Мари Дешен
В три часа ночи на набережной Бранли

Мари Дешен

В ТРИ ЧАСА НОЧИ НА НАБЕРЕЖНОЙ БРАНЛИ

УДК 821.161.1

ББК 84(2)6

Д39

Дешен М.

В три часа ночи на набережной Бранли / Дешен М.; худ. Дешен М. – Москва: ЛитРес, 2022; отпечатано Эдитус, 2022. − 200 с.

Сборник новелл, рассказов, основанных на реальных событиях и человеческих историях. Луч света внезапно выхватывает фрагменты жизни людей и снова погружает их во мрак, оставляя читателя наедине с самим собой.

© Дешен М., текст, 2022

© Дешен М., иллюстрации, 2022

© ООО «ЛитРес», электронная версия, 2022

ООО «Эдитус», печать, 2022

ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора

5

Двое у пруда

7

Ржавчина

26

Конверт

41

Метро

47

В три часа ночи на набережной Бранли

59

Скамейка

104

Аристократ из Крю

118

Особенности воспитания

123

Дессанж

140

Дом мечты

145

Ривьеро и Ривьерель

170

Клошар

181

ОТ АВТОРА

Я могла бы написать, что все имена и события вымышлены, любые совпадения случайны, но случайностей в этом мире не бывает. В этой книге сплетены воедино правда и вымысел, где вымысел подчас подлиннее правды. Что-то было в действительности. Что-то могло бы случиться. Что-то было только на взгляд таким, каким оно казалось. Чего-то не было в помине, но обязательно будет. Что-то рассыпано по множествам судеб. Что-то собрано в одной. Что-то удалось избежать. Что-то настигло. Что-то случится. Что-то прошло.

На этих страницах можно услышать хруст французского багета, шум многолюдных французских кафе, как стучат каблуки по парижской мостовой в тишине позднего вечера, шуршание колес машин, биение сердец и их замирание. На этих страницах надежда и тщета. Смех и слезы. Счастье и боль. Преданность и предательство. Избавление и горе. Жизнь и смерть. Все вместе. Как и всегда, как и везде, в человеческом путешествии от начала и до конца.

Все новеллы в книге основаны на реальных событиях и реальных историях. Событиях из моей жизни, из жизни людей, которые попадались мне на пути, жизненных перипетиях, свидетелем которых мне довелось стать.

Все истории разыгрываются на подмостках парижских улиц, но они точно также могли происходить в Москве, Лондоне, Пекине, Тегусигальпе и любой другой точке мира просто потому, что везде и повсюду – люди, ничем существенно друг от друга не отличающиеся, всё с теми же переживаниями, глупостями, пороками и добродетелями, их историями, радостями и печалями.

ДВОЕ У ПРУДА

✦

– Ты когда-нибудь замечал, что туристы по большей части ведут себя очень странно, – спросил Гийом, с удивлением глядя на девушку лет двадцати, прилично одетую, лежащую грудью чуть поодаль на загаженном чайками парапете пруда и тщательно моющую руки в его не особо чистых водах. В том, что она иностранка, он не сомневался ни на секунду.

Филипп ухмыльнулся, отломил кусочек багета и бросил чайкам, которые тут же устроили шумную потасовку.

– Любое действие, вырванное из контекста, может выглядеть странно, – спокойно заметил он. – И странно ведут себя не только туристы. Мадам Клозен, живущая в доме напротив меня, «моет» окна метёлочкой из разноцветных перьев, которую используют для смахивания пыли с мебели. Это выглядит очень странно. Но мадам Клозен – парижанка в пятом поколении. Видимо, «странно» – это в человеческой природе, как и любовь к оценочным суждениям.

Филипп снова отломил кусок багета. Заскучавшие чайки оживились.

Ему было глубоко за шестьдесят. Он не любил говорить о возрасте и избегал конкретных цифр. Тёмно-зелёный кашемировый шарф, вальяжно повязанный на шее, коричневое твидовое пальто, голубые мягкие джинсы, без единой пылинки замшевые туфли, небрежно торчащие из кармана перчатки из тонкой кожи, золотая фамильная печатка на мизинце правой руки – всё свидетельствовало о том, что их хозяин эстет до мозга костей.

Он проработал всю жизнь, пройдя путь от корреспондента до заместителя главного редактора, в одной из крупных французских газет, пару лет назад вышел на пенсию и до сих пор не мог привыкнуть к тому, что его высадили на обочине жизни. «Я выброшен на свалку», – часто с досадой отвечал он Гийому на вопрос «как дела?». Он не знал, куда себя приложить. По совету друзей Филипп начал писать книгу о себе, своей профессии и пути в ней, своего рода автобиографию с профессиональным уклоном. Но работа не спорилась, периодически натыкаясь на возникавшие в его голове два рациональных вопроса: «зачем я это делаю?» и «кому это надо кроме меня?». В действительности, больше всего его страшила перспектива того, что книгу никто не будет покупать и затея окажется провальной. Для него не было ничего страшнее, чем оказаться невостребованным. Он слишком дорожил призраком собственной значимости.

– Смотри какая! – Гийом с детской улыбкой кивнул на приковылявшую к его креслу жирную утку. – Не, ты только посмотри, какая наглая!

Парижские утки давно потеряли остатки совести и страха. Они не боялись людей, клянчили еду, ели с рук, пощипывая при этом пальцы своими большими оранжевыми клювами, но в отличие от наглых чаек всё же своё общество не навязывали.

– Ну что ты на меня смотришь? – наклонился Гийом к утке. – Не дам я тебе, это мой сэндвич. Вон, иди к Филиппу.

Филипп бросил утке мякиш. Чайки спикировали на брошенный хлеб, но кряква была проворней. Схватив добычу, она взметнулась и понеслась подальше от вороватых дальних родственников. Раздосадованные чайки, гогоча, обступили Филиппа.

Гийом засмеялся и изменённым, гнусавым голосом шутливо произнёс:

– Гоните хлеб, месье. Вы окружены.

Гийом был актером, одним из десятков тысяч разбросанных по всей Франции. Играл всю жизнь, вполне удачно, на множестве театральных подмостков. Продолжал и в свои шестьдесят восемь лет выходить на сцену. В кино никогда принципиально не снималcя, считая его фальшивкой. Он безумно любил жизнь, свою семью, небо, природу, театр и книги. Характерная сетка морщин, покрывавшая некогда привлекательное лицо, явственно свидетельствовала о том, что улыбнуться ему было во много раз легче, чем нахмуриться. Лучистые глаза смотрели на мир с детским ребячеством. Карманы его потертой куртки топорщились от купленных внукам леденцов. Растянутый ворот синей водолазки неопрятно обхватывал шею. Заношенные ботинки не доставляли ему ни малейшего дискомфорта. Образ дополняла выцветшая чёрная шляпа с явственно заметным свежим тёмным пятном на левой стороне тульи. В руках он держал уже надкушенный сэндвич с тунцом, купленный вместе с багетом в булочной неподалёку.

Он каждую неделю по средам встречался здесь с Филиппом. Вернее, он знал, что каждую среду в это время на протяжении нескольких часов Филипп будет сидеть на этом месте у пруда в саду Тюильри в полном одиночестве, погруженный в свои безрадостные мысли, и взял себе за правило составлять ему компанию. О встречах они не договаривались. Это всегда была «случайность», хоть уже давно ставшая закономерностью. Филипп об этом не просил. Он вообще никогда и ничего ни у кого не просил. Но Гийом знал, что его старому другу его общество остро необходимо, хоть тот и никогда об этом не говорил прямо.

Филипп докрошил остатки багета, встал и разом забросил их на середину водоема, вызывая среди чаек полнейший переполох. Затем стряхнул с пальто крошки, скомкал пакет и пошел до ближайшей урны. Кормить птиц ему надоело.

Он вернулся на своё место.

– Что у тебя за пятно на шляпе, Гийом? – спросил он, усаживаясь поудобнее. – Жюли совсем не смотрит за тобой и твоими вещами.

