# Хочу сразу чем-нибудь заняться

Альма Лиджиева

Эта просто мой сборник рассказов. О маме, о папе, о мечтах и проблемах, о слезах и воспитании, о сёстрах, ещё раз о мечтах, о планах, о комплексах, о любви, о прямоте, о детстве, о больницах, о повторениях, о мрачном, о сне, о семье.

Маме

## Досуг с Нонной


У Нонны родинка прямо под носом. Кажется, будь она на носу, у девушки не было бы сил отмахиваться от поклонников. Когда родинки переходят на щёку, то поклонников та же куча (научные сведения). А у Нонны под носом. Она пришла с мороженым на почту, чтобы купить конверт. После пошла домой, весь день не подходила к сумке, – привычка откладывать важные дела. Важное дело – это поступить. Выбрала Казань, Медицинскую академию. Собрала документы и отнесла конверт на почту. Там толпа. Все летом только и делают, что швыряются заказными письмами. Потом страдают, баллов не хватает, пробуют куда-то ещё. Нонна пишет под диктовку индекс. Отстояла в очереди целый час, побыла свидетелем неразберихи почтовой системы. Новенькая оператор смотрит, как Нонна записывает в строку, и удивляется. Чему удивляется – родинке.


– Сколько вам платят?

– Я пока тут ещё не работаю, я стажируюсь.

– То есть вы не знаете, сколько вам будут платить?

– Знаю, – оператор протягивает сдачу. – А почему ты выбрала медицинский?

– Не знаю.

– Тут надо дописать «От кого», – возвращает конверт Нонне.


Нонна пишет «Безденежных Нонне». Почерк немного брыкающийся. Возможно, Нонна в этом году поступит и станет врачом. Девушки, которые приносят несколько конвертов и быстро всё заполняют, бесят. На них даже смотреть не хочется. Инга Густомясова поступает сразу в Петербург, Москву и, тоже, в Казань. Одна тоненькая девушка поступает раз в неделю. Эту неделю она, кажется, пропускает. Молодые мальчики поступают, ей-богу, странно, им, кажется, и не нужно никуда поступать. Они просто приходят и хихикают.

Нонна больше не появляется, видимо, поступила. Здравствуй, Казань?


Пять лет в городе без Нонны. Ужасный ветер. Каждый день думаю о ней. Без неё как-то не на месте. Где ты, моя прекрасная. Где ты, моя драгоценная. Почему-то мы с тобой растерялись. Всё самое хорошее в твоем имени. Красивая лошадка и четверо в белых брюках, шутка. Ты моя лапушка. Пытаюсь уснуть, закрываю глаза, а вижу её волосы, которые даже не волосы, а жгут в чёрной резинке. Только не стригись, смотри, и не выйди замуж, я же убью твоего избранника. А если всё-таки выйдешь, то не меняй длину. Поражаюсь, как ты засела у меня в голове. Всего только день-два виделись, и разговор микроскопический.

После всего, Нонниной беспечности – протягиваю ей конверт, а она с мороженым в руке – я трачусь на молоденьких пахарей, которые меняют летом шкуру, записываются на тренинги и мастер-классы по удалению как бы памяти, ну, а как ещё назвать склонность сжигать и рвать трудовые книжки. И этого много, так много, что Нонна остаётся на дальнем острове, который ни на что не похож. Забыла бы тебя, да никто не заставит. Заставила бы себя, да никто не поможет.


Она приехала на похороны мамы. И ветер был ласковый. К столовой шли чёрные люди. Почта скинулась на погребение, как и все. Все же друг друга знают. А у девушки не туда направленные желания, которые, она знает, ничем не прикрыть и не заменить.


В столовой все сначала подходили к фотографии матери Нонны. Потом шли к накрытым столам. Здоровались с сестрой Нонны, её отцом и с ней.

Девушка увидела Нонну.

На ней зелёное платье. Она полновата. У неё, как же это называют, тип весна-лето. Много тёплого коричневого. На почту тоже приносят такие тени. Продавец уговаривал женщин: «Возьмите коричневые. У вас их тут все любят». И тогда девушка засмеялась, потому что это было правдой.

Нонна встала и начала говорить.

Очень высокий ясный голос. На коричневом поясе что-то золотое. Какие-то металлические элементы. На туфлях на каблуке такие же выпуклые круглые штучки.

Она немного скомкано вначале говорила, потом стала увереннее. Всего двадцать два года и примерно двадцать слов благодарности за то, что пришли, и сочувствуем.


Девушка пришла домой и легла. Мысли такие:

А вдруг это мой последний день жизни. Она меня не помнит, наверное. А если я умру завтра, то это всё? Это всё, что ли?


Встала с кровати с прямой спиной.


Как, блин, долго это в себе держать? Как я это скажу? Я хочу признаться.


Бездомные собаки всех достали. За детей страшно. Местные собрались и начали отстрел, а администрация оштрафовала. Отец девушки вообще-то любил собак, но надо было что-то решать. Он пошёл в сарай, взял из кучи черенки, распилил их и принёс на одно такое собрание. Образовалась дружина. Ходили с палками, работали. Отец девушки не видел, конечно, что его дочь прямо сейчас умирает от любви, о нет, к девушке. Он был занят делом.


Утром зашел к ней в комнату:

– Болеешь?

– Нет.

– На работу не идёшь?

– Иду.

Встаёт, лицо опухшее.


Идут вдвоём по широкой улице. Отец с палкой.


– Доча, ты знакома с теми девочками?

– С какими?

– Безденежных. Когда это, в субботу хоронили же?

– Я их не знаю так чтобы близко.

– Вчера их видел, за водой приезжали. Отец у них слёг.

– Ясно.

– Устроила бы себе дОсуг, а то трудишься-трудишься.


