Зачем в Питер?
Ольга Финн

© Ольга Финн, 2022

ISBN 978-5-0059-1484-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВСТУПЛЕНИЕ

Эту книгу я посвящаю своим родителям, которые всегда верили в меня и всячески поддерживали. Они – мои добрые хранители, мои ангелы, мой самый счастливый билет в жизнь…

На вопрос «Зачем в Питер?» каждый переехавший сюда даст свой ответ. Я в тридцать лет поняла, что хочу жить в Санкт-Петербурге. Хотелось стать частью этого города, но было непонятно, как реализовать свою мечту. Лишь спустя десять лет у меня хватило смелости взять билет в одну сторону и просто уехать.

Тогда это казалось безумием. Почти все деньги я потратила на дорогу и на двухнедельную аренду квартиры. Со мной были мои сыновья, Саша и Егор, и вопрос, что мы будем есть и где нам жить дальше, стоял очень остро. В то же время на душе у меня было так легко и спокойно, словно с нее упал тяжелый камень.

Через несколько дней я случайно встретилась с женщиной, которая предложила нам пожить у нее на Васильевском острове, покуда я не придумаю, что делать дальше. Пока мой разум лихорадочно соображал, как без заработка оплачивать любезно предоставленные нам комнаты, мой отец, который живет на крохотном острове в Тихом океане, прилетел меня поддержать. С ним рядом у меня вернулось ощущение безграничного доверия к миру. Я нашла работу в новой для меня сфере, устроила детей в школу и начала жизнь с чистого листа. Санкт-Петербург приветливо распахнул нам свои объятия и никуда больше не отпустил.

Парадные фасады и мрачные дворы-колодцы, толчея на Невском и безлюдные улочки острова Декабристов, восторженные лица туристов и нерадостные – местных жителей… Питер – разный: хмурый и ласковый, роскошный и нищий, с ним то погружаешься в пучину отчаяния, то возносишься к небесам от восторга. Но для меня самым главным его достоянием оказались люди, живущие в нем обычной будничной жизнью, наполняющие его особым смыслом, такие же уникальные, как и он сам.

МАЙ

Любимым нашим местом для воскресных прогулок стало Смоленское православное кладбище: Егор катился на самокате по Четырнадцатой линии Васильевского острова до самой Смоленки, потом вдоль речки – к кладбищенским воротам, сворачивал у часовни Ксении Петербуржской и дальше мчал по дорожкам, куда глаза глядят. У семилетнего мальчишки не было никаких предрассудков: он срывал одуванчики и собирал рассыпанные тут и там монеты, мог присесть на скамейке у незнакомой неогороженной могилы и перевести дух.

– За пирожками? – спрашивал, улыбаясь беззубым ртом почти первоклассника, и сразу кивал утвердительно. – Тогда догоняй!

В обеденное время в трапезной у монастыря продавались горячие сладкие пирожки. Рассчитывался Егор собранными на кладбище монетами: «Как будто меня ангелы угостили, да, мам? Похороненные люди, они же стали ангелами?»

Я трепала его по голове, не зная, что ответить. Хотелось бы так же беззаветно верить в помощь небес, но меня не приняли на обещанную работу, и будущее пугало…

Месяц назад мы приехали из краевого центра на юге в Петербург и поселились на Васильевском острове. Забросило нас сюда приглашение поработать учителем истории в Вальдорфской школе и обещание принять Егора в первый класс без вступительных испытаний и за умеренную плату. Не было сил больше оставаться в душном, переполненном приезжими людьми южном городе, за несколько лет из цветущего сада превратившегося в пыльный многомиллионник. Жила я одна со своими детьми, новую семью создавать не собиралась, поэтому приглашение директора школы приняла с радостью: через три дня приеду, только соберу ребенка и вещи.

Временно поселились у Виктории – она одна жила в трех комнатах и две уступила нам, позволив переставлять мебель и пользоваться своим холодильником. Я мониторила все известные площадки с объявлениями в поисках отдельной квартиры неподалеку, и квартиры сдавались, но их мгновенно занимали вездесущие китайские студенты: селились вскладчину по пять-шесть человек, держа тем самым цены на аренду на запредельной высоте. Потом выяснилось, что мой старший сын Саша пропускает занятия в колледже с момента моего отъезда и, по кубанскому закону гостеприимства: «Женщина, за документами вход через конверт, вы что, маленькая? Вход – рубль, выход – три», Сашу пришлось срочно устраивать в десятый класс обычной Василеостровской школы. Так его аттестат из колледжа смог запросить директор. Со временем мы привыкли к своим двум комнатам, где до потолка можно было дотянуться, только встав на стол, потом на стул, а потом еще и на носочки. Покрыли истертый временем пол морилкой, Саша привез книги, игрушки, посуду, мы купили новую мебель взамен проданной старой, расставили цветы на огромных подоконниках и задумались, как жить дальше.

Погода стояла сухая, начался сезон белых ночей, радостные туристы сновали по улицам круглые сутки, поэтому положение наше не казалось мне трагическим. Мы с Егором исследовали все закоулки Васильевского, обедали на верандах, приходили домой уставшие, наспех мылись и падали спать. Особенно нам полюбился огромный детский городок со спортивными тренажерами и роллердромом под открытым небом. Там мы случайно наткнулись на неприметный дворик среди новостроек: покосившийся домишко, окнами вросший в землю, пара сараюшек и кривые деревца. Вряд ли там кто-то жил – люди беспрепятственно сновали мимо, протоптав дорожку от громадных высоток к автобусной остановке.

– Мам, там кино снимают, пойдем посмотрим! – Я с трудом оторвалась от книги Шефнера. – Хоронят старуху, но никто не плачет, все только ругаются. И я уже узнал…

– Тебе сколько раз повторять?.. – возмутилась я.

– …Что с незнакомыми нельзя говорить? Но ведь я сначала познакомился! – Егор припарковал самокат и тянул меня за рукав, поднимая со скамейки. – Пойдем, это здесь, тот старый домик.

Не знаю, какая сила заставила меня пойти в сторону выясняющего что-то сборища, но через пару минут я уже разговаривала с пожилой женщиной, отошедшей от катафалка. На ней было какое-то тряпье, надетое в несколько слоев, резиновые калоши, лицо сухое, глаза впалые с коричневыми синяками вокруг.

– Померла Кузьминична. Все из-за проклятого сарая! А вы здесь чего?

– Думали, кино снимают. Пришли посмотреть, – ответила я простодушно.

– Кино… Присядь вот, – тетка ловко придвинула мне табурет, на котором недавно покоился гроб. – Такое кино тебе расскажу…

Я оглянулась в поисках Егора – он, потеряв интерес к происходящему, укатил на детскую площадку, и приготовилась слушать.

– Кузьминична в этом доме блокаду пережила. Когда все началось, ей лет пять было. Осталась она и старшая сестра ее. Мать в первую же зиму от голода опухла, отца на фронте убили, братья тоже где-то сгинули. Сестра тут рядом работала на хлебозаводе, может, и приворовывала. Но выжили обе, вот что главное.

После войны сестра замуж вышла за калеку, пил он крепко да так и спился. Хорошо, что детей не нажили. Сестра долго не горевала – уехала на север куда-то, начала новую жизнь. А Кузьминична тогда уже подросла, школу окончила, здесь и жила. Супруг у нее был постарше, из интеллигентных, вернулся из эвакуации, а куда? – нет дома, вот и прижился у нас на Голодае. Ходили они везде вместе, под ручку прогуливались, так до старости и доскрипели. Кузьминична хоть и не красавица, но и не дурнушка, а похоронила мужа, да так одна и осталась. Любила его, наверное, кто знает…

– Всю жизнь она работала акушеркой в роддоме на Четырнадцатой линии, знаешь, где это? – Я кивнула. – Ее уже сто раз на пенсию выпроводили, но не могла она без работы. Устроилась туда же санитаркой. Не то чтобы она шибко проворная была, но ей доверяли – никогда при ней ничего не пропало, так она даже если что и найдет – отдаст хозяину. Честная была.

Но самый главный ее талант – писала она фельетоны. Как стенгазету выпускать или пропесочить кого – Кузьминичну звали. Она умела вроде и не обидно сказать, но всем все ясно становилось и совестно. Почитала бы ты ее заметку про сломанные ворота, которые починить никак не могли, и они жутко хлопали от ветра! Весь роддом от смеха корчился, хотя смешного мало. Потом кто-то в газету ее шедевр переслал – так сразу приехали и все отремонтировали.

Работала женщина на совесть – буквально с того света новорожденных возвращала, младенцы у нее в весе прибавляли, как на дрожжах, такая заботливая была. А на старости лет ночные дежурства заместо медсестер отрабатывала: все назначения и диагнозы знала почище молодых. Сядет с книжкой: «На том свете отосплюсь», и всегда везде у нее чистота была и порядок.

Домой она никого не приглашала, но кто бывал, успел разглядеть скромный быт Кузьминичны: две железные койки, сдвинутые вместе, швейная машинка с тумбой, круглый стол под скатертью, в кухне старинная бочка с чистой водой из колонки. Все вымыто: и дощатый пол, и окна. Потолок и стены сияли свежеоштукатуренной белизной. Дом дышал уютом и любовью.

Никогда она не участвовала в шумных пьяных застольях – ни на работе, ни с соседями. На 9 Мая, когда накрывали общий стол и все становились родными, целовались и плакали, Кузьминична после парада шла с мужем домой. Кивнет только и улыбнется сухо. Может, вспоминать не хотела, все-таки осиротила ее война. Вот когда сестра приезжала – та по гостям любила ходить – от нее и узнавали про нелюдимую соседку: читают с супругом книги вслух по вечерам, едят скромно, никого не обсуждают, кроме литературных героев, детей у обоих быть не может – дистрофия продолжала уничтожать выживших и после победы.

– Муж у Кузьминичны давно умер, ей разговаривать стало не с кем, она, видишь, что удумала, дачу себе возле дома устроить. Там у нее крыжовник и смородина растут, а с этой стороны, – женщина ткнула скрученным от ревматизма пальцем в сторону отъезжающего катафалка, – она всегда цветы сажала. Самые простые: бархатцы там, петунью. То, что пестрое, но ухода не требует. И странное дело – никто никогда не рвал у нее ни цветы, ни ягоды. Вообще ее как будто не замечали. Сядет старуха в хорошую погоду на табуретку, на стену своего дома обопрется спиной и сидит с книжкой. Рядом вон сколько народу, а все мимо бегут, катятся по своим делам.

Тем временем процессия ушла со двора, кто-то зашел в дом собирать на стол, а мы с теткой остались сидеть на колченогих табуретках. Я то и дело выискивала ярко-зеленые брюки Егора в пестрой детской толпе на площадке, но не могла остановить рассказчицу: живые свидетели исторических событий всегда меня завораживали.

Справа от дома стоял навес для дров, чуть поодаль – два сарайчика. Сразу за этими сооружениями возвышались новые высотки с подземными паркингами, магазинами и спортзалами на первых этажах. Подъезд к домику перепахали строительной техникой, да так и бросили – с ямами, кусками бетона и торчащей кое-где арматурой.

– Видишь вон тот сарай? Вот из-за него Кузьминична и померла, – зашептала тетка.

– Из-за сарая? Серьезно? – улыбнулась я. – Ей лет-то уже сколько было, если она блокаду застала?

– Осенью восемьдесят бы и было, с тридцать восьмого года она…

– И она работала до сих пор?

– Ну нет. Теперь нет. На пенсию жила. Подарки ей какие-то дарили, как блокаднице, – утюг или вон плиту газовую. Правда, духовка не работала и газ в дом ей так и не провели, но она плиту по объявлению продала, что-то выручила. Дрова, наверное, купила на те деньги. Дрова ей нужнее.

Я вздохнула.

– Ладно, расскажу быстро, – забормотала женщина. – А то уморила тебя уже, а до сути так и не добралась.

– Видишь поодаль крышу трехэтажного дома? В сторону Беринга смотри, левее. Увидела? – Женщина протянула руку. – Я там живу. Этой зимой к нам семья вселилась. Видно, приезжие, а денег немного. Дом деревянный, у нас одна квартира на втором этаже сильно выгорела, а выше – просто закоптилась. Ее они и купили. Мужик лет сорока, пацан подросток и мать с грудным ребенком.

Глава семейства рано уезжал на старенькой иномарке, возвращался поздно, сынок быстро стал своим среди местного хулиганья, а мать изредка появлялась с коляской на улице. Одеты они были скромно, обычно одевались, как все. Продукты отец привозил из «Ленты», тут круглосуточная неподалеку. Мальчишку в школу устроили, он перезнакомился со всеми и вроде остепенился.