Гийом рассмеялся:

– Ты не представляешь, это всё маленький егоза Ален. Он стащил у меня шляпу, а когда мне наконец удалось её заполучить обратно в обмен на пятнадцать минут игры в ковбоев и индейцев, чуть не стоивших мне сердечного приступа, на ней уже красовалась большая клякса черничного варенья.

Филипп вяло улыбнулся:

– Ну можно было бы отнести в химчистку. А еще лучше купить новую. Ей ведь уже лет пятнадцать?

– Восемнадцать, – поправил его Гийом.

– Ещё хуже.

– Ну я не вижу в этом особого смысла. Тем более, когда у тебя трое внуков, деньгам всегда найдётся более полезное применение. – Он немного замялся и продолжил: – Но почистить, наверно, отнесу… Когда будет сподручно.

Они оба замолчали. Гийом отчётливо чувствовал, что Филиппа что-то очень гложет, что он хочет о чём-то поговорить, о чём-то серьёзном, но не решается. Подталкивать своего друга к началу разговора он не хотел: слишком был велик риск его спугнуть.

Гийом вспомнил про свой сэндвич в руках и смачно откусил кусок. С утра во рту у него не было и маковой росинки, так что этот заурядный кусок хлеба с вложенной в него консервированной рыбой, зеленью и соусом казался ему в тот момент пищей богов.

В полотне местами прохудившихся серых облаков то и дело появлялись кусочки голубого неба, в некоторые робко заглядывало солнце. Прохладная погода не смущала первоцветы, настойчиво предвещавшие очень скорое наступление апреля. Март «зашнуровывал бутоны роз в зелёных бархатных корсетах»¹. Сырая от частых дождей земля наполняла воздух ароматами новой зарождающейся жизни. Это был запах счастья, радости, чего-то нового и пренепременно прекрасного. Так, по крайней мере, всегда казалось Гийому. Он доел свой сэндвич, скомкал салфетку, но к урне не пошёл. Ему не хотелось вставать, тем более что в тот момент как раз снова выглянуло солнце.

– «Есть лишь одна по-настоящему серьёзная философская проблема – проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы её прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии», – прервал затянувшуюся паузу приглушённый голос Филиппа.

– Что, прости?! – оторопело посмотрел на него Гийом.

– Это Камю… – Филипп помолчал, потом спросил:

– Гийом, в чём смысл твоей жизни? Зачем ты живешь? Не в целом, не вообще. Именно сейчас. В нашем с тобой возрасте.

Гийом подался вперёд, с удивлением глядя на своего друга:

– Филипп, почему такой странный вопрос?

– Ответь мне, пожалуйста… – голос его звучал спокойно, но Гийом чувствовал, что это натянутое спокойствие не имеет ничего общего с тем, что творится в душе друга, надежно спрятанной под, казалось, непробиваемыми доспехами показного безразличия.

– Зачем я живу? Ну а как иначе? – Гийом хаотично собирался с мыслями. – Жизнь – это дар. От первого дня и до последнего. И надо её прожить, стараясь наслаждаться каждым её мгновением, стараться сделать этот мир чуточку лучше.

– Ты можешь не говорить банальности и клише? – Гийом чувствовал, как Филипп сверлит его глазами из-под глубоко надвинутой шляпы. – Зачем ты живешь, Гийом?

– Господи, Филипп! Что ты хочешь от меня услышать?

– Хочу услышать, зачем ты живешь. В чём смысл?

– Да я люблю эту жизнь! Причём тут смысл и вопрос «зачем»? Я люблю это солнце, это небо, даже пасмурное. Люблю людей вокруг меня. Люблю дышать этим воздухом. Люблю играть с внуками и видеть, как они растут, люблю своих детей. Люблю пить вечерами чай с Жюли и разговаривать с ней. Люблю её запах и её глаза, в которые влюбился с первого взгляда сорок пять лет назад. Люблю вкусно поесть. Люблю читать книги. Люблю путешествовать. Люблю театр. Я просто люблю! Люблю, понимаешь! Люблю всё, что составляет мою жизнь. Я просто люблю. Не люблю только свой прогрессирующий артрит, но с ним я ещё повоюю. Всё… Всё остальное я люблю.

– Даже политиков? – с лёгкой улыбкой спросил Филипп.

– Меня не интересует политика, ты же знаешь! Они живут в своём мире, я в своём. За растущие ежемесячные счета я им, конечно, не благодарен. Но в целом я к ним равнодушен.

– Ты уверен, что ты француз? – попытался пошутить Филипп.

– Сотни раз повторенная шутка, друг мой, перестаёт быть смешной.

Филипп слегка махнул кистью руки в знак согласия:

– Продолжай.

– Что продолжать? – Гийом был в полном замешательстве. За двадцать пять лет знакомства Филипп никогда не заговаривал на подобные темы. – Я всё сказал.

– То есть ты живёшь ради семьи, жены, детей, внуков, театра, ради всего того, что любишь. Ты получаешь от всего удовольствие и ради этого удовольствия живёшь?

– И да, и нет. Я живу не ради чего-то. Я просто живу, Филипп. Понимаешь? Да, мне это доставляет удовольствие, радость. Я счастлив, когда вижу счастье на лицах своей жены, своих детей и внуков. Я грущу и переживаю из-за неприятностей, которые случаются в наших жизнях. Но неприятности в жизни преодолимы. Непреодолима только смерть, но к жизни она не имеет ровно никакого отношения до тех пор, пока не ставит в ней точку. И это не в нашей власти. Всё остальное – в нашей. И я концентрируюсь именно на этом, стараясь наполнить счастливыми и радостными моментами свою жизнь и жизнь близких мне людей, помогая им всем, чем в силах помочь.

– Тебя это не утомляет?

– Почему меня это должно утомлять?

– Ну служение счастью других – дело достаточно утомительное.

– Служение? Дело?! – переспросил, недоумевая, Гийом. – Но причём здесь служение? Я никому не служу, Филипп. Я просто живу. Как можно жить, не заботясь о ближнем, на дарить другим радость и счастье? Ты не можешь радоваться красоте своего сада, если ты не заботишься о нем. Жизнь – это постоянный обмен и приумножение. Кто-то, правда, предпочитает приумножать зло. Но мне их жаль. Потому что они сами себя постоянно и постепенно погружают в пучины абсолютного горя. Я просто люблю своих близких. Я просто люблю жизнь. Я просто люблю всё, что её составляет.

Филипп молчал, сцепив руки перед собой. Его поза говорила о внутреннем напряжении и нерешительности. Он расцепил пальцы, потёр подбородок, собираясь с духом, и наконец задал мучивший вопрос:

– Тогда скажи, зачем жить мне? В чем смысл моего существования?

Гийом с тревогой посмотрел на друга. Он начинал понимать, к чему тот клонит, и это его пугало. Он приподнялся на кресле и, взяв его за ручки, придвинулся вместе с ним ближе к Филиппу и заглянул под скрывавшую его глаза шляпу.

Филипп отвернулся:

– Не надо пытаться смотреть мне в глаза, Гийом. Ты ничего в них не найдёшь.

Гийом откинулся на спинку, не отрывая тревожного взгляда от друга.

Помолчав, Филипп заговорил:

– Всё, что я любил в своей жизни…это работа. Теперь её у меня нет.

– Ты же блестяще пишешь! Ты снова бросил писать книгу?!

– Она никому не нужна.

– Филипп, ты спятил? Твой огромный опыт, твой путь длинною в жизнь в профессии от рядового корреспондента до почти главного редактора одного из крупнейших изданий страны. Напомню, что занять кресло главного редактора в своё время ты отказался сам. Ты встречался и брал интервью у пяти французских президентов и у нескольких десятков мировых лидеров. Ты вёл дневники. У тебя сохранены все уникальные… твои собственные воспоминания, твои наблюдения. Людям, миру это интересно. Не только профессиональным журналистам и редакторам. Им интересно, какими были те люди, которых ты встречал, с кем общался. Им интересны твои впечатления.

– Работа над этой книгой заставляет чувствовать меня ещё больше, что всё в прошлом.

– Филииипп! Ты должен радоваться, что это у тебя было! Миллионы людей проживают жизни на много скучнее и банальнее твоей и не жалуются! У тебя была фантастическая карьера.

