# Степной принц. Книга 2. Аксиома Шекспира

Лидия Бормотова

Фортуна может улыбнуться судьбе, когда надежды совсем не осталось. Эта улыбка коварна и двусмысленна, как восточная лесть. Она в равной степени обещает счастье и гибель. Но герой видит в ней спасение. Жизнь под грифом «секретно» его не страшит, ибо она наполнена высоким смыслом, не спорит с честью и любовью. Мир – театр, по определению Шекспира, но роли в этом театре люди выбирают сами, не рассчитывая на овации и награды. Даже на благодарность потомков, ибо государственные тайны не тиражируются.

© Лидия Бормотова, 2023

ISBN 978-5-0059-1648-8 (т. 2)

ISBN 978-5-0059-1620-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


ЦИКЛ

Где дали безбрежные…

______________________________

Где дали безбрежные…

Фокус зеркала

Бездна

______________________________

ХРОНИКИ ЦИКЛА

Власть лабиринта

Степной принц. Книга 1. Горечь победы

Степной принц. Книга 2. Аксиома Шекспира

## СТЕПНОЙ ПРИНЦ. КНИГА 2. АКСИОМА ШЕКСПИРА

### Глава 1. Охотники за головами

Острый камень больно врезался в плечо. Баюр краем глаза хоть и успел приметить место помягче, где земля с песком и успевшими пробиться пучками травы, но чуток промахнулся и со всего маху приложился знатно. Хорошо, голову уберёг. Правой рукой он крепко прижимал к себе Фатиму. Может, чересчур крепко, ибо когда он обхватил её плечи и притиснул к своему боку, она по-кошачьи пискнула. Но иначе они не стали бы монолитным целым, чтобы единым рывком вместе опрокинуться на спину за мгновение до выстрела. Эта дурёха так и стояла бы, таращась на дула, наставленные на неё, «отдавая жизнь за любимого»… Зачем её отдавать-то? Её надо сохранить для любимого!

Он немедленно встрепенулся. Не время для сантиментов.

– Ты как? Жива?

Девчонка даже не шелохнулась. В глазах потемнело, промелькнуло убийственное, непоправимое: не уберёг!!! Рука взметнулась к её лицу, похлопала по щеке и уловила у носа слабое дыхание. Уфф!!! Быстро осмотрел – крови нигде нет! Обморок. Шок. Видно, настолько была готова умереть, что при звуках выстрелов тело поверило в свою гибель и отключило сознание.

Схватив в охапку обмякшую, как тряпичная кукла, Фатиму, согнувшись в три погибели, чтобы снизу не заметили, Баюр рванулся по склону, противоположному дороге, к кустам. Надо уйти как можно дальше от этого места, спрятаться. «Трупы», наверняка, будут искать и прочёсывать всё вокруг. Вон уже слышно, как сипаи карабкаются на кручу (хорошо, что с их стороны она малопригодна для восхождения, иначе «убитым» точно бы не улизнуть), ругаются, соскальзывая, ухватиться почти не за что: торчащие прошлогодние бустылы крошатся в руках, а камни скатываются вниз. Об этом можно догадаться по тому, как их костерят оставшиеся на дороге.

Баюр петлял среди редких валунов и ветвей шиповника, ежевичника, облепихи, жестоко жалея, что те не успели одеться густой зеленью, просвечивают, заразы. Значит, надо бежать дальше. Девчонка не приходила в себя, и он боялся расцарапать её о колючки, растрясти или ненароком зацепить какой-нибудь уступ. Хорошо хоть здесь горы пока невысоки и нет снега, выдающего следы, а вешнее солнце прожарило землю до твёрдой корки, не хранящей отпечатков ног. Если бы по сырой земле – совсем беда, сипаи бы шли как по нитке. Упав за камень (не такие уж они здесь большие), он оглянулся. Вот показался один воитель, помог взобраться второму, растерянно оглядывают площадку. Сейчас кинутся искать по кустам. Надо сматываться отсюда скорей.

Фатима застонала. Только бы не завизжала от испуга, когда очнётся. За женщинами такой грех водится. Он обхватил её поудобнее, пригнулся и поволок дальше, догадываясь, что со стороны, верно, выглядит очень смешно. Главное, чтобы не нашлось, кому глядеть со стороны. Пока, благодарение богу, вокруг не было ни души, да и за спиной ни топота, ни говора и вообще ничего слышно не было.

И вдруг увидел краем глаза осторожно пробирающегося наперевес с ружьём сипая слева от себя саженях в трёх. К счастью, не вояка его первым заметил. Выбирать укрытие времени не было, да и выбора особенного тоже. Он засунул девчонку поглубже в ближайший куст, забросал сухими листьями и травой и, прежде чем упасть за камень в двух шагах, успел мазнуть взглядом по её лицу. Круглые от страха зелёные глазищи, не мигая, глядели на него. По спине пробежал озноб: сейчас заорёт! Баюр приложил палец к губам и нырнул под камень. Рукой разгрёб слежавшиеся листья и прошлогоднюю траву, какой-то сухостой, наметённый ветром и застрявший у валуна, зарылся в них. Надежды на такой хлипкий заслон было мало. Это вам не стог, в который закопался – и нет тебя. Он замер, чтоб ни движением, ни шорохом не привлечь внимания.

Сипай приближался.

Сквозь дырявое «одеяло» синие глаза ловили каждый шаг, каждый разворот охотника за головами, а рука держала ружьё наготове.

Солдат пристально под ноги не смотрел. Вытянув шею, он вглядывался в дальние тропинки, холмики, ложбинки, надеясь увидеть раненого русского, ковыляющего или свалившегося без сознания. Совсем избегнуть пули он не мог. С такого-то расстояния! Да ведь и упал же! Значит, ранен. Но как ему удалось подняться и успеть отбежать так далеко? Он задел рукавом куст, под которым ни жива ни мертва затаилась Фатима.

Баюр бросил палец на курок.

Сипай ойкнул и, плюнув на оцарапанные костяшки, стал растирать их другой рукой. При этом ни на минуту не прекращая ощупывать глазами местность далеко впереди.

– О! – сорвалось с его губ, и он бросился бегом. Споткнулся о пятку Баюра (что делать, целиком под камень не влез, как ни ужимался, с такими-то размерами!), но даже не посмотрел, обо что, решив, что камень или корень подвернулся, и стремительно умчался.

Баюр дождался, когда заглох вдали его топот, прислушался, не бежит ли кто следом… тихо, только там, куда ломанулся их солдат, крики… и перевёл дух.

Рванулся к Фатиме:

– Жива?

Она только кивнула, моргнув, но не сумев расцепить стиснутые зубы. Нечего было и думать, чтобы она бежала сама, но хоть не нести. Обхватив её скомканный и измаранный халат поперёк и заставив пригнуться, Баюр поволок полуживую девчонку в сторону от гомонящих солдат, туда, откуда начал свою эпопею по горным кручам и где в закутке ожидал его Дос. Маленькие замшевые ичиги старались поспевать за широким шагом Корпеша, но путались, а порой и вовсе летели над землёй три-четыре шага.

Что там углядели служивые, волхв так и не узнал. Может, птица вспорхнула – закачались кусты, может, зверюшка порскнула, потревоженная шумом, но отвлекли, увели погоню.

Вот и заросли, где ждёт его верный коняга. Баюр не стал больше прятаться, чтоб дождаться, когда сипаи проедут в обратную сторону, а потом скроются в воротах пикета. Погоня, наверняка, вернётся к скале, где ждут остальные. За это время он успеет нырнуть в свой лаз, и тогда уж точно его не найдут.

За всё это время Фатима не проронила ни звука. Она не ныла, не стонала, ни ойкала, только хлопала ошалелыми глазищами, в которых читались ужас напополам с преданностью. Слава Аллаху, подчинялась ему беспрекословно, большего от неё и не требовалось.

Посадив девчонку на коня, Баюр окинул взглядом дорогу, ползущую от Ислыка (вдалеке виднелась какая-то повозка, но пока она дотащится, чтобы разглядеть всадника, он пять раз успеет доскакать до расщелины в стене и скрыться), и вскочил в седло. Поникшая голова его спутницы-невелички не достигала ему до подбородка, и обзор всех четырёх сторон света был предоставлен в его распоряжение.

Открытое пространство надо пересечь как можно быстрее и без шума, дальше беглецы будут не так заметны, по крайней мере, издали. Когда острота опасности схлынула, в голове забурлило: ситуация, в которую он попал, требовала осмысления. Правда, пока мысли были беспорядочными, разрозненными и в целую картину выстраивались кособоко.

Первое. Сипаев удалось остановить, а значит, караван оторвался от погони настолько, что опасаться за него не стоит.

Второе. Он сам вполне может рвануть кривохожими тропами (одинокому всаднику это сделать намного легче, чем скопищу гружёных верблюдов) следом и успеть присоединиться к своим.

Но! Что делать с Фатимой? Это – третье. Тем не менее на текущий момент – первоочередное. Не бросать же её посреди дороги… Он перевёл глаза на поникшие вздрагивающие плечики, послушал беспрестанное хлюпанье её носа, а заодно вспомнил самоотверженную (с его точки зрения – глупую) решимость расстаться с жизнью и слегка приуныл… Да-а, похоже, его плану, задуманному вначале, не суждено осуществиться… И что ему теперь, скажите на милость, делать?

А вот и его расщелина. С дороги, кстати, совсем не заметна. Правый выступ стены загораживает левый, а перемычка между ними обрушилась. Тоже мне, хвалёные китайские строители! Видно, ладили кладку навстречу друг другу с противоположных сторон и стык в стык не получилось, вот и замазали прореху, но ненадёжно. На его удачу!

Зайдя в укрытие за стену, Баюр не спешил ехать дальше. Ссадил девчонку на землю, а сам стал наблюдать в дыру: надо же убедиться, что бравые служивые вернулись назад, а не продолжили преследование каравана. Он дождался повозки, которую углядел издали. Это была не арба, как он подумал вначале, а именно повозка, вроде русской телеги, только с прямостоячими бортами. Такие он видел у бугу, пока жили у них целый месяц, закупая скотину. В неё были навалены вязанки сухой травы, да и сам возчик был похож больше на киргиза. Здесь, в окрестностях, кочуют какие-то племена, Чокан что-то, помнится, говорил, и по приезде он сам видел их юрты… Ага, вот и наши долгожданные приятели!

Сипаи ехали нахмуренные и злые, особенно не гоня лошадей, но и не задерживаясь. Трофеями обзавестись не удалось, а без них как ещё поверит начальник. Кто он, кстати? Скорее всего, хакимбек. Он больше всех распалялся о русском шпионе. Хотел выслужиться перед китайскими властями. Что теперь предъявить мандаринам? А без вещественных доказательств не видать ему награды, как собственных ушей.

Волхв проводил их удовлетворённым взглядом и повернулся к Фатиме. Она сидела, сгорбившись, в том же положении, в котором он её оставил. Только уже не плакала, а обречённо и неподвижно глядела в землю перед собой. Баюру стало жалко девчонку. Надо позаботиться о ней. Свозить на улицу Джанкуче, там, наверняка, остались её вещички, а потом – в Устун-Артыш, к деду. Привычная обстановка сгладит горечь потери, а там, глядишь, всё и наладится.

Он достал из седельной сумки хлеб и сыр из козьего молока, которые припас в дорогу, купив в ближайшем селении, разложил на тряпице перед Фатимой:

– Поешь. С утра ведь во рту крошки не было.

Бледная, как смерть, измученная передрягами девчонка покосилась на еду. Запах сыра, резкий, вызывающий аппетитную слюну, подействовал на неё странно. Она вскочила и бросилась в сторону, за камень. Её скорчило и выворачивало наизнанку. Волхв недоумённо понюхал еду. Всё свежее. Чего это с ней? Даже не притронулась… Натерпелась страхов? Никак в себя не придёт? Он дождался, когда прекратятся приступы рвоты и спина перестанет вздрагивать, подошёл и поднял её, обессиленную, на руки. Глаза закрыты, лицо аж позеленело…

– Тебе больше ничего не угрожает, – попытался он снять напряжение и возникшую неловкость. – Чокану тоже…

Веки дрогнули, но не поднялись, сработав оборонительным забралом, зато ресницы ощетинились копьями, мигом одёрнув и отрезвив Баюра.

– Я хотел сказать: Алима, – неловко поправился он. – Надо поесть, а то свалишься без сил.

Она только замотала головой, и волхв, побоявшись, как бы её снова не скрючило, сдался:

– Ну… как знаешь. Тогда отдохни, пока я подкреплюсь, – расстелил на песке свой халат и уложил свернувшуюся клубочком новую свою заботу.

Но всё-таки перво-наперво он решил восстановить грим. Без него дальше не стоило и соваться. Фатима пока ничего не заметила (до того ли ей было!), но первый же встречный непременно обратит внимание. Баюр достал из сумки маленькую деревянную коробочку. За прошедшее время он изрядно усовершенствовал ту мешанину, которую использовал в первый раз в качестве пробы. Теперь его грим был эластичный, не отличимый от кожи, пожалуй, даже лучше театрального. На сцене ведь тщательная маскировка не требуется, да там от неё и жизнь не зависит. В этот раз у него было даже зеркальце, и управился он со своей мазнёй в два счёта. Что значит навык! Достал из пазухи скомканную чалму, расправил, отряхнул, пятна, увы, стереть не удалось, но он сумел заправить их внутрь. Вроде, незаметно. Нахлобучил на голову, тщательно заправил волосы. Пора приступать к трапезе. Кишки уже в узел завязываются.

В отличие от Фатимы у него съестной запах вызвал противоположную реакцию. Зверский голод, дремавший до поры до времени, пока было не до него, потребовал утоления, и Баюр, набив рот и перемалывая вожделенную еду, с удовольствием ощущал, как наполняется желудок и исчезает противное посасывание под ложечкой. Он прямо-таки чувствовал, как сила возвращается в мышцы, и положение, в которое он попал по воле случая, уже не казалось ему таким уж безвыходным и непоправимым. Однако сытость пришла не в одиночестве, а прихватила с собой сообразительность. Она-то и заставила его челюсть остановиться и поперхнуться недопроглоченным куском.

Он на мгновение замер, прокручивая в голове осенившую его мысль, потом проглотил разжёванное, почему-то потерявшее вкус, и обратился к спине девчонки:

– Послушай, Фатима… – в ответ ни звука, только плечиком повела.

Он собрался с духом и выпалил:

– А ты часом не беременная?

Девчонка вскочила, как ужаленная, и испуганно уставилась на своего спасителя.

В принципе, ничего уж такого удивительного в этом не было. Вполне закономерный результат совместной жизни супругов. Но почему-то именно эта естественная причина была упущена из виду. А теперь поставила в тупик Баюра. Час от часу не легче.

– С чего ты взял? – впрочем, в голосе не было враждебности или обиды на подозрение. Скорее… заинтересованность.

– Ну… так… – замялся волхв, увиливая от прямого ответа. – Просто предположил.

Позеленевшее от недомогания личико по мере складывающихся в голове сопоставлений принялось линять. Для начала побелело, потом позволило заалеть щёчкам и, наконец, вспыхнуть в глазах радости.

– Ты думаешь, у меня будет от него ребёнок? – кажется, Фатима сама не верила в своё счастье. Сцепила ладони на животе, словно боялась, что дитяти вот-вот выпрыгнет и убежит.

Вот она, неопытность, вздохнул волхв. Другая бы на её месте расстроилась: куда она одна, без мужа, с ребёнком на руках. А муж даже не в курсе, что оставил потомство. И вряд ли когда здесь появится. Он молча наблюдал, как Фатима подхватилась на ноги и захлопотала, щебеча себе под нос, как птичка. Свалившаяся с неба новость окрылила её и сыграла роль оздоровительной пилюли. Проворные руки аккуратно завернули оставшуюся еду, сунули Корпешу (другого его имени она не знала, но это даже хорошо, пусть всё будет по-старому), подобрали с песка халат, вытряхнули… Теперь она снова была той юркой и озорной стрекозой, которую он привык видеть.