Дальше уже молча. Завернули, сократили. Идут по пустырю, и каждая выемка, вдалеке и вблизи, ей кажется очень, очень важной.

## Акушерка


– Это слово «акушерка», оно ведь французское?

– Да вроде бы.

– Хочу во Францию.


Всем поклонникам Жана Эсташа


Акушерка стоит и смотрит в окно. За окном идёт стройка, стучит высотка. Почти в каждом окне оранжевый жилет. Во дворе вышла ссора, парни встали в круг и что-то там заразмахивали руками. Разошлись. «Покатили в родовую каталку!». Акушерка развернулась и нечаянно ударилась о батарею бедром. На бедре у неё будет синяк. Но ничего, ничего. Главное, чтобы он недолго доставлял неудобства. Через полчаса акушерка вышла вся в слезах. Родился болотного цвета существёныш. Но жизнерадостный! Жизнеподобный. Выживет. Из-за стресса взяла такси. Дома отвечала спиной всем. Оставьте в покое, нет, не голодная. И снится чудный сон Татьяне. Ей снится, будто бы она одна на снеговой поляне печальной мглой окружена. В глазах как будто песок, и он устанавливает свои законы. А в голове «надо быстро поспать». Один бок стал запретным из-за бедра. А тот бок, где сердце главенствует, – нелюбимый. Остаётся спать на спине. Заложила за спину руку и обнаружила у себя там нарост, поближе к шее, вроде бородавки, огромный такой, как фундук.

Чтобы встревожиться, надо быть в ладах с нервной системой, а у акушерки сегодня сбой.

Подняться бы спокойненько с постели и подойти к зеркалу, а по пути к зеркалу захватить валерьянку и глянуть, что там у нас наросло.

Всё-таки странная жизнь. Бабушка была акушеркой, маман была акушеркой, и все родили по одному ребёночку. Всё-таки зачем надевать рубашку меньшего размера. Застегнула так, что аж платизма «отклеилась», и, наверное, из-за этого натёрла шею. Как всё-таки конфликтуют униформа и лишний вес. Вышла из отшельничьей кельи. Из залы подняли подбородки мама с бабушкой, у мамы на глазах очки для чтения, а бабушка, укутанная как Амундсен. Их жалко. И так больно, что живут в одной квартире и отдаляются друг от друга. Казалось бы, хороший повод сблизиться сейчас же. Покажи им свой фундук, они его вылечат. Нет. Пошла, угрюмая, в аптеку. А в аптеке очередь. Она стоит и носом чует, что скоро начнутся проблемы.


Девушки получили свои пакеты, отошли от стойки. Всё внимание теперь нашей страдалице. И она забыла, как называется то лекарство, которое отжигает бородавки. Из головы вылетело. Фармацевт приглушил радио и посмотрел светлыми глазами:

– Пожалуйста, говорите.

– А… у вас есть это… башкирское средство… которое снимает отёк…?

– Кажется, знаю, что вас интересует. Сейчас посмотрю.


Он исчез в рядах. А акушерка начала непроизвольно произносить что-то, возгласы какие-то из горла её начали вылетать, и одновременно с этим вот какие изменения в ней ещё происходили: шарф, завязанный сзади “бугром”, немного сдавил шею. Шарф её попросту душит. Расслабила шарф. И когда прозвучало «Какие рекомендации по употреблению там были, не помните», перед светлоглазым парнем стоял уже как бы человек-слон из оригинального фильма. Акушерка стала, мягко выражаясь, особенной. А причина – фундук. Нет, причина, на самом деле, отсутствует. Даже синяк на бедре доставал, если его задеть. Этот же нарост никак не доставал её. Но он увеличивался! Она увидела себя в аптечном зеркале у входа и офигела.

– Куда вы? – крикнул парень.

«Чего ему, я же ничего не купила», прогнала быстро в своей голове, а голосом ответила:

– Домой.


В квартире.

Она с поднятым шарфом во всю высоту рук прошла мимо залы. А шея росла и росла, занимала пространство.


Акушерка у зеркала сидит и держится за своё нечто. Мысли слёзные: «Если ты будешь так расти, то меня выгонят с работы. Скажут: “мы не допустим, чтобы детей принимало такое чудище, как вы, Римма, ведь на шее у вас величайший горб в истории Риммы. Вы уволены! Жаль, но ничего сделать не можем”». Так и вышло. Римма от матери с бабушкой закрылась шарфом, а от сотрудников и руководства так же не спрячешься.


Если бы и были хоть какие-то шансы, они бы не изменили результата всей этой грустной ситуации.


Так что, так и вышло, скажу я вам, забегая вперёд-вперёд.


Пошла обвязала голову куском тряпки, чтобы быть похожей на кочевника. Ну хоть немного. Ходит по квартире. Шея – огромна, голова – огромна.

В общем, в эту ночь тоже не заснула. Задевала всё и гремела.

А как заснуть с этой тряпкой на голове? А как заснуть с этой чёртовой шеей?


Самостоятельный монолог акушерки


«Сегодня был непростой день. Утром, перед работой я поговорила с парнем со стройки. Он сказал:

– Акушерское дело обширное, ты когда-нибудь задумывалась, сколько детей ты хочешь принять в этот мир?

– Принять?

– Да.

– Я не принимаю детей, я их проводник.

– Всем бы знать так своё предназначение. Молодец, акушерка. Ты всё чётко сказала.

– И ты тоже молодец.

– Что?

– Странное я себе выбрала занятие. Вроде бы пиздатое, но всё равно у меня непростая работа.

– Акушерка, я от тебя в восторге. Ты сделала мне день.

– Да? Я так рада.

– Пиши каждый день. Когда получится повесть, выложи её на прозе ру.

– Я поняла.

– Ладно, давай!»


Так и сделала. За некоторые описанные случаи ей стыдно. А за другие – странно. Но нигде не встретить такую удивительную историю, в которой у акушерки за одну ночь выросла шея.