– Была! – с трагизмом в голосе перебил его Филипп.

– Была, да, блестящая карьера, – подхватил Гийом, – которая завершилась на пике, давая тебе возможность переосмыслить все пережитое, написать мемуары и наконец вдоволь отдохнуть! Жизнь-то продолжается!

– Жизнь? – в голосе Филиппа прозвучали нотки сарказма. – Да, я дышу, ем, пью, смотрю, слышу, вижу и осязаю. На этом понятие жизни для меня исчерпывается. Работа и ее ритм были моей жизнью, Гийом. Я просыпался каждое утро и точно знал, для чего я это делаю, для чего дышу, ем, сплю. Знал, для чего я живу и какой в этом смысл. Но я потерял этот смысл. И его поиск в эти два года мне не дал ровно никаких результатов. У меня нет семьи, родственников, мало друзей, и у всех у них своя наполненная жизнь. Я в их жизнях лишний или, в лучшем случае, опциональное дополнение… Не перебивай меня Гийом. Да, даже в твоей, хотя твоя дружба для меня, пожалуй, самое ценное, что осталось. Ты полная моя противоположность, видимо поэтому мы так и не смогли друг другу наскучить за все эти годы. И ты всегда помогал посмотреть на происходящие события с другой, недоступной мне стороны. Но я не часть твоей жизни. Не часть твоей семьи. И это, чёрт побери, нормально. Это правильно.

Гийом молча смотрел на друга.

– Я глубоко взрослый мужик, и никто не обязан со мной нянчиться. Но также я понимаю, что как бы ни старался вести здоровый образ жизни и что бы я с собой ни делал, впереди меня ждут болезни и немощь. Мой безумный ритм в прошлом, бессонные ночи в редакции, пирушки, обильные возлияния и приёмы не могли пройти бесследно. А болеть в старости, так ещё и в одиночестве… лучше умереть, не дожидаясь этого… Я не представляю, что будет дальше… И я не хочу этого знать, – тихо добавил он.

– Спасовать перед эфемерными трудностями и наложить на себя руки – это трусость, Филипп.

– Да. Я трус, Гийом. – Он резко поднял голову. В голосе послышались стальные нотки. – Я всегда им был. То, что я отказался от кресла главреда – это трусость. Потому что на этом месте была бы совсем другая ответственность и обязательства. И я этого испугался. Это было не единственное предложение подобного рода. Были и другие. От других изданий. Было предложение возглавить один из крупнейших международных издательских домов. Я от всего отказывался. Мне было привычно, понятно и спокойно там, где я был. Меня устраивали те обязательства и та ответственность, что у меня были, – он помолчал. – И, знаешь, то, что я не создал семью, – это тоже трусость.

Гийом молчал и слушал, глядя перед собой. Иногда можно дружить с человеком много-много лет, но не знать его и наполовину, даже не подозревать о том, что творится на самом деле в его душе, принимая внешние проявления за истину, и судить по ним о человеке в целом.

Филипп продолжал:

– Я никогда тебе не рассказывал…Я этого никому не рассказывал… – он замялся, но, собравшись, снова заговорил: – У меня была женщина, которую я безумно любил. И она любила меня. Это было давно. Если бы ты её видел, Гийом. Она… Она была так прекрасна. Во всём. Мне ни с кем и никогда не было так интересно, хорошо, спокойно и тепло, как с ней. Мы думали, видели, чувствовали одинаково. Иногда она начинала фразу, а я заканчивал. И наоборот. Я что-то думал, а в тот же самый момент она вслух озвучивала мои мысли. Это было… это было так странно, знаешь… – он запнулся. – Но мне так и не хватило смелости сделать ей предложение. У меня была работа. Много работы, которой я отдавался самозабвенно. Я убеждал себя, что не смогу дать ей того, что она заслуживала, не смогу сделать её по-настоящему счастливой. Не смогу стать хорошим отцом наших детей. Я находил себе миллион оправданий. А на самом деле, мне просто было страшно. Это было совсем новое, новый мир, новая ответственность. Я боялся, что у меня не получится…, что я провалюсь, что я не справлюсь. Меня так воспитали, что я должен быть лучшим во всем, что делаю. Не браться за то, в чём сомневаюсь. Не рисковать. Жить без права на ошибку, что бы я ни делал. Мне казалось невозможным полноценно совмещать карьеру и семью, быть прекрасным журналистом, отличным мужем и первоклассным отцом. В итоге от последних двух возможностей я просто отказался…даже не попробовав.

Филипп замолчал. Он потер ладонями лицо, сдвинув шляпу назад, опустил руки и в легком оцепенении невидящими глазами уставился куда-то перед собой.

– Что стало с той женщиной?

– Первый муж её бросил… ради секретарши… Со вторым… – Филипп тяжело вздохнул, – со вторым она разбилась в автокатастрофе…вместе с двумя детьми…двадцать семь лет назад.

Солнце снова спряталось за пелену облаков. Где-то заплакал ребёнок. Повисло пронзительное молчание.

Потом Гийом положил руку Филиппу на плечо и мягко его сжал.

– Филипп, что бы она тебе сказала, если бы сейчас была здесь?

Филипп посмотрел на него своими большими карими глазами. Его лицо сохраняло остатки былой мужской красоты и обаяния. Точёный нос, острые очерченные скулы, выразительные глаза – всё это, казалось, было неподвластно разрушительному времени. «Сколько женщин, наверно, бегало за ним», – невольно промелькнуло в голове Гийома.

Филипп отвёл глаза, устремив взгляд в глубину аллеи сада, и произнес:

– Она бы сказала: «Не валяй дурака, Филипп».

– А ещё?

Филипп сцепил пальцы, сжав их так, что костяшки побелели. Он с минуту помолчал.

– А ещё…сказала бы, что я никогда не умел ценить по-настоящему всё, что имел и имею, не понимал ценность простой человеческой жизни, жизни без гонки. Делал часто выбор в ущерб себе, сам того не подозревая. И что было бы неплохо воспользоваться этим освободившимся временем, чтобы научиться делать то, чего я никогда не умел…Просто научиться жить… Жить, никуда не торопясь, и получать от этого удовольствие… – Он с досадой мотнул головой, словно избавляясь от нашедших на него чар: – Но, Гийом, я пытался все это время. У меня же ровным счётом ничего не вышло.

– А хотел ли ты этого на самом деле? – Гийом старался говорить как можно мягче, пытаясь не дать Филиппу соскочить с этой внезапно пойманной волны, которая вот-вот должна была вытащить его из лап неминуемой гибели. – Или же ты больше злился на весь белый свет, что был вынужден выйти на пенсию? Досадовал на свою мнимую нынешнюю никчемность? Горевал о потерянной работе? О совершённых ошибках? И, исходя из этого, рисовал себе тоскливую мрачную старость полную болезней в гнетущем одиночестве, где каждый день похож на предыдущий и отравлен тотальным бездействием.

Филипп посмотрел на него долгим задумчивым взглядом. Потом медленно кивнул:

– Да… Но я не знаю, как избавиться от этих мыслей. Я с ними просыпаюсь. С ними засыпаю. Но чаще всего я с ними мучусь бессонницей.

– Филипп, ты единственный в мире, кто вышел на пенсию?

– Нет, конечно, нет…но…

– Но в отличие от многих, – перебил его Гийом, не давая закончить мысль, – у тебя неплохое финансовое состояние, которое при желании может сделать твою, так сказать, старость, совершенно незаурядной. У тебя бесподобный писательский талант, который, думаю, может подарить миру не один бестселлер.

Филипп иронично ухмыльнулся.

– О! – осенило Гийома: – Тебе надо начать планировать твою жизнь. Мне так кажется. Вернее даже не мне, так любит повторять Жюли. Ты знаешь, она ведёт каждый день ежедневник, записывая все дела, которые ей нужно сделать, планирует на день, на неделю и даже месяц. Она говорит, что это ей помогает наглядно видеть свои дела и не чувствовать себя бездельницей. Я бы на твоём месте тоже завёл ежедневник и начал планировать свои дни. И несколько пунктов я бы сделал повторяющимися.