Фатима, поглощённая своими мыслями, внезапно обернулась к Баюру с сияющим лицом и спросила:

– Как ты думаешь, Корпеш, родится мальчик или девочка? – но тут же сообразила, какую сморозила глупость, и смущённо потупилась, пылая стыдом по самые уши.

Вместо ответа (сделал вид, что не расслышал, чтобы дурёха ещё больше не сконфузилась) волхв подцепил её под мышки и взгромоздил на коня, огляделся: хм, молодец, всё собрала, никаких признаков их стоянки, даже придирчивому глазу зацепиться не за что. Может, Чокан организовал ей уроки на дому – как разведчику не оставлять следов? Запрыгнул в седло и потрусил обратно в город, откуда выехал ночью.

***

В пещере было тихо и гулко от пустоты. Засветло добраться до города не успели и в Учбурханском ущелье решили заночевать. Вернее, в буддийских пещерах. Это место не раз выручало Баюра, он и сейчас не стал отказываться от его гостеприимства. Но на всякий случай бдительно оглядел все углы.

Фатима чихнула. Не простудилась ли? Этого только не хватало. В её-то положении! Сырости в пещере не было, пыли тоже. По крайней мере, не витала в воздухе. Всегда распахнутые «окна» выдували и то и другое. Волхв растеребил тючок с одеждой, принесённый с собой, вытянул запасной халат и укутал девчонку, как ребёнка. Вечером и впрямь стало прохладнее, солнечное тепло скрывалось за горизонтом, от реки тянуло промозглостью, которая собиралась в туман. Скоро совсем холодно будет. Весна только набирает силу и на ночное время её не хватает, будто она от темноты шарахается.

Баюр по привычке поклонился Будде, который взирал на гостей с неизменной благосклонностью.

– Ты китайской веры? – удивилась Фатима.

– Нет. Я одинаково уважаю любую веру, как и твой… Алим.

Она, улыбнувшись, вздохнула.

Костёр разжигать не стали. Его свет в стремительно густеющей темноте может быть виден издалека. И пока она совсем не поглотила все очертания, решили наскоро поесть, а спать можно и во мраке. Всё равно с закрытыми глазами. Баюр наблюдал за девчонкой. Ела она мало и как-то осторожно, но приступов рвоты или тошноты вроде бы не обнаруживала. И то хорошо. Хоть немного поднаберётся силёнок.

После перекуса она снова захлопотала, убирая остатки трапезы, расстилая одеяло в стороне от «окна», чтобы не задувало, а Баюр занял наблюдательный пост.

Тёмное время суток, как правило, загоняло добропорядочных жителей в дома, чтоб мирно спали и не нарывались на неприятности. Собственно, так было везде, и Восток в этом обычае не составлял исключения. Однако у недобропорядочных граждан было всё наоборот. И именно их надо было бояться тем, кто пренебрёг обычаем. Ночью все тати, разбойники, убийцы оживляются и выходят на охоту. Тут уж гляди в оба. Баюр и глядел. Но нынче у злодеев, видно, был выходной, и никто не тревожил вселенский покой, опустившийся с небес на землю. По воле Аллаха, разумеется.

Усталость давала себя знать, веки становились всё тяжелее, а внимание рассеяннее, мысли начинали плести непролазную паутину без начала и конца. Фатима, свернувшись калачиком, уже спала, тихо и ровно дыша. Её безмятежность была заразительнее более всего остального. В самом деле, здесь они в безопасности, а с остальным разберутся утром. Волхв широко зевнул, оторвался от «окна», собираясь, наконец-то, растянуться на расстеленном…

Как вдруг услышал цокот копыт. В ночной тиши он раздавался особенно чётко. И как будто даже невнятный говор… Сон мигом растаял, как снежинка в воде, и волхв снова прильнул к краю проёма. Света звёзд хватило только на то, чтобы различить трёх чёрных всадников. Но даже в темноте видно было, как горделиво выступают чистокровные скакуны. Аргамаки! Неужели? Что-то давно их не было видно. Он уж надеялся, что и не увидит.

Всадники приближались.

И как всегда в этом безлюдном месте, забота о скрытности ослабевала. Они о чём-то говорили меж собой, но Баюр пока слышал только бурчание, не слова. Но вот стали долетать отдельные фразы. Благодаря урокам Чокана, он стал лучше разбирать туркменскую речь, хотя умение его продолжало желать лучшего. Впрочем, некоторые слова перевода не требовали.

– Хакимбек, собака!

– Трусливый шакал. За него всё сделали, а он упустил…

– Говорят они. Они много наговорят.

– Никому нельзя доверять.

Аргамаки проехали мимо, и по мере их удаления до слуха стали долетать только отдельные слова, которые сверлили мозг.

Вот оно как, стучало в висках волхва, когда он, сорвавшись с места, уже летел, не разбирая в темноте ступенек, к выходу. Вот оно как. Значит, эти негодяи сумели как-то предупредить хакимбека, науськать на русского шпиона. И тот отправил отряд сипаев. Всё ясно. Обратно с докладом вояки скакали во весь дух и успели до темноты. Он-то не мог позволить себе такой резвости, всю душу вытряс бы из девчонки.

Дос встрепенулся, увидев хозяина, потянулся к нему мордой.

– Тихо, тихо, – похлопал его Баюр, – не время ласкаться, – нащупал ногой стремя (хорошо хоть догадался не разнуздывать жеребца, сейчас провозился бы в темноте – как знал) и взлетел в седло.

Аргамаки уехали недалеко. Волхв увидел их, но приближаться не стал, опасаясь быть обнаруженным. Двигался на отшибе. К китайскому пикету они явно не собирались. Выехав из ущелья, свернули влево, в направлении стены, откуда не так давно прибыл сам Баюр. Но, видимо, решили дождаться рассвета и развели костёр. Развели с умом – в яме, за камнями. Издали не разглядишь, если не знаешь, что высматривать.

Нападать на них, когда они отдыхают, и хладнокровно расстреливать, застав врасплох, было как-то… не того… совсем другое дело – в схватке, когда весь выбор: либо они тебя, либо ты их. Внутри ныла и карябала совесть, отводила руку от ствола. Он гнал её, убеждая, что европейское благородство для восточной мерки великовато. Хватит, наблагородничались уже, а они всё не унимаются. В памяти всплыли рассказы Чокана об азиатских ханах… или эмирах – один чёрт! Чтобы занять трон, брат убивает старшего брата, а заодно режет ещё шестерых, младших. Конкуренты же на престол! Потом вспомнился штабс-капитан Фигнер, предложивший Кутузову свой план: тайно пробраться в занятую французами Москву и убить Наполеона. Малой кровью спасти жизни десятков тысяч неповинных людей! Как воротили носы от «разбойничьего» предложения знатные вельможи! Как можно! Что скажет Европа? Ага! Пусть лучше гибнут целые народы? Стираются с лица земли города? На Востоке же режут друг друга почём зря: и не только ханы, эмиры и падишахи – и всё в порядке вещей. Зловещая пирамида из человеческих голов у реки Кызыл – лучшее тому подтверждение. Ладно бы – ради великой цели, во имя процветания нации, её будущего. Так ведь нет, одни – только затем, чтобы потешить своё тщеславие, жрать от пуза и тысячный гарем содержать, другие – чтобы устранить конкурента на тёплое местечко или просто чтоб доказать своё батырство! Из-за баб, правда, тоже много крови льют, всё никак не поделят. А у него, Баюра, велика ли цель? Чокан – гениальный самородок, его беречь и беречь! Лучший сын своего народа. Такого Степь ещё не рождала, да, похоже, равного ему не скоро родит…

Вдруг один туркмен насторожился, глядя прямо в сторону скрытого тьмой следопыта, что-то сказал. Мысли волхва оборвались. Он разозлился на себя (разнюнился, чистоплюй!) и вскинул ружьё. Два залпа прозвучали друг за другом, и два вскочивших человека упали возле костра, третий метнулся в кустарник. Баюр послал в него ещё два выстрела – вслепую, наугад, но, видно, промахнулся – топот копыт стремительно уносился во тьму. Стрелок вышел из укрытия, подошёл к огню. Тела убитых лежали неподвижно. Одному пуля угодила прямо в лоб, у другого была прострелена грудь… но горбоносого средь них не было. Опять ушёл, гад. Гнаться за ним бесполезно, аргамака шиш два догонишь. Да ещё в темноте. На всякий случай заглянул за кусты. Коней убитых тоже не было. Беглец увёл за собой. История повторялась, как заикающаяся шарманка, гоняя по кругу недопетую и начатую сначала надоедливую мелодию.


### Глава 2. Ошибки прошлого

Когда волхв вернулся в пещеру, то не поверил своим глазам… Скудный свет из «окна» лёг на пустое место, где спала Фатима при его внезапном исчезновении. Он рванулся к нему и даже похлопал рукой, подозревая оптический обман. Внутри похолодело… И тут в дальнем затемнённом углу шевельнулась куча тряпья. Он вскочил. Куча поднялась в человеческий рост и вперевалку пошла на него. Уфф!!! Девчонка, накрытая своей постелью, как шалашом, являла уморительное зрелище, но рассмеялся он не поэтому, а от великого облегчения, что она цела и невредима. Успел даже восхититься: что значит жена разведчика!

– Испугалась? – спросил Баюр, снимая с неё одеяло и освобождая из стиснутого кольца её рук свою сумку и прочее барахло.

– За тебя. Ты не ранен? Я слышала выстрелы.

Ну, да. От ущелья костёр разбойников был не так уж далеко. В горах же каждый звук отражается эхом, а потом гуляет в закоулках. Тем более выстрелы. Главное – не разнёсся бы дальше и не привлёк стражей порядка. Впрочем, вот это вряд ли. Он вспомнил немногочисленный гарнизон на пикете, где китайцы заняты по большей мере курением опиума, и растормошить их даже пинками представляет собой немалую трудность. Валихан, например, этой задачей не страдал, просто влетел в казарму с саблей и изрубил валяющихся одурманенных солдат.

– Всё в порядке, – поспешил успокоить девчонку Баюр, гладя по спине. Слишком много испытаний свалилось сегодня на её голову. Ишь, дрожит вся.

До рассвета было ещё далеко. Они опять расстелили постель, улеглись рядышком. Фатима зябко жалась к волхву спиной, он рукой обхватил её, дрожащую, притянул к себе. Успокоившись и пригревшись, она скоро распрямила согнутые в коленях ноги, задышала ровно, размеренно, почти не слышно. Баюра тоже сморило.

Проснулся он, когда на Будду легла лёгкая позолота. Первый. Перебравшая через край впечатлений за одни только сутки его подопечная ещё посапывала. Отойдя в дальний угол их убежища, он затеплил костерок, чтобы приготовить горячий завтрак. Теперь можно не опасаться. Да и сколько можно давиться сухомяткой!

Он с усмешкой смотрел, как потихоньку просыпается девчонка, вытягивает затекшие без движения ноги, руки, вздыхает. Для него это создание за всё время знакомства и особенно за вчерашний день стало дорого, и забота об этой дурёхе казалась не обузой, а необходимостью, как… как о дочери. Разумеется, ей он этого не скажет. Пусть по-прежнему заблуждается относительно его возраста. Друг Алима – и всё тут. Она потянула носом аппетитный дымок и села.

– Ну, зачем ты? – всполошилась было она, беспокоясь, что он примет её за лентяйку и неумеху. – Разбудил бы меня, я сама.

– В следующий раз – твоя очередь, – отшутился Баюр, чтобы не мучилась угрызениями совести.

Завтрак был не ахти какой: простая каша. Зато горячая, с дымком. Они вдвоём уплели её в два счёта, черпая прямо из котелка. Вчера ели, не понимая вкуса, лишь бы голод не терзал да ноги не подкашивались. А сегодня – уже с удовольствием. Будто все проблемы решились сами собой и можно перевести дух.

– У тебя дома остались вещи?

– Угу, – облизывая ложку, кивнула Фатима.

– Сейчас заедем, соберём. Потом отвезу тебя к деду.

Она опять кивнула, ничуть не удивившись его решению. Вроде бы накануне они вместе не обсуждали этот вопрос и не пришли к обоюдному согласию. Баюр точно помнил, что не открывал ей своих планов. Она сама вывела его из недоумения:

– Я тоже думаю, что лучше жить с дедом. Он хороший. И любит меня… – немного замялась (говорить ли?), но потом решилась: – Мама хочет, чтобы я снова вышла замуж…

Баюр, не мешая ей говорить, укладывал сумку. Не как обычно, а долго, по пять раз меняя вещи местами и сортируя. Даже взглядом не смущал. Казалось бы, какое ему дело до бывшей жены друга? Но он с удивлением вдруг ощутил, что в душе закипает ревность за Чокана, так скоро позабытого и заменённого другим… Впрочем, он не дослушал…

Фатима со вздохом продолжала:

– … мы даже поругались. Она кричала, что я неблагодарная, и надавала мне оплеух.

Вот теперь волхв перевёл дух и посмотрел рассказчице в лицо:

– Почему? – улыбнулся он, в душе ругая себя почём зря: сколько живёшь на свете, а всё дурью маешься! Подумаешь, мимолётное чувство – ну, пришло и ушло! Других забот нет?

– Она думала, что я стану, как она, чаукен. Всегда сыта, хорошо одета, устроена… А так… – она махнула рукой, – кому я нужна?

– А теперь?

– Теперь она отстанет! – радостно объявила Фатима. – Ведь я ношу ребёнка.

– А потом?

– Потом буду его растить и ждать Алима.

Опа! Такого поворота волхв не ожидал.

– Думаешь, он снова приедет?

Фатима наклонилась поближе и прошептала, словно доверяла страшную тайну:

– Он обещал вернуться ко мне.

Баюр вздохнул:

– Поднимайся. Пора ехать.

Выбравшись из ущелья, волхв пустил коня вдоль реки, где были хоть какие-то кусты и щётки камышей, чтобы не так привлекать к себе внимание. На дорогах уже появились люди. Пока немногочисленные. В основном те, кто спешил на базар – продать или купить. Он надеялся попасть в город не через подкоп Фатимы, однажды открывший ему нелегальный выход, а через тот проход, который обнаружили околачивающиеся здесь туркмены. Теперь он был в полном его распоряжении. К тому же ничего не имел против конного лазутчика.

Воспользоваться кратчайшей дорогой, узкими проулками и щелями нечего было и мечтать: с ними был Дос. Его не оставили у стены, а взяли с собой, чтобы нагрузить вещами, но вели в поводу, сами же шли рядом. Больше всего Баюр опасался встретить знакомых, которых за почти полугодовое житьё в городе накопилось немало. Удивление, каверзные вопросы, а за ними, как водится, всевозможные слухи, имеющие не только быстрые крылья, но и способность расти в геометрической прогрессии. В крайнем случае можно прикрыться конём. Так что ответственная роль ширмы отводилась Досу.

До улицы Джанкуче добрались без приключений. Случайные встречные, по счастью, были незнакомыми, но и им путники старались глаза не мозолить. А здесь и вовсе было тихо и безлюдно. Оно и понятно, народ кучковался главным образом на центральных улицах, базарных. Баюр толкнул незапертую дверь. В Кашгаре замков не знали, воровство тут, как правило, не водилось. Их встретил Звонок, залившийся сначала заполошным лаем, но быстро признал и завилял хвостом.

Непривычно пусто было в доме. Не суетился радующийся гостю Кочкар, не сыпал ехидными шуточками Чокан. Волхв остановился посреди брошенного жилища, не зная, что ему делать. Фатима хозяйственно шныряла из комнаты в комнату, собирая то, что намеревалась взять с собой. Она потянулась к потолку за лампой, которую поручик то ли забыл, то ли намеренно оставил на память. Баюр помог отцепить её и бережно упаковал в подставленный мешок. Вещичек набралось немало – два объёмных баула: Чокан баловал жену и на наряды не скупился.