## Ещё чуть-чуть практики


Сегодня съел два йогурта и больше ничего.

Зачем считаю еду?

Мама считала.


«Ну-ка, покажи, сынок, силу!», «Съешь две ложки».

Что ж, ответим на это грудной клеткой.

И показываю силу. Стараюсь, потому что хочу, чтобы похвалила.

«Чьи колготки беспризорничают?», «Мои!». Сестра бежит в комнату, надевает. Два шва сзади, один спереди.


Нашёл кассетную запись, где мама, пьяненькая, говорит о том, как бы она хотела, чтобы мы, её дети, стали победителями. Надо ли видеть в этом вопрос репутации?


Я не из чёрствости так говорю. Просто пришло время узнать.


Дело в том, что теперь я хочу говорить с ней.


С мамой.


Прочитал одну вещь. Очень понравилось, как женщина устанавливает связь с покойной своей матерью. Способ очень простой: надо лечь на спину и дождаться, когда потолок станет воронкой, потом должно появиться лицо, и разговор начнётся.

Так легко, вообще никаких сложностей.

Как настроюсь, надо попробовать.


Ночь.


Я лежу и говорю себе: просто смирись и думай о своих подошвах. Пришло время подумать о них основательно.


С победой над подошвами приходит смех. И я стараюсь его высмеять, потому что: а) мама любила смеяться, и я люблю смеяться; б) смех – это самая адекватная ваша подружка (по Уиллу Смиту); в) это система вознаграждения мозга так действует, не я этим управляю.


Лежишь себе спокойно, ржёшь. А связи-то нет, не то что воронки. Я решаю укрепить процесс дыханием.


От такого сеанса «Думай о подошвах» не устаёшь, нет. Расслабления, конечно, ноль, но нужна практика.

И, естественно, силы.


Утром, как открыл глаза, в ушах: «Дима, утро». Я встаю, топаю на кухню. Из окна пахнет рыбой и дедушкиным садом. Странная смесь.


На работе я пропускаю обед и читаю статьи. Оказывается, запахи диктуются импульсами. Значит, рыба могла быть настоящей, а сад – чёрт подосланный. Или наоборот. Ясно одно: когда я, зомби, шёл на кухню, я был ещё в каком-то междуречье.

Ух, крутота.


Позвонила сестра, я пообещал, что оцифрую и пришлю ей мамину запись.

Нас двое: я и сестра. Я ей рассказал, что утром слышал, как мама меня будит, и сестра сказала: «У тебя, наверное, тиннитус, шум в ушах, потому что у меня так же».

«А это связано с запахами?», – спросил я. «Это связано с ушами», – ответила она, потому что не знала наверняка.


В метро засмотрелся на седого человека, который через лупу читал газету.


В один момент в вагоне свет погас и тут же включился, и я увидел, как человек с газетой закрыл глаза, но не изменил позу.


Опять ночь.

И вот я лежу. Ещё чуть-чуть практики, и связь наладится. Вся платформа моя поедет, будет коннэкт.

После дождя, как всегда, с улицы тянет жасмином. Я потому и открыл окно.

Смотрю в потолок, и то ли тени кустов шевелятся, то ли на потолке есть таблица эксель.

В каждой клеточке по две буквы: ди-ма-ут-ро.

Ди-ма-ут-ро. И так по всей таблице.

Клетки сгладили свои углы. И я принял это за улыбку. Но внутри захотел, чтобы мне вернули нормальное зрение. И вот я уже смирился, как вдруг таблица схлопнулась.


На улице кто-то разговаривал, и особенно точно залетела фраза: «Мечта сбылась!».


Повернул голову и увидел, как раскачиваются занавески, и я принял это за одобрение.


Ну-ка, подумай о подошвах. Ещё чуть-чуть практики.


Когда вспоминаем с сестрой маму, удаётся увидеть её по-новому и по-новому осмыслить. Основное – это отсутствие защиты. Помню, мама лежит в гробу, а сестра сидит рядом, глаза уже сухие, и говорит: «Мама как будто спит». И мне тоже так кажется.

Потом она гладит мамины ноги.


Лицо её вроде спокойно. Кажется, сейчас она может пожелать маме спокойной ночи, но мысль отскакивает. За неактуальностью.


Я проснулся от того, что вник в слова, которые прокричали в окно. Побродил по канавкам гласных, «сбыл-а-сь мечт-а», и почему-то закашлялся.


Но потолок снова становится таблицей. Если это такое вступление, ну ладно, дождусь. Я же на слово поверил.


– А знаешь что, мама, – говорю я в темноту. – У меня тиннитус, и очень хочется кушать.


А потом я всё-таки уснул.

## Женщина из Икряного


После смерти мамы папа сказал, что у него есть сын.

От женщины из Икряного.

Кто она, эта женщина. Какая она. Это меня, надо сказать, не отпускало. Может быть, она какая-нибудь хихифешка, если по-доброму. А может нормальный человек.

Мне было интересно, поэтому, когда я приехала в отпуск, просто спросила у него:

– Поедем?

– Куда?

– На сына твоего смотреть. И на мать его.


Так мы решились. Мы обзавелись сумками и рюкзаками фирмы Shell (это моё маленькое гилти плэжа) и наметили маршрут, потому что до Икряного нет прямой дороги.

Отец сказал, что дети главное в его жизни. Я кивнула.


Моему отцу, сейчас вспомню, было всего только двадцать три года, когда я родилась. И во время моего рождения его не было рядом с мамой. Он отлично помнит это и сам. Не было в городе, не было рядом. Он был где-то на дороге, не мог выехать откуда-то и там же на дороге подрался с каким-то парнишкой.


Представляю его дерущимся на дороге. И представляю маму, рожающую меня.


Мама лежит. Появляюсь я.


