двадцать песо. Это был не просто первый выход в

город – это был поход за джинсами.

Джинсы – культовая вещь в сознании советского человека. В магазинах

не продавались, у спекулянтов стоили безумных денег. Я мечтал о штанах из

голубого коттона так же страстно, как о первой любви.

Давао – небольшой городок. Торговая улица одна – ярко освещенная,

гремящая рок-н-роллом. В первом джинсовом магазине испытал шок. Вот

они – разных фасонов, оттенков, размеров. Все, даже джинсовые пиджаки.

Короче, джинсы в Давао так и не купил. Как Буриданов осел – не смог

сделать выбор. В Маниле куплю, пресыщенно думал я.

С Филиппинских островов на родину надо добираться попутным пароходом.

В Багио советские суда заходили редко, и мы с Мигой на «боинге»

вылетели в столицу – город Манилу. Скромный Мигуэль поселил меня в

пятизвездочной гостинице «Манила». Этажом ниже располагались

апартаменты командующего американскими военными базами на Филиппинах

генерала Дрейка.

Меня, восемнадцатилетнего «совка», гостиничный номер совершенно

уничтожил своей роскошью. Даже ванная комната телефонизирована.

После больницы я придерживался диеты, а Марио времени зря не терял —

приглашал друзей и заказывал в номер обильные обеды и богатые выпивкой

ужины. Такой сервировки стола не видел ни до, ни, к сожалению, после.

Прогулки по ночному городу (строжайше запрещенные советским морякам

в то время). Шопинг. «Лихорадка субботней ночью» с Джоном Траволтой—

первый увиденный зарубежный фильм (не дублированный!). Музыкальные

магазины с пластинками «Deep Purple».

Короче, когда из посольства сообщили, что завтра надо садиться на сухогруз,

идущий во Владивосток, – я от радости не закричал…

К советскому послу пришли вместе с Мигуэлем. Правда, филиппинца на территорию

посольства не пустили. Более того, посол заметно посуровел, узнав, что мой

паспорт находится у сопровождающего. Взял в руки документ, помахал им возле носа

моего охранника и веско произнес:

– Советский паспорт должен находиться у советского гражданина!

Затем провел меня в свой кабинет. Угостил чаем (Мигуэль ждал у порога).

– Ты, брат, меня извини, побегу. Прием, понимаешь, готовим, замудохался

весь. Сопроводиловку тебе напишут.

Все счета (включая гостиничные банкеты) подписал не глядя.

И последнее. Во Владивостоке мне полностью выдали зарплату за все

время, проведенное за родными пределами (включая больницу). Даже валюту

доплатили.

Возле институтской кассы меня поджидал маленький, толстенький, немного сонный

человек – начальник первого отдела.

– Ты деньги когда получишь, зайди ко мне в кабинет. Знаешь где?

– Знаю.

Когда я зашел в первый отдел, начальник немедленно удалился, оставив

наедине с представительным, но тоже немного сонным гражданином.

– Моя фамилия Коваленко, я майор КГБ.

– Очень приятно, – растерянно произнес я.

– Расскажите мне о вашем пребывании за границей.

– Что рассказать?

– Все.

Сначала я запинался, потом разговорился. Когда горячо описывал прелести

полета на «боинге», кагэбешник вялым движение руки остановил взволнованный рассказ.

– Хватит. Вы все это на бумаге изложите. И принесите к нам.

– Что изложить?

– Все.

– Куда принести?

– К нам.

Всю ночь сочинял взволнованную повесть о заграничных приключениях.

Марио почему-то получился совершенным шпионом.

Утром отнес рукопись на Алеутскую, в КГБ. Отдал майору Коваленко.

Больше Комитет меня не беспокоил.

***

Матрос Колодяжный работал на научном судне. Постоянно попадал в смеш-

ные истории. Его все любили.

Однажды его жена с маленькой дочкой встречала мужа из долгого рейса. На

причале собралось много народу, все с нетерпением ждали, когда судно появится

из-за мыса. Первыми показались судовые антенны – по форме они похожи на рога.

Все их так и называли. Встречающие оживились, а дочурка радостно закричала:

–Мама, мама, я вижу рога нашего папы!

Манила—Гонконг—Хакодате—Владивосток, 1978 год

Из Манилы я уходил на огромном сухогрузе «Михаил Ольминский».