Звонок, ставший совсем взрослым псом, тёрся о колени волхва, привычные со щенячьей поры, пёстрой трёхцветной шкурой, напрашивался на ласку. Друг хозяйки сел на корточки, гладил его довольно щурящуюся морду. А с этим что делать? Бросить одного в пустом доме жалко. Как ещё примет вернувшийся домовладелец? Вести к Зульфие – опять же время дорого, да и можно нарваться на нежелательных знакомых. Сомнения оборвала Фатима, словно угадав его мысли:

– Звонка заберём с собой. Пусть бежит за нами. В деревне ему будет хорошо.

***

Добирались до Устун-Артыша в два раза дольше, чем планировал Баюр. Но не потому что ехали окольными тропами, а не наезженной дорогой, где всегда полно людей. Кроме ночного привала, приходилось спешиваться днём и давать отлежаться Фатиме. В пути её мутило всё чаще. Волхв думал, что её растрясло в седле, но она опровергла предположение:

– Я привычная верхом. На коне езжу хорошо.

– Тебе сколько лет? – до сих пор он как-то не задавался этим вопросом, а теперь, глядя на худенькое личико, усомнился в её взрослости.

– Семнадцать, а что?

– Ну-у… – от сердца немного отлегло. Он боялся, что меньше. На востоке девочек отдают замуж рано, чуть не в двенадцать лет. Он бы таких сластолюбцев удавил голыми руками. В Европе это расценивалось как растление малолетних, а здесь, видишь ли, законный брак. – Понятно, почему ты так много успела: вынянчить братишек, излазить окрестные горы с их пещерами, освоить верховую езду… Даже замуж сходить! – волхв рассмеялся, чтоб подбодрить девчонку, заправил ей за ухо выбившуюся прядь.

Радовался путешествию один Звонок. После замкнутой жизни в четырёх стенах мир для него распахнулся в своей необъятности, и пёс с завидным рвением нарезал огромные круги вокруг осторожно идущего Доса со скоростью гончей на охоте, взявшей след. Возле любимой хозяйки, прикорнувшей на земле для отдыха, он останавливался, тоже ложился, вытянув лапы, но ненадолго, а лишь для того, чтобы лизнуть что подвернётся – руку, щёку – благодарно (или сочувственно?), и снова уносился для неутомимого исследования территории.

Деревню увидели издали. Она выделалась на голой равнине, как оазис в бесплодной пустыне. Купы дерев окружили её со всех сторон, а дальше рощица тянулась вдоль реки. Домиков пока не было видно, они скрывались в молодой зелёной дымке и показались, только когда подъехали ближе.

В отличие от плотной городской застройки здесь каждая мазанка стояла отдельно, огороженная дувалом, с садом и огородом. Порой даже заборы не соприкасались, и селение выглядело, как скопище хуторков, сбежавшихся в кучку поближе к реке.

Баюр намеревался сдать Фатиму на руки родне и попытаться догнать караван. Хотя за истекшее время он успел уйти далеко. Задача была не из лёгких уже потому, что маршрут для возвращения был выбран другой, не тот, которым они шли в Кашгар, и нового он не знал. Тем не менее по оставленным следам можно попытаться, хоть и придётся попотеть.

Однако Шайтан, начавший путать его планы, видимо, вошёл во вкус, и не собирался так скоро выпускать из лап свою жертву, собираясь вертеть ею и забавляться, как кот мышью. Это стало понятно, когда он следом за пошатывающейся от усталости и недомогания спутницей переступил порог сакли. Неубранная комната, сваленные по углам вещи, немытая посуда и… какое-то запустение. Хуже, чем в брошенном домишке на улице Джанкуче. Фатима удивилась не меньше его, но опомнилась первой, бросилась к постели у стены:

– Дедушка!

Баюр пригляделся к куче тряпья и увидел в ней сухого и немощного старика, который издал какой-то неопределённый звук: то ли стон, то ли радостный ох. Он подошёл ближе, присел:

– Что с вами?

Девчонка уже залилась слезами и только гладила сморщенное лицо и седой пучок бороды.

– Нога, – прохрипел тот, не удивившись чужому человеку. Похоже, ему, измученному болью, все казались на одно лицо. Тем более в сумраке.

Баюр по-хозяйски откинул одеяло, выше колена задрал штанину с засохшими пятнами крови. С ходу понял: перелом. Открытый и очень несвежий. Не меньше недели. Нога опухла, синюшность разлилась по всей голени и поползла выше. Чёрт! У них тут лекарей совсем что ли нет? Ещё немного – и начнётся заражение крови, тогда только в могилу.

– Кончай хлюпать, – одёрнул он Фатиму, – тащи лампу, грей воду.

Девчонка подхватилась на ноги и бросилась к выходу (там, во дворе, стоял ещё неразвьюченный Дос), столкнувшись на пороге с пареньком ростом с неё или чуть ниже. Шикнула на его удивлённый возглас и вытолкала на улицу, захлопнув дверь.

Баюр открыл ларь, присвоив себе право здесь всем распоряжаться и властвовать (конкурентов, оспаривающих это право, увы, не наблюдалось), порылся в нём, нашёл чистую рубаху, свёрнутое валиком одеяло и стал переодевать старика, покорного и обессиленного. Стащил с постели тряпьё неузнаваемой расцветки, застелил чистым и уложил больного. Обдёрнул рубаху, которая доходила тому до колен.

В дом влетела Фатима с лампой. За ней мальчишки, двое несли воду, третий, постарше, стал разжигать огонь. Братья, догадался волхв. Насколько он помнил, их было трое, и все младшие. Самый взрослый тремя годами позже неё родился.

Пока вода закипала, он осматривал рану. Выглядела она паршиво, загноилась уже, и было очень сомнительно вылечить её обычными медикаментами. Багратиона вот вылечить не смогли, хотя у него случай не был запущенным.

– Что случилось-то? – спросил он мальчонку лет восьми, любопытно выглядывающего из-за его плеча и заметно побаивающегося чужого взрослого мужчину.

– С коня упал, – заторопился тот с ответом, волнуясь, как бы лекарь не рассердился. – На скаку. И-и… об камень, – он поднял ладони и шмякнул ими об пол для наглядности.

Двое его братьев уже несли котёл с горячей водой, Фатима притащила таз и чистые тряпицы, уселась возле деда, обхватила его голову, гладила, уверяла, что он поправится: «Корпеш и не таких на ноги ставил».

Волхв смыл засохшие струпья крови, принялся чистить рану. Старик морщился, но терпел. Только когда лекарь дёрнул голень, вправляя кость, он охнул и потерял сознание. Фатима в ужасе заверещала:

– Умер!

– Очнётся, – успокоил её Баюр. – Болевой шок.

Потом достал из кармана плоский камень красноватого цвета, похожий на обломок кирпича, и, наложив на рану, крепко привил, обмотав тканью всю голень.

– Может, надо было намазать чем? – робко спросила внучка, сильно сомневаясь, что в случае с её дедом поговорка «клин клином» – лучший способ лечения, как бы совсем ноги не лишился. – Или хоть трав каких-нибудь положить?

– Выздоровеет, – заверил её лекарь. – Через месяц будет бегать резвее тебя.

Она такого себе и представить не могла, он и раньше-то за ней угнаться мог, но раз Корпеш сказал… на кого же положиться, как не на него?

– А вы… – волхв строго поглядел на притихших мальчишек. – Почему дом запустили?

Они вразнобой принялись оправдываться, что сначала испугались, еле доволокли деда до дома. Никаких лекарей в деревне отродясь не было, а самих их хватило только на то, чтобы кормить его, да ухаживать за огородом. Баюру стало жаль пацанов, но грозный тон он сбавить и не подумал: нечего потакать лоботрясам.

– Живо порядок наводить. И чистоту!

Те беспрекословно бросились выполнять приказ, даже не поинтересовавшись, по какому праву он тут распоряжается. Наверное, Фатима успела провести воспитательный нагоняй. Сама она занялась обедом, а волхв пошёл развьючивать Доса.

Вот ведь напасть! Теперь нечего и думать скакать следом за караваном. Не бросать же полуживого старика! Да и Фатима… пока что храбрится. Но надолго ли? Что-то плохо она переносит беременность. Может, поначалу? Потом наладится? И чем он так провинился перед Аллахом? Или приглянулся Шайтану? На каждом шагу – кочка. Теперь Чокан с караваном уйдёт так далеко, что в горах его искать будет бесполезно. Легче, наверное, окольными тропами пробираться обратно, через Джунгарские ворота, через кочевья бугу… Ладно, разберёмся…

***

Самади поправлялся медленно. Так звали деда, Баюр вспомнил его, увидев зелёные глаза старика. Когда караван стал лагерем возле Устун-Артыша по прибытии, он вместе с другими жителями вышел к купцам, беседовал. Тогда волхв подивился его крепости, несмотря на седую бороду. Теперь, изнурённый болезнью, он совсем ослаб. Через неделю Баюр разбинтовал ногу посмотреть. Рана совсем затянулась, опухоль и синюшность прошли. Он надеялся, что и кости срослись, хотя в таком возрасте… Да ещё в запущенном состоянии. На ощупь всё было цело, и на вопрос: «Больно?» Самади отрицательно качал головой. Однако для пущей страховки волхв снова забинтовал ногу с камнем и вставать пока не велел.

С возвращением Фатимы домишко сразу преобразился. Никакого хлама, всё чисто, убрано. Братья слушались её как старшую и беспрекословно подчинялись. Оно и понятно: кто их растил-то? На неё они были совсем не похожи, как, впрочем, и друг на друга. Чернявые, кареглазые. Ни дед, ни мальчишки к Баюру с расспросами – кто он такой да откуда – не приставали (чему он был очень рад), видимо, у вежливых кашгарцев было не принято выворачивать наизнанку всю подноготную гостя. Коротких пояснений Фатимы хватило, чтобы относиться к нему с уважением. Девчонка хлопотала в основном по дому да выхаживала Самади, братьев гнала в огород и сад, давала другие поручения – набрать сухого камыша на растопку, сходить к соседям что-нибудь выменять или продать. Корпеша она ни о чём не просила, он сам нашёл себе дело: подремонтировать саклю, садовые инструменты. А в свободное время седлал Доса и выезжал далеко за деревню.

Он помнил, как Чокан говорил, что до Куртки придётся добираться недели две. Тохтар, что был отправлен аксакалом с письмом к коменданту крепости, должен возвратиться назад. Вряд ли ему потребуется две недели на обратный путь. Прискачет быстрее. Его-то он и поджидал. Дорога от Ислыка шла мимо Устун-Артыша, по ней тогда и пришёл караван. И Тохтар её не минует. Главное – не попасться ему на глаза. Что дальше? Проберётся как-нибудь в город, спрячется в саду у датхи. Докладывать-то о поездке есаул придёт к господину. Ну и Баюр узнает новости. А то ломай тут голову: всё ли в порядке с его другом. Со всеми остальными – тоже.

***

– Может быть, ты рано уехал?

– Нет, что вы, таксир! Я дождался, когда весь караван скрылся из виду.

– В полном составе, как вышли из Кашгара?

– Да. И с ними ещё ильбеги Асанбай и бий Найман.

– А Корпеш так и не появился?

– Нет. Может быть, он и был русским шпионом? Ну, про которого хакамбек все уши прожужжал?

Аксакал неожиданно рассмеялся:

– Бараньи твои мозги! Если бы он был русским шпионом, то от каравана бы ни на шаг! Под прикрытием его и ушёл бы.

Баюр лежал, скрючившись, за цветущим кустом жимолости. Аксакал держал садовника, который ухаживал за садом. Вообще-то датха синеглазого уйсуня любил. Часто приглашал к себе вместе с Алимбаем. Сколько вечеров провели они здесь за разговорами, потягивая зелёный чай. В другой ситуации можно было бы явиться к нему открыто, и он бы принял ласково. Чего только стоит его подарок: конь в полной сбруе, сапоги и халат! Не каждый удостоился такого внимания аксакала. Но теперь как бы под стражу не взял. Впрочем, хорошо уже то, что дом и сад волхв знал как свои пять пальцев, пробраться сюда и спрятаться не составило труда.

Тохтар продолжал рассказывать, Баюр слушал, но главное он уже выяснил: все целы и невредимы. Даст Бог, дальше будет ещё легче. Провожатый каравана не забыл поведать и историю в Ташрабате, отдельно расписав свою доблесть, благодаря которой все остались целы. Нурмагомет заинтересовался, выспрашивая, как выглядел убийца.

– Похож на туркмена. Нос – во! – киргиз от переносицы рукой вывел дугу. – До рта достаёт, как клюв беркута.

– А чего ему было надо?

– Не успел спросить, – рассмеялся рассказчик, напрашиваясь на похвалу.

У Баюра вздыбились брови. Вот, значит, куда рванул горбоносый. Спасибо Тохтару. Иначе… Хм, уберёг русского шпиона, сам того не зная. Что ж, как верёвочка не вейся – один конец. Одной проблемой меньше!

Левая рука под боком затекла от неподвижности и налегающего на неё тела, надо сказать, нелёгкого. Скоро совсем потеряет чувствительность. Но менять положение не стал, опасаясь хрустнуть веткой.

Интерес Алимбая к Ташрабату, древнему святилищу, аксакал воспринял как должное, он успел убедиться в любознательности молодого купца, привык к его расспросам о восстаниях ходжей, особенно о последнем, поднятом Валиханом-тюрей. Что греха таить, Нурмагомет и сам рад был поделиться воспоминаниями, которые жгли душу. Не всеми, разумеется. Однако такого трепетного слушателя, которому безопасно можно было бы поведать свою историю годовалой давности, не так просто встретить. Того и гляди донесут, да ещё извратят, с ног на голову поставят – и выйдешь пособником, засланным агентом, только и ждущим распахнуть ворота кровожадному хищнику. Хватит, в зиндане он уже насиделся! Кстати, именно Алимбай навёл его на мысль, что в случае возвращения Валихана, ему, датхе, придётся несладко. И голове его прямая дорога – на пирамиду, украшать торжество ходжи. Он, минбаши Нурмагомет, выбравшись из застенка и не дожидаясь своей казни, к которой приговорил его господин, сбежал от него, да не один, а с войском, оставив Валихана одного расхлёбывать кашу. И тот вынужден был драпать от наступающих китайцев и скрываться в горном Дарвазе. Там-то его и сдал Измаил-шах, хозяин владений, предварительно обобрав до нитки. А теперь… теперь он всё припомнит.

– По последним известиям, Валихан-тюря находится в Хотане, – услышал Баюр голос датхи, ставший вдруг приглушённым, заговорщицким. Он даже наклонился к Тохтару, чтобы превратить беседу в перешёптывание, хотя поблизости никого не было. Видать, самому жутко было слышать то, что говорил его язык. – Если он снова придёт, тебе тоже не поздоровится. – Волхв видел, как напряглась спина преданного воина ходжи, служившего ему не за страх, а за совесть. А когда тот развернулся к собеседнику, стало видно, как побледнело его лицо. – Ты был у него начальником дворцовой стражи. Увидит тебя здесь, объявит предателем.

Быть казнённым за то, чего не совершил, – вдвойне обидно. И позорно! А ходжа оправданий не слушает.

– А вы? – сиплым голосом спросил заочно приговорённый.

– Я – тоже. Мы с тобой – бывшие приближённые. С подмоченной репутацией. От ошибок прошлого избавляются. У него с этим просто. И быстро. Ты знаешь.

– Что же делать?

Аксакал вдохновенно и быстро зашептал почти на ухо Тохтару. Видно, давно обмозговал единственный выход из западни, а кандидатура для выполнения задуманного была идеальной. Приглушённый шелест слов был смазанным, как шуршание листьев, метущих землю под завывание осеннего ветра. Однако отточенный слух Баюра ничего не упустил.