Дорога. Папа толкает какого-то парня в грудь, волосы у него в пыли – парню удалось сбить папу с ног. Папа тогда носил длинные волосы.


Я вижу саму дорогу. Она уходит вдаль и ничем не кончается. Блестящий асфальт похож на другую планету и сходится с горизонтом. Когда я это представляю, мне кажется, что я там, с ними. Несмотря на то, что мои родители в разных местах, а меня ещё нет.


Мне однажды в поезде загадали загадку: кто кому в семье не родной.

С кем только не поговоришь, пока едешь в поезде. Хоть как-то развлечься.


В мои пять лет отвечаю, как это, в семье все родные. А мне говорят, отец и мать не родные.


И до меня доходит истина. С этим не поспоришь. Ну только если не кузен и кузина, как в некоторых культурах. Но то – не то.


До меня доходит сама суть. Она прекрасна. Это значит, что брак это союз совсем разных, никак не связанных людей. Эта мысль доходит до управляющего, так сказать, центра, и так я хорошо чувствую правду. Если можно так сказать – правду во всей её красе. Отец и мать не родные. Они выбрали друг друга. И началась жизнь в браке.

Мне нужно читать лекции об этом. Проехать, что ли, по стране с курсом каким-нибудь. Авось, наберу себе на панталоны.


В целом, родители прожили довольно жёсткую жизнь. Жизнь шла и так, и сяк.


Они, наверное, посмотрели на меня, маленькую, и никого больше не захотели произвести на свет.


Мамы нет с нами одиннадцать лет. Отец вдов одиннадцать лет.


Через пять лет после смерти мамы я вдруг узнаю о женщине из Икряного.


– Ну ладно. Хорош, – говорю я. – Ты же шутишь, пап?

– Нет, не шучу, – говорит.


Опустил голову.


Непривычно. Какой-то найтмейр.

Я поверила в эту женщину из Икряного вскользь вначале. Даже не разозлилась на него. А потом мне стало интересно.


И в один день в час дня мы взяли наши рюкзаки и пошли на вокзал. На вокзале было пыльно и безлюдно. Я не спрашивала билеты, всё купила через приложение. Мы постояли и поняли, что автобус не придёт. Уже пятнадцать тридцать, а уведомлений так и не получила. Папа молчал и не жаловался, он просто как будто о чём-то переживал. Лицо у него было напряжённое какое-то.

Я смотрела на него и подумала, как же он постарел. Но всё равно красивый у меня папка. Погоди, женщина из Икряного, он ещё тебе покажет.

А о сыне её я как-то, честно говоря, забыла.


Автобус так и не пришёл.


Вернулись домой. Как только сняли рюкзаки, он сказал, что у него болит спина. Боль невыносимая.

Он лёг. Посмотрела я, как он ложится, и пошла в аптеку за пластырем. По дороге думала: «Слушай, женщина из Икряного, мой папа бычьего здоровья человек. Таким всегда был. И спина никогда не болела, как и ноги, как вообще он весь. Если такое случилось – не пришёл автобус, чуть не отвалилась спина – это означает, мне абсолютно точно нужно тебя увидеть, женщина из Икряного».


Я пришла, налепила отцу на спину пластырь, переоделась и села рядом на стул.


И он рассказал мне историю.


Как сейчас помню, он лежит, водит по стене рукой (его привычка) и говорит изменившимся от закинутости головы голосом.


– Ты тогда была маленькая. Я провожал Юрика, маминого брата. До Сушей мы на попутке доехали и пошли на поезд. Юрик всю дорогу говорил. И я ему сказал: «Сам доедешь?». Он удивился так, но поехал. Мне легко стало, когда он на поезд сел. Я пошёл пива попил с мужиками. И там она стояла. Она сама хотела познакомиться. Стояла с нами. Стоит, стоит, а я думаю, дай познакомлюсь. И она меня к себе повела. Она сама хотела. Хорошая. Её зовут Зина.


Я засмеялась. Я так и знала, что у неё короткое имя «супротив» маминого длиннющего, как все реки мира, – «Александрина». Смешнейший факт в том, что окончания имён одинаковы. Папа не слышал меня. Он просто лежал и говорил.


– Она говорит, хочу ребёнка. А ты парень видный, может, не сможешь меня забыть, приедешь. Будем сына растить. Она много говорила. Она сама хотела.


Тут папа потянулся рукой вниз, он хотел узнать, который час. А телефон возле круглой ножки кровати (тоже привычка) не нащупывается. Там не было телефона. Телефон был в маленькой сумочке, которая шла в комплекте всей этой замечательной продукции Shell. Моя работа рекламщика и сюда пришла. В жизнь.

Папа искал телефон и не находил. Секунд двадцать он водил один и тот же полукруг. И ничего не находил. Я решила помочь ему.


Интересно, подумала я, как чувствует себя теперь эта женщина из Икряного. Что делает, жива ли вообще, родила ли сына.

До меня не доходит, что у меня, может быть, есть брат.


Нужно сходить за его телефоном. Значит, нужно встать. Я встала со стула. И нужно пойти. Я вышла из комнаты.


И я услышала его изменённый голос:

– Доча, ничего, что я это всё тебе рассказываю?

– Нет. Что тут такого? – сама себе аж поверила.


Идиллия у меня с отцом, просто идиллия. Схватила за ручки и втащила рюкзак, как пленного, в полутёмную комнату. Развернула. Достала маленькую сумочку. В ней не было телефона.

– Блииииииин, – папа начал расстраиваться. – Я ж его туда вниз положил. Он через щель, наверное, вывалился.


«Женщина из Икряного, ты что творишь?», – думаю. «А ты и впрямь колдунья, женщина из Икряного».


Я ищу во всех карманах. Телефон не находится.


И мы сидим и молчим.


Вдруг приходит мысль. А ведь это измена. Он изменил маме.