По весне Кузьминична застала в своем дворике компанию старшеклассников, сбивающих замок с крайнего сарая.

– Ребята, а кто вам позволил? Вы же мне сейчас всю смородину вытопчете, – обратилась она к ним вполне миролюбиво.

– Это наш сарай, мне батя сказал сбить замок и посмотреть, что внутри. Вдруг что-то для ремонта пригодится, – ответил крепкий белобрысый паренек.

Ровная спина, смотрит прямо – было в нем что-то надменное. Кузьминична подошла к кустам смородины – все целое. Веточки не поломаны.

– Скажи папе, пусть придет за ключом, – ответила женщина. – Я поняла, из какого вы дома.

Парень махнул рукой остальным, мол, уходим, зачем-то подмигнул Кузьминичне, и ватага скрылась между домами.

Прошла неделя, еще одна, за ключом никто не приходил, она успокоилась, а потом и думать об этом визите забыла.

Как-то утром, может, месяц назад или полтора, собралась Кузьминична за рассадой. Принарядилась, туфли достала выходные, взяла корзину с ручками. Обычно в это время в питомник растений привозят гладиолусы, она всегда денег жалела, а тут расщедрилась, решила посадить. Вернулась счастливая, отложенной суммы хватило на три саженца, но она решила потом добавить дешевых цветочков и устроить роскошную клумбу перед кухонным окном.

– Померзнут цветы, Кузьминична, – крикнула ей моя собеседница, возвращавшаяся домой из аптеки. – Ты бы редиску посадила, все бы польза была.

– Редиску съешь и забудешь, а цветы все лето радовать будут, – ответила ей пожилая соседка. На том и разошлись.

На следующее утро Кузьминична собралась в магазин за хлебом и увидела разоренную клумбу. Выскочила из дома без пальто, в одном платье, – двор истоптан подошвами мужской обуви, гладиолусы заброшены на крышу дровяного сарая. Пожилая женщина подтянула цветы ближе и снова воткнула безжизненные стебли в землю, яростно орудуя негнущимися пальцами. Потом вынесла грабли, разровняла землю во дворе, тщательно вымыла руки, накинула пальто и пошла в питомник за новой рассадой. Вместо молока и куриной грудки купила анютины глазки, перебилась вчерашней пшенной кашей с постным маслом и чувствовала себя почти счастливой.

После своего скудного обеда Кузьминична заперла дом, обогнула сараи, дошла до трехэтажного, чудом сохранившегося в войну и в перестройку деревянного барака, поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру новоселов. Дверь открыла уставшая женщина в коротких шортиках, едва видневшихся из-под просторной футболки.

– Чего вам? – спросила неожиданно мелодичным голосом. – Входите.

В прихожей стены все еще оставались закопченными, на вешалке висели куртки и детский комбинезон. Коляска мешала пройти дальше.

– Я из-за сарая, – почему-то извиняющимся тоном сказала старуха.

Женщина сморщилась недовольно:

– Да, сын говорил. Ключ принесли? – протянула руку.

– Нет, я про ключ не подумала, – спохватилась Кузьминична. – Поговорите с ним. Пусть отец поговорит. Мальчишки мои гладиолусы вырвали и на крышу забросили. А мне тяжело…

– Ах, вот что… Ладно, скажу мужу вечером, чтобы уши ему надрал. У вас все? Мне ребенка скоро кормить. – Хозяйка квартиры шагнула вперед, заставляя пожилую гостью отступить к выходу. – А знаете, что? Может, вы мне с ремонтом поможете? Нет, я понимаю, у вас возраст, я сама могу… А вы бы с коляской гуляли пару часов.

Кузьминична обрадовалась, но в тот же момент засомневалась: справится ли она? Силы уже не те, стала уставать быстро. С другой стороны, сколько новых саженцев можно купить, если заплатят… Стояла и разглядывала носки своих парадных туфель.

Молодая мать не выдержала:

– Не бойтесь, я вам платить буду. Немного, но смогу.

– Хорошо, я помогу, – кивнула в знак согласия Кузьминична и напомнила: – Про сына не забудьте. Гладиолусы жалко…

…Зарядили дожди. Да не просто моросило – с неба лило так, что казалось, вся вода мира проливается на один город.

На третий день небесного потопа прибежал сын новоселов:

– Мать зовет помочь. Когда придете?

Пожилая женщина засобиралась:

– Сейчас и приду. А как помочь-то? Неужели ребенка в такую погоду на улицу…

Парень усмехнулся:

– Да нет, мы с мамкой кладовки разобрать хотим, там еще барахло от старых хозяев осталось, а вы за Ленкой присмотрите, она ползает везде, надо, чтобы в коридор к нам не лезла.

В квартире было три комнаты, узкая кухня и небольшая ванная с уличным окошком, вход в которую вели каменные ступени. Кузьминична оказалась в просторной гостиной в два окна и удивилась тому беспорядку, который здесь царил. Несмотря на наличие огромного шифоньера, новые жильцы до сих пор хранили свои вещи в коробках и баулах, на бортиках детской кроватки сохли мокрые пеленки, пахло сыростью и копотью одновременно. Девочка спала, раскинув руки, тяжело вдыхая прелый воздух, вспотевшая в шерстяном комбинезоне с капюшоном под теплым синтетическим покрывалом.

Посвятившая всю свою жизнь младенцам, женщина ужаснулась, но понимая, что не может посторонним людям указывать, подумала: «Если им так нравится, пусть!» Ребенок спит, а остальное уже не ее дело.

– Может, проветрить? – Спросила в коридор, не ожидая ответа. – А пеленки можно и в ванной повесить, слишком уж сырой воздух возле кроватки.

– Вы что, врач? – крикнула женщина из недр кладовой. – У вас дети-то есть?

– Я всю жизнь в роддоме проработала, – словно извиняясь, ответила Кузьминична. – Разные времена застала: и кутали младенцев и закаливали. Но проветривание – первое дело. У нас же здесь туберкулез не переводится… Вы откуда приехали?

– Пермь. Не знаю, как у нас там с туберкулезом, но работы приличной нет, – хозяйка с сыном, тяжело дыша, тащили к выходу большую коробку со старыми кастрюлями, банками и мешками. – Сейчас порядок наведем, отмоем все и заживем. До сих пор прописаться не можем, пришлось временную регистрацию покупать, чтобы этот оболтус школу не пропускал. Думали, культурная столица, а оказалось, везде Россия.

– А где у вас ведро и тряпки? – Пожилой женщине неловко стало брать деньги за бессмысленное сидение у кроватки спящей девочки. – Я в комнате помою, пока малышка спит.

Кузьминична вымыла оба окна, оставив их слегка приоткрытыми, отнесла мокрые пеленки в ванную и развесила их на старой бельевой веревке. «Постирать бы эту веревку, – подумала. – Но хотя бы так…»

Отмыла люстру, двойные деревянные двери – в районе ручек они были почти черными и протерла дощатый пол. В комнате стало гораздо уютнее. Собралась поменять воду в ведре, оступилась – и черная мыльная вода разлилась по вымытому полу, едва не намочив коробки с пожитками.

Старуха охнула, на шум прибежала хозяйка:

– Чего тут? Смотреть же надо, куда идешь, глаза у тебя на заднице?!!

От резкого крика матери проснулся и заплакал ребенок. Кузьминична выпрямилась и шагнула к детской кроватке, успокоила малышку, потом только смогла ответить. Голос ее от негодования стал по-девичьи звонким:

– Вас благодарности не учили? Уважать старших? Умению прощать? Вы мне во внучки годитесь!

– Да я это… – примирительно забормотала молодая мать. – Думала, Вовка ведро перевернул. Ну вот… Ленка проснулась, а мы только верхние полки успели рассортировать. Покормите ее?

Но Кузьминична была та еще гордячка. Молча подняла ведро, собрала воду тряпкой, вымыла руки и направилась к выходу:

– Денег я с вас не возьму, ребенок спал. Вы бы и без меня справились.

На первом этаже ее догнал Вовка:

– Простите мамку. Она добрая, просто устала. Они с отцом мечтали, что переедут в большой город – новая жизнь начнется, а она не началась. В Перми хоть знакомые у нас были, а здесь никого. Денег не хватает, вот мать и психует.

– Не жалеете ее, поэтому и устает, – Кузьминична толкнула дверь на улицу. – Я помочь пришла, за это люди благодарят, а не кричат, пугая детей.

Этот случай обострил отношения соседей: отец в один из дней попросту сбил навесной замок с сарая, упаковал хлам в огромные черные мешки и оставил их стоять возле смородиновых кустов так, что пройти к ним стало невозможно. Мать с оскорбленным видом стала выкатывать коляску на детскую площадку, проходя мимо домика Кузьминичны. Хотя ей сидение на скамейке с мамами малышей было по душе. Во-первых, муж не упрекал ее в том, что она ничего не делает, во-вторых, она любила поболтать, и у нее теперь была тема для разговоров: хамство старухи. Последняя и не догадывалась, что она старая воровка, угробившая нескольких младенцев в роддоме и пытавшаяся под видом помощницы по дому ограбить наивных пермяков. Вовка с дружками подкидывал дохлых голубей и крыс Кузьминичне на крыльцо, а поздно вечером, возвращаясь с прогулки домой, не упускал возможности постучать прутом арматуры по крыше ее домика.

Только маленькая Ленка в силу своего младенческого возраста сохраняла нейтралитет, но вскоре в военные действия против Кузьминичны была втянута и она.

Однажды в полдень, вернувшись из кассы центра коммунальных услуг, пожилая женщина обнаружила в своем дворике коляску с заходящейся в крике Ленкой. Ребенок был одет в зимний комбинезон и прикрыт теплым шерстным платком, мокрый от перегрева и слез. Увидев Кузьминичну, малышка резко замолчала, вглядываясь в склонившееся лицо, затем ротик перекосился и улицу огласила новая порция детского плача.

– Иди-ка сюда, милая, – достала девочку из коляски старуха. – Кто тебя здесь оставил?

Занесла в дом притихшего ребенка, раздела, взяла чистое кухонное полотенце, обтерла мокрое личико. Постелила сухую простыню в коляску, уложила девочку и принялась качать, баюкая ее и напевая что-то себя под нос. Ленка уснула, блаженно разметавшись под весенним теплым солнышком.

Кузьминична поставила коляску возле окошка так, чтобы видеть ее, пошла собирать себе обед, когда во двор ворвалась мать девочки, схватила коляску и поволокла ее, забыв снять колеса со стопора.

– Пусть бы поспала еще, – выбежала старая женщина. – Так редко у нас погода сухая стоит, такую возможность ловить надо…

– Я сейчас полицию вызову, – прошипела Ленкина мать. – Украла коляску, еще и хозяйничает тут, раздела ребенка, оставила на ветру.

Старуха слегла, а через несколько дней снова обнаружила коляску у своего оконца. На этот раз Вовка постучал и, не поднимая глаз, буркнул, что мать уехала по магазинам, а он, если что, на роллердроме с ребятами. Старуха вынесла на улицу табурет, поставила на солнечный пятачок и принялась самозабвенно качать малышку и мурлыкать колыбельные, которые ей до войны пела бабушка.

Ей не нравилось, что девочку называют Ленкой. «Как кличка какая-то, – поморщилась женщина. – Пусть будет Белавушка». Очень хотелось занести девочку в дом, пусть бы ползала вдоволь по чисто выскобленным полам, но Кузьминична не смела. Она, затаив дыхание, рассматривала чистое безмятежное личико, обрамленное беленькими волосенками, пухлые губки, носик пуговкой, перебирала тоненькие пальчики с прозрачными ноготками. Девочка проснулась и лежала какое-то время молча, потом протянула руки к старухе и доверчиво притихла в ее объятиях.

День шел за днем. Было ветрено, но солнечно. Кузьминична выносила мусор, выставленный из соседского сарая, вспарывая неподъемные мешки и запихивая хлам в обычные, магазинные. Дойти до мусорной площадки сил ей хватало, на обратном пути она присаживалась на скамейку у своего дома и жмурилась, подставляя лицо теплым лучам. Вскоре показались кусты смородины. Несмотря на тень, отбрасываемую грудой мешков, они зазеленели и дружно потянулись к свету молодой порослью. Женщина понимала, что силы покидают ее, и совсем скоро она не сможет зимовать одна в доме с печным отоплением. Последние годы стояли малоснежные зимы, а если заметет? Она и выйти не сможет. Найдут ее тело по весне… Если вспомнят.