– Поезжай в Хотан. Сам. Сейчас, а не когда он захватит власть. Это признак верности. Не примазаться к славе победителя, а помочь ему добыть победу!

– А если он…

– Нет. Он обрадуется. Ему сейчас нужны верные люди. Ты – свой, а своих не опасаются. Меня он бы заподозрил, тебя – нет.

– Я понял, – в голосе киргиза не было ни тени страха. Он без колебаний принял план датхи. – Я думаю, подходящий момент сам подвернётся…

– Конечно. Он по-прежнему курит гашиш. А ты всегда при оружии.

– Всё сделаю без шума и уйду. К нему никто не посмеет войти, пока не позовёт.

– А он не позовёт. И тебя не посмеют остановить.

– Успею скрыться.

Заговорщики встали. Больше рассусоливать было нечего, пора действовать. С невозмутимым видом они направились по тропинке в дом. Баюр остался на месте. Рука ныла. От локтя в плечо начало уже постреливать, но он не двигался. Надо дождаться, пока слуга уберёт посуду, потом потихоньку выбираться. Шустрый малый выбежал в сад тут же, как только за дверью скрылся хозяин, загремел чашками.

Вот, значит, как, размышлял Баюр. Самым радикальным способом. Не уклоняясь от восточной традиции. Ну, что ж. Собаке – собачья смерть. Он давно её заслужил. Как-то они даже запоздали…


### Глава 3. Два шамана

Жизнь в семействе Самади наладилась. Сам он поправился. Кость на ноге срослась, а о ране напоминал лишь чуть розовый шрам на голени, который был скрыт под штаниной. Его походка не выказывала ни малейших признаков хромоты. Да что там! Резвости старика позавидовал бы молодой. Болезнь обратилась в позорное отступление, а на смену ей пришёл здоровый аппетит, и дед быстро восстанавливал прежний вес и силу. Даже морщины на лице разгладились и собирались у глаз, только когда он смеялся. Возле рта их скрывали усы и борода.

Фатима занималась домашним хозяйством и ни на что не жаловалась, однако скрыть приступов тошноты и слабости не могла. Баюр следил за ней и, как мог, облегчал её состояние. Его волшебное врачевание было недоступно её пониманию и оттого внушало благоговейный трепет. Волхв только ухмылялся на устремлённые в его сторону зелёные глазищи, распахнутые от изумления и полные благодарности.

Он жил в Устун-Артыше уже больше месяца, стараясь особенно не светиться перед соседями, но деревня есть деревня. Прознав о чудесном лекаре, к ним на подворье наведывался, скромно переминаясь с ноги на ногу, то один, то другой страждущий. Болезни, правду сказать, были пустяковые (эпидемия или сокрушительный мор, выкашивающий население со скоростью нашествия саранчи, местные знать не знали: здоровый климат!) – чирей, ячмень, вывих, воспалённый от пыли глаз и остальное в этом роде – но чудодейственный целительный эффект и быстрое выздоровление так подняли в народе авторитет волхва, что он всерьёз обеспокоился. Фатима, видя его тревогу, смеялась:

– Наши не выдадут.

Баюр тоже на это надеялся. Единственный лекарь, поселившийся под боком у селян, – не считая странствующих дервишей, которые время от времени захаживали в деревню и которых народ уважал, но где им сравниться с настоящим целителем, – был ценнее выдачи его властям.

Травки, припасённые в сумке волхва, тем не менее быстро заканчивались, отыскать нужные в деревне было весьма проблематично, хотя зелень уже буйно пошла в рост, одела кроны деревьев в лохматые шелестящие шапки, распушила кустарники по берегу реки, даже огороды прикрыли свою наготу лопушистыми островками, но… целебные особи если и попадались среди них, то в единичном экземпляре, на их поиски не стоило и время тратить. Потому Баюр, оседлав Доса, объезжал окрестности в поисках лекарственных ингредиентов, главным образом – предгорья. О его попутных наблюдениях никто не догадывался, если не считать Фатиму, и он пользовался своим положением на полную катушку, не боясь разоблачения.

Однажды он увлёкся и заехал далеко, в те края, где кочевали буруты. Благодаря урокам Чокана он знал, что эти дикокаменные киргизы (турайгыр-кипчак – всплыло в памяти название их рода) официально подчиняются китайскому богдыхану, даже платят ему подати, а потому им не возбраняется появляться в этих местах. Знал он и то, что, наученные горьким опытом номады не отвергают покровительства и другой стороны, то есть кокандского хана, отстёгивая кусок и его зекетчи. Так и живут меж двух огней, лавируя и подстраиваясь под политику двух держав, блюдя, в первую очередь, свои интересы. А с соседними племенами бугу в Илийском крае, которые приняли подданство Белого царя, то враждуют, то поддерживают выгодный мир. [1]

Уж чего-чего, а травы всякой-разной здесь было хоть отбавляй. Молодой, сильной, которую ещё не успели затоптать вездесущие ноги и копыта и которой пока не грозило утомление от жара небес.

Всадника заметили, но не насторожились. Один. Чем он может быть опасен? Баюр дорысил до первых юрт, спрыгнул на землю. К нему подбежал всего лишь один киргиз, другие чем-то там занимались на полянке, едва удостоив его беглым взглядом.

Встречавший после обмена приветствиями спросил: кто таков, с какой надобностью приехал. Баюр назвался полным именем – Козы-Корпеш, впрочем, сильно сомневаясь, что здесь знают героя трогательной легенды, к тому же напряжённо следя за впечатлением, произведённым его синими глазами. Однако, к его приятному изумлению, история любви прекрасной Баян-Слу и златокудрого Козы-Корпеша, действительно, быстрокрылой птицей облетела не только степь, но и далёкие предгорья, и Торсун (так представился киргиз) разулыбался во всё лицо. Что же касается глаз… Об уйсунях здесь знали не понаслышке. Это племя когда-то завоевало китайские земли, владело обширными территориями, повелевало многотысячными народами. И хоть те времена давно прошли, а земли сто раз поменяли своих владык, уйсуни не исчезли, а расселились в разных местах, смешались с другими племенами, и потому явившийся их представитель не выглядел чем-то исключительным, чтобы потрясённо вылуплять на него глаза и тыкать пальцем.

Баюр почувствовал себя увереннее.

– А что это у вас? – не обнаруживая пристального интереса, полюбопытствовал он, кивнув на полянку.

Торсун и не подумал скрытничать:

– Жена манапа рожает.

– На поляне? – не поверил Баюр.

– В своей юрте. А там… – киргиз глянул на троих сородичей, согнувшихся над чем-то возле пышущих углей затухающего костерка и сошедшихся головами. – Там бахши гадает, смотрит судьбу.

Ага, понял волхв, на бараньей лопатке, небось. Оглядел разбросанные юрты и возле самой белой, поставленной в отдалении, обнаружил столпотворение. Женщины и мужчины окружили её плотным кольцом, которое колыхалось и двигалось, а также производило говорливые всплески. Очевидно, процесс родов подвергался обсуждению. Внутренность юрты, надо полагать, тоже была забита народом, ибо оттуда то выходили, то втягивались обратно люди.

– А где сам манап?

Торсун принял Доса за поводья, не замечая, как тот зло покосился на него и мотнул башкой, и повёл в сторону, туда, где стояли, пощипывая траву, другие лошадки:

– Садыкбек поехал к мазару, – махнул рукой (Баюр глянул в указанном направлении, но вдали ничего не увидел, кроме лугов и горных хребтов), – в трёх ташах отсюда. Молиться арвахам, чтоб помогли Айгуль разрешиться. Барана взял для жертвы, двоих помощников. Молодая жена. Первый раз рожает… [2]

– И что? Никак? – про себя волхв подумал, что при таком скопище народа у бедняжки могут начаться и спазмы и судороги. Тут скорее помрёшь, чем родишь.

– Да сутки уж мучается.

Тем временем бахши оставил своё чародейство на сотоварищей и прямиком направился в белую юрту.

– Пошли туда, – повернулся за шаманом Торсун.

– А мне можно? – осторожно поинтересовался волхв. Кто их знает этих язычников, прикрывающихся Кораном, ещё скажут, что пришлый человек навёл порчу, или что там у них страшнее – привёл шайтана, злых духов.

– А что? – ничуть не смутился киргиз. – Чем больше народу – тем сильнее нажим на дива. С одним человеком он совладает, а со всеми… Жалко, что ты не христианской веры… – у Баюра чуть не сорвалось с языка: почему? Но он вовремя захлопнул рот, чтоб не опростоволоситься. Наверняка, этот особенный обычай кочевников знали даже дети, так что лучше помалкивать. Тем более что Торсун развил свою мысль дальше, и недоумение прояснилось: – Шайтан христиан не переносит, сразу выйдет и испарится. Хватило бы даже пучка волос, да где их возьмёшь?

Из юрты раздался отчаянный вопль, но когда они подошли ближе, оттуда слышались только жалобные стоны. Волхв протиснулся сквозь толпу. В центре образовавшегося из людей круга лежала молодая женщина, бледная, измождённая, которой уже было всё равно, кто там на неё смотрит. Рядом с ней суетился бахши, хлопая ладонью по щекам. Она слабо реагировала, потом вовсе отвернула голову и замерла. Баюру показалось, что она лишилась чувств, и вся вакханалия, которая разворачивалась вокруг её тела, не могла вывести её из обморока.

Бахши взял плётку и ударил ею по внушительному животу, не желающему покоряться и прикрытому одной лишь рубашкой, потом остальные, подходя по очереди и передавая друг другу инструмент для изгнания беса, также охаживали её многострадальное чрево, приговаривая: «Выходи!», обращаясь, по всей видимости, к нечистому.

Волхв с трудом сдерживался, чтобы не разогнать это сборище мучителей, не пасть на колени рядом с несчастной и помочь ей разрешиться от бремени. Но тут дошла очередь и до него, ему протянули плётку. Он взял. Но при этом закатил глаза и с подвываниями стал вращаться вокруг себя. Плётка вращалась вместе с ним, выписывая круги и расширяя свободное пространство, ибо повергнутые в ужас зрители – кто потеряв дар речи, кто с визгом – выскакивали из юрты, и только бахши одобрительно кивал, отступив от роженицы и давая простор взбеленившемуся «коллеге». Ничего не попишешь: с волками надо выть по-волчьему, а не говорить, что у тебя хвост собачий. Правда, «выть» приходилось наобум Лазаря, подобных ролей Баюру ещё не выпадало. И он вовсе не был уверен, что всё делает правильно, однако для успеха манёвра расчётливо решил: чем непонятнее будут его устрашающие корчи, приводящие в оторопь наивных наблюдателей, тем правдоподобнее колдунский метод. Впрочем, ему частенько приходилось импровизировать, хоть и не на такой скользкой стезе.

Юрта опустела в считанные мгновения. Остались только роженица, бахши и самозванец-колдун. Баюр раскрутил плётку и свистнул ею в воздухе над женщиной, не касаясь бедняжки, которой и так уж досталось по самое не хочу (надо же произвести впечатление на притихших зрителей, а то ещё подумают, что он какой-то там шарлатан!).

Упав на колени, волхв приложил ухо к чреву женщины. Ребёнок почти не шевелился. Видно, обмотался пуповиной и был на последнем издыхании. Злобно порыкивая и строя зверские рожи, без чего образа не сохранить, Баюр достал из кармана камень жизни и, зажав его в кулаке, чтобы никто не разглядел, стал массировать живот, опоясывая его энергетическими кругами и вливая силу в замерший плод. Роженица очнулась и не сводила выпученных глаз с чужого человека, который творил с нею что-то непонятное.

Не прошло и пяти минут, как показалась головка ребёнка со сморщенным и посиневшим личиком. Так и есть! Вокруг шеи – пуповина жгутом! Ну, полдела сделано. А дальше справилась бы любая повитуха…

Приняв ребёнка и приведя его в чувство, волхв облегчённо вздохнул: промедли он со своим спектаклем – и новорожденного мальчика было бы уже не спасти.

Бахши, наблюдавший со стороны за таинством, неожиданно встрепенулся и подлетел к женщине со здоровенным ножом. Выкрикивая какие-то проклятия, из которых Баюру понятно было только «Албасты», то есть злой дух, да «лягнят суксын», что дословно означало: пусть падёт на тебя проклятие! (последним выражением волхв и сам был не прочь щегольнуть при случае), он замахивался над её горлом оружием, имитируя нанесение бесчисленных смертоносных ран. Та лишь зажмуривалась и постанывала. Зато зрительская аудитория оживилась в мгновение ока. Баюр отдал ребёнка тёткам (они приняли его в чистые тряпки и сразу заворковали, не обращая внимания на всё остальное), сам же присоединился к толпе. А посмотреть было на что! Джигиты, вскочив на коней и склонившись на бок, лупили нагайками по земле, скача от юрты к ручью, что опоясывал полянку. И всё это с криком, с гиканьем, как в настоящем боевом набеге.

Всё понятно: порют злосчастного шайтана почём зря и гонят подальше.

Волхв вернулся в юрту.

Матери показали новорожденного, уже оживившегося и слегка посвежевшего, о чём он заявлял безудержным рёвом и пинанием своих нянек. Айгуль как-то странно повела глазами вокруг, остановившись на подвешенном к кереге ружье, и, разлепив губы, произнесла только одно слово:

– Мултук.

Няньки радостно загомонили, засюсюкали над младенцем, и Баюр понял, что это слово стало именем ребёнка. В памяти из далёких разговоров и случайных обмолвок всплыл обычай, родившийся ещё в древности у калмыков. Кажется, у них. Впрочем, без разницы – у кочевников, короче. Первый же предмет, попавшийся на глаза роженице, становится судьбоносным, которым она и нарекает дитяти. Случайный выбор имени? А вот и нет. Это подсказка арвахов – предсказателей судеб. Каких только несуразных имён он не слышал в степи: Нагайка, Камча, Собака… Один Тезек чего стоит! Только в бреду можно было назвать новорожденного какашкой! Ну… это дело вкуса. Со своим уставом, как говорится, в чужой монастырь не суйся. [3]

Бахши тем временем вернулся к бараньей лопатке, которую охраняли два киргиза. Были ли они его учениками или только подай-принеси-позови – неведомо. Однако приближаться к их кострищу, которое успело остыть и не издавало ни малейшего сизого выдоха, было неразумно, хоть и разбирало любопытство. Арбын не для чужих глаз, тем более пришлых людей, лучше не рисковать. Обычно шаманы очень ревниво относятся к собратьям по ремеслу. Удивительно ещё, как здешний заклинатель арвахов не прогнал незнакомого конкурента из юрты. Но там, видимо, был случай ему не по зубам, и он остерёгся гнева манапа. [4]