– Какие? – впервые за все время с блеснувшим в глазах любопытством спросил Филипп.

– Во-первых, я бы на твоём месте отвел какие-то конкретные часы для работы над книгой. Ну, скажем, по утрам, после завтрака, и до обеда, и по вечерам. Может быть даже лучше это делать где-то на свежем воздухе, на террасе кафе. Очень поэтично и вдохновляюще, тебе не кажется? Во-вторых, раз в неделю на твоём месте я бы ходил в театры или на концерты. Сейчас идёт много хороших постановок. Я готов быть твоим театральным гидом. В-третьих, три раза в неделю ты будешь ужинать у нас.

Филипп запротестовал жестами, хотел было что-то сказать, но Гийом решительно отринул все возможные возражения:

– Даже не вздумай отказываться. Этот вопрос решённый и обсуждению не подлежит. И в-четвёртых, я бы первым делом на твоём месте запланировал путешествие.

– Гийом, но я был почти во всех странах мира!

– В командировках? И много ты видел? За пределами протокольных визитов, приёмов и журналистских попоек? Подумай, наверняка должно было быть место, куда бы тебе раньше очень хотелось съездить. Рассмотреть получше.

Гийом вопрошающе посмотрел на Филиппа. Тот задумчиво глядел сквозь него, пытаясь что-то извлечь из завалов своей памяти.

– Ну разве что…на Мадейру!

– Отлично! – Гийом хлопнул себя по колену. – Это просто отлично! Мы были с Жюли на Мадейре три года назад! Как раз в апреле! О, там так чудесно! Самое лучшее место там в…

– Ты знаешь, – с улыбкой перебил его Филипп, – мне кажется, пошли тебя в ад, вернувшись оттуда, ты бы тоже с воодушевлением рассказывал, как там прекрасно.

Гийом озадаченно посмотрел на Филиппа, и вдруг оба одновременно прыснули со смеху. В этом смехе было столько внезапно прорвавшейся откуда-то изнутри жизни. Филипп смеялся искренне, смеялся впервые за долгое время. Смех рвался откуда-то из сердца. Будто бы стены темницы, где он томился, вдруг в одночасье рухнули.

Во вновь появившиеся проплешины в полотне облаков заглянуло солнце. В мир будто снова вдохнули жизнь. По парапету пруда деловито расхаживал дрозд. Пластиковый пакет урны чуть поодаль сосредоточенно теребило несколько чёрных ворон. В кустах чирикали воробьи. То и дело доносились звуки сирен, гудки автомобилей. Гнетущая висящая над двумя друзьями мгла, казалось, рассеялась.

***

Филипп вошел в свою квартиру на четвёртом этаже в доме в начале бульвара Сен-Жермен. Он повесил ключи на небольшой бронзовый крючок, ввинченный в стену рядом с дверным косяком, аккуратно снял перчатки и убрал их в ящичек деревянной резной консоли, стоявшей под зеркалом. Положил на консоль шляпу, снял пальто, аккуратно повесив его в шкаф, переодел ботинки на мягкие домашние туфли. Взглянул на себя в зеркало. На него смотрел высокий статный пожилой мужчина. Он ладонью небрежным движением поправил прядь седых волос, растрёпанных шляпой.

В кабинете было сумеречно. На улице вечерело. Он включил большую зелёную лампу на мраморной подставке и сел за стол. Компьютер, бумаги, письменные принадлежности, всё лежало аккуратно и на своих местах. На углу стола справа стояла рамочка с черно-белой фотографией, с которой на него смотрело красивое и улыбающееся лицо женщины лет двадцати пяти-тридцати. В низу фото виднелась подпись: «Дорогому Филиппу на долгую память. Элен».

На середине стола перед Филиппом лежал лист бумаги с написанной от руки размашистым почерком единственной строчкой. Поверх листа лежал револьвер. Он молча смотрел на него, опершись локтями о подлокотники кресла. В его голове вертелся вихрь воспоминаний. Он напряжённо думал.

Сумерки поглощали кабинет, погружая его постепенно в полумрак. В квартире было тихо, как в склепе. В гостиной часы пробили шесть. За окном просигналила машина. Слышались шаги пешеходов. Он взял в руки револьвер. Холодный металл обжег его горячую ладонь. «В моей смерти прошу никого не винить», – прочёл он написанные им же самим сегодня утром слова.

***

Финал А

«Прости, Гийом… Прости, мой старый верный друг. Прости, Элен. Моя любимая… Но я не могу больше. Не могу.» – он тяжело и глубоко вздохнул. Механично поднёс дуло к виску.

Раздался выстрел.

Город не вздрогнул… Машины продолжали течь нескончаемым потоком под окнами дома на Сен-Жермен. Шли пешеходы. В небольшой квартире в доме на улице Сен-Рош Гийом взволнованно рассказывал жене о разговоре у пруда. И настойчиво просил, чтобы завтра она обязательно приготовила своё коронное блюдо, мясо по-бургундски, ведь завтра с ними будет ужинать его старый любимый, бесконечно дорогой друг Филипп.

Финал Б

Он смял листок бумаги одной рукой и бросил в корзину под столом. Уверенным движением вынул один единственный патрон из барабана револьвера. Несколько мгновений он подержал его на ладони, пристально глядя на свою смерть, чувствуя вес и прохладу металла, затем сжал кулак: «Не теперь». Филипп повернул ключ одного из ящиков стола, убрал туда и револьвер, и патрон, снова его запер и выпрямился в кресле. Он взял в руки лежавший рядом с кипой бумаг ежедневник. Тот был девственно чист. Он купил его два года назад, в день выхода на пенсию. До сего момента он ему казался бесполезным в его новом статусе. Филипп раскрыл его на первой странице и, взяв ручку, уверенно и размашисто написал: «25 марта». И ниже: «Сегодня я выбрал жизнь».

✦

РЖАВЧИНА

✦

Жак поставил стул рядом со своим креслом, отличавшимся от первого лишь двумя железными ободами подлокотников, и с удовлетворением оглядел сцену грядущей драмы. Каштаны тревожно шумели, роняя проеденные ржавчиной листья. Выкрашенные зеленой краской стулья к осени, под стать деревьям, слегка облетели, местами оголив опаленный сыростью металл.

Чуть поодаль, по аллее прогуливались прохожие, временами раздавалось треньканье велосипедных звонков. Тюильри жил своей обычной и размеренной жизнью, нескончаемым потоком заглатывая и выплевывая людей. Жак сел спиной к саду. Ему было важно смотреть только на неё, не отвлекаясь на происходящее вокруг. Ему нужно было быть убедительным. Для этого он должен быть сконцентрированным.

Жак взглянул на часы. Золотой безнадежно китайский «Ролекс» вызывающе сверкнул в лучах выглянувшего солнца. До назначенного времени оставалось несколько минут. Он знал, что она никогда не опаздывает.

«Как сесть?». Сначала он закинул ногу на ногу, сцепив руки и соединив большие пальцы. «Нет, не пойдет. Слишком самоуверенно». Он выпрямился, поставил ноги в пыльных стоптанных замшевых ботинках на землю, скрестил руки на груди. «Нет. Безэмоциональный истукан». Прикинув оставшиеся варианты, Жак поставил на колени локти, сцепил пальцы и положил на них голову. «Почти. Но не то.» Расцепил пальцы, подпер голову левой рукой, правая безвольно повисла на подлокотнике. «Вот теперь то. Достаточно страдальчески», – подумал он. – «Неудобно. Спина болит. Ладно. Потерплю.» Жак замер. На мгновение поднял голову, снова бросил взгляд на часы. Без минуты два. «Она должна вот-вот прийти». И снова положил голову на руку.

Минуты шли, она не появлялась. У него сначала начала ныть шея, потом – неметь рука, заболела спина, налилась свинцом поясница, онемели ноги. Сжав зубы, Жак продолжал стоически сидеть, не шевелясь. «Где, черт побери, ее носит?!» – разражался гневными тирадами его мозг, страдающий от болевых импульсов, поступавших со всего тела. Жак не выдержал, снова взглянул на часы. Пятнадцать минут третьего. Кряхтя, он откинулся на жесткую деревянную спинку кресла, вытянул ноги, закинув руки за голову, и потянулся, зажмурив глаза. Приятно было чувствовать, как по затёкшим конечностям вновь побежала кровь. «Она не придёт», – с досадой подумал он. В этот момент он услышал рядом хруст листьев под чьими-то неторопливыми шагами. Открыл глаза.