Шестьдесят лет женщина дарила жизнь людям, а на старости лет и поговорить не с кем. Новый смысл ее одинокому существованию придавала Белавушка – Вовка все чаще оставлял коляску старухе, убегая с мальчишками то на футбольное поле, то в кино, то еще куда-то. Зимой, скорее всего, девочка начнет ходить и про Кузьминичну забудут, но она наберет книг в библиотеке и будет читать, коротая время до следующей весны. Или станет приглашать Вовку с сестренкой в гости. Боже мой! Она же может сходить в роддом и спросить у девчат, может, кто-то предложит ее услуги няни молодым мамочкам. Уж за спящим младенцем она присмотреть вполне может, да и бутылочку с молоком подержать!

Окрыленная этой идеей, пожилая женщина засобиралась в роддом.

– Она еще, представляешь, мне тогда предложила: «Давай вместе в няньки пойдем, так и зима скорее закончится, и молодым мамочкам помощь, им высыпаться надо», – моя рассказчица потрепала меня за коленку, заглядывая в глаза. Я в очередной раз выглядывала Егора, который нарезал круги по стадиону на самокате и пропал из виду. – Ну какие мы няньки, старые уже! Упустим дитя, грех на душу такой…

– Вы ей так и сказали? – поддержала я беседу, привстав с табурета. Егора не было видно, и я заволновалась.

– Нет, я только плечами пожала, мол, узнай сначала, а я тебя поддержу, – старуха проследила за моим взглядом. – Потеряла? Вон там не он на дереве лежит? Штаны его вроде. Зеленые.

Егор в стороне от площадки оседлал нижнюю ветку дерева, обхватил ее и болтал в воздухе ногами. Какой-то мальчик лежал на траве под деревом. Голосов слышно не было, но я догадалась, что они о чем-то беседуют. Самокат валялся поодаль.

– Сколько ему лет? Семь? Шесть? И то глаз да глаз. А представь младенец – его на руках носить надо, он еще и не скажет толком ничего, – продолжила рассказ о смерти своей соседки моя собеседница. – И то сказать, Кузьминична всю жизнь при младенцах, а я своих растила и любви к ним особой не испытывала.

Согревшись поддержкой соседки, старая санитарка легла спать. Она решила дождаться выходных, когда в роддоме будет поспокойнее, и разузнать обстановку. «Напишу объявление со своим адресом и попрошу девчат повесить на выходе», – с этой мыслью женщина и уснула.

– Видишь, возможно и была бы она сейчас жива, нашла бы семью с младенцем. Может, ее бы и в квартиру забрали добрые люди, но вот какая случилась неприятность.

У этих пермяков заболела девчонка. Мать тут же решила, что не обошлось без Кузьминичны. «Да она ведьма, сглазила ребенка!» – решила женщина и устроила дома истерику, в ходе которой Вовка сознался, что несколько раз оставлял коляску с сестренкой у старухи во дворе. Разъяренная мать ворвалась к пожилой женщине и обвинила ее в колдовстве, что она била младенцев в роддоме и наверняка нескольких зашибла. А все зависть, что своих детей нет! «Ленка вообще не болела! Никогда! – истошно визжала молодая женщина, открывая дверцы буфета в поисках магических артефактов. – Конечно! Раздевала ее, поди, на ветру! Чтобы уморить! Еще и шептала что-то, люди слышали!»

Но доказательств того, что Кузьминична была причастна к колдовству, не нашлось, винить ее было не в чем, поэтому взвинченная мать ушла, хлопнув дверью, а вечером дома пожаловалась мужу.

– Так, ты не нервничай, лечи Ленку. Я старухе еще устрою, – успокоил он жену, гладя ее по голове и целуя в макушку. – Она мне поколдует, старая карга… Только никому ничего не говори – наша хата с краю, если что.

Утром Кузьминична выглянула во двор и осела: все кусты были выкорчеваны и раскиданы по двору, цветы вытоптаны, на дровяном сарае краской было написано огромными буквами слово «ведьма». Женщина выбежала на улицу и подняла глаза: на небе не было ни облачка, вокруг сухо и ничто не говорило о том, что ночью была буря. Старуха села на землю и завыла. Плечи ее тряслись от рыданий, слез не было, только звериный тоскливый вой. Из новостроек народ потянулся к остановке, пересекая ее дворик, но никому не было дело до полусумасшедшей старухи, перебирающей комья земли своими давно потерявшими гибкость пальцами.

– Бабушка, вы чего? – услышала она молодой девичий голос. – Давайте врача вызову?

Проходящая мимо девушка достала телефон и начала жать на экран большими пальцами, набирая номер:

– Алло, Сто Двенадцать? Женщине плохо. Пожилая. Да. Я ее не знаю. Шла мимо на работу. Нет, она сидит на земле и стонет. Адрес? – девушка оглянулась на дом, ища табличку. – Улица Беринга, здесь частный старый дом за новостройками. Я могу только свой номер дома назвать, женщина находится за ним у детской площадки. Да, это Санкт-Петербург, Василеостровский район. Ждем…

Незнакомка села на корточки и посмотрела в глаза Кузьминичне:

– Мне опаздывать нельзя, я убегаю. А вы ждите, сейчас врач приедет. Давайте в дом зайдем.

Она уложила старуху на койку, разула ее и принесла стакан воды, поставила рядом на табурет.

– Дверь просто прикрою, чтобы вам замок открывать не пришлось. Бригада выехала.

Медики прибыли быстро, измерили Кузьминичне давление, напоили горячим чаем, сделали укол. Она принялась рассказывать им, что с ней случилось, начала плакать, сделали еще один укол, успокоительный, и уехали. Но старухе ничего не помогало, она плакала до тех пор, пока у нее не появились силы действовать. Пролежав два дня без еды, пожилая женщина с аппетитом съела черствую булку с молоком и пошла к участковому в полицейский отдел. Молодой лейтенант выслушал ее, записал все, что произошло, велел поставить подпись на листе с показаниями, идти домой и ждать, когда к ней придут для составления акта оценки причиненного ущерба.

Женщина пролежала еще неделю, у нее отнимались ноги, руки, раскалывалась голова и болела спина… Еды в доме не было, она потеряла счет дням, но в больницу не обращалась – боялась пропустить приход полицейских. Когда участковый все-таки явился, у нее совсем не было сил с ним разговаривать, она и во двор-то выйти не смогла, чтобы перечислить все растения, которые сломали ей озлобленные соседи.

Пермякам пришло предписание снести свой сарай с чужого участка и высадить во дворе потерпевшей вырванные кустарники и цветы.

Отец семейства так громко возмущался в своей кухне, что о его решении «послать старуху куда подальше» знал весь двор. «Да пошла эта карга, я ее отравлю просто-напросто, чтобы не коптила небо, ведьма старая!» Ему вторила молодая жена: «Делать нам нечего, у трухлявой старухи цветы сажать! Зачем ей цветы, она уже сама по ноздри в землю вросла!»

Я осмотрела двор: сарай стоял на месте, около него лежали изломанные корявые кусты, ни одного цветочка:

– Ну они ведь ничего и не сделали: сарай цел, двор пустой…

– Дослушай, немного осталось, – продолжила моя рассказчица. – Кузьминична на днях остатки мусора вытащила со двора. Решила смородину перебрать, может, что-то и прижилось бы, но хода к ней не было. Таскала-таскала, да и утомилась. Села вот там, где всегда сидела, у стены. Мимо Вовка прошел с коляской. С такой уже, легкой, в которой сидеть можно. Через четверть часа я в магазин отправилась. Позвала Кузьминичну с собой, она сказала, что на колонку собирается, воды в бутылки набрать для смородины.

А позже случилось вот что: Вовка переходил с коляской через дорогу, первый ряд машин остановился, а из второго вылетел на скорости какой-то лихач. Коляску заметил поздно, вильнул. Что дальше было – я не видела. Все закричали, побежали, кто куда. Я испугалась до смерти, поспешила посмотреть, что случилось. Перевернутая коляска валялась на дороге, Вовка держал плачущую сестренку на руках. Она разбила губешку, какая-то женщина салфеткой ей промокала кровь и пыль. Виновник остановился поодаль, но толпа не расходилась, женский голос вызывал скорую помощь, кто-то звонил в полицию…

– Знаешь, кто спас ребенка этих уродов? – рассказчица почти закричала. – Кузьминична! Она толкнула коляску в сторону, а сама под колеса попала! И что же? Прибежали родители эти, наши соседи, отец кивнул в сторону лежащего на дороге тела и сказал: «Так ей и надо».

– Кто-нибудь знает фамилию пострадавшей? – крикнула женщина, вызывавшая скорую. – Кто она?

– Да не нужна она никому! – Заверещала молодая пермячка. – Оформляйте как безымянную.

– Надежда Кузьминична она. Фамилию не знаю, – ответила старуха-соседка и услышала за своей спиной шепот: «А как же сарай, Коль? И цветы все равно придется сажать? Или умерла так умерла?»

Они волновались за свой сарай и за то, что придется посадить копеечные анютины глазки. Превратить дворик в клумбу в благодарность за спасенного ребенка этим людям не пришло в голову…

– А давай мы посадим там цветы? – спросил Егор перед сном, когда я ему вкратце пересказала эту историю. – Если опять живые люди вытопчут все, мертвой старушке все равно будет приятно.

Я внимательно посмотрела в глаза сына. Что-то неведомое открылось мне в его чертах. Он смотрел строго и спокойно. Ждал ответа.

– Обязательно посадим. Спи.

Небо стало совсем серым. Город укутал дождь.

ИЮНЬ

Подготовительные занятия у Егора продолжались до середины июня. Потом каникулы, лето, а мне надо было искать ему школу. В приоритете была близость к дому и «продленка» с горячим обедом. Я подала документы во все первые классы неподалеку, Егора приняли в ту же школу, куда в мае перевелся из колледжа Саша. Вот так удача: братья будут учиться вместе! Мы заполнили пачку анкет и заявлений в кабинете секретаря, получили у медсестры карты для осмотра и пошли прикрепляться к врачу на участок в детскую поликлинику.

«Кажется, жизнь налаживается», – глубокомысленно произнес Егор, цитируя фразу из известного анекдота. Мы с Сашей улыбнулись друг другу поверх его головы.

– Саш, ты в его возрасте считал себя взрослым? – спросила я.

– Конечно, – пробасил мой почти двухметровый сын. – Это же был мой максимальный возраст.

– Так ты и сейчас взрослый? – поддела его я.

– А как же. Я и сейчас проживаю свой максимум.

– В детский городок с нами не пойдешь? – спросила для порядка, понимая, что откажется.

– Не, – Санька сморщился смешно, как в детстве. – Я домой. Надо чего купить?

– Хлеб возьми, плати с моей, – все мои банковские карты были привязаны к платежной системе в его телефоне.

– А можно мороженое?

– Конечно.

Мы с Егором свернули на Малый проспект, к огромному деревянному кораблику с кучей лестниц и горок, Саша пошагал в сторону дома. Хохочущая ватага мальчишек и девчонок играла в догонялки, Егор по-детски беззаботно присоединился к незнакомым детям и вскоре уже вовсю пятнал убегающих и прятался под горкой от догоняющих его ребят.

Рядом со мной на лавочку опустился дядька с запахом перебродившего алкоголя. В руках у него была банка с пивом, из которой он жадно прихлебывал. Я отодвинулась, он вздохнул и произнес:

– Дочка у меня здесь с ребятишками играет, Настена. Вы не смотрите, что я такой, она меня все равно очень любит.

– Любит… Другого-то отца у нее нет, выбирать не из кого. Приходится такого любить. Не стыдно?

Поднял глаза как-то несмело:

– Очень стыдно. Я больше так не буду.

– Детский сад, – в возмущении я цокнула языком. – Вот и надо не делать, а не обещания пустые раздавать, держа свое пойло в руке.

Не знаю, почему я вообще на него взъелась, возможно, жалко стало маленькую Настену, у которой запах отца навсегда будет связан с запахом тошнотворной сивухи.

Неожиданно мужчина встал и выбросил недопитую банку в урну. Вернулся на свое место и миролюбиво сказал:

– А вы правы. Спасибо. Пожалуй, вот так на этом и закончим. Я ведь действительно Ульянке пообещал…

– Супруге?