В моей семье разве было мало любви? Нет, они всегда смеялись вроде бы, когда я видела их вместе. Они обнимались. И прозвища друг другу давали. Всё было: ссоры, скандалы, но и любовь была. Мне кажется.


Но когда появилась эта реальная женщина, я, видимо, провела черту между прошлым и этим днём. Весь мой такой собранный и уверенный отец, потерявший телефон, лежащий с болью в спине, жаловался, вернее, сожалел, что признался. И темнота комнаты его уменьшила. И меня уменьшила.


И как к надежде я возвращалась к блестящей дороге, у которой он стоял тридцать шесть лет назад и ввязывался по молодости в драку.


Зачем-то мне нужно было узнать об этой женщине и даже попытаться с ней познакомиться.


Сидела и смотрела на отца своего с его новыми хворями, или как назвать эту новоявленную боль в спине, вместе с потерянным телефоном и новым статусом, который не произносится в случае одиноких уменьшенных людей.

## Бали


Мы с ним прилетели порознь. Сначала я, потом он. Теперь мы оба загорели, получили много впечатлений от красот, от океана, от солнца, от всего. И мы шли однажды молча вечером по берегу. Я прошла немного вперёд. Мы с папой никогда не умели ходить вместе, всегда кто-то впереди, а кто-то плетётся. И мне показалось, что он снимает на смартфон, как я иду. И комментирует: «Моя средняя дочь. Кых-кых-кых».


– Пап, от твоих видео, знаешь.. Тебе надо что-то с одышкой делать. Они хорошие, просто одышка.


Говорю громко, жду его.


Мы две недели на Бали. Мы так далеко от дома. И папа меня всегда снимает: я за столом, я читаю, я сощуренная от солнца, я сижу с ногами на стуле. Папа постепенно становится похож на местных, и он постоянно ходит со своим изобретением – самостедикамом. Снимает, скидывает на диск, снимает, скидывает на диск. У него передвижная студия по видеомонтажу. Всё в тряпочных сумках. А нельзя не снимать, потому что свет тут дай-ба-жэ, грех не снимать. И мы с ним действительно тут живём, не чувствует, что нам нужно уезжать, никто из нас этого не хочет, живём как будто тут и останемся. И папа, как всегда, тяжело дышит на всех этих видео. Я смотрю и слушаю. Он загружает эти видео в свой блог. Его блог это бог. Он выходит в эфир.


Я думаю, ну какой мой папа странный человек. Только после шестидесяти лет он в самом деле начал жить. И открылся такой непоседа в нём, открылся такой мощный талант.

Эти видео в самом деле хороши. Получается, он снимает свою жизнь, жизнь вокруг, свою дочь.

Наши разговоры…

Мы решили все вопросы, не осталось ничего, никаких обид, никаких обид, ничего такого, от чего был бы стыд или зудело где-то, как непонятная боль.


И подумала, что, может быть, останемся тут жить. А что, сковородки у нас есть. Но, когда я предложила, папа засмеялся. И сложил все свои тряпочные сумки и кульки в чемодан. Сказал, едем домой.

Я.

Начала.

Спорить.


Когда-нибудь мы вернёмся домой. И дальше будем жить. Но Бали – правильное изменение.

Правильное.

Всегда есть какой-то путь. Всё готово.

## История о простушке


Уронила телефон в воду. Обхватывает голову. Беда. Утром готовила траву (зверобой) для отца. Чтобы дать остыть настою, вынесла на холод. Кипятила воду, чтобы в остывший настой долить. Но папа занёс и спросил: «Что это?». Ответила: «Остывает». Он вернул миску в кухню, опустошенную, трава облепила края и дно. «Ты зачем выпил?» – «Ты же сказала, остывает» – «Надо было долить и по два пальца, не всю её пить, а за тридцать минут до еды!». В сердцах, кривя лицо своё, с красными от жара щеками причитала девушка. Отец был обижен: «Ничего для меня не делай! Ни-че-го!». Захлопнул дверь. Она глядела на эту миску и думала.

Он живёт как собака. Во двор вынесут, значит – мне. Так думает пёс. Знал, что она готовила ему, чтобы он поправился, чтобы улучшить самочувствие его, это питьё из настоя, и, увидев остывающую миску, в которой не был еще настой, а просто заваривалась трава, – выпил.


Жить с предубеждениями. Каждый день жить, друг другу не угождая. У каждого своя посуда. Звуки на кухне разные. Стоят за столом, сгребают каждый своё варево в посуду, она – деревянной лопаткой, он – дырчатой ложкой, которая шумовка. Она стоит и стучит лопаткой, отбивая от стенок кастрюльки пшено, он стоит и звенит своей шумовкой в большой высокой кастрюле.


Телефон в воде. Уже не починишь.


Чтобы загладить вину (жалела, что кричала на своего беднягу-отца), стала мести двор. Перья, песок и снег. Перья от куриц, ощипанных с прошлой недели, песок и снег с неба и земли. И грызёт чувство вины вместе с ними, тремя различиями, раз полоска желтая, раз белая, и метла вся в перьях.

И почему-то хочется плакать.


Разговор с отцом никогда не клеится. Всегда в конце – его планы: «Я завтра пойду за краской», «На баланс мне надо кинуть».


Необычный день, думает девушка. Сидит в туалете, глядит в щель двери, затягивается.

С утра накрасила ногти, тушью воспользовалась, принялась себя перед умывальником фотографировать, а телефон упал прямо в воду. Теперь сохнет на печке. У неё только одно ярче: «Если вынесли что-то во двор, значит – мне». Живёт мой папка как собака, обыкновенный дворовый пёс, молчит, ничего не просит, мучается, ходит жидко. И пустую миску он вернул как-то по-собачьи. Девчонка папу, неизвестно, любит ли. Не зная, живёт. «Не ему же ногти красить!». Ждёт защиты от кого-то. У неё простая голова, длинноволосая и темная. Ростом маленькая, полненькая. В своей жизни уже любила раз. Возможно, раньше была умной, а теперь у неё мечта есть. Какая, не скажет.