Это была Полин. Она холодно кивнула. Взяла за спинку стул, предназначавшийся ей, поставила его подальше от Жака, села, непринужденным движением закинув ногу на ногу, и расстегнула две верхние пуговицы светло-бежевого пальто. Полин не смотрела на него. Она смотрела сквозь него. Жак молча наблюдал за ее движениями. Она была необычайно красива.

Полин застала его в блаженной растянувшейся позе, совсем не в той, в какой он рассчитывал. Задуманная им пьеса начинала идти наперекосяк. Он привстал, чтобы подвинуться ближе к ней, но Полин пригвоздила его к месту ледяным взглядом. Жак снова сел, судорожно сцепив пальцы перед собой.

– Ты опоздала, – нарушил он молчание, пытаясь сказать это самым миролюбивым тоном, натянув на лицо невнятную улыбку.

Она незаметно сардонически ухмыльнулась:

– Скажи спасибо, что я вообще пришла.

– Я должен быть тебе за это благодарен? Ты должна была прийти, просто потому что я тебя об этом попросил.

– Дорогой, – она произнесла это таким тоном, что могло сложиться впечатление, что слова «дорогой» и «ублюдок» – самые ближайшие синонимы, – начнём с того, что я тебе ничего не должна.

Жак поджал губы, глядя на неё исподлобья. Его бесила ее внутренняя сила и спокойствие, которые всегда заставляли его рядом с ней чувствовать себя жалким и ущербным. Он упивался, когда доводил ее до слёз и абсолютно безвольного и разрушенного состояния, чувствуя в эти моменты своё абсолютное превосходство и власть. Сейчас он смотрел на нее и силился понять, в какой момент он утратил над этой женщиной эту самую, тешившую его самолюбие, власть.

– Полин. Любимая. Давай всё начнём сначала! Давай мы…

– Прости, Жак, – резко перебила его девушка, – Сначала? Всё? А что «всё», можно спросить? Еще раз дать тебе проехаться танком по мне и моей жизни?

– Зачем ты так? Полин! Ты все время концентрируешься на плохом! Ты вечно говоришь о каких-то темных страницах, о грусти, неприятностях! Надо концентрироваться на хорошем! На наших мечтах! Мы были счастливы! Я всегда все делал для нас. Всё, что мог, – уточнил он, запнувшись. – Я всё делал тебе во благо, чтобы тебе было лучше! Чтобы нам было хорошо.

Из груди Полин вырвался нервный смешок:

– Ты псих.

– Мы были счастливы! – продолжал Жак, не обращая внимания на её слова. – Да! Да! Вспомни как все начиналось! Как было хорошо! Я же тебе почти сразу сделал предложение! Потому что… потому что…

– Потому что боялся, что твоя жертва ускользнёт из твоих лап, – саркастическим тоном продолжила за него Полин.

– Потому что не мог жить без тебя. Потому что я влюбился в тебя без памяти. – Пропуская мимо ушей ее реплику, упрямо закончил свою мысль Жак. Он начал нервничать, и его голос звучал неуверенно. – Полин, я любил тебя безумно. И люблю. И буду любить всегда. Ты моя жизнь. Ты мое все. Без тебя меня нет.

– Жак. Я больше не могу это слышать. Я пойду. – Она взяла в руки перчатки, подалась корпусом вперёд, намереваясь встать.

Жак умоляюще замахал руками:

– Пожалуйста. Подожди. Останься. Мы должны поговорить.

Полин обмякла обратно на стуле с мученическим выражением лица.

– Я люблю тебя! У нас все будет хорошо… если ты дашь нам второй шанс. У нас будет счастливая семья! Дети. Все, о чем ты мечтаешь! У нас все будет хорошо! У нас и так все было хорошо!

– «Хорошо»? Ты называешь «хорошо» все те океаны слез, что я пролила из-за тебя? Всё, что произошло за это время, за все эти катастрофичные, страшные три года моей жизни, из которых мы провели «вместе» от силы месяцев семь, если не меньше…хотя сейчас я этому и безмерно рада? «Хорошо» … то, как ты меня планомерно уничтожал? «Хорошо» – твои издевательства и страшнейшая ложь? Ты негодяй, Жак…

Ни один мускул не дрогнул на его лице:

– Это все моя работа, Полин. Ты же знаешь!

– Твоя работа жить с другой женщиной в другой стране? Интересная работа! Сколько платят? У тебя фиксированная зарплата или по тарифу? – Её голос звучал глухо, глазами она равнодушно провожала прохожих на аллее.

В Жаке вспыхнула злоба, но он сделал над собой усилие:

– Полин, это все неправда! Я расстался с ней еще до нашего знакомства. Она преследует меня. Я ненавижу ее, и между нами все давным-давно кончено. Вдали от тебя меня все это время просто удерживала работа! Ты же знаешь, что я занимаю высокий пост. На мне огромная ответственность. Но я всё брошу, обещаю.

– Жаааак, – простонала Полин. – Хватит. Хватит врать. Умоляю. Побойся Бога! Ты мог мне морочить голову этими разговорами раньше, но не сейчас. Я всё знаю. Я видела фотографии. Понимаешь? Мне писала Кристин! И нет у тебя никакой «такой» работы. Пойми, наконец! Я всё знаю. Да, не без посторонней помощи. Но я прозрела. Я сложила 2+2, соединила точки А и Б, раскрыла, наконец, глаза и все поняла, у меня все встало на свои места. Как еще это выразить, чтобы ты понял и оставил меня в покое? На меня не действуют больше ни твоя ложь, ни твои уловки. Я знаю правду. Хватит.

Жак вскочил. Его трясло.

– Что, что ты знаешь! Ты думаешь, что ты знаешь, но ты ничего не знаешь! – он почти сорвался на крик, бешено размахивая руками. Люди, прогуливающиеся по аллее, оборачивались в их сторону. – Фотографии старые. Меня пытались подставить! Я никогда не лгу, я всегда говорю правду! Ты веришь каким-то фотографиям, каким-то жалким людишкам, а не мне. Ты веришь какой-то шлюхе, а не мне.

– Жак, сядь и не ори. Ты не один. На нас смотрят люди.

– Мне плевать, – не унимался он, тяжело дыша, исступлённо заглядывая в её морозные, равнодушные глаза. – Мне плевать на них. Ты не веришь мне.

– То, что тебе плевать на всех, кроме себя самого, мне хорошо известно. Сядь и угомонись. Мне бы не хотелось, чтобы мы привлекли внимание полицейских, – Полин с презрением смотрела Жаку прямо в лицо. – Если ты продолжишь истерику, я сейчас же ухожу.

Она резко встала.

Жак поднял руки – «сдаюсь» – и сел, жестом указав Полин, чтобы она последовала его примеру. Она нехотя опустилась на краешек стула.

Немного похолодало. Среди ровных рядов каштанов бродил ветер, перекатывая сухие листья по голой земле сада. Он приносил в Тюильри запах реки, который смешивался под редеющими кронами каштанов с пряным запахом осени. Шумел деловито город.

– Где твоя верность и преданность? – глаза Жака хаотично бегали по Полин, пытаясь найти в ее позе или жестах, хоть один признак того, что она поддаётся его уговорам. – Женщина должна верить своему мужу! Жена плоть от плоти её супруга. И сроднится муж с женой. «И будут двое одной плотью»! Ты меня предала, Полин!

– Ты хорошо знаешь все Священные писания, но дальше твоего языка они в тебя не проникают. – Полин говорила спокойным и ровным голосом. Жак предпочёл бы, чтобы она вышла из себя и орала на него. Что угодно, но не это равнодушное спокойствие. – Ты предал меня в самый первый момент нашего знакомства, Жак. Я тебя не предавала никогда. Просто я узнала правду и поставила точку, которую ты, вытягивая из меня жилы, пытаешься превратить в немыслимое многоточие.