– Зачем супруге? Доченьке старшей, – лицо его расплылось в улыбке, похоже, он по-настоящему любил своих дочек. – Прихожу я домой с работы, совсем недавно, школьные каникулы только начались. Вовремя пришел, с мужиками не остался «на посошок». Плохо мне было, но не в теле плохо, это у меня часто бывает. Бывало, то есть. Все, я решил… Больше ни-ни… Какое-то состояние надвигающейся беды меня тогда одолело. Тревога на душе начала скрести.

Я постоял под прохладным душем, растерся жестким полотенцем и зашел в кухню. Ульяна уже разогрела мне ужин и резала черный хлеб огромными ломтями, повернулась и молча подвинула блюдце с подмороженным салом.

– Она так была похожа на свою мать, что я как в свою молодость перенесся, когда понравилась мне худенькая однокурсница с длинной русой косой, – он снова улыбнулся, и я задумалась, сколько же ему лет: дети у него еще совсем дети. Если он мой ровесник, то кто же в моей юности носил косы?

Мужчина словно прочитал мои мысли:

– Ни у кого косы не было тогда, все носили узкие джинсы со шпильками, а моя, ну… тогда еше не моя… Она в платьях ходила, в туфельках скромных. Не красилась, не бегала со всеми в курилку. Училась хорошо…

Ульяна на нее похожа: светлые волосы, тонкий прямой нос, брови вразлет, держит себя очень гордо и независимо. Почти взрослая. Как-то приходила ко мне на работу в автоколонну, ее на проходной назвали девушкой, на «вы»…

Она мне хлеб так и подала, на дощечке, поставила перечницу возле тарелки с борщом, а я себя такой свиньей почувствовал: пью всю жизнь, стал неповоротливым, поговорить со мной не о чем… Я так на себя разозлился, что вместо благодарности буркнул ей:

– Что стоишь? Иди в свою комнату, поесть я и без тебя смогу.

А сам сижу и смотрю в одну точку, слушаю, как ее тапочки шлепают по полу.

Ей бы с ребятами гулять, ходить в кино или танцевать в сквере, как у молодежи сейчас модно: включат колонку, прыгают и машут руками одинаково. Вроде бестолково, а смотрится красиво. Ульянка вместо этого взвалила на себя домашнее хозяйство. Меня встречает каждый вечер: даже если поздно пьяный заявлюсь, все равно выйдет из своей комнаты и накроет на стол. «Почему жена этого не делает? Не выносит меня?» – подумал и пронзила меня горькая догадка: дочь тоже меня презирает, просто жалеет.

– Вот как вы сказали сейчас: «Другого отца нет, приходится терпеть этого…»

– Я не сказала «терпеть»…

– А, – мужчина махнул рукой возле своего колена, – Все одно… У меня тогда уже борщ остыл, а я все сидел и ложкой по столешнице водил, нащупывая в ленте времени своей жизни тот момент, когда я покатился по наклонной плоскости.

Незадолго до этого вернулся я из рейса и пригласил отметить это дело своего бывшего напарника, Сологуба. Нам хватило только на литрушечку, решили, что закуска – дело второстепенное, тем более дома в холодильнике мы нашли кастрюлю с чечевичной похлебкой, в морозилке – сало. Меня очевидно ждали, но на радостях от встречи с Сологубом я забыл зайти за расчетом в кассу, потому домой вернулся с пустыми руками.

Мы уже прилично набрались, когда пришла Ульянка. Белые ночи, сколько времени было, я не знаю, она как-то тихонечко прошмыгнула в свою комнату. Честно, я бы ее и не заметил, но Сологуб заорал: «Привет молодежи!» – и пошел за ней. Я направился следом.

На Ульянкиной кровати спала Настюшка. Сологуб, бездетный закоренелый холостяк, наклонился над спящей девочкой, чтобы получше рассмотреть ее, и чуть не упал на нее всем своим весом. Не думаю, что он хотел обидеть мою доченьку, но его схватила Ульяна:

– Совсем, что ли? Не пугайте ребенка!

Она не грубо сказала, а… брезгливо. Да, брезгливо, словно я не отец ей, а посторонний. Я понимал, что мы плохо с Сологубом соображаем и неправильное что-то делаем, но Ульянке погрозил пальцем:

– Помолчи, дочка. Солдат ребенка не обидит.

Она взглянула с укором, вытолкала нас из комнаты и закрылась изнутри на шпингалет, сказала, что ей переодеться надо.

Мы с Сологубом вернулись на кухню и только уселись за стол, как вошла жена. Все такая же тонкая, хрупкая, с аккуратной русой головкой на изящной шее, в выбеленном платье-рубашке, босая, больше похожая на деревенскую девчонку, приехавшую в гости к своим городским родственникам, чем на уроженку Ленинграда, двадцать лет проработавшую экономистом на судостроительном заводе.

– Мир вам, добрые люди! Я в душ, и чтобы через четверть часа вас здесь не было, а я сделаю вид, что ничего не видела, – усмехнулась и крутанулась в дверях, чтобы выйти.

Я ничего ответить не успел, так ловко она нас прижучила.

– Мамочка! – из комнаты вышла Ульянка, обняла мать и полоснула по моему лицу жгучей ненавистью. – Мамочка, я только пришла, сейчас все уберу.

Дочка метнулась в сторону кухни и закрыла собой проем, лицо ее горело от стыда и злости.

Впервые в жизни я осмотрелся и увидел окружающее глазами дочери: на столе бутылка, стаканы, свиные кости из похлебки свалены на стол, скомканные салфетки, шкурки от сала, чайные пакетики там же, духота и запах алкоголя и потных мужских тел. Сологуб, вытирая руки об край занавески, вытянул ноги на детский стульчик, носки протерлись на больших пальцах и плохо пахли…

– Чего застыл, корешок? Наливай еще по маленькой, – протянул мне приятель пустой стакан.

Дальше я пил и как будто трезвел. Сердце колотилось уже во всем теле, все вокруг становилось ярким и отчетливым, пора было выпроваживать Сологуба, я встал, что-то задел на столе локтем, хотел поймать на лету, но не удержался на ногах, рухнул и страшно закричал. Последнее, что я помню, – это распахнутые от ужаса Ульянкины глаза.

Очнулся я утром на диване в зале. Раздетый, с мокрой тряпкой на лбу. Тикали часы. Тряпка холодная, значит, положили мне ее недавно. Поплелся в спальню – жена спала, повернувшись лицом к распахнутому окну. На кухне было убрано, дверь в ванную заперта, оттуда слышался плеск воды. «Ульянка встала,» – подумал я и быстро лег на диван, притворяясь спящим, – было стыдно встретиться с доченькой.

Дождался, когда щелкнет замок входной двери, постоял под ледяным душем и, жадно осушив пол-литровый стакан холодного кваса, пошел в автоколонну. Рейс предстоял короткий – в соседнюю область, загрузил детские велосипеды и самокаты, коробки с насосами, камерами, втулками и спицами, и помчался по шоссе. И все вроде, как обычно, но руки были какими-то ватными и голова плохо соображала. Мысли постоянно возвращались в Ульянкино детство: вот она совсем крошечная лежит на папкиной груди, роняет головку, а я вдыхаю запах ее макушки и сердце замирает от любви и восторга. Или учится кататься на велосипеде: я отпускаю багажник, она вцепилась в руль, я кричу: «Крути педали, я держу, не бойся!» Ульянка крутит педали и понимает, что едет сама, и восторг: «Папа, я еду!»

А после седьмого класса она устроилась работать к коммунальщикам, месяц собирала по подворотням мусор и высаживала цветы на городских клумбах, а потом на все деньги купила нам подарки: мне хлопковое кашне, матери меховые домашние тапочки, Настюшке столик-ходунки с музыкальными кнопками. Мы все тогда бросились учить маленькую ходить, мать любовалась невесомыми пушистыми помпонами на тапках и вдруг спросила: «Хвастайся, Ульянка, себе-то что купила?» Девочка почему-то смутилась и ответила, что ей ничего не надо.

Больше ничего вспомнить о дочке я в тот день не смог и понял, что росла она где-то рядом, как гриб в лесу, сама по себе. Я видел ее иногда дома, она училась, помогала матери, играла с сестренкой, а чем увлекалась, о чем мечтала – не знаю. По-моему, танцевала, а может, играла на пианино. Я даже ее одежду не помню! Никогда ей ничего не покупал, все мать. Были ли у нее подруги, влюблялась ли она в мальчиков – ни-че-го не знаю! В гости никого не водила, а ходила ли сама…

– Почему так получилось? – спросила я раскаявшегося мужчину. – Много работы было?

– Да нет же! Ну приведет она подружек, сядут они чай пить, прически друг другу делать, – что там девчонки делают в гостях? – дядька вопросительно посмотрел на меня и я кивнула, подтверждая его правоту. – А тут я заявлюсь. Пьяный, матерился при них, не стесняясь… Стыдно ей было. Боялась, что другие узнают, какой у нее отец, разве таким гордятся? Вот я и задумался тогда, глядя не ее ровесниц: идут стайкой, хохочут, что-то взахлеб рассказывают друг другу. Ульянка же моя всегда серьезная, морщинки на переносице придают ей сосредоточенный вид. А чем она хуже этих девчонок? За что ей такая судьба? Она ведь только жить начинает…

Пришел я в тот день домой пустой. Ну это… Без бутылки. Даже пиво брать не стал. Хотя рассчитали меня за прошлый рейс щедро. Никто не вышел меня встречать: жена принесла с работы ноутбук и сосредоточенно сводила дебет с кредитом, Настена смотрела мультфильм в детской комнате, Ульянка грела мне ужин.

– Что, хлеба купить не на что? Все работаешь, – я хотел поддержать жену, но получилось грубо. – Разве в доме нет мужчины?

Она насмешливо посмотрела на меня поверх монитора. Жизнь в доме шла своим чередом и без меня: менялась сантехника, переклеивались обои, покупалась новая мебель и появлялись свежие мягкие полотенца. Я хотел обидеться, но только снова разозлился на себя: потому все и делается без меня, что я когда-то наплевал на весь этот домашний уют, предпочтя семейному благополучию шумные веселые пьянки с приятелями в гараже.

– Я это… В ресторан тебя приглашаю. Прямо сейчас, – уверенно сказал я ей. – Собирайся. Деньги есть.

– В рестораааан? – протянула она удивленно. – Ничего больше не придумал? Мне собираться часа два, а завтра вставать рано.

– Да что тебе собираться? Ты и так красавица! В чем-то ты ведь на работу ходишь…

Мне очень хотелось сделать для нее что-то приятное, загладить свою вину, а главное – доказать самому себе, что я не совсем пропащий человек и могу порадовать свою женщину. А она, видимо, привыкла полагаться во всем на себя и ничего хорошего от меня не ждать.

– Так, может, мне с работы начать по ресторанам шляться, такой красавице? А что? Одета хорошо, могу себе позволить рюмку-другую накатить с подругами, прийти домой и завалиться, ноги на стену… – Губы ее задрожали и неожиданно из глаз потекли слезы. Я растерялся и вышел из дома. В дверях услышал Ульянкин возглас: «Ужинать будешь?», понял, что она меня давно не называет папой, вообще никак не называет, и хлопнул дверью.

– Ну точно детский сад! – усмехнулась я. – Зачем дверью-то хлопать, вам пятнадцать, что ли? Натворил делов – и сбежал. Нет, чтобы собрать всех за общим столом и поговорить…

– Да плохо мне было в тот день, – пробормотал мужчина. – Накануне перебрал, весь день за баранкой… Не выспался. Я вон на ту лавочку лег, видите, за качелями, в тени? И задремал.

Пришел поздно. Жена уже уложила младшую и спала. Ульянка ждала меня на кухне.

– Дочка, ты чего? – удивился я.

– Вдруг у тебя ключа нет, – ответила устало. – Перебудил бы весь дом. Есть будешь?

Пока она хлопотала, снуя между холодильником, плитой и обеденным столом, я обмылся и переоделся в домашние шорты и майку.

– Доча, а расскажи, как ты живешь? – спросил прямо. – Я сегодня понял, что вообще о тебе ничего не знаю. Ты хоть в каком классе?

Ульянка вскинула на меня свои серые глазищи:

– Пап, я первый курс заканчиваю, у меня практика сейчас в музейном архиве.