Теплоход большой, а команда маленькая. Капитан, старпом, стармех, три штурмана,

три механика, три радиста, реф, электрик, помполит, боцман, судовой врач,

плотник, три моториста и три матроса.

Встретили меня ласково. Сразу определили в трюм – на покрасочные

работы. Ржавчину отбивать, суричить, красить. Хорошо, доктор спохватилась.

Огромного роста, удивительно похожая на лошадь, она появилась в трюме и

тоненько закричала на боцмана:

– Ты что, труп хочешь привезти? Парень только после больницы!

– Вот кобыла, – тихо пробормотал боцман, – зачем только такие в море

ходят! Ни себе радости, ни экипажу!

Повернулся ко мне.

– Ступай к старпому. Доложи, что я тебя отпустил.

Старпом, не привыкший к бездельникам на судне, сразу определил на ходовую

вахту. Ко второму помощнику.

В открытом море, когда теплоход идет на автопилоте, занятий на мостике

немного. Все время проходит в разговорах. Я больше слушал, а «второй» рассуждал.

– Вот придем в Гонконг, куплю себе джинсики, курточку джинсовую,

рубашечку джинсовую.

В результате купил огромных размеров линялую тенниску.

Высокий, толстый, лысый, нелепый, он расхаживал по мостику и громко

распевал на мотив известной песни:

– О бэби, бэби, бала-бала! А я набью тебе хлебало!

Третий помощник тоже был человек своеобразный. Как-то разговорился в

кают-компании.

– Получил радиограмму: «Стою на линии Владивосток—Хайфон. Сашуля».

Что за Сашуля? У меня и друзей-то нет на таких хреновых линиях!Сашуля… Хую-я!

…С моря Гонконг производит грандиозное впечатление. Стена из небоскребов

без просвета. Рабочий квартал смотрится монолитом.

На берегу это обычный китайский город. Огромная высота зданий превращает

улицы в щели, плотно заполненные китайцами. Магазины, рестораны,

кино, казино… Китайские запахи… Китайская еда…

Мы искали «джинсики» для штурмана и поэтому ходили не по самым

дорогим районам. Но и они оказались для штурманца «вери экспенсив»…

…В Гонконге получали продовольствие. На тридцать первом терминале.

Терминал забит контейнерами самых разных пароходств и компаний. Красивых,

ярко раскрашенных. В стороне стояла ржавая, немного покосившаяся железная

коробка. Я сразу почувствовал что-то родное…

Из Гонконга «Михаил Ольминский» отправился в Хакодате. Там я пересел на

ББС «Большерецк», идущий во Владивосток. ББС – баржебуксирная система.

Маленький буксир и огромная платформа, на которую грузится лес. Назад из

Японии баржа идет пустой. Команда играет на ней в футбол. Размеры позволяют.

Не представляю, куда они исчезли и почему сейчас на них из Японии не возят

машины. Что касается «Михаила Ольминского», то он утонул. Про его гибель

писатель Лев Князев написал страшную повесть.

Во Владик мы пришли утром. Любимая девушка жила недалеко от порта.

Я не мог предупредить ее о приезде и волновался. Любимая открыла дверь и

вскрикнула. Она стирала и руками в мыльной пене не сразу смогла меня обнять.

***

Как-то перед вахтой матрос Колодяжный крепко выпил. Однако нашел в

себе силы подняться на мостик. Появившись перед изумленным штурманом,

громко отрапортовал:

– Матрос Колодяжный на вахту… выйти не может!

Хабаровск—Николаевск-на-Амуре, 1977 год

В Хабаровске летом невыносимо жарко. Спать невозможно – душно, а

окна открывать нельзя – заедают комары. Я приехал к родителям на каникулы,

пробыл в родном городе несколько дней, встретился с друзьями. Потом

понял – скучаю. И от континентального климата отвык…

Главное управление Амурского речного пароходства находится на

Комсомольской площади. Красивое здание с почти адмиралтейским шпилем. Из

окон – прекрасный вид на Амур. В отделе кадров мне обрадовались. Как потом

понял, на судах не хватало матросов, а у меня был небольшой опыт работы в

море. Страдающий от жары кадровик быстро выписал направление на тепло-

ход «Пржевальский», рейс Хабаровск—Николаевск-на-Амуре. Причину его

поспешности я понял позднее…

«Пржевальский», белый трехпалубный «пассажир», стоял у речного вокзала,

превосходя его размерами в два раза. Для ясности: Хабаровский речной

вокзал – это всего лишь украшенный деревянными надстройками плавучий

дебаркадер. Ресторан, правда, на нем имеется. Кормят неплохо, и название

оригинальное – «Чайка».