– Правдолюбка чёртова, – прошипел он себе под нос.

– Что, прости?

– Ничего! – Жак отмахнулся. – Меня все бросили. И ты такая же, как и все. Всем на меня наплевать. Я всегда почему-то всем должен, должен обо всех заботиться. Мной же все пользуются. Такова моя судьба. Давать обещания, сдерживать их, помогать людям, а в ответ получать плевки.

Глаза Полин хищно сощурились:

– Прости, но назови хоть одно обещание, которое ты дал даже, скажем, мне, и выполнил его.

– Я?.. Я… Я обещал… Я обещал тебе, что… и выпо…– он замялся. Он силился отыскать в памяти нужный пример и не находил.

Паузу прервал слегка надтреснутый тихий смех Полин:

– Видел бы ты сейчас свое лицо, Жак. Не напрягайся. Я тебе помогу. Такого обещания просто не существует. И то же самое говорят все, кто тебя когда-либо знал. Тебе хочется верить, что ты спаситель человечества, и «жертвенность» твое второе имя, но нет. Прости. Увы и ах. Но зато все, кто имеет несчастье попасться тебе на пути, становятся твоими жертвами.

Глаза Жака потемнели от накатывающей ярости. Но он сдержался. Выждав минутную паузу, справляясь с клокочущей бурей внутри, он процедил:

– Я… я тяжело болен. Ты это знаешь. Я страдаю. Мне очень плохо. Ты нужна мне. Я не справлюсь без тебя.

– Хочу напомнить, что все выписки из клиник, которые ты мне присылал, оказались фальшивками. Притом очень бездарными фальшивками. Собственно, так же, как и все твои банковские документы и прочее, кроме, пожалуй, скана твоего паспорта. Хоть что-то подлинное, среди океана фальши, подлогов и обмана. Самое горькое это то, что мои друзья…

– Твои чертовы друзья! – взвился Жак. – Я запретил тебе с ними общаться. Они недостойны тебя и меня. Ты все равно продолжала!..

Ладони Полин сжались в кулаки:

– Это МОИ друзья, Жак, которые были ЗАДОЛГО до тебя. Которые НИКОГДА меня не обманывали и не предавали. Я чуть не обрубила полностью связь с ними, поддавшись твоему давлению. Но я не предала их и не отреклась от них. – Она не кричала. Но ее режущий и жесткий голос раздавался разъяренным воем в голове Жака. – Из-за тебя я лишилась всего. ВСЕГО, слышишь?! Всего, твоей милостью, твоими подлыми махинациями за моей спиной. Ты думал я этого не узнаю? – она зло рассмеялась, глядя на ненавистного ей человека, в глазах которого промелькнул страх. – Единственное, что у меня осталось из прошлой счастливой, разрушенной тобой жизни, Жак, – это мои немногочисленные друзья и мама. Больше у меня не осталось ничего. Ничего, Жак. Благодаря тебе.

На мгновение Жаку показалось, что на ее глазах навернулись слёзы. Но нет, ее глаза были сухими и колючими. Свои слёзы она уже выплакала без остатка.

Жак резко дернулся на стуле и встал. Полин инстинктивно откинулась назад, приподняв руки, готовая отразить возможный удар. Он никогда не поднимал на нее руку, но она знала, что ожидать от него можно было всего. Она прекрасно знала, что ожидать от него можно было всего. Постояв с минуту, свирепо глядя на неё, он снова сел, уронив голову на сцепленные пальцы рук. Молчание длилось мучительно долго. Потом он пошевелился, откинулся назад. На своём лице он постарался изобразить страдание.

– Полин! Полин! Я пытаюсь все начать с начала и все исправить! – снова начал он. – Я виноват, наверно…в чем-то. Но это не я виноват, так сложились обстоятельства. Я выполню все свои обещания! Я клянусь. Я уйду с этой проклятой работы, что разрушает наши отношения! Я не буду больше никуда уезжать. Мы будем вместе. Все будет отлично! Давай все начнем сначала, вместе! Ради наших общих надежд! Вспомни наши чудесные мечты!

– Ты точно также все 13 лет морочишь голову своей Кристин? Бедная женщина…она мне писала, что пожертвовала всем ради иллюзий, что ты ей расписывал, и грандиозных совместных планов… Удивительное дело, что она продолжает тебе верить…

– Я клянусь своей покойной матерью, что кроме тебя у меня никого нет!

– Жак, ты чудовище. – Полин встала, спокойно надевая перчатки. Пряди ее волос небрежно рассыпались на груди.

– Ты… ты неправа! Ты… ты!.. – Жак, захлебывался в приступе ярости. – Это все твоя мать! Она всегда была против нас! Это она тебя настроила против меня!

– Если бы моя мама имела хоть какое-то влияние на меня и мое принятие решений, я бы с тобой вообще не сошлась, Жак, и не потеряла бы эти годы своей жизни, которые могли быть чудесными, но стали самым настоящим адом… да и сейчас здесь не сидела бы и не выслушивала бы твой остервенелый бред.

Жак попытался что-то ответить, но Полин его оборвала:

– Достаточно, Жак. Всё общение отныне через моего адвоката. Если понадобится. Но, думаю, не понадобится. После расторжения брака даже не пытайся выйти со мной на связь.

– У тебя любимое слово «развод»! Ты все готова разрушить, лишь бы не спасать, – свирепо бросил Жак, вскочив.

Полин, не обращая внимание на его реплику, глядя куда-то в сторону Лувра, сказала холодным голосом:

– Если надумаешь меня чем-то шантажировать или мстить, я хочу тебя предупредить, что мне есть чем ответить, и это будет очень и очень болезненно для тебя. И поверь, я не хочу прибегать к этим мерам. Поэтому даже не вздумай.

Она откинула назад волосы, одной рукой застегнула верхние пуговицы пальто и резко встала.

– Прощай, Жак. И, если позволишь, один прощальный совет: женись на Кристин. Тринадцать лет дурить наивную женщину – это верх подлости. Или, еще лучше, отпусти ее и всех, кого ты продолжаешь держать на коротком поводке. Я уверена, нами двоими ты свои аппетиты не ограничиваешь. Живи один, Жак. Ты способен только губить все хорошее, что есть в этом мире.

Не дожидаясь его ответа, Полин быстро пошла в сторону улицы Риволи, поддевая носками ботинок коричневые хрустящие листья.

Он дрожал от ненависти и негодования, глядя на пустой стул, где еще минуту назад сидела Полин.

«Тварь, какая же она тварь! Самодовольная дрянь. Мразь. Гнида правдолюбивая. Параноидальная сволочь!» – эти и куда более грязные эпитеты проносились в его сознании. Он опустился на свой стул и нервным движением потер глаза, потом откинулся на спинку и, запрокинув голову, уставился в серое небо. Он сделал глубокий вдох. Потом еще один. Он впервые потерпел фиаско. Да еще так. И это его бесило. Но он понимал, что дороги назад нет. И просто решил, что теперь он будет молча ненавидеть Полин и считать ее самым подлым и дрянным существом на Земле, с которым контактировать – вообще не достойно его высочайшей персоны.

Посидев еще минут десять, отходя после прошедшей совсем не по плану пьесы, Жак вытащил из кармана телефон.

WhatsApp, шесть новых сообщений. От Кристин.

Он кликнул на уведомления.

14:20 «Дорогой, доброе утро! Ты как?»

14:20 «Обратный отчёт. 6 дней. Ты прилетаешь уже меньше, чем через неделю! Я так счастлива! Наконец-то! Я так соскучилась! Я ненавижу твою работу. 12-го было четыре месяца как ты уехал.»

14:41 «В Монреале сегодня тепло. Но обещают похолодание к твоему приезду».

14:49 «Я приготовлю что-то необыкновенное. Тебе понравится!»

15:10 «Во сколько ты прилетаешь? Я хочу тебя встретить!»

15:26 «Жак, у тебя все хорошо? Где ты? Почему ты молчишь?»