Она уже третью неделю работала в музее, а я не знал. Дочку мою хвалили, она занималась электронными каталогами и к концу практики успела систематизировать много информации. Беда была только в том, что сотрудницы совершенно не владели компьютерными технологиями, и ей постоянно приходилось убеждать их позволить ей сканировать рассыпающиеся от ветхости архивные документы. От злости она даже как-то стукнула кулаком по столу и выругалась, чем нажила себе оппозицию в лице заведующей практикой. Чуть позже Ульянка поняла, что за каждый испорченный документ сотрудники головой отвечают, и это не вредность их характеров, а страх остаться без работы. Потом ее куратор ушла на больничный, девушка со своей идеей обратилась к самой молодой сотруднице в музее, и та подтвердила:

– У нас столько нормативов для выемки бумажных носителей из архива, просто так взять и сканировать нельзя. Вы разве это еще не проходили в институте?

У нее зазвонил телефон, она ответила, стала очень серьезной и убежала вверх по лестнице.

Ульянка ушла к себе в подвал, рассеянно перебирала пожелтевшие карточки из картотеки и думала, как же сделать рассыпающиеся документы доступными для посетителей музея.

Она знала, что у них есть красочные видеогиды в некоторых залах, но ведь приходят люди, любящие изучать историю по документальным записям или документоведы, им не нужен экшн на экране с бравурной музыкой и бодрым голосом диктора, они свое собственное мнение обо всем хотят иметь. Неужели нельзя создать альбомы в виде сборника старинных справок и приказов?

Рабочий день уже закончился, она отметилась в журнале убытия и села на ступеньках набережной, раздумывая, что у них есть в наличии и с какого исторического периода лучше начать выпускать альбомы. Еще дочке было очень страшно, что старшие коллеги ее просто засмеют.

На следующий день она преисполнилась решимости и вошла в кабинет директора музея. Он равнодушно выслушал, ответил, что идея очень достойная, записал что-то в своем ежедневнике и велел ей идти продолжать работу. Ульянке даже обидно стало от его спокойствия – она своей идеей горела.

В пятницу утром на планерке директор таким же незаинтересованным голосом сообщил, что в музее начинается проект по созданию серии журналов с архивными документами, назначил ответственных лиц: за тексты, верстку, оформление. Ульянке поручил сканировать документы под руководством ее наставника, когда та выйдет с больничного.

Для всех день прошел буднично, словно ничего не случилось. А девушка до вечера перебирала скучную картотеку советских времен, хотя душа ее пела от радостной причастности к важному общему делу.

Заведующая практикой вышла в понедельник:

– Что? Не может быть! – воскликнула она, сдвигая очки на кончик носа. – Обскакала меня, в дирекцию бегала!

Она подняла вокруг этого проекта такой шум, что Ульянка пожалела о том, что решилась поделиться своей идеей: практика скоро закончится, сидела бы молча… Но тогда что дальше? Возненавидеть будущую профессию и отбывать время учебы, не зная, чем заняться дальше?.. Девушка так и заявила директору, сгорая от стыда за то, что отняла столько времени у серьезных людей.

– То есть как это «никому не надо»? – директор вскипел, а она наконец-то почувствовала поддержку своей идеи. – Мы думали об этом, просто инициативных людей не было! «Никому не надо…» Во дает! Уже и бюджет перекроили…

В обеденный перерыв за столик к Ульянке подсела заведующая.

– Не помешаю? – поставила поднос и ловко ногой отодвинула стул. – А знаешь, ты молодец. Смелость города берет. Так держать! Скажи только, с альбомами сама придумала или подсказал кто из наших?

Женщине было обидно, что ловкая практикантка обошла ее, оказалась проворнее и настойчивее.

– Так это я в другом музее увидела! – девушка улыбалась искренне и радостно, как всегда, когда разговор касался ее проекта. – Мы с классом еще в Москву когда ездили, нас возили на экскурсии, и где-то у кассы я увидела сборник документов, времени же не хватит…

Заведующая притворно хлопнула себя рукой по лбу:

– Так наши здесь ни при чем! А я не знала, на кого и подумать: мы года два уже всем архивом бьемся за этот проект, тут девчонка с улицы появилась и все ловко организовала. Вот ты боевые листки разбирала, а там уже бумага тлеть начинает и темнеть. Теперь представь отдел славянской культуры. Там каждый листок уже прозрачным стал от времени! Ну как его в сканер положить? Руками? Пинцетом?

Тут только заметила, что Ульяна ничего не ест.

– А ты что же, на диете?

Девушка опустила глаза.

– Ты талон получила на питание? Мы в этом кафе со скидкой едим, как сотрудники… – наставница поняла, что это ее оплошность и спохватилась. – Пойдем со мной. Вставай же, – подтолкнула упирающуюся девушку к буфету.

Когда они снова вернулись за свой столик и Ульянка с удовольствием принялась за горячий куриный бульон с крошечными сухариками, заведующая сказала примирительно:

– Ну что, мир? И не такое в жизни бывает. Жизнь свое диктует, а ты ей – свое. Главное, не мямли, иногда и зубы надо показать…

Так дочка и сидела на кухне в раздумьях, пока я не пришел.

– Прости меня, доченька, маленькая моя, любимая, солнышко мое, – я на колени перед ней встал, хотел целовать ей руки, но она смутилась и вырвалась. Убрала со стола, вымыла посуду. Все молча. А я не решался подойти.

Жена спала, знала, что Ульянка все уберет, и тут меня осенило! Я тихо прошел в дочкину спальню и положил ей на кровать пятитысячную купюру – на обеды, на кино или на новую кофточку. И в этот самый момент почувствовал себя настоящим отцом – который и накормит своего ребенка, и в обиду не даст!

Мужчина вздохнул:

– Ненадолго меня хватило. Сегодня встать не мог – так плохо было. Наизнанку выворачивало, чуть не умер. От рейса отказался… А все Сологуб!!! Он вчера отпускные получил и «проставился». Я хотел уйти, но не тут-то было! Сологуб взял меня за плечи и усадил со всеми.

– Не буду пить, – отодвинул я стакан с мутной жидкостью. – Мне уже стыдно домой идти, жена со мной не разговаривает, дочка презирает…

– К черту жену с дочкой! – закричал кто-то. – Зарплату приносишь, а больше им от нас ничего и не надо. Лишь бы мы дома пореже появлялись, да побольше денег оставляли. Выпей с коллективом, не обижай…

И я пил. Пил, а легкость не приходила. Сердце начало болеть, но я внимания не обратил. Думал о том, что Ульянке еще денег дам, чтобы не обижалась. Или пойду с ней в торговый центр – пусть выберет себе все, что хочет: платье новое, туфли, духи. Сестренке игрушек каких-то… Пусть я неважный муж, но своим доченькам я хороший отец. Потом я брошу пить, заработаю больше, свожу своих девочек к морю, они ведь никогда на море не были. Я не позволю, чтобы моих дочек возили на курорты всякие хмыри…

– Конечно! – наливали мне приятели стакан за стаканом. – Ты сам все можешь им организовать! У тебя такой опыт вождения – без работы не останешься.

– Ладно, мужики, я пойду, – встал я из-за стола. – Ульянке хочу успеть обновки купить.

Мужики налили мне «на посошок», еще и еще, и, когда я вышел на улицу, была уже ночь. Светло же – я и не понял, что поздно. В круглосуточном магазине у дома купил коробку самых дорогих конфет, поднялся на свой этаж, присел у входной двери и уснул. Проснулся от того, что кто-то совал мне в лицо что-то мохнатое, пахнущее псиной. Сосед спускался по лестнице со своим шпицем, счастливым от предстоящей прогулки. «Вам плохо? Может, Скорую вызвать?» – спросил он, оттаскивая пса, радостно лижущего мне лицо.

Вышел я на улицу вспотевший, мятый. Было еще прохладно, и ветерок шевелил мне волосы. Я смотрел в пустоту перед собой, в руках у меня была мятая коробка конфет – во сне раздавил дочкин подарок. Да и что это за подарок, надо было, как задумал, трезвому пойти по магазинам и покупать все, что Ульянка бы сама выбрала, а потом зайти в кафе и угостить доченьку пирожными… И жена права, что отказалась со мной в ресторан идти! И про море я зря сказал, что хмыри моих девочек будут возить, – пусть попадутся им хорошие парни, которые смогут сделать дочек счастливыми. А хмырь – это я. Я! Радовался несколько лет назад, когда принес Ульянке чужие валенки – у кого-то из нашей автоколонны у племянницы нога выросла, а выбросить жалко. И ношеную школьную форму. Жена хмыкнула, даже показывать дочке не стала. «Я сама куплю, лучше недорогое, но новое», – отрезала сухо и вынесла пакет с моими обновками на мусорную площадку.

– Да лучше бы вообще я ничего не приносил! – всхлипнул мой собеседник. – Был бы я калекой каким или вовсе бы умер – ей бы краснеть за такого отца не пришлось! А я безвольная тряпка, понимаете, что-то в жизни у меня пошло не так…

Отец мой всю жизнь выпивал, после школы я в институт поступил – первую же сессию из-за пьянки завалил и в армию загремел. Там за меня командир взялся, я рисовал хорошо. Хлопотал обо мне после смерти отца, при штабе оставил, чтобы меня на чеченскую не загребли. Отправил в автошколу учиться. И я ведь тогда совсем не пил! Два года почти не пил! А потом вернулся домой, встретил школьного товарища, он меня позвал на свадьбу к своему однокурснику – и понеслось…

А в меня уже не лезет, настолько плохо от алкоголя. За руль разве можно в таком состоянии? Уволят – что делать? Жена, понятное дело, всю жизнь дочек растит, не пропадет. Из родительской квартиры я ее не выгоню – сам уйду.

Мужчина плакал, но без слез, просто хрипел. Вскочил на ноги и заговорил быстро. Было понятно, что его переполняют чувства, и им надо дать выход:

– Я зашел в квартиру, было тихо, все спали. Снял с себя вонючую одежду, вымылся с мылом. Терся мочалкой, пока кожа не стала ярко-красной. Надел чистое. Положил на тумбочку в прихожей всю наличность, карту зарплатную, записал пинкод на клочке бумаги, выложил документы и телефон. Зачем-то прихватил с полки детскую игрушку из шоколадного яйца – яркого пластикового уродца – подержал в руке и положил на место. Постоял в раздумьях, не зная, что делать с ключом от квартиры. Потом решительно вышел, запер дверь и спустился во двор. Проверил в кармане веревку, я ее взял, чтобы связать себе руки и ноги, и направился в сторону Невы.

Из-за угла на меня выскочила Ульянка в материном плаще, накинутом на домашнее платьице, и в кедах. Мы стояли и смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова.

Лицо у доченьки стало белее мела, голос как будто чужой:

– Папа, ты на работу? Так рано? Сказал бы, я бы тебя проводила.

Я вдруг увидел, что она дрожит, то ли от холода, то ли от неожиданности, что меня встретила. В руке у нее был пакет молока. Я протянул руку, чтобы застегнуть плащ, но она отпрянула, оступилась, и ткнулась лицом мне в грудь. Как тогда, когда она была совсем малюткой. Меня такая нежность захлестнула, я прижал ее к себе крепко-крепко, сердце зашлось: ей бы спать сейчас, а она за молоком побежала в соседнюю лавку.

Ульянка расплакалась, а я держал ее двумя руками все крепче и бережнее. Я снова понял, как виноват перед ней, и чуть не причинил ей еще одно горе, собираясь лишить ее отца. Мне и в голову не пришло, что меня распухшего вытащат из воды, потом опознание, похороны, слезы… А сейчас я живой и можно все исправить. Я живой! Целую дочкины глаза, щеки, целую ее прямо в слезы и чувствую себя сильным, взрослым, важным. Я ведь дольше живу и жизнь знаю, пусть мой опыт неказистый, но он тоже может быть ей полезен! Так захотелось начать ее оберегать от невзгод, сделать ее жизнь легче, интереснее. Я шептал ей: «Моя малышка», а она плакала и плакала, содрогаясь всем тоненьким тельцем в моих сильных руках.

Сколько мы так простояли – я не помню.

– Мне завтрак надо готовить, сейчас Настя проснется, – сказала Ульянка. – Молоко закончилось вчера, я уставшая пришла и не купила. Пап, – назвала она меня папкой снова, – А ты можешь сегодня с Настеной побыть? Мама ее собиралась на работу взять, в садике карантин. Или ты в рейс?

– Конечно могу, – радостно согласился я. – Я выходной. Вот мамка обрадуется.