Вахтенный матрос не хотел пускать, но я гордо предъявил направление и

попросил проводить к старпому.

– Сам найдешь, – небрежно отмахнулся вахтовой.

Старпом, довольно молодой и заметно нервный, быстро просмотрел документы.

– Шлют хрен знает кого, – буркнул он в сторону и, уже повернувшись

ко мне, по-командирски произнес: – Найдешь боцмана, скажешь, я прислал

и велел определить.

Боцман тоже оказался человеком приветливым.

– На Камчатке работал, говоришь… Ладно. Идем, покажу тебе твою

каюту и обязанности расскажу.

Иллюминатор в каюте оказался почти вровень с водой.

– Да, – кивнул головой боцман, – не вздумай открывать.

Я начал раскладывать свои вещи.

– Брось, вечером разберешь, – помотал головой старый хрыч, – пойдем,

работа есть.

Повел наверх и заставил менять унитаз в каюте первого класса.

За работой я пропустил отход.

Меня поставили на так называемую «собачью вахту» – с шестнадцати до

двадцати часов днем и с четырех до восьми ночью. В напарники дали того самого

вахтенного матроса. Основной достопримечательностью его лица

были огромные негритянские губы. Про себя я сразу окрестил нового

товарища Полем Робсоном.

Пока мы знакомились, из транслятора раздалась команда:

– Вахтенным мачту рубить!

Я заметался. Робсон прищурился. Понял, что перед ним новичок.

– Давай, молодой, за мной, бегом!

При проходе под речными мостами высокие судовые мачты нужно опускать.

Делается это просто – с помощью ручной лебедки. Разумеется, я этого не знал.

…Матросские обязанности несложны. Ночью вахтенный поднимал в половине

четвертого. В четыре докладывал на мостике о заступлении на вахту. (В первую

ночь случился конфуз. Я почему-то решил, что докладывать нужно по

трансляции, нечаянно врубил громкую связь и разбудил полпарохода. Старпом

тогда ничего не сказал…)

Ровно в пять минут пятого уже полощешь огромную веревочную швабру

в мутных водах Амура, выжимаешь ногами на металлической решетке – и

вперед! В моих услугах нуждались – нижняя палуба, верхняя палуба, галерея

и тент – все затоптанное и заплеванное пассажирами до последней степени.

Толстогубый напарник под разными предлогами от работы увиливал.

В восемь утра, когда я, отставив швабру, любовался чистотой и порядком,

появлялся старпом. Хмуро осматривался и произносил:

– Это не палуба, а картина Айвазовского. Переделать!

Боцман тоже меня полюбил. Во время дневной вахты подыскивал интересную

работу. То под паёлы, загонит воду вычерпывать (паёлы – это настил нижней

палубы), то красить, сука, заставит в закрытом помещении.

Но и я доставлял немало хлопот. Чуть не угробил судовую шлюпку.

Перепутал борт швартовки, не поднял плавсредство на борт – в результате

«Пржевальский» лишних пятнадцать минут маневрировал перед пристанью

Комсомольска-на-Амуре.

На маленьком таежном портпункте толстая бабка – береговой матрос, глядя,

как я мучаюсь с причальным концом, пожалела молодого:

– Ты, милок, веревку-то не в эту дырку суй, а в ту!

– Это не дырка, бабка, а клюз, – гордо поправил я.

На одной из швартовок на корму вышел старпом. Посмотрел на мою суету,

потом взял грязный металлический швартовый трос и чистыми белыми руками

намотал его на кнехт. Ни слова не сказав, удалился.

В каюте я жил один. Но иногда подселяли моториста. В его каюте поселялась

жена старпома – судовая буфетчица. Обычно она жила на верхней палубе, в

каюте мужа. Когда вызывала гнев старшего помощника, низвергалась вниз, к

команде. Потом следовало перемирие, и «старпомша» торжественно водворялась

наверх. До следующей ссоры.

…В первые дни на реке я так уставал, что мог только спать после вахт. Потом

начал интересоваться окружающей жизнью. Познакомился с

барменшей – крашеной пожилой женщиной (сейчас я думаю, что ей не было и

тридцати). Она относилась ко мне с участием, продавала дефицитное тогда пиво.