Пальцы Жака забегали по экрану:

15:55 «Доброе утро, любимая моя! Все хорошо. Просто очень-очень занят сегодня. Много проблем на переговорах. Я только вышел от министра.»

15:56 «Не встречай меня и ничего не готовь. Я буду счастлив просто от того, что смогу наконец обнять тебя».

Жак сунул телефон обратно в карман своей потертой куртки. Встал, лениво потянулся и спокойно зашагал в сторону площади Согласия. Он совсем успокоился. Что бы ни происходило, со своей совестью он был всегда в согласии. Несогласие в его жизни было лишь с этим миром, который смел указать ему на то, каков он, Жак, есть на самом деле.

А осенний ветер всё играл в проржавевшей листве. Тюильри по-прежнему безмятежно заглатывал и выплевывал нескончаемый людской поток.

✦

КОНВЕРТ

✦

– Простите, пожалуйста, за беспокойство, – я, откровенно говоря, запиналась и с трудом подбирала слова. Ситуация была довольно нетривиальная.

Открывший мне дверь сосед снизу, человек лет сорока, с тщательно зачесанными черными как смоль волосами и пробивающейся на висках сединой, очень сухощавый, в котором все выдавало абсолютного педанта, смотрел на меня с удивлением. Лохматая блондинка (было часов 11, и между отрывом головы от подушки и моим появлением перед его дверью произошло только одно событие, собственно говоря, и приведшее меня туда, где я и стояла, так что с расческой я еще не встречалась), в ярко зелёных штанах, розовой толстовке, эдакая растрёпанная райская птица с лёгким русским акцентом – совсем не то, что ты ожидаешь увидеть с утра в Париже в воскресенье на пороге своей квартиры.

– Да? – вопрошающе посмотрел на меня сосед.

– Я живу над вами. Так получилось, что на ваше окно упал мой конверт. Его туда задул ветер. Он такой небольшой, ярко оранжевый. Вы его сразу увидите. В нем лежат пять евро.

Глаза соседа округлились.

– Жан, кто там? – из глубины квартиры раздался вялый женский голос.

– Все в порядке, дорогая. Это соседка сверху.

Насчет того, что «все в порядке», сам он, конечно, очень сомневался.

– Конверт? – переспросил он, уже обращаясь ко мне. – Оранжевый?

– Да! Вы слышали, наверно, шарманщика? Он и сейчас играет. С женой ходит. Я бросила им этот конвертик. Но подул ветер, и задул к вам на окно.

– Шарманщика?! Вы бросили ему пять евро?! – ошарашено переспросил он, как будто бы я сказала, что выкинула в окно летать по ветру многомиллионное состояние.

– Да. И конверт лежит у вас на окне. Вы не могли бы мне его вернуть, пожалуйста. Шарманщик еще на нашей улице, и я хочу отдать ему эти деньги.

Сосед с любопытством и недоумением в упор разглядывал меня. Идти за конвертом он не торопился, возможно, великодушно надеясь сохранить в моем бюджете эти деньги: «Целых пять евро!!!» Но я вознамерилась довести начатое до конца.

Я никогда до того дня не видела шарманщика в Париже, да еще и в VII округе, да еще и идущего вдоль жилых домов, утром в воскресенье, играющего старые легендарные французские песенки для местных жителей (а не туристов).

Некоторые благодарные слушатели кидали из окон им монеты. Те звенели, ударяясь об асфальт и крыши припаркованных автомобилей и разлетаясь в разные стороны, а пожилая женщина их собирала. В этом было что-то очень унизительное и неприятно отдающее средневековьем. Поэтому бросать монеты просто так я не хотела. Подходящего мешочка под рукой не было. Зато ярко оранжевый маленький конвертик оказался будто созданным для пятиевровой купюры, мирно почивавшей в кошельке. Конверт полетел…и залетел…не туда.

– Пожалуйста, он лежит на окне, где кабинет. В вазоне с цветами.

Сосед еще мгновение помялся:

– Хорошо, подождите минуту.

Прошло минуты две, прежде чем он снова появился в дверном проеме с конвертом в руках. Отдавать его мне он все же не торопился.

– Простите, вы же снимаете квартиру сверху, я правильно понимаю?

– Да, все верно. И через четыре дня уже уезжаю.

– Хорошо, – это был явно тот редкий случай, когда «хорошо» было употреблено в своем принципиальном значении. – А вы откуда, простите за нескромный вопрос.

– Из России.

– А! – Ну теперь-то ему все стало окончательно ясно и понятно: «чего еще ждать от сумасшедшей русской»! Он продолжил:

– Я бы очень хотел вас попросить, – он никуда не торопился, а я, напротив, очень торопилась донести конверт до его реципиентов, и сосед начинал меня нервировать. – Видите ли, моя жена очень чутко спит и рано ложится спать. А вы очень громко ходите и шумите, что просто невозможно даже сомкнуть глаз. Я опешила. Дома нас с мамой почти не бывало. И, когда мы там были, то ходили, вернее почти не ходили, по нему в мягких тапочках. Громко не говорили. Музыку не слушали. Бурного веселья не разводили. Шумных вечеринок не устраивали. Я с недоумением смотрела на своего визави. Конверт он по-прежнему держал в руках.

– Да-да! Очень шумите! Пожалуйста не шумите. Постарайтесь ходить потише.

То есть все это время он с женой якобы терпел, не спал и страдал, а тут я ему случайно подвернулась, и он в принципе предложил мне ходить на цыпочках или, еще лучше, летать по воздуху.

Возражать и как-то дальше коммуницировать с ним у меня не было ни малейшего желания.

– Хорошо. Простите за доставленные неудобства, – с деланным дружелюбием ответила я. – Можно мне мой конверт?

– Ах, конверт. Да, конечно, – и он нехотя протянул его мне.

Я на каком-то необъяснимом автомате сделала легкий книксен, буквально выхватив конверт из его длинных узловатых пальцев:

– Благодарю вас. Еще раз простите. До свидания. – И не дожидаясь ответного «о ревуара», понеслась вниз по лестнице, не рассчитывая уже застать шарманщика.

Какого же было мое удивление, когда, открыв дверь подъезда, я чуть не влетела в его жену, поджидавшую меня и конверт, неудачный полет которого она видела.

Я растеряно протянула его ей, выдавив из себя застрявшее в горле:

– Спасибо и хорошего дня!

Она лучезарно улыбнулась и сердечно поблагодарила в ответ. На этом приключения оранжевого конверта благополучно закончились.

…Но стоит ли говорить, что оставшиеся четыре дня я ходила по квартире исключительно на каблуках.

✦

МЕТРО

✦

– Флоран, когда ты вообще в последний раз спускался в метро?!

Жервез весело хохотнул, глядя другу прямо в глаза. Их квартет, сидевший за столиком в дальнем углу ресторанчика «Fountaine de Mars», недружно рассмеялся. Социально-политическая дискуссия начинала переходить на личности, перекрывая эмоциональными возгласами традиционный для этого времени шум забитого до отказа зала.

– Ты понятия не имеешь, чем живёт народ, как живут простые люди! Но почему-то рассуждаешь об этих вещах, будто бы что-то в них смыслишь! – продолжал напирать Жервез.

– Но ты вообще-то тоже не из низов, друг мой, – спокойным голосом отозвался Флоран, вертя в руках стакан виски со льдом.

– Это как так?! – возмущённо парировал Жервез. – Я не из низов. Но я всегда с народом! Я каждый день езжу на работу на метро. Я все время общаюсь с простыми людьми, с булочниками, мясниками, с продавцами в газетных киосках. Я всегда с простым людьми и глубоко погружен в их заботы и дела. В конце концов, я член партии…

– Отчаянно метящий в Национальную Ассамблею, – перебил его Марк, сидящий в углу, и с любопытством наблюдающий за разворачивающейся словесной баталией.

– Да, метящий в Национальную Ассамблею! И что? Это нормально строить свою карьеру внутри партийной системы и стремиться стать депутатом. Тебе что-то не нравится?

– Наши голоса ты точно не получишь, – засмеялась Жюли, обводя собрание хитро прищуренными глазами.