Однако бахши, оглянувшись, сам махнул волхву рукой, подзывая. Это было неожиданно и интригующе. Даже если бы Баюр захотел отказаться, вышло бы невежливо, обидно для местного шамана. Видимо, грандиозная феерия, разыгранная залётным арбаучи над «одержимой бесами» роженицей, произвела-таки на старика должное впечатление. Теперь, направляясь к зовущему, волхв разглядел его получше. Лет семьдесят или около того. Седая реденькая борода. На голове вместо шапки – чучело головы филина. И весь обвешан амулетами – кости жертвенных животных, в основном, позвонки, чередующиеся с пучками перьев (вроде бы, того же филина), и его лапки. Киргизы считают, что именно эти составляющие ночной птицы отпугивают злых духов. Преклонный возраст тем не менее не ввёл Баюра в заблуждение. Он отлично помнил Мамедджана, спутника по экспедиции, слышал и о других степных старцах, которые поражали и ловкостью, и остротой зрения, и памятливостью. На одной из стоянок в горах, греясь чаем и разными историями, вызывающими неизменный хохот, бывалые купцы рассказывали об одном киргизе из Алатауского округа, которого рекомендовали путешественникам на далёкие расстояния. Тюлеш – вот как его звали. Семидесятипятилетний старичишка, сгорбившийся, сморщенный, не вызывал доверия путников как проводник, и они поначалу воротили носы. Сомнительно было даже, что он в состоянии усидеть в седле. Но стоило заговорить о маршруте следования, как дряхлая развалина мгновенно преображалась. В потухших глазах загорался нетерпеливый огонь, движения становились энергичными, стремительными, словно по меньшей мере лет тридцать слетали с него долой. Степные дороги-пути он знал как свою ладонь и мог провести по ним в любую сторону с закрытыми глазами. С его вдохновенным подробным описанием местности не мог соперничать ни один из молодых нанимателей. Да что там! Даже вертлявый цыган на торгу, расхваливающий краденых лошадей, был бы посрамлён. Правда, потом, уже в пути, Тюлеш жаловался, что прожитые годы тяжело давят на плечи, и теперь он уже не тот, что был раньше. Глаза его подводят, так что за две версты он едва может различить стать лошади. Ещё одолевает бессонница, и его товарищи в многодневном пути, по большей части молодые, ругаются с ним из-за того, что не даёт уснуть своими разговорами. Кендже рассказывал также, что старик несколько раз попадал в плен Кенесары, и тот грозился спустить с него шкуру. Однако плутоватый хрыч в неволе делался еле-еле дышащим дедком, и на этот божий одуванчик с седой бородёнкой рука не поднималась. Впрочем, времени распознать своё притворство Тюлеш противникам не предоставлял. Своими «подслеповатыми» глазками он зорко следил за их действиями и при первой же оплошности пленителей давал дёру. При этом умудрялся ещё и уводить лучшего скакуна из табуна. [5]

Бахши вполне мог относиться к этой категории «немощных» долгожителей. По крайней мере, узкие глазки были цепкими и отнюдь не лишёнными мыслительной деятельности. К удивлению Баюра, он успел расспросить об искусном гонителе бесов и обратился к нему по имени:

– Ты, Козы-Корпеш, оказал себя могучим шаманом. Владетелю камня всё подвластно…

У Баюра ёкнуло в груди, разглядел-таки, прохиндей глазастый! Попросит ещё предъявить артефакт, попробуй отказать. Но бахши завистливо поцокал языком и продолжил:

– У меня тоже был джаду, но… пропал. Думаю, украли. [6]

У волхва отлегло от сердца. Он вспомнил, как шаман бугу в прошлом году осенью, когда караванщики целый месяц жили в ущелье Музарта, заговаривал погоду для поминок, чтобы было ясно. При этом кружился, а над головой держал в руке тёмный камень, не похожий ни на окрестные скалы, ни на обломок чёрного гранита, тусклый, мрачный, ни разу не сверкнувший отблеском солнечного луча (Баюр тогда ещё подумал: не метеорит ли?). А потом бережно завернул в тряпицу и спрятал, как вящую драгоценность. Видимо, тот самый джаду, дарующий могущество тем шаманам, у кого голова на плечах и руки из нужного места растут. Камень жизни волхва был совсем иной, даже по цвету. Значит, не разглядел. Уфф! Но силу его тем не менее почувствовал.

– Посмотрел бы на линии судеб свежим глазом, – бахши кивнул на двоих помощников, которые загородили на всякий случай спинами кость-прорицательницу, но при словах своего наставника-ясновидящего быстренько расползлись в стороны. – Может, увидишь то, что мне не под силу. Стар я стал, глаза подводят, – при этом жалобно покачал головой и хитро прищурился.

А Баюр опять вспомнил Тюлеша. Однако виду не показал, что усомнился в немощи старика. Приложив руку к груди в знак признательности за доверие, опустился на колени. Киргизы-помощники сразу выдвинули перед ним баранью лопатку. Она ещё испускала дымки после обжига на углях. И не только по краям, но и в трещинки, образовавшиеся по линиям, испещрившим кость. Эти белёсые линии казались сетью паутинок. По ним-то обычно и предсказывали. Сам Баюр ни разу не сподобился прогнозировать грядущее подобным образом, но его всегдашнее любопытство по разным поводам скопило разрозненные коллекции из области «хошь верь – хошь не верь» или пуще того – плевания через левое плечо в глазливое око нечистому. Посему знал, что светлые полоски – это хорошо, а чёрные, обгорелые указывают на беду, продольные – благополучие, удача, счастье, поперечные – наоборот. Если же прокалённая кость не просто треснет, а раскрошится – смерть. Он напустил на себя глубокомыслие, сосредоточенно нахмурился, вглядываясь в подсунутую кость и заранее перетасовывая в голове приличествующие случаю пророчества, так чтобы не удаляться от утвердившихся канонов и чтобы его не заподозрили в мошенничестве. Линии-то были, куда ж им деваться, но сочившиеся в трещинки дымки мешали глазу, они то свивались, то ложились слоями – где толще, где жиже, где темнее, где светлее. Словно кисть живописца накладывала на полотно тени, чтобы сделать предмет изображения выпуклым, как в реальности, узнаваемым. Сдувать дым или отмахивать его ладонью Баюр не рискнул. Вдруг это духи предков, арвахи, откликнувшиеся на призыв. Прогнать их – святотатство, как бы за это самого не побили. Однако «волшебный» джаду здесь уважали, как он успел убедиться, и потому вытащил свой камень жизни, спрятав его в кулаке, кругами разогнал им дымные завихрения. И вдруг…

…вдруг ясно увидел лицо, чуть колеблемое в сизом тумане. Он его узнал, хоть и видел всего один раз. Тогда волхв был столь напряжён и полон решимости мгновенно отреагировать на изменившуюся мимику, спасая Чокана, что запомнил его до мельчайших подробностей.

– Садык, – потрясение угадывалось не только в осипшем шёпоте прорицателя, напрочь забывшего о линиях и пророчествах, но и в синих глазах, недоумённо вскинутых на старика.

Бахши и оба киргиза, всё это время глядевшие на схирчи не мигая, с раскрытыми ртами, вздрогнули, что лучше всяких признаний свидетельствовало о знакомстве с этим именем. А может, не только именем, но и его обладателем. [7]

Старик опомнился первым и рванулся к лопатке взглянуть собственными глазами, чуть не врезавшись головой (не своей, а чучельной, филинской) в лоб предсказателя, которого спасла молниеносная реакция, и он отшатнулся. Увидел ли бахши то, что предстало перед волхвом, или дымная пелена сразу слизала изображение? Наверное, всё-таки успел ухватить краем глаза, ибо лицо его вытянулось так, что все морщинки на щеках разбежались, испуганно сгрудившись над гребнями взлетевших бровей.

Баюр спросил как можно спокойней и равнодушней:

– Он что, бывал здесь?

Шаман закивал головой. Похоже, язык его оказался гораздо впечатлительнее ушей и пребывал в обморочном состоянии, вопрос не сыграл роль оплеухи и его шевеления не произвёл. Зато хозяин языка снова метнулся к лопатке, уткнувшись в неё носом. Дымков на ней уже не было и в помине, как, впрочем, и каких бы то ни было лиц, но отчётливо проступили многочисленные чёрточки. Их тоже как-то трактовали. Баюр решил, что шаман сейчас этим и займётся. Однако тот не стал заморачиваться ерундой, а просто схватил кость и резко забросил за спину. Не успел волхв удивиться, как старик вскочил и бросился смотреть на предмет метания. Волхв от него не отстал, молчаливые помощники тоже.

Лопатка лежала горбылём кверху. И по причитаниям бахши, по выразительным хлопаньям себя по бёдрам можно было догадаться, что бросок был проверкой истинности предсказания. Нынешнее никаких сомнений не вызывало.

Баюр был озадачен увиденным не меньше бахши, только так бурно своего удивления не выражал. И всё ломал голову: чего бы это понадобилось воинственному султану, посвятившему себя делу отца, в такой дали. Насколько он помнил, киргизы и предали Кенесары, отрубив ему голову и отправив её в подарок омскому генерал-губернатору.

Старик тем временем пришёл в себя, успокоился. Отвёл в сторонку своих помощников, чтобы сделать им строгое внушение помалкивать. Вобщем-то, правильно. Новость, действительно, великовата для простых соплеменников, её достаточно знать вождю. А уж там – как сам решит.

Отправив своих подай-принеси восвояси, предварительно вручив им для сохранности чучело филина (наконец-то! Хоть на человека стал похож!), бахши напялил на седую макушку шапку и поманил собрата по ремеслу, который, явившись нежданно-негаданно, успел себя так разнообразно проявить, за собой. Баюр, вскинув на плечо сумку, безропотно потопал за стариком, решив про себя, что на этом демонстрация его шаманских умений не закончилась и его приглашают продолжить кудесничать. Однако старик повёл его не к юртам, не к людям, не к табуну, а прямиком в горы.

– Куда это мы? – наконец спросил волхв, устав про себя гадать, отчего да зачем выбран такой маршрут.

– Ты же за травками приехал, – захихикал в бороду местный чародей. – Покажу тебе, где её много. Туда-сюда ходить, искать не надо. На одном месте полную сумку набьёшь, – и с гордостью добавил: – Думаешь, Джумук только гадать и бесов гнать умеет? – погладил бородёнку и снова заковылял вперёд.

Да, места травные, подумал Баюр, имея в виду не корм для скотины, а именно целебные растения. Тем не менее старик поставил его в тупик своим заявлением. Он был уверен, что киргизы знать не знают о полезных свойствах растений, и во всех болезнях у них шайтан виноват, который боится одной нагайки да крикливых проклятий.

Джумук не стал карабкаться по горным кручам, а выбрал узенькую тропинку, по которой только пешему и пройти в одиночку. Та, уважая его преклонный возраст и ограниченный резерв резвости, обегала холмы и извилисто стелилась между кустами и неподвижно застывшими лысыми лбами валунов. Бахши ростом был невелик: то ли бремя годов придавило его, то ли от природы был мелковат, так что поверх его головы волхв хорошо видел ниточку тропы.

– А зачем Садык приезжал сюда? – задал наконец Баюр мучавший его вопрос. – Неужели мстить за отца?

– Да нет, – отмахнулся старик, не удивившись вопросу. – У нас султан Кене не бывал. Наши роды сами по себе, в его крови не повинны.

– Может быть, хотел вступить в войско ходжи? Я слышал, что Валихан-тюря сбежал из-под стражи и готовился к газавату.

– И-и! Когда это было! Валихана-тюря зарезали, – старик вдруг перешёл на сиплый шёпот, словно новость была обоюдоострой: правое лезвие полоснуло ходжу, а левое уже подпирало его горло.

– Кто? У него же охрана!

– Предатель. Отступник… Говорят, единоверец.

– А раньше Садык в восстаниях не участвовал?

– Ему своих войн хватает – то против ханов, то вместе с ними против Белого царя…

– А что ему у вас-то было надо?

– Так… когда хоронился от врагов… иногда джигитов наших брал с собой, – Джумук говорил о грозном воителе просто и буднично, будто тот не в битвы ходил, а торговал или перегонял табуны на джайляу.

– Всё сражается за дело отца?

– Батыр! – восхищения и уважения в голосе было поровну. Пожалуй, даже с примесью страха. – Молодые кыргызы идут за ним с охотой. Он умеет воевать. Вылитый хан Кене. Враги его боятся, а он их – нет. Его слава вперёд него на сто ташей летит.

Тропинка выбежала на зелёную полянку и тут же затерялась в траве. Алтайские маки, капельками крови разбрызганные повсюду, трепетали нежными лепестками, созывая пчёл. Долина, окружённая холмами и горами, заслонявшими от пронизывающих ветров, радовала глаз буйным разнотравьем. Баюр сразу приметил нужные ему растения и, не дожидаясь приглашения, принялся их собирать в сумку.

Бахши молча наблюдал за ним. Но когда собиратель обошёл верблюжью колючку, не удостоив вниманием, заволновался, чуть ли не обидевшись, и настойчиво рекомендовал:

– Джантак! Бери-бери! Чем зубы лечить будешь?

– А ты им зубы лечишь? И как?

– Лечу. Берёшь джантак и водишь вокруг головы. Вот так, – он старательно нарисовал в воздухе вращение, щедро делясь приёмами целительства. – Сам не ходи. Обойдёшь – возьмёшь на себя чужую боль.

– А потом?

– Потом – в огонь. Пусть горит. Боль с дымом уйдёт.

– И помогает? – волхв опустил голову, воззрившись на растопырившуюся колючку, чтобы скрыть предательскую усмешку.

– Помогает, – заверил лекарь и, немного подумав, добавил: – Если арвахи поспособствуют. И Албасты под руку не толкнёт.

Тут уж пришлось стиснуть зубы, чтобы не расхохотаться. Обижать старика не хотелось, и Баюр стал выдирать джантак, исколов острыми иглами все пальцы.

Пока сумка наполнялась ингредиентами для будущих снадобий и раздувала бока, Джумук, напыжившийся от превосходства над неопытным собратом, поучал его, на какую траву следует обратить внимание. Волхв слушал вполуха, занимаясь делом, ради которого приехал.

– …кипец – лучшее средство от сглазу. И от воров. Ставишь в юрте кары-джилик, а между тонкими косточками – кипец. И ворам, и злым духам отводит глаза… [8]

Баюр уже устал кланяться земле, равно как и слушать белиберду, изливаемую на него водопадом. Содержимое сумки вздыбилось свежескошенным стогом, он примял его, собираясь добавить ещё. Жаль было уходить от этакого богатства. Бери, пока есть! Однако совсем уж не отзываться на уроки бахши и дальше молчать было неприлично, и он спросил для проформы, чтобы старик не счёл своё ораторство оставленным без внимания:

– А женские болезни лечишь?

Джумук воспрянул духом, почувствовав интерес к своей особе:

– Все женские болезни от злых духов. Их можно напугать.

– Плёткой?

– Не только. Можно бить лёгкими от разных животных. Зиандасты будут кричать, это шайтан противится, продолжай – и он убежит. [9]

Баюр уже не удивлялся рецептам и только тешил свою любознательность:

– А если беременную дурнота мучает?

– Значит, вода в животе просится наружу. Чтобы её удержать, надо кусать ушки котлов в сорока кибитках.

– Сорока котлов? – на всякий случай переспросил волхв, живо представив себе Фатиму, обходящую юрты с целью почесать зубки о закопчённое железо. Тут, пожалуй, и здорового вывернет наизнанку, если прежде он не обзаведётся щербатой улыбкой.

Прощались шаманы, когда солнце давно перевалило полуденный рубеж. Предложение заночевать в ауле Баюр вежливо отклонил, отговорившись срочными делами, но приглашение приезжать ещё принял с благодарностью и обещал не забывать гостеприимных хозяев. Джумук остался очень доволен знакомством и с улыбкой кивал, тряся жиденькой бородой, на добрые слова, которые щедро сыпал гость.

– Устун-Артыш далеко, – сказал Джумук, когда Баюр вскочил в седло. – Попадёшь только ночью.

– Ну, что ж, – не огорчился волхв. – Буду ехать под луной. А что? Луна хуже солнца?

– Почему? – удивился такой наивности старик и засмеялся: – Луна много лучше. Днём и так светло, без солнца.

### Глава 4. Триумф

Гутковский сидел в своём кабинете за письменным столом и держал в руках фотографическую карточку. Два человека. Оба в военной форме, без фуражек, одинаково перекинувшие ногу через колено. Оба пристально смотрят ему, Карлу Казимировичу, в глаза. Чокан Валиханов и ссыльный писатель Достоевский. Он знает того и другого, знает их историю. Высокородный киргиз, султан, офицер русской армии, учёный, разведчик – и опальный литератор, приговорённый к каторжным работам, прошедший тюремное унижение и солдатчину… Что связало их дружбой? Да ещё столь сердечной, какой среди родных братьев не часто встретишь? По возвращении из экспедиции поручик немедленно бросился к Достоевским (Фёдор Михайлович успел жениться), узнав, что его друг пока не уехал. Да… Годами они не ровесники. Сколько у них разницы? Полковник наморщил лоб, припоминая. Кажется, лет четырнадцать. Или вроде того. Хм… Он присмотрелся к лицам на снимке пристальнее. Кто не знает – не догадается. Чокан приехал назад совсем другим.