После дневной вахты обычно гулял на верхней палубе. Однажды услышал

взволнованный шепот:

– Смотри, смотри, какой матросик хорошенький…

Компания молодых девчонок смотрела на меня, улыбаясь. Через пять минут

мы весело разговаривали. Оказалось, что это студентки, едут на практику и завтра

у одной из них день рождения. У самой красивой. Звали ее Леной. Она была

беременна, но чуть заметный животик ее не портил. Конечно, она меня пригласила.

На следующий день я взял у барменши дефицитное пиво и еще более

дефицитное шампанское. Девушки в своей каюте накрыли стол. Тонкий знаток

этикета, я сначала разлил «Советское…». Потом пили пиво и разговаривали.

Я заметил, что девочки, одна за другой, постепенно уходят из каюты. Наконец

мы остались одни. Лена молчала и как-то искоса на меня поглядывала. Я сидел

как болван. Потом вежливо попрощался и ушел.

Студенток высадили в Николаевске. Река закончилась, надо поворачивать

домой. Николаевск-на-Амуре – последний порт на нашем пути – показался

мне похожим на старого, сморщенного старичка.

Обратный путь оказался легче. С работой я освоился. Только Робсон доставал.

Вообще перестал работать. На стоянках в портпунктах высматривал

продавцов, везущих в город овощи на продажу. В приамурских селах

пароход – единственное средство сообщения с городом, а помидоры – товар

скоропортящийся. Мой напарник договаривался с хозяевами, потом звал меня и я

грузил ящики на корму. Получал за это свою десятку. Сколько получал Робсон,

не знаю, но каждый день он напивался в стельку. Ночную вахту я стоял один.

Мне это надоело. Но я был отмщен – губастый получил свое…

Во-первых, его в верхнюю губу укусила оса, и она, без того огромная,

превратилась в хобот. Без смеха на своего напарника я смотреть не мог.

Во-вторых, от тяжелых трудов у меня расстроился желудок. Добрая барменша

заварила для лечения какой-то особой травы и принесла ее утром в банке.

Предупредила, чтобы пил понемногу. Я заканчивал уборку палубы и поставил

лечебный настой рядом с планширем, чтобы остыл. В это время на галерею

выбрался похмельный Робсон. Мучимый жаждой, увидел банку, вцепился в

нее и с урчанием: «Чаек!» выпил всю. Некоторое время постоял неподвижно.

Потом началось: сначала он мужественно пытался блевать за борт, потом стал

на колени, потом на четвереньки. В это время появился старпом…

Робсона собрались списывать. Спас его я: река не море, и она мне надоела.

По приходу написал заявление на увольнение. Робсона понизили в клас-

сности и оставили.

***

Матрос Колодяжный стоял на мостике за штурвалом. В новогоднюю ночь.

Свободный от вахты экипаж в кают-компании скромно отмечал это событие.

Капитан, озабоченный сохранением трезвости команды, поднялся на мостик.

Походил, покрутил носом.

– Что-то спиртным пахнет, – пробурчал недовольно.

– От меня не может, я жвачку жую! – бодро откликнулся Колодяжный.

Сингапур, 1979 год

В детстве я прочел рассказ Виктора Драгунского «Расскажите мне про Сингапур».

Название далекого города звучало таинственно и влекуще.

Сильно волновался, когда катер пришвартовался к Клиффорд-пирсу.

Сингапур – город-порт, расположен на полуострове, все приходящие суда

стоят на рейде. Экипажи добираются на берег катерами. Получасовой путь

к причалу – обязательная прелюдия к посещению Города Льва (именно так

переводится это малайское название). Клиффорд-пирс – массивное железобе-

тонное сооружение, выступом идущее в море. Катера швартуются к каменным

лесенкам, опускающимся прямо в воду.

По причалу ходят малайцы и тоненькими голосами выкликают названия

судов: «Вольна, Вольна!» или «Уривай, Уривай!»

От пирса путь лежит в город – в самый центр. Цель – Хай-Стрит. До нее

можно дойти через надземный переход, а можно по набережной, мимо символа

города – скульптуры, изображающей гибрид льва и русалки. Второй путь

интересней, а первый – конструктивней: он проходил мимо магазина «Чайка». Этот

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.