Жервез раздраженно отмахнулся от едкой реплики и продолжал наседать на молчаливого Флорана, погруженного в наблюдение за преломлением тусклого света ламп в льдинках, медленно таящих в его виски:

– Ты ходишь в Grand Opera, одеваешься в люксовых магазинах, ездишь на дорогом автомобиле, живёшь в седьмом округе, в квартире, большей по размеру, чем была у Ширака. У тебя всё есть.

– Ты упрекаешь меня в том, что я создал успешный бизнес, который мне приносит стабильный хороший доход? Что у меня был состоятельный дед, который оставил мне эту квартиру и благодаря капиталу и поддержке которого мне удалось мой бизнес построить и развить? Я должен отказаться от всего и жить под крышей на пяти квадратных метрах? Перестать любить оперу? Отказаться от комфорта, которым я в состоянии себя обеспечить, никого не обирая и исправно платя налоги? Ищешь справедливость через уравнение всех по нижней планке? От этого мир, по-твоему, станет лучше и справедливее?

На лице Жервеза не дрогнул ни один мускул:

– Я упрекаю тебя в том, что ты пытаешься рассуждать о том, о чём не знаешь. Ты оторван от реалий нашей страны. От реального положения дел и о тех насущный проблем, с которыми ежедневно сталкиваются наши сограждане, кому повезло меньше, чем тебе, кто не сумел построить успешный бизнес, у кого не было богатого деда, кому приходится ютиться в крошечных квартирках без особых удобств.

Флоран бросил на Жервеза колючий взгляд исподлобья:

– Кому повезло меньше, чем мне? – Он произнёс «мне» так, будто провел ножом по железу.

Жервеза невольно передёрнуло.

– Ну хорошо, нам. Да, нам повезло. По праву рождения и изначального неплохого социального статуса. Но нельзя отрываться от народа, Флоран. Никогда и никому. Особенно если ты осмеливаешься предлагать какие-то реформы, законопроекты и просишь их продвинуть.

– Я ничего не просил.

– Ты хочешь сказать, что ты просто так со мной поделился этим? – Он хлопнул ладонью по папке, лежащей подле него на тёмно-зелёном, слегка потёртом дерматине дивана.

– Я поделился с тобой идеями, – Флоран отхлебнул из стакана, льдинки зарокотали. – Просто потому что знаю, что ты в этом варишься… Мне показалось, похоже ошибочно, что тебе они могут быть полезны. И не только тебе, твоим избирателям. Это всё давно витает в воздухе и при реализации могло бы хорошо сказаться на благосостоянии наших не очень везучих сограждан, о которых ты так радеешь.

Жервез помахал перед его лицом папкой:

– Вот это вот, вот это – чистой воды идеализм!

– Это плохо? Плохо стремиться к чему-то лучшему и идеальному? Плохо думать в сторону лучшего, пусть и пока невозможного? Сегодня невозможно, а послезавтра – вполне достижимо. Без совершенствования и стремления к идеалу невозможно развитие.

– Глядите-ка, какой Томас Мор выискался! – Жервез, всегда не отличавшийся сдержанностью и спокойствием, вскипал. – Спустись на землю, Фло! Очнись! Посмотри на реальных людей вокруг тебя. Начни жить простой человеческой жизнью, какой живёт большинство, тогда и пиши, и предлагай какие-то идеи, если они появятся. Тебе даже багет приносят на дом по утрам. Ты булочника в глаза-то не видел. Ты гуляешь только по своим любимым вылизанным благополучным округам. Ты не идёшь гулять по окраинам, ты не хочешь прогуляться в XVII-й округ, или в XX-й, или в Клиши и Сен-Дени. Ты не хочешь столкнуться лицом к лицу с реальностью. Ты даже не хочешь элементарного и безопасного – хотя бы раз проехаться до своего Defence на метро.

– Далось тебе это метро, – беззлобно, с улыбкой перебил его Флоран.

– Далось! Всем далось! – вклинилась в диалог Жюли. – Сколько мы тебя пытались затащить в метро с Марком. Нам это никогда не удавалось. Ты прямо-таки боишься соприкоснуться с миром подземки, не знающим пробок, заторов и нервотрепок.

– Объясните зачем! – Флоран откинулся на спинку стула. – Объясните, зачем мне это делать, если мне комфортно и спокойно ездить на машине. Если меня устраивают пробки. Если мне хочется дышать приятным запахом кожаного салона, а не испражнениями бездомных. Если я проедусь на метро, что-то изменится в моей картине мира? Есть что-то, о чём я не подозреваю? Я что-то новое узнаю о соотечественниках? Или в метро стало принято посторонним людям разговаривать друг с другом и делиться своими бедами?

– Ты не понимаешь! – перебил его Жервез, сверкая исподлобья колючими серыми глазами. – Метро – это срез почти всего общества, это реальные люди. Наблюдая за ними, можно многое понять. Это неопрятная, местами грязная действительность. Это разные социальные слои. Это разные люди. Разные судьбы, которые считываются с лиц. Одна поездка в метро может тебе рассказать больше о жизни нашего общества, чем вся печатная пресса Франции вместе взятая. Это полезный и важный опыт для всех. Очень заземляющий, скажем так.

– А если я не хочу заземляться? И меня устраивает то и как я живу, и то как и сколько я сталкиваюсь с людьми. Что мне делать, если я не хочу погружаться в тот мир. Я прекрасно понимаю, как живёт большинство, я знаю, с чем им приходится жить и бороться, но это не значит, что мне нужно самому в это погружаться с головой и перенимать всё это на себя. Для того, чтобы понять, что огонь горячий, совершенно не обязательно совать в него руки.

– Ну я ж говорю, что ты буржуй, – смеясь, язвительно заметил Марк.

– Нет. Ну не хочешь, так и не хоти дальше. – Жервез недовольно поморщился. – Но тогда и не пытайся «улучшить» жизнь в обществе, в котором не варишься, – договорил он, ткнув пальцем в лежавшую рядом с ним папку.

Флоран протянул руку:

– Отдай мне её.

– Не отдам. Для истории оставлю. В конечном счете, справедливости ради, это достойный литературный труд. Стиль у тебя в самом деле отменный.

– Отдай мне папку, Жервез, – голос Флорана зазвучал настойчивее.

– Отдам, если ты завтра же спустишься в метро.

Флоран с досадой хлопнул по столу ладонью:

– Святая Клотильда, я спущусь в метро. Отдай папку.

– Вот когда спустишься, съездишь в Дефанс на метро и потом обратно, вот тогда я тебе её и отдам.

– Ты невыносим, – Флоран обмяк на стуле.

– Может быть! Но ты должен это сделать, не столько для того, чтобы заполучить обратно твою папку, а ради себя самого! Снобизм никому хорошо ещё не делал. Будь проще.

Улица Сен-Доминик уже была погружена во тьму, проеденную местами тусклыми светом фонарей и витрин, когда по-прежнему эмоционально спорящий квартет выплыл из ресторана, готовящегося закрывать свои двери до завтрака. Прохожие, погруженные в свои мысли, казалось, стремились быть незаметными и поскорее раствориться в темноте своих парадных. Туристы ошалелыми стайками фланировали по узким тротуарам.

– Завтра ты на метро, Фло! – ехидно сказал на прощание Жервез, помахав папкой перед лицом Флорана.

Флоран беззлобно ухмыльнулся:

– Что не сделаешь, чтобы ты от меня, наконец, отвязался, старина. Но приглашения на нашу с Софи свадьбу тебя надо по-хорошему… лишить.

Жервез театрально заломил руки, изобразив на лице глубочайшую обиду:

– Ты же не можешь так бесчеловечно поступать с другом!

Все рассмеялись.

Флоран попрощался с друзьями и неспешным шагом направился в сторону Бурдоне. Он достал из кармана брюк телефон. Среди множества непрочитанных сообщений он увидел самое важное, от которого по всему телу у него каждый раз разливалось тепло. Сообщение, состоящее из трех простых, незамысловатых слов: «Je t’aime»²

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Строчка из стихотворения Теофиля Готье

(Théophile Gautier) «Tandis qu'à leurs œuvres perverses…»

Вернуться

2

(фр.) Я тебя люблю.

Вернуться