Сам подумал: «Семья – это хорошо. Ульянка, Настенка, красивая жена – это очень хорошо». Перевел взгляд на дочку, она смотрела куда-то поверх моего плеча:

– Пап, скажи честно, ты же дома не ночевал? А вид у тебя отдохнувший и одет ты в чистое… Ты же не…

Солнце уже поднялось, туман почти рассеялся, лениво и сонно поднимаясь вверх, к сизым облакам. Я посмотрел вокруг и увидел наш проспект другими глазами: невероятной красоты архитектура, пестрые клумбы, украшающие веранды ресторанчиков, синее небо. Все такое привычное и как будто незнакомое. Я странное чувство тогда испытал: словно утреннее солнце растворило всю суматоху в голове, все неправильные мысли, всю тяжесть в теле.

– Разумеется нет. Просто ночной рейс-коротыш подвернулся. Пойдем домой.

…Егор набегался и плюхнулся рядом со мной.

– Пить хочу!

– Так ты всю воду выпил, надо в магазин идти. Сходишь?

– Да нет, уже все, ребята устали, мы расходимся, – он помахал подбегающей к нам длинноногой девочке в майке-борцовке и спортивных шортах. – Пока, Настя!

– Пока, Егор! – приветливо крикнула она в ответ, доверчиво взяла отца за руку и потянула его к выходу. Было приятно смотреть, как они идут, переговариваясь о чем-то, и не верилось, что сегодня утром этот человек собирался сделать нечто такое, из-за чего бы он никогда больше не увидел это солнце, эти деревья и этих людей…

ИЮЛЬ

Стояла удушающая жара, Саша с Егором улетели на юг к морю, а я занималась поисками работы. В незнакомом городе мне даже поговорить было не с кем. Все общение сводилось к переписке с подругами, раскиданными по всей планете, и к беседам со случайными людьми, встреченными в разных местах культурной столицы.

Каждый вечер я надевала белые «найки», атласный спортивный костюм и выходила из дома с любимым плейлистом в наушниках. Шла вдоль Невы к Благовещенскому мосту, мимо Манежа к Исаакиевскому собору, потом – куда глаза глядят до Невского проспекта. Сидела там на какой-нибудь веранде, глазея на лица счастливых туристов и хмурых петербуржцев, протискивающихся в толпе к парковкам и остановкам, – этим явно было не до восторгов.

В один из пятничных вечеров свободных столиков на улице не оказалось ни в одном ресторанчике на моем пути. Единственно, на веранде у «Англетера» мне предложили сесть за один столик с мужчиной, сосредоточенно стучащим по клавиатуре ноутбука.

– Можно к вам? – спросила я скорее из вежливости, потому что сил идти дальше у меня не было, и я бы все равно приземлилась на заботливо отодвинутое официанткой плетеное кресло.

Мужчина посмотрел на меня бегло, кивнул и снова принялся что-то писать.

«Отлично, – подумала я. – Попью воды со льдом, отдохну и пойду дальше». Равнодушие моего соседа пригасило чувство вины от того, что я вторглась в его личное пространство: раз ему все равно, значит, я не помешала.

Исаакиевский собор впечатлял своей красотой. Туристы выстроились в очередь, чтобы попасть на смотровую площадку, сновали двухэтажные красные автобусы, беспрестанно хлопали дверцы такси, привозящие и забирающие людей, цокали копытами лошадки, запряженные в нарядные кареты.

Разглядывая все это великолепие, я думала, каково это – жить в этих домах: засыпать и просыпаться под гомон радостной толпы и шум машин. С другой стороны, роскошь зодческих форм не может не сказаться благоприятно, особенно на детях. Как ни крути, а мы проводим всю свою жизнь среди архитектуры, хотим мы этого или нет…

Официантка принесла мужчине заказ, ловко поставила перед ним тарелку с горячими пельменями, пивной бокал и дощечку с закусками. Открыла запотевшую бутылку с холодным пенным напитком.

– Вы сделали свой выбор? – обратилась она ко мне, доставая из кармана фартука блокнот.

– Простую воду со льдом, – почему-то мне стало неловко так мало заказывать. – И если есть, то салат из свежих овощей.

– Да, – безразлично подтвердила девушка. – Воду можно сразу?

Я кивнула, отпустив официантку. Мужчина убрал ноутбук и вдруг придвинул ко мне дощечку с нарезанными кусочками мяса, кольцами лука, кальмаров, креветками и разными видами сыра.

– Угощайтесь. Может, пива?

– Нет, я в такую жару умру от одного глоточка.

– Сначала все завещайте мне, потом можете умирать, – пошутил он, и смущение между нами исчезло. – Вы тут как, туристом?

– Да нет. Я хожу каждый вечер, а сегодня так жарко, что я чуть в обморок не свалилась, – бесхитростно ответила я. – Хорошо, что вы потеснились. Мы здесь рядом, на Васильевском, живем.

– А я из Барнаула, знаете, где это? – спросил мой собеседник.

– Мне только озеро Телецкое на ум приходит. Ну еще город Бийск, – я растерялась. – У меня знакомая там жила.

– Уже неплохо, – улыбнулся мужчина. – Может, еще что-то вспомните? Съешьте что-нибудь, голова заработает.

Я взяла кусочек копченого сыра и вспомнила:

– Катунь? Это вроде река… И Евдокимов где-то там погиб. Актер.

– Все так. Только он еще и губернатором у нас был, – уточнил мой собеседник. – Давайте договоримся: если вам неловко принимать угощения от посторонних, то вы со мной просто потом поделитесь своим салатом. Идет?

– Вполне, – я осмелела и взяла креветку за хвостик. – Однако какой-то неравноценный обмен получается…

– Нормальный обмен. Кстати, меня Саша зовут, – протянул он мне руку.

– Оля, – пожала я его ладонь. – Расскажите мне какую-нибудь историю. Я сюжеты собираю для книг, пишу по договору в разные издательства иногда.

– Ух ты! – восхитился мужчина. – Что же рассказать? У меня столько историй – не на одну книгу хватит.

– Мне что-нибудь спокойное. Обыденное такое, философско-житейское.

– Вот с этим сложнее, – Саша задумался и пожевал губами.

– Ну что вас потрясло недавно? Знаете, например, в детстве вы знали одно про кого-то и тут вдруг открылась другая сторона этого знания… – я посмотрела в его лицо внимательно. – Понимаете, о чем я?

– Пожалуй, да. Есть у меня такое открытие, но будет ли оно интересно…

– Будет! – заверила я его. – Мне все интересно.

– Хорошо, – ответил он, приготовившись рассказывать. – Вы записывать будете или так запомните?

– Я что-то проголодалась, – призналась я. – Буду есть и слушать.

– Вот молодец! Ценю искренних людей, – придвинул дощечку еще ближе. – Может, по пельмешкам?

Подцепил ловко и угостил меня со своей вилки.

– Теперь можно и на «ты», раз едим с одной тарелки.

Я утвердительно махнула головой, жуя горячий сочный пельмень.

– Ну слушай, писательница. Живу я в Петербурге уже семь лет, в Барнауле столько же и не был. А тут дела заставили вернуться – умерла мать, надо было организовать там все и помочь сестре с переездом сюда.

Выдался у меня денек побегать по родному городу, посмотреть, что с ним стало, повспоминать юность. Сильно в моем микрорайоне ничего не изменилось, площадь благоустроили, плиткой все выложили, деревья разрослись. Сосна, под которой мы с пацанами клятвы в детстве закапывали, оказалась за забором на территории небольшого парка. Искать вход было лень, я через прутья на нее посмотрел, интересно, как бы я выглядел у сосны на корточках, откапывающий картонный пакет от кефира восемьдесят второго года разлива? Или розлива? Как правильно, грамотейка?

– В разговорной речи «разлива». «Розлив» – для вывесок, – машинально отметила про себя, что я все-таки зануда.

– Буду иметь ввиду, – серьезно ответил мужчина. – Но искал я не эту сосну, а дом своего школьного товарища Юрки. Он жил с родителями в частном секторе, дом у них был очень ухоженный, с железной ярко-красной крышей, придающей строению сказочный вид. Я боялся, что его снесли, последние метры почти бежал, выскочил из-за угла: стоит дом. И забор все тот же. Только тихо и нет привычных цветов на самодельных клумбах. Все заросло травой, окна закрыты, крыша в ржавых пятнах.

– Есть кто-нибудь? – крикнул я, хотя был уверен, что мне никто не ответит. – Хозяева!

– Вы кого найти хотите? – раздался голос, и я увидел сухого старика с сеткой-авоськой. Вероятно, он шел в магазин, но не спешил особо, потому что остановился возле меня и переспросил:

– Родственник их? Ааа… Одноклассник Юркин? А чего же вы с ним, потерялись? Я не знаю, где он, все больше с отцом его общался… Жалко Прокопчука – строил-строил, а дети разбежались, никому ничего не надо. Того и гляди снесут дом, как будто и не было…

Старик пошарил рукой по калитке, дернул крючок, распахнул дверцу и пригласил меня присесть на лавочку у дома. Сетку свою примостил рядом, закурил и начал повествование о том, как опустел Юркин дом. Я слушал и не перебивал, на меня столько воспоминаний детства нахлынуло, в родительских стенах и половины не набралось бы.

Первый раз я пришел к Юрке в гости в третьем классе – мы с ним готовили доклад про первую советскую экспедицию на Эверест, и мне у них очень понравилось. По-детски так понравилось, понимаешь? Показалось, что у нас дома как-то бедно, грустно…

Мы жили в обычной панельке, в квартире с двумя крохотными комнатками на первом этаже. Когда сестра моя родилась, Танька, она то ли болела, то ли просто слабая была, но кричала все время, и меня отправили к бабушке в Рассказиху. Вот где раздолье было! Просторно: бегай, где хочешь, речка, трава по пояс, парное молоко и ароматный горячий хлеб из печи.

Жил я там года два или три, пока в школу пора не пришла идти.

– Скучал по маме? – спросила я. Мне как раз принесли салат из овощей, и я честно отгребла половину в Сашину тарелку.

– Да не так чтобы скучал… – ответил он. – Меня бабушка любила очень. Баловала, сказки рассказывала, а с дедом мы мастерили все время, так что грустить было некогда.

Вернулся я в город перед самым первым сентября. Танька подросла и теперь спала со мной в комнате. Было тесно, темно из-за решеток на окнах, душно, потому что окна на первом этаже не распахнешь – то курит кто-то на лавочке у подъезда, то хулиганы что-нибудь в окно бросят… Тяжело я привыкал в квартире жить, во дворе тоже друзей не нашел. Гулял, конечно, со всеми, но в гости не ходил и тем более к себе не звал.

Потом отец от нас ушел. Он работал автослесарем, а по выходным занимался мелким ремонтом у знакомых и соседей. Зарабатывал хорошо, не жадничал, но отдыхать не умел, поэтому часто напивался. Начинал орать, что мы ему надоели, что мать его женила на себе, что из-за меня он учиться не пошел, потом еще эта Танька вся больная, он ее не заказывал… Я убегал во двор, мать хватала сестренку и закрывалась с ней в комнате. А когда отец был трезвым, он уходил на заработки и меня не замечал.

Мать работала учительницей в школе. Больше всего она любила свой предмет – литературу. Зачитается, спохватится: уже вечер, а есть дома нечего. Сбегает за колбасой и сыром в магазин или яичницы нажарит – вот мы и поели. Из-за такого ее отношения денег нам вечно не хватало, да и дома грязно было, неуютно.

Не то что у Юрки. У них комнатки тоже были небольшие, но у каждого своя. Во дворе можно было сидеть: читать, кроссворды разгадывать или в шахматы играть. Веранда – сплошные окна: светлая, просторная. Мать у него не работала, всегда была приветлива, с уложенными волосами, в чистых нарядных платьях и в домашних красивых туфлях.

Отец его на «Роторе» работал начальником какого-то цеха. Он часто в Москву в командировки ездил, на телевидении выступал, известный был человек. Точно не знаю, может, и не цехом он заведовал, но дома он заведовал всем. Мог отремонтировать любую вещь, крышу сам стелил, мы ему помогали с Юркой и его старшим братом. Всегда с улыбкой, с уважением, объяснял спокойно, если мы что-то неправильно делали…

В общем, нравилось мне у них: настоящая семья. Родители, сыновья и дочь Ася – с темными волосами и большим смешливым ртом. Она взрослая уже была, училась в институте на инженера, кстати. Что-то чертила все время, а мать ей мимоходом спину выпрямляла: «Горбик вырастет, Асенька». Скажет спокойно и идет дальше. Мне бы дома так кулаком заехали между лопаток – я бы всю жизнь от страха с ровной спиной ходил! Мы Аське носили пирожки в комнату или мать яблок намоет, велит ей отнести, а она даже «спасибо» не скажет, лежит, уткнувшись в учебники, или сидит перед чертежной доской и что-то чертит…

Вынесем мы с Юркой тазы с выстиранным бельем, мать вешает, а Аська взбесится и кричит в окошко: «Свет загородили!» Наподдать бы ей, а мать в ответ: «Замуж выйдешь, успокоишься, доченька». И все. Ни слова упрека.