## Мини эк күдрəв үстə – У моей мамы кудрявые волосы


После того, как мы с ней посидим до поздней ночи, на следующий день она говорит мне, кладёт ложку на стол и говорит: «Сидела тут вчера с веками трёхэтажными».

Как же мне сложно было писать сочинения. Это она недовольная, это она, как мне думалось, злая. А она просто сердилась на меня из-за того, что я не могла написать сочинение сама.

Как же хотелось спать.

Веки действительно становятся «трёхэтажными», когда хочется спать, по крайней мере у калмыков).

Мама как будто ко мне не была нежной. Я помню, что даже самые милые моменты она как-то срезала. В отношении меня (мне так всё время казалось).

Переосмысливаю её всю. Характер, привычки, всё, что я помню.


Мой первый класс. Нужно сделать домашнее задание – выучить части слова.

Я до того не въезжала, что получила по башке. Я тупая. Слезы капали прямо на страницу, над которой я сидела час. И я увидела ещё, что она расстроена. Мама.

Утром уже в школе я смотрю на эту же страницу и слышу голос учительницы: «Так! Части слова?». И это звучит для меня как заклинание, в прямом смысле слова. Я выпаливаю с места: «Приставка, корень, суффикс, окончание!». Я знаю, что говорю.

Получается, урок выучила «на зубок», но были слёзы и нервы. Плюс по голове дали.


И такие вещи, оказывается, тебя формируют. Ты становишься человеком какого-то типа – позитивным или негативным, или просто тревожным. Я, видимо, стала тревожной в пассивной стадии.

Но как же было, чёрт, сложно.

И спать как хотелось.

Жить – сложно. Жизнь не сладкая. Такие мысли.


Пэй Мэй в «Убить Билла» бьёт Беатрикс палкой, когда у неё не получается пробить доску с короткого расстояния. Так что мама мне помогала, как Пэй Мэй. Хаха.

Так странно. Мама теперь может быть хоть кем.

Посмотришь интервью с Людмилой Улицкой и думаешь, а ведь вполне возможно такое, что мама стала бы похожей на женщину с таким же низким голосом, с навсегда короткой стрижкой, или на актрису с фигурой девочки, ну ту, как её зовут, не помню, американскую актрису.


А может быть, мама со своими братьями и сёстрами сделала бы что-то для рода, какой-то семейный ритуал, который стал бы общим праздником. И мы бы с мамой стали общаться реже или, наоборот, чаще.

Я все время думаю о том, какими были бы наши отношения. Я ведь дочь, которая «профакалась». По крайней мере я так себя чувствую.

Стоп англицизмам.

У меня комплекс провинившегося ребёнка. Да.

Как-то живу.

Сейчас почему-то подумалось, что истории, которые рассказываю о маме людям – это фильм. Неснятый фильм.

Сейчас почему-то подумалось ещё, что в кино только Квентин Тарантино и прав.

Хотя.

Узнаешь как-то вдруг из статьи, чем занимается Мартин Скорсезе, и начнёшь думать, что только Мартин Скорсезе и прав. А чем он занимается? Он сохраняет редкие фильмы, создаёт фонд, ищет старые ленты. Я с большим интересом этим занималась бы тоже. Только не знаю, с чего начать.

I’ll tell you what. Старт англицизмам.

Я помню вот что. Я стою возле входа на стафф. Я работаю официантом в «Планете суши: Звездочка». И мне нужно вымыть руки. Я иду в то место, которое официанты называют stuff. Там можно поесть, отдохнуть, потрещать. Когда я подхожу к дверям, я нечаянно подслушиваю разговор моей сестры по телефону – она сидит там. Моя сестра работала в ресторане, она меня туда и устроила, я была второкурсницей. Я в детстве часто подслушивала её разговоры. С одноклассницей, например, они говорили о поцелуях.

Наверное, я хотела жить в каком-то фильме, или играть в какую-то игру.

Это грех, что я подслушивала?

Наверное, да.

Ну, в тот раз в ресторане я не специально. Стоя у двери, я услышала, как моя сестра расстроенно говорит в трубку (одновременно она что-то убирает у себя с подола): «Не хочет работать». Я понимаю, что это она обо мне, и она абсолютно права. Сейчас, если бы я могла вернуться в то время, я бы сказала себе: «Радуйся, что мама хочет знать, как твои дела. Радуйся».

Мама звонила ей, чтобы спросить, как я.

Я тогда была как Лестер Бёрнем из «Красоты по-американски». Со мной говорили как-то по дуге, через кого-то.

Неправильно, что я стыдилась того, что работаю в ресторане. Я как трус отключала телефон, прекращала что-либо понимать вообще, через какое-то время включала телефон, видела, что кто-то мне звонил и я не перезванивала, а ходила на полусогнутых. А надо было перезванивать, надо было просто с кем-нибудь говорить. Потому что звук вообще очень важен.

Странно опять же. Я легко уношусь в эти воспоминания. И с трудом, просто волоча ноги, иду туда, где всё связано с мамой.

Быть плохой дочерью, кто вообще этого хочет.


Мне запомнились рассказы одного моего приятеля о его маме, то, как он говорит об их отношениях. «Просто я люблю её очень», он говорит. Мне это запомнилось – и накрыло. И захотелось, чтобы у меня была такая же семья, где все за одного. Мне этого очень хотелось.

Например, вечером кто-то приходит в гости. Слышен смех, музыка, телевизор включён. И всем нормально, все друг друга слышат.

Всё ведь получается таким, как задумываешь в самом начале, целиком и полностью. Только детали ускользают. Ты их не чувствуешь. А надо бы чувствовать.