И не в том дело, что исхудал, вымотался в передрягах… А стал… жёстче, что ли, взрослее. Словно позади оставил целую жизнь. Умер там, а здесь очнулся. Но душа, обугленная насквозь в прошлом, никак не может воскреснуть. Оттого и замкнулся в себе. Во взгляде боль, которая пронзает, как восточный кинжал, стиснутый в его кулаке. Смотрит, будто насквозь, жутко, а глаз не отвести.

Гутковский зажмурился. Но монгольское лицо осталось перед внутренним взором… Чёрный ёршик не успевших отрасти волос, горестно сомкнутый рот в трауре опущенных ниже уголков губ усов, которые только усугубляли ощущение беды. И эти глаза-лезвия, вспарывающие душу…

Да. Жмурься не жмурься, от того, что есть, не спрячешься.

А вот теперь… сказался больным, затворился у себя на квартире, не желает встречаться ни с кем.

Знакомых-приятелей у Чокана в Омске было хоть отбавляй. И все хотели его увидеть, а, зная его как искусного и остроумного рассказчика, ещё и послушать. Одни Капустины, к которым Карл Казимирович частенько захаживал на правах родственника, ждут не дождутся принять его у себя дома, как бывало прежде.

Полковник вздохнул, тоже скучая по добрым старым временам, когда Чокан за обедом у Катерины Ивановны как бы невзначай ввернёт замечание о какой-либо персоне – предмете общего разговора, изящно-остроумное, да столь меткое, что оно не только передаётся из уст в уста до ночи, но и потом долго вспоминается. Говорить с ним – что хитроумную книгу читать да с комичными иллюстрациями.

Но он носу дальше порога не кажет. Оно и понятно. Полгода исследований! Чужая неизведанная страна, иные народы, обычаи… да всё другое! И не моги записать! Запоминай! Это ж какую голову надо иметь, чтобы всё сохранить в памяти! Рехнуться можно! Надо привести мысли в порядок и в спокойной обстановке, без всяких помех написать отчёт. Да не какой-нибудь! Даже два отчёта, разные: для Императорского географического общества и отдельно – для Департамента иностранных дел. Далеко не каждому под силу. Гутковский его хорошо понимал и, как мог, выгораживал. Ссылаясь на нездоровье поручика, уговаривал знакомых не тревожить пока Валиханова. Труднее всего было убедить Гасфорда. Генерал-губернатор, который официально отвечал за поездку в Кашгар, прямо из мундира выпрыгивал, торопил. Ещё бы! На крючке такая слава! Триумф! Да… Чужими руками жар загребать… Но пока удавалось держать оборону. И Гасфорд, скрипя зубами, отправлял в Петербург письмо за письмом: «… вследствие испытанных в течение продолжительного путешествия лишений, физических трудов, неудобств и нравственных потрясений от опасностей, которым подвергался, рискуя жизнью… бла-бла-бла… сильно занемог…». Ничего, подождут. Не потрескаются, не заплесневеют. Нетерпение учёных и военных разведчиков понятно. Тот край, где Чокан «подвергался», – сплошное белое пятно, о котором только и известно, что режут европейцев почём зря. Да и не только европейцев. Словом, мясорубка. Шлагинтвейт вообще всех на уши поставил. А Валиханов, гляди ж ты, вернулся!

***

«Кто такие будете? С какой целью приехали?»… «Вон тот русский!»… «Алимбай! Как вырос, совсем взрослый стал»… «Сколько хозяев? Прислуги?»… «С сегодняшнего дня не ходите ни к одной из этих грязных свиней! А если кто посмеет вам угрожать или к чему принуждать, я при помощи Аллаха оскверню дочь его!.. Или сделаю смятение похлеще Валихана-тюре! Так и передай своему беку!»…

Чокан, заложив руки за голову, лежал на кровати и глядел в потолок. Воспоминания наплывали тенями, перекрывая и тесня друг друга. Порою, мысленно оглядываясь назад и заново переживая прошедшее, он нечётко представлял себе, где находится: всё ещё там или на своей квартире в Омске. «Я тоже верная, Алим, как Корпеш. Я тебя прикрою»… И громко, как раскатистый голос колокола, отдавались в голове собственные слова: «Я вернусь к тебе».

Он резко встал, подошёл к столу. На нём громоздились бумаги, дорожные дневники, книги. На углу грустил остывший чай и подсыхала нетронутая булка. А всё-таки хороший повод для уединения он сочинил. Болен – и всё тут, никто не тревожьте! Эта хитрость уже не раз себя оправдала. Даже Корпеш оценил… Баюр. «Эх ты, синеглазый уйсунь, ну зачем? Зачем? – в руке хрустнуло перо, скомкалось, забрызгало бумагу чернилами. – Мы пробились бы с боем! С перестрелкой! Уж как-нибудь бы да ушли!», – он крепко зажмурился и услышал, как скрежетнули стиснутые зубы. Тряхнул головой.

«Нет! Отчёт для Азиатского департамента писать не буду, – он прихлопнул ладонью тетрадь, ставя точку в спорном вопросе. Заодно отгоняя нахлынувшие бередящие душу образы. Пустой лист от его взмаха сорвался в полёт, но, бескрылый, соскользнул на пол. – Секретные сведения доверять бумаге? А потом везти через тысячи вёрст? Кириллов и Виткевич так и сделали. И что из этого вышло? Сами убиты, а все тетради, дневники, письма бесследно исчезли. Из моей головы никуда не денется. Вот приеду в Петербург, на месте напишу. Хоть бы и в кабинете Ковалевского. Для Географического общества – пожалуйста, с превеликим удовольствием. От души!», – он взял новое перо, макнул в чернильницу и принялся за работу, которой отдавался весь без остатка с самого приезда, вернее – добровольного заточения, не замечая дней и ночей, сваливаясь на постель, когда в глазах становилось темно.

Он назвал свой отчёт «О состоянии Алтышара или шести восточных городов Китайской провинции Нан-Лу (Малой Бухарии) в 1858 – 1859 годах» и разбил его на пять разделов: Географический обзор, Исторический очерк, Народонаселение, Правительственная система и политическое состояние края, Промышленность и торговля. Деление, конечно, условное, схематичное, ибо в жизни всё переплетено, не отделить одно от другого. Политику диктует история, пережитое народами накладывает отпечаток на законы, на взаимоотношения, на градостроительство, даже на географию страны. Торговля, в свою очередь, зависит от политики. И так далее. Сплошная паутина. Но всё же так удобнее, чтоб не получилось всмятку или тем паче бескрайним бушующим океаном, где одинокому читателю-пловцу не определить не то чтобы ближайший берег, но и север-юг.

Его отчёт мало походил на официальный доклад с сухими протокольными фразами, причинами, следствиями и выводами, как того требовали каноны научных исследований. Это, скорее, были записки образованного путешественника, увлечённого открытием новых земель. Хотя такого обилия сведений не найдёшь ни у одного искателя приключений. Подробные описания, в том числе характеров и взаимоотношений, бесчисленные цифры, факты, названия (на китайском, арабском, уйгурском, киргизском с аналогами русского), схемы и карты, портреты с подписями и без, зарисовки животных, местности и много чего ещё. Где вы встретите такого универсального путника, хоть бы и учёного, чтобы объял необъятное? Для подобного подвига потребуются не пять месяцев наблюдений, а целая жизнь. Или меньше, если одного учёного заменить ротой специалистов.

Чокан об этом не думал. Он заново погружался в минувшее, изменившее его самого и заставившее взглянуть на мир вокруг другими глазами. И оттого написанное им оживало, плескалось и бурлило, страдало, ликовало и размышляло, влекло за собой, не давало дышать. Только сокровенное не изливалось на бумагу. Оно не для чужих ушей. Оно навсегда останется с ним, его счастье и боль. Не для расспросов, не для копания, не для увеличительного стекла…

***

– Я уже не знаю, что писать в Петербург! – бушевал Густав Христианович, швыряя на стол кипу бумаг. – Скоро год, как он вернулся из Кашгара! Да за год столица уже забыла о Валиханове, о его беспримерной экспедиции! Побурлила, пождала-пождала да и занялась своими делами! В России дорого яичко к праздничку! – генерал нервно прошёлся по своему кабинету и вдруг всплеснул руками: – Нет, вы мне скажите, Карл Казимирович, что это за болезнь такая, которую никак нельзя вылечить?!

Гутковский тоже встал со стула, молчаливо пережидая очередную вспышку Гасфорда. В принципе, он был прав. Но и Чокана обвинить в лености и небрежении долгом тоже никак нельзя. Уж кому, как не ему, это знать. Заметив, что буря исчерпала себя, выплеснув накипевшее, что побагровевшее лицо начальника понемногу остывает и проясняется, а здравый рассудок входит в свои берега, он кашлянул и мирно посоветовал:

– Напишите, господин генерал, что поручик Валиханов на днях выезжает в Петербург. Отчёт он закончил, мы ждём только фельдъегеря, чтобы перебелил написанное.

– Зачем это ещё? – удивился Гасфорд, обрадовавшись, что томительное ожидание подошло к концу. Может, он действительно слишком сгустил тучи? Разве можно забыть кашгарскую эпопею? Она и через сто лет будет не давать покоя умам!

– Поручик Валиханов, – с невозмутимым спокойствием ответил Гутковский, поймав себя на чувстве превосходства перед недогадливостью Гасфорда, – не хочет повторить ошибку Кириллова и Виткевича.

Третьего дня Чокан сообщил Карлу Казимировичу свой план: послать с почтой отчёт, а его копию запереть в сейф. Самому же ехать с пустыми руками. Так его труды не пропадут, что бы ни случилось с ним самим. Вот что значит разведчик! Должен предвидеть любой поворот событий! Полковник горячо одобрил его идею. И вот теперь с интересом наблюдал, как выпученные было глаза начальника вползали обратно в свои орбиты и начинали понимающе щуриться. До него, наконец, дошло: с гибелью поручика и пропажей документов – всё коту под хвост! Каким бы недосягаемым и блестящим не было его свершение, какими бы ценными не были добытые сведения: нет героя – нет подвига, нет подтверждающих материалов – ничего нет! В том числе славы, наград, монаршей благодарности, повышения денежного содержания и продвижения по службе! И даже наоборот! Не сумел уберечь! Катастрофа!

– Так-так-так-так-та-а-ак… – неопределённо протянул генерал. При этом его взгляд обрел живость и блеск. Впрочем, Гутковский, не первый год зная начальника, отлично понял всё, что стояло за этим заикающимся так-таком. – Ну, что ж… хорошо. В таком случае я сегодня же отпишу Егору Петровичу Ковалевскому. Пусть встречает нашего путешественника! – с этими словами Гасфорд размашистым шагом подошёл к двери и, приоткрыв её, гаркнул в проём: – Валиханов!

Карл Казимирович вздрогнул и тут же обругал себя. Чёрт, никак не привыкнет, что, кроме Чокана, у генерал-губернатора есть другой адъютант Валиханов.

Гази, племянника Чокана, внука Губайдуллы – старшего брата отца, привезли в кадетский корпус в год, когда будущий путешественник его окончил. Никакими особенными талантами своего дяди, приводившими в восторг всех, кто его знал, мальчишка не блистал, однако внешнее сходство с любимым воспитанником Гутковского, ставшим потом другом, было поразительным. Может быть, потому Гази занимал в кадетке особое положение: учителя смотрели сквозь пальцы на его небрежное отношение к занятиям (а он этим пользовался) и попустительствовали его «шалостям», за которые с других драли три шкуры. По выпуске из корпуса Гасфорд сразу же назначил Гази Валиханова своим адъютантом взамен Чокану, отправившемуся в Кашгар. Магия фамилии объясняла неоправданный взлёт весьма посредственного выпускника. Был ли от него толк на этой должности, Карл Казимирович не вникал, для него этот лощёный красавец был всего лишь бутафорской копией настоящего учёного, исследователя, разведчика.

На зов влетел молоденький поручик и вытянулся в струнку.

Глядя на него, полковник всегда ловил себя на безотчётном ощущении, что своенравное время, взбрыкнув, отпрыгнуло на девять лет назад, принудив Чокана заново пройти свой путь. Но чувство это было мимолётным. Ни глубины мысли, ни страстной целеустремлённости, ни деятельной энергии, ни… даже остроты жизни с вечной колкой насмешкой Чокана в лице Гази, его глазах, его жестах и не ночевало. Он был случайным отражением в зеркале своего гениального родича, которое почему-то не растаяло, когда сам гений ушёл, отгородившись годами и дорогами, а осталось прозябать на перепутье.

Гасфорд, довольный произведённым на Гутковского впечатлением (мгновенно стереть с лица изумление не удалось, и оно стало свидетельством триумфа генерала, с ловкостью фокусника заставившего трепетать нервы публики), потирал руки. Мол, мы тоже не лыком шиты, понимаем толк в конспирации:

– Вот! – широким жестом представил он двойника разведчика. – Полюбуйтесь! А если издали или в тени – не отличить от нашего героя!

Гутковский уронил челюсть, сбитый с толку и сразу не сообразивший, в чём соль придумки начальника:

– Вы что… хотите послать вместо Чокана его?! – от растерянности он даже не понял, что его палец, ткнутый в сторону адъютанта, выглядит оскорбительно. К счастью, присутствующие были не в том состоянии, чтобы блюсти этикет и придавать значение таким мелочам.

– Боже упаси! Такого ему не потянуть! – с этим полковник был полностью согласен, а генерал развил свою мысль дальше: – Отвлекающий манёвр! Обставим отъезд двойника с помпой, чтоб со стороны видели. И если найдётся заинтересованный взгляд, то будет и дальше увиваться вслед Гази. А главная персона ускользнёт!

– Но таким образом вы ставите своего адъютанта под удар! – Гутковский, хоть и не испытывал симпатии к Гази, счёл нужным напомнить об опасности. Неблагородно как-то: живой человек в роли живца.

– Какой удар?! – расхохотался Гасфорд. – Только издали! Вот вы, полковник, спутаете его с Чоканом?

Гутковский с брезгливостью потряс головой.

– Но пока к двойнику подберутся поближе и разглядят свою ошибку, – со вкусом раскручивал маскировку Гасфорд, гордясь своей изобретательностью, – наш герой будет вне досягаемости!

***

Штаб-ротмистр Валиханов держал в руках новенький мундир и внимательно разглядывал его со всех сторон. Хорош! Откуда ни взгляни. Пошит у дорогого столичного портного из добротного зелёного сукна. С золотыми аксельбантами. Он принялся впихивать свои плечи в эту красотищу. Денщика звать не хотелось. Повернулся к зеркалу на стене. Номер гостиницы был хорошо меблирован, здесь останавливались только состоятельные люди, благородного сословия, голытьбе не по карману. Прозрачное серебро отобразило в полный рост статного офицера, удивительно похожего на Лермонтова.

Чокан приехал в столицу более полугода назад. От Москвы до Петербурга его домчал поезд. Впервые он катил по железной дороге. Начальная оторопь быстро сменилась восхищением. Однако более всего его разбирал смех: уж каких только небылиц не насочиняли наивные, любопытные и до жути охочие измышлять чудеса киргизы про железного коня, пышущего паром. Он ещё в дороге решил, что остановится в гостинице Демута. Здесь когда-то снимал номер Пушкин. А потом, когда сам он только осваивался с образом Алимбая, – Иван Виткевич. Вскрыв дверь, разведчика нашли на полу мёртвым, а в потухшем камине горбилась кучка пепла. Поручик суеверным не был. К этому времени научный отчёт Ковалевским был уже получен и, должно быть, прочитан. А его жизнь, уцелевшую в опасном путешествии, не так-то легко отнять. Он сумеет за себя постоять. Учителя были хорошие.