– Не нравится она тебе, – заметила я. – Интересно, что с ней дальше стало, вышла она замуж, успокоилась?

– Терпение, мой юный друг, – улыбнулся Саша. – Слушай внимательно, скоро все узнаешь. Я с радостью помогал Юркиной семье по дому, потом, вдохновившись, мог и у себя порядок навести, но хватало его ненадолго – у нас никто к чистоте не был приучен. Аська мне запомнилась тем, что лицо у нее было интересное – рот большой и словно вот-вот рассмеется, а характер ворчливый и всем недовольный. Но ее все равно любили и мать о ней заботилась, как будто она графиня какая-то.

Вот моей матери было все равно – чистая ли у меня одежда, мыл ли я руки и что я ел. К Юрке я всегда шел, вымыв лицо и шею, начистив обувь и сменив носки. У них же я научился уважительно разговаривать с людьми, следить за своей речью. Мне так хотелось, чтобы меня уважали его родители, что я стал много читать и заниматься спортом.

И так хорошо и спокойно было мне у Юрки дома, что я ничего не замечал. А оказывается, не все было гладко в датском королевстве…

– Ну вот… – расстроилась я. – Да почему же не бывает идеальных семей? Везде какие-то или тайны, или измены. А то кто-то очень хороший возьмет и умрет!

– Везде жизнь, Оля, – снисходительно ответил мой рассказчик и пропел: – То взлет, то посадка. То снег, то дожди… Всякое бывает. Слушай дальше.

Стыдно признаться, но я втайне мечтал о такой матери, как у Юрки. Придем из школы, она нам с порога:

– Проголодались? А я оладьев напекла. Борщ ставлю греть? – никаких микроволновок в помине тогда не было, она наливала нам несколько половников ароматного борща в большую миску и ставила на плиту.

Пока мы мыли руки, стол был уже накрыт. Юркина мать садилась всегда с нами на краешек стула и внимательно расспрашивала, как прошел наш школьный день: что самого смешного случилось или печального, какие выводы мы сделали или что почувствовали. Мне самому было интересно отвечать на ее вопросы, она каким-то чутьем улавливала самую суть происходящего и давала нам возможность научиться ощущать самих себя в разных ситуациях.

– Это я сейчас так мудрено говорю, – улыбнулся Саша. – Потому что вижу, что ты понимаешь, о чем я. Понимаешь ведь?

– Конечно, я сама так со своими детьми всегда общаюсь, – подтвердила я.

– Счастливые у тебя дети, – вздохнул он. – Но в детстве не улавливаешь масштаба пользы от таких разговоров. Мне просто было приятно, что мое мнение кому-то интересно, я чувствовал себя важным, нужным. Намного позже я преисполнился благодарности к Юркиной матери за то, что научила меня жить так, как я сам считаю правильным, не поддаваясь на уговоры и не давая себя втянуть в разные авантюры. Но про это я тебе отдельную книгу надиктую, приключенческую. Давай к философии вернемся, как ты просила.

Звали его мать Наталя, прям вот так, без мягкого знака. Она училась в пединституте, когда в Барнаул приехал по распределению молодой рабочий Валерий Прокопчук. Поженились быстро, родилась Аська, и я не знаю, получила ли Наталя диплом. Она как-то обмолвилась, что никто ей не помогал с младенцем, а она такая мать, что, скорее всего, с головой погрузилась в заботы о дочке. Валерий пропадал на заводе, делал карьеру, ему не до личной жизни было. Наталя так и осталась домохозяйкой. Но не такой, которая с обкусанными ногтями пирожки с утра до вечера печет и подолом со стола вытирает, нет! Она читала много и в Москву иногда с мужем ездила, если какие-то интересные постановки в театрах были. Она и с детьми общалась, не как с маленькими, а на равных, заставляя их думать: «В школе зубрежка, школа мыслить самостоятельно не учит, к сожалению…»

Мне казалось, что на ней вся семья держится. Отец, конечно, авторитет, крепкий и хозяйственный, но мать – фундамент. И если Юрка огорчал мать, я искренне переживал за нее. Делал он это не так часто, как Аська, но бывало. Учился мой товарищ хорошо и по дому помогал, но был каким-то чересчур принципиальным. Мало того, что брезглив не в меру, чем злил всех окружающих, так еще и свою честность напоказ выставлял. Ну промолчи ты, если соврать не можешь, но ему казалось, что все должны знать его мнение.

– Юрочка, зачем ты учительницу при всем классе обидел? Она же только из института, опыта мало, волнуется…

– Она ошиблась, надо было сказать ей, – объяснял Юрка.

– Нужно было при всех сказать? – допытывалась Наталя. – Ну подошел бы потихонечку или написал бы записку.

– И позволил бы безграмотной девице оценивать знания всего класса? – Юркино лицо пошло пятнами. – Мама, ты что говоришь такое?

– Тяжело тебе придется, – делала вывод мать. – Всегда думай, прежде чем что-то сказать. Иначе один останешься. Сынок, как можно быть таким бескомпромиссным? Ну позаботься хоть немножко о своей выгоде, разве полезно правду трубить на каждом углу, тем более у каждого она своя…

За меня родная мать никогда так не переживала, и я старался копировать Юркино поведение, чтобы хоть как-то привлечь ее внимание. Мне казалось, если я стану таким же, как Юрка: много знающим, спортивным, ясно излагающим свои мысли, то моя мать изменится и станет заботливой, доброй, беззаветно любящей меня. Но она после ухода отца совсем нас с сестрой перестала замечать. Я сейчас только подумал, что понятия не имею, чем Танька питалась.

А еще Юрка умел вести себя с девочками: разговаривал с ними всегда просто и мягко, не хамил от страха быть обсмеянным, не льстил, общался ровно, как с друзьями. И когда мы стали выпускниками, девчонки в него пачками влюблялись, но он в компании парней никогда никого не обсуждал, отзывался о каждой уважительно и тепло. Я точно знаю про одну его сердечную привязанность, но что там у них было – осталось тайной для всех. Еще и одет он был всегда красиво: школьные костюмы ему в ателье подгоняли по фигуре, на каждый учебный год брюк покупали несколько пар, рубашки всегда были белоснежными и накрахмаленными. Я со своими в три раза подвернутыми брюками навырост, утянутыми в поясе ремнем, и серых, «практичных», по мнению матери, рубашках, рядом с ним чувствовал себя плебеем, недостойным ни одного девичьего взгляда.

Отец его хотел, чтобы Юрка по направлению от завода пошел учиться на инженера, а тот решил стать школьным учителем.

– Ты узнай сначала, сколько учителя получают, тебе же семью кормить придется, сыночка, – увещевала его мать. – Самая неблагодарная профессия, зачем тебе это?

Юрка поступил в педагогический на факультет истории и географии.

Наталя часто спрашивала у меня, заставляют ли нас в политехе участвовать в рейдах и добровольных дружинах, как у Юрки:

– Саша, ну ладно он на учебе пропадает, зубрит абсолютно ненужные тексты, ну что там нового в географии: Африка остается там, где и была… А за эту всю общественную деятельность «спасибо» никто ему не скажет, только хулиганы прибьют в подворотне.

Но это было не единственным сожалением матери по поводу сына. Юрка ей еще один сюрприз подкинул перед институтским выпуском. Привел в гости девушку, что неудивительно – он и раньше приводил целые компании, но эта девушка явно была для него особенной: мать с порога поняла по тому, как бережно он повесил ее курточку и подал руку, приглашая войти в дом.

– Мама, это Катя, я сделал ей предложение, и она согласилась стать моей женой.

Наталя побледнела, но взяла себя в руки и привычно предложила поужинать с семьей:

– Давайте за столом все обсудим, сейчас папа придет.

– Да что там обсуждать, – сказал Юрка. – Мы уже все решили. Жить будем у Кати, у нее мама болеет, ее оставлять одну нельзя.

– А папа ей почему не помогает?.. – мать сразу прикусила язык, спохватившись, что допустила бестактность.

– Папы нет. И никогда не было, – отрезал сын и прошел со своей спутницей к почти накрытому столу.

Тут только Наталя разглядела, что девушка сильно сутулится и прихрамывает. «Калека, что ли?» – ужаснулась мать, но снова промолчала.

Ужин прошел в гнетущей тишине, отец позвонил, что задерживается, Аська к столу не вышла, сославшись на срочную работу, и Наталя отнесла ей в комнату тарелку с густым гуляшом и ломоть хлеба.

Юрка сухо поблагодарил мать за ужин, пошел провожать Катю и появился дома только вечером следующего дня. Женщина бросилась к нему:

– Сынок, благословения не дам. Ну ладно бы ребенок у вас образовался, трудно, но это ведь счастье такое… Да неужели тебе красивые девушки не нравятся, эта Катя, она же… Пусть живет с таким же калекой, им вдвоем проще будет, – женщина заплакала. – Зачем тебе обуза?

Юрка помрачнел, но он был воспитанным сыном и произнес сквозь зубы:

– Мама, Катя – замечательный человек. Она лучше всех красавиц мира. Лучшая на нашем курсе! Ты увидишь… Узнай ее поближе, прошу.

Но мать уже было не остановить, она решила выплеснуть всю горечь, накопленную с того момента, когда он не пошел учиться туда, куда отец его просил. Женщина выкрикнула:

– Всю душу ты мне вымотал! Убирайся тогда к этой своей убогой и выноси горшки из-под нее и из-под ее матери до конца своих дней. Попомни, сынок, – мать пошла малиновыми пятнами и тяжело дышала. – Ты же первый от нее и сбежишь, захочешь детей, захочешь по улице с красивой здоровой женщиной прогуляться – и сбежишь. Или будешь, как паскудник, по чужим постелям втихомолку бегать, если совесть не позволит инвалида бросить!

Юрка схватил ее за плечи и пустым голосом глухо произнес:

– Хорошо, мама, поговорим когда-нибудь потом. Я уже все решил и буду последним подлецом, если оставлю сейчас Катю. Я себя презирать буду, а тебя – ненавидеть. А я так не хочу.

Так и не раздевшись, отступил к двери, оглядел, словно прощаясь, просторную веранду, и ушел.

Жил он у Кати, устроился учителем работать в школу, к матери в дом не приходил, а она как будто превратилась в другого человека. Караулила его у школьных ворот, просила уйти от калеки и вернуться домой. Юрка молча шел мимо, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить матери. Потом в деканат пришло анонимное письмо об аморальном поведении Екатерины, недостойном студентки педагогического. Тогда Юрка позвонил из телефона-автомата:

– Мама, прошу тебя, прекрати отравлять нам жизнь, иначе я уеду из города, и ты никогда меня не увидишь.

Наталя решила атаковать невестку. Вызвала ее как-то с консультации перед госэкзаменом, Катя спустилась по лестнице и остановилась в паре шагов, глядя женщине прямо в глаза.

«Гордая какая, одета бедно, но в чистое», – отметила мать про себя, поправила шелковый платок на шее и начала:

– Вы понимаете, зачем я пришла, не притворяйтесь. Я вижу, что вы умная и гордая девушка, поэтому вы найдете в себе силы оставить моего сына в покое и не ломать ему жизнь. Вы ему не пара, он из другой социальной среды и у него без вас блестящее будущее. А с вами… – женщина с презрением осмотрела девушку с ног до головы. – Тоска зеленая.

Катя попала в аварию на втором курсе, соскользнула со ступеньки отъезжающего автобуса зимой и не смогла встать, автобус тронулся, люди закричали, стало очень больно… Но так больно, как ей сейчас сделала эта красивая, модно одетая женщина, ей не было никогда.

– Я его не держу. Он у меня живет, правда? – улыбаясь, нашла в себе силы ответить. – А не я у него…

Наталя улыбнулась криво:

– Ну раз у вас живет мужчина, то не мне вам объяснять, чем вы его держите. Надеюсь, у вас не может быть детей, милая, иначе, когда Юрий опомнится и уйдет, вам придется еще и с выродком всю жизнь маяться. Неизвестно, что у вас там с генетикой, раз мать лежит и вы вся кривая… – мать наклонилась к ее лицу и прошипела: – Все равно он тебя бросит.