Я бы очень хотела думать, что моя мама прожила счастливую жизнь. И что у неё было всё, что она хотела. Вообще всё, что хотела.

Не очень хорошо помню тот её список, но мне кажется, там было – машина, квартира в городе. А что дальше, – наверное, магазин. Мама хотела, чтобы был магазин. Хотела построить новый дом.

Опять это чувство.

Я думаю о маме так, как будто нужно о ней думать, как будто восьмое марта. «Надо поздравить женщину, девушку, девочку».

В общем, вспоминаю маму так, как будто это нужно ей. И к тому, что я вспоминаю, я прибавляю мысли о том, как мне не хватало её любви, нежности и внимания. Работа для психоанализа.

Мои вопросы и чувства эти, я же их записываю, вполне закономерны. В том смысле, что надо просто пережить. А как переживу, тогда и станет легче. Только вот когда станет.

Сегодня 3 августа, мамин день рождения. Её нет десять лет.

В 65 лет, мам, ты молода, мне так почему-то кажется. Выглядишь «цивильно», это твое слово)). Ты, что называется, сделала себя по-новому. Я не думаю, что ты сильно изменилась бы внешне.

Я думаю, что вы с папой стали бы внимательнее друг к другу. Вы же с папой встретились и родили нас всех, пятерых. Я думаю ещё почему-то, что ты написала бы какую-нибудь книгу.

А дальше, что может быть?

Мы с мамой сидим на кухне за высоким столом, за которым мы обычно обедаем. Мы пишем сочинение для меня в школу. Стыдно. Мама пишет, а я ничего не понимаю, просто сижу. Не могу составить ни одного предложения сама. Мама сидит со мной над этим сочинением до часа ночи. Это очень, очень поздно, я никогда ещё так поздно не ложилась. Глаза слипаются, веки становятся трёхэтажными. Я просто хочу, чтобы она меня отпустила. А ей хочется, чтобы я умела писать сама.

## Мечта


Одна женщина в панамке стояла в саду и держала в руках лейку. И после долгой паузы что-то сказала.

Это я стою в панамке. Мне шестьдесят лет. И я наконец сделала татуировку на плече. Ящерку. Плечо от солнца натянутое, панамка белая, лейка жёлтая. Перемена есть. Но я чувствую себя собой как никогда раньше. И помню всё, что я делала, и помню всё, что со мной приключалось. Почему ящерка? Да потому что.

Солнце приятно печёт.

## Надо мной живёт странная семья


Надо мной живёт странная семья. В квартире узкий коридор. Поэтому, когда семья собирается, все толкутся возле порога. Старший сын придумал брать свою обувь, выходить с газеткой на лестничную площадку, стелить её и обуваться там. Потом газету в трубочку и в карман. Все трое стоят и ждут мать, пока она закрывает дверь. Детей у неё трое, сын и две дочери. Двенадцать, десять и семь лет.


«Я всегда думал, что мы будем богатыми. Я думал, вырасту и стану работать, и тогда мама моя перестанет ходить на работу, станет больше улыбаться. Я стану кормильцем, мамина надежда. Мои сёстры окончат школу с отличием. Вера поступит на врача. Аня станет клоуном, как она мечтает. Я где-то прочитал, что самым младшим в семье уготована роль комиков. Что что бы ни сделал младший ребёнок, он будет пытаться развлекать. Это здорово, когда в семье много детей. Просто побольше бы денег. Но я всё равно всегда верил, что мы будем богатыми.

Я взял лист бумаги и написал: 1) Хорошо учиться; 2) Слушаться маму; 3) Следить за сёстрами; 4) Сливать за собой; 5) Вылечить лоб; 6) Съездить на море всей семьёй.

Когда перечитал этот лист через пятнадцать лет, я подумал, что я был какой-то скучный. Но мне это только казалось. На самом же деле я был готовый.

Как вышло в жизни.

Однажды ко мне пришли вечером одноклассники и сказали, что им надо, чтобы я пересел на заднюю парту, чтобы на моё место пересел Крюков. Я спросил: зачем. Они сказали, это нужно затем, чтобы у Крюкова были шансы на хорошие оценки. Я спросил: как это относится к смене места. И тут я получил в глаз. Я совсем не ожидал удара и упал. Но никто не услышал. Дома были все, но никто не услышал. Мама была на кухне. Сёстры сидели в спальне и чем-то занимались. А лежал в нашем узком коридоре. Я открыл глаза и увидел их. Они стояли всё там же, мои одноклассники, Крюков и Шагабаев. Я встал и сказал: уходите. Мама вышла в коридор и увидела их, она держала в руках мусорный пакет. Они заспешили, но Крюков всё равно успел бросить через плечо: «С понедельника, короче, ты сидишь сзади».


У нас в классе очень классическая иерархия. Отличники все сидят впереди. С понедельника я сидел на последней парте, как мне велел Крюков. Сейчас Крюков стал хастлером. Это занятие ему подходит.

Забавно вспомнить, что тогда же, когда Крюков пересел на первую парту, где сидел раньше я, ему дали по биологии тему для доклада «Энергетическое сочетание злаковых в технологических картах образовательных учреждений». Более сильной бредятины даже мне не попадалось. Но он как-то выкрутился, он сдал четырнадцать страниц и в них, кажется, на два процента была суть, остальное вода. Ему поставили тройку. То есть желание Крюкова сбывалось на моих глазах.

И я поменял точку зрения на всё происходящее. Я уверился в том, что всё возможно. Просто подумал, значит, всё возможно. Значит, мы сможем стать богатыми.