Чокан развернулся на каблуках, пытаясь разглядеть в зеркале спину. Слегка тесноват в груди. Или, может, так кажется с непривычки. Потом разносится – будет прыгать в него с седла.

Сегодняшний приём был очень важен для Чокана. Он волновался, как мальчишка на первом в жизни экзамене. Впрочем, в кадетке он так не переживал. Там, по крайней мере, он знал, о чём пойдёт разговор на предметном испытании и какие знания потребуется продемонстрировать. А тут…

Даже аудиенция у царя, помнится, не вызывала у него такого мандража…

– Чёрт знает, что! – выругался он вслух.

Раз!

Чокан вздрогнул и бессознательно оглянулся. Так явственно прозвучал в голове голос… Голос, дороже которого ничего не было на свете. Он на миг зажмурился и тряхнул головой. Новые события, люди, впечатления, навалившиеся на него в таком невероятном количестве и разнообразии, приглушили терзающую память. Но она никуда не делась. Запряталась поглубже, притихла. И при каждом неосторожном слове, брошенном вскользь, поднималась во весь рост.

Великая княгиня Елена Павловна, жившая в Михайловском дворце, славилась не только своими благотворительными делами, не только как основательница Крестовоздвиженской общины сестёр милосердия, которые выхаживали раненых во время Крымской войны и которым многие были обязаны жизнью. Знаменитые вечера, так называемые «четверги», которые Елена Павловна устраивала с сороковых годов, по сей день манили всякого неравнодушного к будущему обустройству России, ибо там собирался весь цвет мыслящих и прогрессивно настроенных людей. Там обсуждались вопросы политики, в их числе – проекты реформ, горячей сторонницей которых была сама хозяйка салона, мир культуры, литературные новинки, среди которых не обделяли вниманием статьи Чернышевского и Чичерина в «Современнике», а также статьи запрещённого революционного «Колокола», который выписывала царская семья и который регулярно приходил в Омск на имя генерал-губернатора Гасфорда. Поручик Валиханов на правах его адъютанта был знаком с содержанием журнала.

Попасть на эти четверги далеко не каждому предоставлялась возможность. И не только потому, что венценосная хозяйка салона, приходившаяся тёткой нынешнему императору, по дворцовому этикету могла приглашать людей только из высшего света. Отнюдь. Приглашения рассылали её фрейлины, княжна Львова или княгиня Одоевская, а посему щекотливый вопрос социального статуса решался безболезненно. И будь ты хоть в трижды десятом поколении знатная и почитаемая особа, но если не проявил себя как мыслящий государственный деятель, или как талант в любом виде искусства, или как бесстрашный герой на благо Отечества, словом, не совершил ничего выдающегося, сто́ящего внимания и уважения, двери Михайловского дворца для тебя закрыты. Это была уникальная возможность в непринуждённой, неофициальной обстановке встретиться высоким государственным деятелям с учёными, писателями, музыкантами и живописцами, иностранными дипломатами, отпрысками дома Романовых. Захаживал сюда и император Николай I, «искренний и любящий друг» Елены Павловны. После его смерти в 1855 году она стала старшим представителем царского двора и сумела занять достойное место в сложившейся политической ситуации. К её мнению прислушивались и в просьбах отказать не могли. Вот и хирург Пирогов после собственных просьб, оставленных без внимания, прибегнул к её протекции и немедленно получил монаршее позволение отправиться на фронт в Севастополь для обустройства госпиталей.

Получив приглашение, Чокан сначала несказанно обрадовался. Потом испугался. О чём он может говорить с этой блистательной женщиной? Она дружила с Пушкиным. И их отношения восторгами друг от друга не ограничивались. Они были доверительными, и общение обогащало обоих. А он? Ну, чем он, азиатец, может быть ей интересен?

Ну да. Его появление в Петербурге произвело небывалый фурор. Егор Петрович Ковалевский, директор Азиатского департамента, первым встретил Чокана с распростёртыми объятиями, ибо уже прочёл «О состоянии Алтышара…» и мнение о нём выразил коротко и ёмко: ГЕНИАЛЬНО! Выступать перед учёной элитой столицы с «Алтышаром» было бы равносильно всенародному признанию: я – разведчик. Это он сообразил ещё в Омске, когда закончил отчёт. А посему написал другой, больше сообразующийся с миссией путешественника и исследователя, – «Очерки Джунгарии», с которым и взошёл на кафедру. Правда, прочитал не целиком, в извлечениях, иначе бы не уложился в отведённые два часа. Его выступление, даже сокращённое, превратилось в триумф, и именитые мужи науки единогласно избрали его в действительные члены Императорского Географического общества, стоило Петру Петровичу Семёнову огласить сие предложение.

Аудиенция у царя (которую далеко не всякий видел даже во сне), производство в чин штаб-ротмистра (в его-то годы! Да не за военные подвиги!) и награждение Орденом Святого Владимира (военный министр с подачи Гасфорда обратился с ходатайством об Ордене Святой Анны, однако император счёл заслуги Валиханова много превосходящими упомянутой награды и собственноручно сделал пометку на полях, повысив статус героя) – всё это принесло Чокану бешеную популярность. Его наперебой приглашали в знатные дома на балы, в модные салоны, на обеды и ужины. Каждый вельможа хотел похвастаться перед гостями знаменитостью. Эвона как! Азиатский инородец! Европейски образован! Деликатного воспитания – вы только посмотрите, с каким изящным достоинством целует он ручку даме, как уверенно и непринуждённо делает пируэты на паркете в менуэтах и полонезах! А его манерам и этикету вежливости не грех поучиться многим потомственным дворянам! И при всём том прошёл огонь, воду и медные трубы среди диких кровожадных головорезов! Ну, надо же! А с виду и не подумаешь! Совсем молоденький… Благородные матери семейств, имевшие на руках дочек на выданье, тоже вздыхали, глядя на него: уж так хорош собой! И талантлив, и бесстрашен, и богат, и знатен (султан! – это вам не кошка чихнула! экзотично, правда, но для славы – самое то!). И венец всех ахов – обласкан царём!

Чокан вошёл в моду. Сначала его это забавляло. Но быстро наскучило. Больно весело – глубокомысленно внимать пустопорожней болтовне самодовольного барина и помалкивать, когда на языке так и чешется язвительный ответ. Среди девиц, стрелявших в него глазками, попадались прехорошенькие. Но что они знали о настоящей жизни? Смешно даже подумать, что кто-то из них мог вскочить на горячего коня и нестись по степи навстречу ветру. Что говорить о чувствах салонных барышень! Разве может пылать неугасимым огнём их душа? Изнеженная и избалованная, взращённая на французских любовных романах, слащавых и слезливых, она способна лишь тлеть и дымить… А менять родную степь на пышное великолепие Петербурга Чокан не собирался. И он всё чаще под тем или иным предлогом стал вежливо отказываться от приглашений.

Нынешнее – конечно же, им не чета!

Елена Павловна великолепно образована. С юности тяготеет к разным наукам и усердно постигает их суть. Потому учёные, европейские и отечественные, если случалось с ней иметь беседу, поражались широте её взглядов и разносторонним знаниям. И не только они. Она встречалась с православными священнослужителями. Говорят, архиепископ херсонский Иннокентий был загнан в тупик её вопросами и униженно просил время, чтобы доискаться в богословских книгах ответов, на которые сам не имел дерзости строить измышления. Она, немецкая принцесса, воспитанная во Франции, перед венцом с великим князем Романовым Михаилом Николаевичем, приняла православие и с тех пор говорила: «Я русская!». И это были не пустые слова. Историю принятой веры она знала назубок, но что гораздо важнее – искренне прониклась ею, приняв всей душой.

Чокан, поглощённый размышлениями, прошёлся по комнате. И вдруг ухмыльнулся. Что ж, у них немало общего. Она, немецкая принцесса, стала великой русской княгиней. Он, степной принц, инородец, стал русским офицером.

Надо ли говорить, что по приезде в столицу он сразу же встретился с бесценным другом своим Достоевским? В этой семье он был своим, родным. Потом знакомства его с литераторами, общественными деятелями и просто интересными людьми стали расти в геометрической прогрессии. Чокан, наконец-то, попал в атмосферу людей, с которыми говорил на равных. Здесь его понимали, и интерес вызывали он сам и его идеи, а не достаток или высота общественного положения. Он был уверен, что встретится у княгини с кем-нибудь из своих новых друзей-знакомых, и это его несколько успокаивало…

– Господин, пора ехать, – в дверь заглянул денщик, подобострастно склонившись, но не сводя с штаб-ротмистра лупоглазых татарских гляделок.

Волна гадливости взвилась смерчем, ударила в голову, опередив рассудительность и хладнокровие, и Чокан рявкнул, выплеснув свою злость:

– Я сам знаю, куда и когда мне ехать!!! Закрой дверь, хам!!!

Денщика как ветром сдуло.

Взгляд упёрся в начищенную до блеска ручку, в висках заломило. «Вот ещё мне головная боль!» – он с досадой провёл рукой по лицу, приходя в себя. Не сдержался, чёр… шайтан!

Этого денщика, Мухаммедзяна Сейфульмулюкова, к нему пристроили тотчас по приезде. Как же! Забота о путешественнике, перенёсшем тяготы и опасности, рисковавшем жизнью. Только намётанный глаз разведчика провести не удалось. Шпионит, гад! Своей смекалки Чокан не обнаружил, даже виду не показал. Пускай себе. Не век же ему коротать в Петербурге. Уедет в степь и – ар-р-риведерче, мой мио Мухаммедзян! С другой стороны, кто его, этого Валиханова, вернувшегося из-за кордона, знает, предусмотрительность тайной службы понять можно: осторожность – первая забота. Но всё равно было противно. Даже обидно. Тем более что денщика подобрали (нарочно или случайно?) из рода, люто ненавидящего отца Чокана, Чингиза. Сейфульмулюковы – давние враги их семьи. Так или иначе сей фрукт ничего, кроме отвращения, не вызывал. И штаб-ротмистр старался как можно меньше к нему обращаться. Однако пронырливая шельма являлась без зова под тем или иным предлогом, угодливо кланяясь и цепляясь глазками за каждого гостя, растопыривала уши, ловя неосторожные слова и, кажется, сосчитала не только все пуговицы у него на мундире, но и все бумаги на столе. Обычно Чокан сдерживался и хранил внешнюю невозмутимость, но сейчас осточертевший шпик застал его врасплох, и он сорвался.

Пока он стоял и морщился от неприязни, раздался стук в дверь, и денщик бросился открывать.

Чокан в первую минуту мысленно застонал, представив себе назойливого племянника, которого навязал ему Гасфорд в сопровождение. Обижаться на генерала было невежливо, всё-таки старался, как мог, заботился о нём, оберегал. Жертва его заботы надеялась, что Гази передаст депеши губернатора в Оренбурге, Казани адресатам и вернётся. Ан нет! До самого Петербурга тащился за охраняемым объектом. Хорошо, хоть в другом вагоне ехал. Из разговоров пассажиров и проводников Чокан знал, что Гази в поезде вёл себя шумно, разгульно, однажды дело чуть до драки не дошло. Может быть, выполнял предписание Гасфорда оттягивать на себя внимание? А вот в Петербурге он уже не давал прохода дяде. Напрашивался составить ему компанию в визитах к важным людям, млея от высокопарных представлений знатным особам. Возможно, его поведение и диктовалось распоряжением генерала, но что-то Чокану подсказывало, что его племянник куёт железо, пока горячо. Другими словами, не упускает случая, пока лучи славы ласкают их фамилию, чтобы расположить к себе влиятельных лиц и сделать карьеру, взлететь наверх на чужом горбе (разумеется, на его, Чокановом), не ударив палец о палец. В конце концов, отбросив всякую деликатность, он решительно высказал племяннику, что был бы ему очень признателен, если бы он не обременял его своим обществом и не путался у него под ногами. Гази не проявил ни обиды, ни разочарования и тотчас уехал в Омск. То ли не желал портить отношения с дядей (они ещё очень и очень пригодятся), то ли вспомнил, что не уполномочен Гасфордом таскаться хвостом за Чоканом по Петербургу. Но так или иначе от своего присутствия избавил. Штаб-ротмистр освобождено вздохнул при мысли, что визита Гази опасаться глупо. Тогда кто бы это мог быть? О встрече, тем более в это время, он ни с кем не договаривался.

Гриша Потанин! Вот счастье-то! Друзья обнялись.

– Ты и дома с мундиром не расстаёшься? – посмеиваясь в пышные усы, подковырнул желанный гость.

– Так и сплю в нём, – поддержал шутку Чокан, – заворачиваюсь, как Обломов в свой халат. Надо же прочувствовать все прелести нового положения!

Земляк ничуть не удивился, что однокашник по кадетскому корпусу успел ознакомиться с литературной новинкой, вышедшей из-под пера цензора Гончарова, кстати, тоже путешественника. Он всегда был жаден до чтения, и угнаться за ним, тем паче обскакать книгочея ему никогда не удавалось.

Взгляд Григория тем временем упал на красивую открытку-приглашение на столе с вензелями царской фамилии:

– О! Так ты собирался ехать? Я помешал?

– Ты, друг мой, помешать мне не можешь, даже не надейся! – и, взяв его двумя руками за плечи, усадил на диван. Круглые маленькие очки недоумённо поблёскивали, и Чокан не стал дожидаться новых предположений приятеля, сообщил ему:

– Еду. К великой княгине Елене Павловне…

– О-о! – опять начал подыматься Потанин, но хозяин прижал его плечи, не позволяя встать.

– Время ещё есть. Успеем поговорить.

– Я, собственно, ненадолго, – начал извиняться Потанин, испытывая неловкость, что вклинился, когда на кону такой визит.

– Сиди-сиди, ничего не горит, – хозяин плюхнулся рядом. – Рассказывай, что нового.

– Я был у Семёнова.

– И?

– Поздравляю тебя! Твои «Очерки Джунгарии» будут изданы в «Записках русского географического общества» в будущем году. В первой и второй книгах!

– Я знаю.

– Откуда?! Об этом пока не говорят.

– От Бекетова. Андрея Николаевича.

– Ты был у него? – Потанин неверяще уставился на Чокана. – Зачем?

– Был. Уже несколько раз. Он сам меня зовёт. Видишь ли, ему поручили подготовить к печати мою рукопись…

– А-а, понятно.

– У них замечательная семья. И – представляешь? – Бекетовы – наши земляки! Елизавета Григорьевна, его жена, – дочь того самого Карелина, который до сих пор живёт в Оренбургской губернии.

– Ну, стало быть, вам было о чём говорить. Впрочем, что я? Ты с чёртом лысым найдёшь общий язык!

Чокан, даже глазом не моргнув на издёвку, в которой восхищения и зависти было больше, чем желания поддеть, продолжал:

– Удивительная фамилия! Елизавета Григорьевна, конечно, поведала мне не все родовые связи, но и того, что я узнал, хватило. Бекетовы и землицу на Ангаре открывали, и на театре отметились, и в науке, один даже партизанил с Денисом Давыдовым, а в родстве – с Карамзиным, поэтом Дмитриевым, Аксаковыми, Тургеневыми… Потрясающе!

– Я вижу, весь учёный мир столицы стал твоей средой. Ты в нём как рыба в воде.

– Литературный – тоже. Далеко не весь, конечно, но жаловаться – грех. Кстати, ты помнишь Митю Менделеева?

– Сына Катерины Ивановны Капустиной? От первого брака? Как же! Ты рассказывал: вы подружились…

– Ну, подружились – громко сказано. Так… детские шалости. Он приезжал домой на каникулы… Так вот. Андрей Николаевич сказал, что Дмитрий скоро возвращается в Петербург из Гейдельберга. Вот тогда, я думаю, подружимся.

Они ещё долго говорили. Обсуждали новости, неотложные дела, старых и новых знакомых. Наконец, Чокан спохватился:

– Пора.

Потанин тоже встал, взял пальто.

– Мухаммедзян! Шубу! – голос приятеля, пару минут назад звучавший сердечно, оделся в стальные латы и требовал беспрекословного повиновения. Бывший однокашник даже вжал голову в плечи, словно его хлестнули кнутом.

Он с изумлением наблюдал, как подскочивший денщик старательно навешивает на плечи господину меха, оправляет, разглаживает. А друг его стоит с надменным лицом и задранным подбородком, застыв статуей, и не торопится отпускать слугу. В голове промелькнуло: как портит людей слава, прежде такой спеси за киргизским мальчиком не водилось. Когда же денщик вышел, с Чокана будто водой схлынула чванливость, и на губах заиграла одна из самых ядовитых его ухмылок. Он не удержался и процедил сквозь зубы:

– Пусть знает своё место, мразь!

Потанин, уже на улице простившись с другом, долго глядел в след удаляющейся пролётке. И думал: что это было? Самодурство зазнавшейся знаменитости? Но в разговоре он не почувствовал, чтобы штаб-ротмистр кичился своим положением. Да и в прежние встречи он вёл себя по-человечески. Или здесь что-то другое?


### Глава 5. Награды

Вот он и в святая святых! Массивные мраморные колонны, подпирающие недосягаемый свод, разрисованный потолок и стены, барельефы у самого карниза, огромное строгое зеркало в резной раме над камином, высокие, выше человеческого роста, вытянутые окна в обрамлении тяжёлых портьер, драпированных волнами. Под ногами – крупный орнамент паркета, составленный из разных пород древесины, начищенный до блеска. Над головой – роскошная люстра, сверкающая хрустальными гроздьями подвесок в свете множества свеч над ними. Да не одна люстра. А ещё канделябры – на камине, в простенках. Гостиная иллюминирована по случаю очередного четверга.

В зале полно гостей. Некоторые сидят на резных деревянных стульях или кушетках возле небольших круглых столиков, беседуя, другие переходят с одного места на другое, увидев знакомых или для знакомства.

Чокан перевёл дух. Слава Аллаху, он не в числе первых. Вот что значит дальновидно затянуть беседу и отодвинуть время своего появления. Как бы он выглядел, примчавшись, словно ошпаренный, прежде других?

Он отыскал глазами хозяйку, сидевшую недалеко от камина, и пошёл прямиком к ней «отдать салям».

Старость не красит человека. Но Елена Павловна в свои пятьдесят четыре года не казалась старой. Одухотворённое лицо, благородство, живой блеск в глазах и непритворный интерес, обращённый к собеседнику, располагали к общению, а изящная курносинка придавала её облику трогательности, сокращала дистанцию. Штаб-ротмистр был поражён её красотой, которая не полиняла со времени, когда с неё, юной, писали портреты именитые художники, только стала солиднее, увереннее. Она сразу его заметила, обратив в его сторону внимательный взор. А он прямо так и сказал, остановившись в трёх шагах перед ней:

– Салям алейкем, Елена Павловна! – чего прикидываться-то? Монгольское лицо изрядно его аттестует само по себе. Да и она знает, с кем имеет дело. «Ваше Высочество», с которым он намеревался обратиться, не выговорилось: здесь не официальный приём при дворе, где иерархия чинов и званий превыше всего, да и публика весьма разношёрстная. Нет смысла кичиться высоким служебным положением или родовитостью, не за тем собрались. – Позвольте представиться: штаб-ротмистр султан Валиханов.

Его открытость, достойная степного принца, привела её в восторг. Одарив красавца-офицера материнской улыбкой, она указала на место рядом с собой, приглашая принять участие в разговоре.

И только теперь Чокан разглядел остальных гостей. Рядом с княгиней стоял, опершись рукой на спинку кушетки, её преданный друг и его хороший знакомый Николай Алексеевич Милютин, который улыбчиво ему кивнул. Товарищ министра внутренних дел. У него и его брата Дмитрия Алексеевича, тоже товарища министра, штаб-ротмистр бывал не раз и хорошо сошёлся с обоими. Но с первым его связывали более тёплые отношения. Может быть, благодаря его реформаторским идеям, которые сын степи принимал близко к сердцу, ибо они касались и его народа. Поговаривали, что император Александр считал инициатора реформ «красным», «революционером» и не шутя рекомендовал исправить свою репутацию. А вот княгиня любила его как близкого друга и единомышленника.

– …это Франция и Италия воевали против Австрии. А Россия сохраняла нейтралитет…

– …Россия уже довольно навоевалась. Наполеон, Кавказ, Крым…

– …настало время миротворческой деятельности…

Разговор, начавшийся до Чокана, продолжался, но суть его он быстро уловил, хоть пока и помалкивал.

Вдруг он почувствовал на себе пристальный взгляд и повернул голову. Ну да. Чему удивляться? Министр иностранных дел князь Горчаков тоже здесь. Они встречались не раз по делам службы. Александр Михайлович весьма интересовался правнуком Аблая, рассчитывая, как он признавался (да Чокан и сам понял: не каждому киргизу оказывают такой радушный приём и обсуждают с ним политические вопросы), решать азиатские проблемы через его посредничество. Рядом с ним – молодой путешественник и дипломат Игнатьев, получивший чин генерала в 27 лет, тоже с интересом поглядывающий на султана.

– А вот теперь Англия и Франция выслали карательные отряды в Китай. И те, подавив сопротивление, дошли до Пекина.

Чокан помнил, как Горчаков жадно читал его кашгарский отчёт: о маньчжурских династиях в китайских западных колониях, о ненависти народа Восточного Туркестана к своим завоевателям, об успехе русских товаров на азиатских рынках и о хлопке…

– Война в Северных американских штатах, безусловно, перекроет торговлю хлопком, – услышал штаб-ротмистр голос министра. – Его перестанут поставлять в Европу, а до Российских пределов он тем более не дойдёт. Но хлопок выращивают не только восставшие американские негры. Эта культура имеет гораздо более древние корни на Востоке. Азиатские страны производят хлопок высокого качества и будут только рады сбывать его нам. И не только сырец, а уже готовые ткани. Да вот спросите у господина Валиханова. Он только что вернулся оттуда.

Настал черёд киргизской знаменитости открыть рот, повествуя об азиатских рынках, о высоко ценимых там русских товарах и уступающих им по качеству и дешевизне английских. Волнение, до сих пор терзавшее его, мгновенно схлынуло, как только он заговорил о предмете своего исследования. К тому же убедившись, что этот предмет вписывается в злобу дня. Впрочем, другие рты тоже не закрылись, жадно выспрашивая подробности и смеясь над едкими замечаниями путешественника. Голос штаб-ротмистра звучал твёрдо и уверенно, к его собственному удовлетворению, мысли текли ясно, без сбивчивости:

– …правда, в последнее время европейские мануфактуры стали чаще появляться в Кашгаре. Например, глазговский муслин, необходимый каждой женщине для чадры… Сказать по совести, красавицы Малой Бухарии предпочитают лица не прятать, – шепоток волнами всколыхнул слушателей: «О-о-о! На Востоке такого нигде не встретишь!», «Любопытно!», «Даже представить трудно!», другие гости только недоверчиво качали головами, не сводя глаз с рассказчика, – и женщины там имеют гораздо больше свободы, чего не скажешь о среднеазиатских ханствах. Потому чадру носят редко, главным образом – для торжественных церемоний, отправления обрядов, – Игнатьев, недавно вернувшийся из Китая, только покручивал чёрный ус, улыбаясь. – Швейцарские ситцы и красный бумажный кашемир привозят через Коканд, и они чрезвычайно нравятся, их всегда раскупают с охотой. Вот если бы наши фабриканты более применялись ко вкусам азиатцев, то английские товары были бы вытеснены совершенно. Доказательством сему служит пример. В Бухаре и Коканде носили чалму из белого муслина, который привозили из Индии. Это было всего несколько лет назад. Теперь же его доставляет Россия. И что вы думаете? Ввоз английских муслинов прекратился. Русский товар много превосходит британский видом и свойствами, к тому же привозится не кружным путём через полсвета (а транзит стоит немало, львиную долю настоящей цены, особенно через Гималаи в Тибет, где совершенно отказались от индийских поставок) и дешевле. Экономика, господа! Точно так же наше сукно, прочное и ноское, вытеснило английское не только в ханствах, но и во всём Китае. Нанки фабрики Меденцова в большом ходу в Кашгаре и дальше – в Тибете, в Кабуле.

– А что вы имели в виду, Чокан Чингизович, говоря о вкусах азиатцев? – Елена Павловна внимала разговору с живейшим вниманием, её интересовало всё. Она прекрасно понимала, что взаимная торговая выгода бывает надёжнее дипломатических сражений и гасит политические разногласия держав в разы быстрее и легче. – И чем британские ситцы хуже наших?

Штаб-ротмистр посмотрел княгине прямо в глаза, и на душе потеплело. Столько искреннего участия и поддержки увидел он в них. А это дорогого стоит!

– Англичане, Ваше Высочество, сумели угодить туземному населению расцветкой, но не качеством. Кашгарки (да и китаянки) любят яркие цвета – люстрин, кумач, мужчины – тёмные сукна, впрочем, красный тоже. Одеваются броско, живописно. Однако британские краски быстро линяют, не имея стойкости, и оттого недолговечны в отличие от наших.

– А что ещё из наших изделий в ходу? – княгиня чуть склонила голову, любуясь юным султаном, о котором нынче в столице столько говорили. Она знала, сколько ему лет. И никак не ожидала встретить такой зрелости. Не только ума, суждений, что само по себе удивляло и притягивало. Но и внешнего облика. Герой-дипломат Игнатьев, недавно привёзший из Пекина договор о торговых сношениях и утверждении границ, подписанный богдыханом, выглядел с ним ровесником (семь? восемь лет разницы?). Его многие считали авантюристом, рисковым и везучим, который умел выворачиваться и добиваться успеха в делах, не под силу другим. Нет, Николай Павлович, пожалуй, смотрится даже моложавее… как-то яснее, по крайней мере, без отпечатка пережитого. Подумаешь, что не Игнатьев, а Валиханов старше семью годами. Видать испытания, выпавшие на его долю, немилостиво перекатили молодца.

– В хорошем ходу железные изделия. Но они в значительных массах требуют много вьючного скота и быстро портят спины верблюдам. Зато металлическая мелочь, вроде подносов, замков и прочего, продаются с большой выгодой. И всё-таки главный предмет кашгарской торговли – чай. Он не в пример лучше бомбейского, разнообразнее, с неповторимым букетом ароматов и вкуса. Тем паче, как считают азиатцы, морские путешествия дурно влияют на его качество, превращая в лежалое сено. И англичане никак не могут победить этот изъян, – Чокан краем глаза заметил, как фрейлины Елены Павловны, сидящие перед круглым столиком, накрытом чайными приборами, переглянулись. Княгиня Одоевская отставила чашку на блюдечко, не донеся до рта, а княжна Львова даже наклонилась понюхать содержимое своей чашки, уморительно сморщив нос. Замечать такие курьёзы в свете было не принято, и штаб-ротмистр позволил себе улыбку лишь кончиком губ, скрытых усами. – Мы через Чугучак и Кульджу получаем в основном байховый и калмыцкий кирпичный, но главная элита: цабет, фу, атбаш и зелёный чай – почти не привозят в эти города. Монополия чайного импорта тоже может стать нашей, ибо продовольствие края скотом, которого там держат крайне мало за недостатком пастбищ, будет зависеть от нас.

– А хлопок? – нетерпеливо напомнил Горчаков.

Чокан, который уже докладывал министру об этом вопросе, понял, что спрашивает он не для себя, а для других присутствующих, высокопоставленных и власть предержащих лиц, от мнения которых многое зависит.

– Хлопок – тоже. Кашгарский хлопок своими достоинствами гораздо выше среднеазиатского, ибо кашгарлыки умеют обходиться с ним как должно и не снимают раньше времени, недозрелым, как в Коканде. А их бумага считается лучшей на территории Шести городов. Прибавьте к этому хотанский шёлк, превосходящий бухарский и кокандский. Притом что они не прилагают старания для воспитания шелковичных червей и улучшения их породы. Однако если возвысится спрос на вывоз шёлка, думаю, это небрежение прекратится, а производство товара увеличится.

Благодарная слушательская аудитория ещё долго сыпала вопросами, так что Чокан мало не охрип, отвечая на них. В конце концов, князь Горчаков сказал:

– Пришла пора думать об обустройстве фактории в Кашгаре. Учитывая подписанный в Пекине договор о торговле, думаю, судьба её решится положительно в самое ближайшее время.

Сердце Чокана ёкнуло и остановилось. Министр выразительно посмотрел на штаб-ротмистра и добавил:

– С назначением консула тоже проблем не возникнет.

Потом гости разошлись по группкам, по парам, и в разных концах гостиной начались другие разговоры. А Чокан остался подле Елены Павловны, ибо она сама завязала беседу:

– Девочкой я жила в Париже и училась в пансионе мадам Кампан. Вместе со мной училась дочь Жоржа Кювье. Он часто навещал её и даже читал лекции в пансионе…

Чокан, услышав имя знаменитого учёного-естествоиспытателя, встрепенулся, у него загорелись глаза.

– …потом мы часто встречались вне пансиона. Сначала благодаря дружбе моего отца с месье Кювье, потом я стала одной из самых его прилежных учениц…

Гутковский тоже увлекался статьями Кювье и заразил любознательного кадета, который перечитал все его работы. Помнится, вместе с Карлом Казимировичем они часто обсуждали его идеи и открытия.

Милютин, также оставшийся на прежнем месте возле кресла княгини, воспользовался паузой и с улыбкой ввернул:

– Покойный император Николай Павлович говорил: «Елена – учёный нашего семейства; я к ней отсылаю европейских путешественников. А если приходят священнослужители и разговор заходит об истории Православной Церкви – тем паче, она им расскажет больше, чем они сами знают».

Остаток вечера проговорили втроём, обсуждая теорию катастроф Кювье и примеривая её на цивилизации людей.

На прощание Елена Павловна сказала:

– Я счастлива, что познакомилась с вами. Такой человек, как вы, Чокан Чингизович, может многое сделать для своего Отечества. Вы повидали мир, ваши знания превосходят самые смелые предположения. Вы лучший представитель своего народа, я бы даже сказала – уникальный.

– Ковалевский Егор Петрович называет его гением, – поддакнул Милютин.

Губы княгини тронула улыбка:

– Я думаю, он не преувеличивает, ибо, без всякого сомнения, нынешние рассказы господина Валиханова не идут ни в какое сравнение с тем, что он представил директору Азиатского департамента, – она снова посерьёзнела и продолжила свою мысль: – Что же касается идей преобразования в степи… они ничуть не уступают реформам Николая Алексеевича, – Милютин с улыбкой поклонился, одновременно благодаря княгиню за похвалу и соглашаясь с ней. – И я буду только рада оказать вам содействие по мере моих возможностей. Но… – возникшая пауза встревожила штаб-ротмистра, приготовившегося вкусить ложку дёгтя, – думаю, что наибольшую пользу своему народу вы принесёте, живя вместе с ним. Вы в степи не только образец для подражания, а активный деятель, несущий свет и прогресс.

# Примечания

1

Номады – кочевники.

2

Таш – 8 вёрст.

3

Тезек – (варианты произношения: тизек, тизяк, кизяк) высохший помёт животных.

4

Арбын – колдовство, чародейство.

5

Арбаучи – люди, посредством заговора освобождающие от колдовства.

6

Джаду – камень чародеев с древней историей, помогающий вызывать дождь, гром и молнию, а также творить всякое колдовство. Киргизы верили в его силу, очень дорожили им, но описывали, как он выглядит, по-разному.

7

Схирчи – колдун.

8

Кары-джилик – старая локтевая кость животного.

9

Зиандасты – женщины, одержимые духами, дословно – зловредный.