Я приходил домой и сначала ругался с сёстрами, потому что они оставляли свои игрушки на столе, на нашем единственном письменном, как мама говорила. Я приучил их, чтобы к моему приходу стол был чистый. Но я всё равно видел кружок от банки, сухие или мокрые кисточки, линейки, клубки и что-то ещё из «ихнего». Я орал на них. Пугал дикими глазами. Становился Годзиллой. Всё это происходит всегда без подготовки, так что я не обижался, когда они называли меня нервнобольным. Так и было. Нервнобольной.

Аня была у меня в любимицах. Она была очень смешная. Она делала театр кабуки. Аня была «всешней» любимицей. Мама очень постарела тогда, тем летом, когда к нам забежали три девчонки в купальниках и сказали – «утонула». Пока мы с мамой бежали до речки, до которой было пять минут, я даже сейчас помню, я слышал своё дыхание так же, как слышал мамино, она бежала как лань. Я всё слышал. Почему-то я сосредоточился на дыхании и уже было привык, приноровился и бегу, как навстречу к нам поднялась Вера, она бросилась маме в живот и заплакала. А Аня лежала внизу у речки на спине на полосатом полотенце с распоротым краем, мы его всегда брали только на речку. На землю – не жалко, говорила мама. Да, помню, что у нас дома, у мамы на кухне, всегда почему-то было много старых мохнатых полотенец.

Мама очень быстро постарела после Ани.

Я много с тех пор думал о всяком. О том, что в тех пунктах надо было писать что-то о сёстрах конкретное. «Следить за сёстрами», я написал. А надо было «Следить везде за сёстрами». Хорошо следить за сёстрами.

Мы сидели с мамой за столом, она отрывала цветки ромашки для сушки. Когда те девочки прибежали, мы сорвались с мест. И я помню, что фартук у мамы был весь в тонких белых штучках. А когда мы прибежали туда, к её фартуку прижималась лицом Вера. Её лицо было мокрое и, наверное, она вдыхала запах ромашки.

Ромашка хорошо успокаивает.

Верино лицо (тогда) я помню хорошо.

Я ещё думал вот о чём. Почему осталось нас двое: Вера и я? Почему Аня прожила всего восемь лет? Она была самая весёлая из нас.

Почему меня назвали женским именем.

Валентин, Вера, Аня.

Валентин, Вера. Может быть, Ане надо было тоже дать имя на букву В. Ведь так много есть красивых женских имён на букву В: Варвара, Вероника, Виола, Весна. Для неё бы наверняка нашлось красивое женское имя на букву В.

Изменилось бы что-то, если бы было так.

После Ани за письменный стол иногда всё-таки приходилось бороться. Вообще школьная система устроена так, что жизни у школьника нет. Уроки, уроки, сон.

Дома я видел нашу жизнь и мне поскорее хотелось вырасти. И я вырос.

Валентин.

Теперь остался я, Валентин. Стал взрослый.

Вложил деньги в цветные металлы в тридцать шесть лет. Стал предпринимателем. Первый миллион, второй, третий, четвёртый. Вера вышла замуж дважды, во втором браке родила девочку, которую назвали Анной. Красивая и хорошая девочка. Но другая.

Мама живёт в деревне одна. Вера часто её навещает.

Валентин.

У меня под кожей на запястье есть микрочип, в котором хранится вся информация обо мне. Я застраховал жизнь, живу в Венесуэле с женой-тибетянкой Ализой и двумя её дочками, десять и восемь лет. Я ношу с собой только солнечные очки. У меня сейчас хорошая жизнь. У меня есть свободное время и вообще нет проблем».

Конец истории.

Вот бы узнать ту семью надо мной получше. Лучше получилась бы история.

## Возмущение


Насыщенный месяц, пишет мне альбом Яндекс-диска. Интересно, и кто же это придумывает у них такие серьёзные названия. Я не понимаю.

Вообще-то злой сейчас. Прямо очень злой.

Почему? Да потому что никакого насыщенного месяца у меня лет семь не было. Всё одно. Рутина, рябь, размолвка. И, главное, я бы сам был рад как-то насытить не только месяц, но и год. Но что-то у меня не получается. Я говорю себе каждый день, встань пораньше. Встать пораньше, это значит раньше девяти. У меня не получается.

Я насыщаю своё, например, пузо, оно у меня отрастилось довольно-таки приличное. И что, спрашивается, делать теперь после насыщения этого пуза. Я смотрю на пустую тарелку, на стол, на пса своего под столом. Он ждёт, когда я закончу, и мы выйдем гулять.

Разве это можно назвать насыщенным месяцем?

Вчера наснимал белок в парке. Они такие чистые.

Ну, вот значит. Я решил написать письмо в Яндекс, чтобы узнать, кто у них там придумывает такие шикарные названия для фотоальбомов пользователей. Не садист ли этот выдумщик. Почему он делает меня для меня же самого проблемой. Я не хочу, чтобы у меня была горькая горечь от того, что моя жизнь не насыщенная. Матушка всегда говорила, что жизнь длинная. Вдруг к концу она и насытится событиями. А так. Так я пока двигаюсь в регресс, честно говоря. И пузо моё вращается при ходьбе, да и воняю я. Грязный… Даже не вонючий, а грязный. О запахах тебе в альбом не напишут.

Я не люблю себя.

Ну вот.

Как только я решил написать письмо, я всё потерял. Почему я, собственно, закипел. А я закипел, да. Это всё из-за того, что меня тыкали посмотреть в мой регресс. Глянь, вот ты и твой регресс. А никто не хочет, чтобы его тыкали в его регресс. Все и так могут своим ходом регресснуть по желанию.


Моя матушка оставила мне. Вернее, в завещании там была приписка: «Мой мальчик, весь мир у твоих ног. Проживи жизнь так, как ты хочешь сам».

И на этих двух строчках какое-то время мой мир и держался, но потом я увидел альбом под названием «Насыщенный месяц» и что-то щёлкнуло.

## Про человека, который не может сделать выбор