Руки у девушки дрожали, на тонкой шее билась голубая жилка, она боялась потерять сознание, но проговорила спокойно:

– Хорошо, я Юре передам вашу просьбу вернуться домой. Пусть сам решает. К счастью, ему генетическая жестокость не передалась от вас, он добрый и порядочный человек.

– Ничего говорить ему не надо, – попыталась схватить Катю за руку мать, но та вывернулась и отступила назад. – Поймите меня как женщина. Я просто желаю своему ребенку счастья. А с вами какое счастье? Ну будьте же вы благоразумной.

Голос у нее сделался почти просящий, заискивающий. Она сгорбилась и стала ниже, пересекая институтский двор. Катя смотрела на нее из окна в коридоре второго этажа и глотала слезы, не хватало еще, чтобы Юрка увидел, что она плакала.

Но он заметил:

– Кто тебя расстроил? Мать что-то вытворила?

Девушке стало жаль свекровь, Юрка парень горячий, мог и глупостей натворить.

– Не выспалась и голова весь день тяжелая…

Они не могли общаться во время лекций, поэтому завели специальную тетрадку, в которой писали: «Обедаем в столовке или домой сбегаем?» или «У старосты можно бесплатно билеты взять в театр, идем?», там же была и запись про тяжелую голову…

На вручение дипломов мать не пришла. Сыну ответила сухо: «Некогда». Юрка работал, поэтому для него диплом был формальностью, а Катя госэкзамены сдавала уже с животиком. В декабре у них родилась Лиза. Тяжело им пришлось: мать больная помогать с малышкой не могла, сама требовала ухода, у Юрки зарплата – смех, Катя не работала. Наталя же сделала вид, что внучки у нее нет. Тем более, что в семье у них новая неприятность приключилась.

Советский Союз развалился, балом стали править ушлые расторопные предприниматели, заводы за копейки скупали бывшие идейные партработники. Прокопчук человеком был порядочным – работал на совесть, заслуги свои не выпячивал. Обещал – сделает. Высказался Юркин отец в духе, что если все честно будут работать, даже без зарплаты, то завод выстоит, и все наладится. Им зарплату выдавали запчастями какими-то или электронными весами, народ торговал всем, чем можно, – есть было нечего. Работать бесплатно никто не хотел – выносили все, что плохо лежало.

– Отец, как это сказать, «настучал» на таких несунов новым хозяевам. С одной стороны, защищал свое предприятие, с другой – предал своих товарищей. Как бы ты поступила, если бы увидела, что… – Саша прищурился и спросил: – Где ты работаешь?

– Сейчас нигде, – я пожала плечами. – Раньше в школе работала.

– Ну ты бы узнала, что в твоей школе беззаконие творится. Например, кто-то что-то украл. Или аморалка… Что бы ты сделала?

– Ничего. Камеры же есть, воров увидят на вахте…

– А если бы ты увидела, а?

Я задумалась.

– Предупредила бы их, что счастья им наворованное не принесет. Что бог увидит, что они себе купить не могут то, что они взяли без разрешения, и вообще все у них отберет, типа: «Нате вам. Раз не можете заработать – тогда по полной не могите»…

Мужчина уставился на меня в изумлении:

– Ты откуда вообще? Какой бог?

– Ну… наш. Короче, я бы докладывать никому не стала. И про аморалку – тоже. Зачем, если меня это не задевает?

– Вот видишь, тебя не задевает, а его задело. Человек такой. Пошел и рассказал обо всем, что видел. За это и поплатился. Завод встал, минимальные какие-то заказы выполнялись, но почти все рабочие разбежались по мелким ремонтным мастерским. Юркиного отца никуда не брали, город маленький, а он прослыл стукачом.

Гордый человек, он не мог больше кормить свою семью, слег, и весной его похоронили. Сердце.

Только Наталя пришла в себя, Аська вышла замуж.

– О, вот это новость, – оживилась я. – Тоже за калеку?

– Ну уж нет, – засмеялся Саша. – Она была далеко не дура, причем я же говорил, что внешность у нее интересная: глаза серьезные, а рот вот-вот в улыбке расплывется.

Аська работала на том же заводе, что и отец. Но она была настолько поглощена своими обязанностями, что не замечала, что там вообще вокруг нее происходит. Хорошо одетая, привлекательная, но погруженная в себя, девушка казалась загадочной и притягательной. Ровесники ей были неинтересны, на их ухаживания она не реагировала. Так что замуж Аська вышла за разведенного директора завода. На изумление матери отрезала: «У второй жены муж всегда под каблуком. Дети взрослые, алименты платить не нужно. Все мне достанется».

Мать взвилась:

– Шиш тебе достанется, дети все поделят, помяни мое слово.

Аська неожиданно расплакалась:

– Мама, тебе мало было Юрку потерять? Папы нет, Пашка в Москву уехал, меня выгонишь… Ты что делаешь вообще?

Наталя притихла и вскоре Аська с мужем зажили в огромном доме вдвоем, выселив мать во флигель.

– Все это я узнал, когда прилетал с Камчатки своего отца хоронить, – сказал Саша. – Ну Камчатка-то знаешь где?

– Конечно, – победоносно посмотрела я на него. – Я там родилась и выросла.

– Да ладно, – его лицо просияло. – Серьезно? А где именно?

– На острове Беринга, а вот ты знаешь, где это? – настал мой черед умничать.

– Знаю. Командорские ваши грибы кто же не знает! – покачал он головой в недоумении. – А я и думаю: «Бесхитростная ты душа, как же ты живешь в нашем суровом мире?»

Я поправила его:

– Мир не суровый. Живи просто – и все хорошо будет. А ты что на Камчатке делал?

– Как что? Работал. Я закончил наш политех, пошел в армию, попал в Вилючинск и остался там по специальности работать. Потом вернулся на Алтай, но все развалилось, работы не было, и я уехал в Петербург с семьей.

Он хлопнул себя по коленке:

– А знаешь что, хочу я тебя в одно место пригласить… Была на квартирниках?

– Ну… Я себе что-то разнузданное и нетрезвое представляю…

– Твои фантазии больше на свингерскую вечеринку похожи, а то, что я предлагаю – это гитары, немного алкоголя, но можно и без него. Пойдешь? Познакомлю тебя с ребятами, там тоже с Камчатки кто-то есть, пару месяцев всего ребята здесь.

– Только давай что-то с собой купим, угощение, я так не могу…

– По дороге разберемся, тут недалеко. Отдышалась? Пару километров сможешь пройти? Я как раз тебе перескажу то, что от старика узнал – куда все благородное семейство подевалось, – Саша застегнул ноутбук в портфель, оплатил счет, и мы вышли с веранды. Он позвонил своему приятелю и предупредил, что придет не один. Было уже часов десять вечера, но прохладнее не стало.

– Только не бежать, – я обнаружила, что у моего спутника рост под два метра. Он казался меньше, когда сидел за столиком. – У тебя шаг, как четыре моих, а я жару плохо переношу.

– Понял, северянка, – притормозил он. – Слушай дальше.

Отец мой умер от инфаркта. Он давно уже жил в другой семье, до самого конца работал и умер легко, во сне: пожаловался, что на сердце тяжело, положил валидол под язык, уснул и не проснулся. Мать помогала его второй жене с поминками, она как будто из параллельной реальности вынырнула: разглядывала вновь пришедших, задавала странные вопросы, еще бы спросила, кого поминаем. Стыдно почему-то стало за нее.

Юрка тоже пришел, когда узнал, что я в городе. Посидел немного со всеми за траурным столом и пригласил меня к себе.

Они с Катей жили все в той же маленькой «двушке», мать ее угасла от рака несколько лет назад, и в ее комнате супруги организовали детскую комнату. Лиза вот-вот должна была в школу пойти, а сынок их совсем маленький еще был тогда. Мне понравилось у Юрки: из-за того, что мебели и вещей было немного, квартира казалась просторной и чистой, вся в зеленых растениях, дом дышал счастьем. Катя похорошела, несмотря на свою юношескую травму, расцвела, и глаза ее лучились теплом.

Юрка заматерел, выглядел солидно, возмужал:

– С историей в школе непонятно все. Древний мир, средние века – еще куда не шло, а новейшую как преподавать, если все с такой скоростью завертелось, что учебники переписывать не успевают?

Очевидно, что он был увлечен своим делом. Юрка вертел в тонких длинных пальцах очки и говорил-говорил-говорил…

– А мать его так и не объявилась? – спросила я. Мы шли по узенькому тротуару вдоль Мойки, приходилось протискиваться среди толп туристов, и Саша взял меня за руку, шагая чуть впереди, но продолжал рассказывать, говоря чуть громче.

– Я тогда не спросил, а Юрка не сказал ничего. Все о работе да про общих знакомых немного.

Про мать мне старик рассказал, когда мы во дворе дома Прокопчуков сидели.

– Ты одноклассник Юркин, значит? – переспросил он. – Большим человеком Юрий Валерьевич стал. В Москву с семьей уехал. Брат его старший давно там жил, переманил. Сначала сестру с мужем, потом и Юрку. Тот до последнего упирался, твердил, что мать одну оставлять нельзя. Хоть и не заслужила Наталя такого отношения к себе.

Старик хлопнул ладонью по лавочке:

– Нельзя так говорить, но поделом ей тот инсульт был! Слегла Юркина мать лет через пять после того, как мужа похоронила. Аська еще здесь жила, в этом доме, – старик постучал костяшками пальцев по бревенчатой стене. – А мать во флигеле с той стороны участка. Да ты помнишь, где он… Они ей там отопление сделали от электричества, душ, туалет – все удобства.

Лежала Наталя там одна-одинешенька. Понятное дело, молодым некогда. Аська с Катей вдвоем ухаживали за лежачей. Аська мыла мать, постель ей меняла, а Катя готовила и носила еду в баночках. Юркина дочка прибегала иногда пол вымыть и помочь тетке погладить простыни – пачкала их лежачая женщина много и часто.

– Сходим вместе к матери? – спросила как-то Катя у Юрки. Тот не видел мать с того момента, как женился.

Увидев младшего сына, Наталя протестующе замычала, замотала головой по подушке, Катя шагнула вперед, взяла женщину за руку и ласково произнесла:

– Это Юра, ваш сынок, он навестить вас пришел.

Мать всматривалась в лицо вошедшего и вдруг расплакалась. Слезы катились по щекам на седые волосы, Юрка увидел несвежую наволочку и почувствовал запах немытого тела – Кате с ее увечьем было тяжело таскать на себе больную, а Аська с гигиеной не сильно заморачивалась.

– Мама, – произнес он давно забытое слово. – Давай мы тебя к себе заберем?

Женщина снова замычала и затряслась в рыданиях, отчаянно мотая головой.

– Не расстраивай ее, – попросила Катя. – Помоги лучше мне ее вымыть, как следует.

Юрка старался не смотреть на раздетую мать. Его супруга ловко намылила все тело, подстелив под женщину плотную клеенку, хорошо промыла волосы, распутав космы на затылке. Вскоре мать лежала на свежезастеленной постели, румяная от горячего чая с лимоном, ее стало клонить в сон.

– Наталя, мы завтра еще придем, – дотронулась Катя до ее плеча. – Отдыхайте. Мы с Юрой каждый вечер будем приходить.

Выходя из калитки, супруги столкнулись с Аськой. Та нервничала и не знала, куда глаза деть:

– Юрка… Кать… Мы, наверное, в Москву уедем. Вы как тут, с матерью справитесь сами?

Она ожидала выволочки от брата, что он ей припомнит, как Аська из матери веревки всю жизнь вила, хамила постоянно, а потом из дома выселила в пристройку, но тот лишь спросил:

– Где постельное белье и посуда? Мы справимся, только ключ от дома оставь.

Наталя хоть и не могла говорить, разум сохранила. Она проснулась ночью и думала о Юркиных словах: «Мама, давай мы тебя к себе заберем?» Чего ради она должна уходить из своего дома?!! Пусть и доживает она свои дни во флигеле, но в своем!

Вот она, сыновья благодарность: один уехал и поминай, как звали, только переводы шлет, как подачки, второй решил ее собственного угла лишить… Женщина до утра в уме делила свое имущество между детьми, потом решила все завещать Аське. Включая сберкнижку, куда Пашка посылал переводы из Москвы.

Сама виновата: всю жизнь повторяла им, что свою выгоду надо везде искать, о себе заботиться в первую очередь. Взошли плоды ее философии, пришла пора пожинать то, что посеяла! Только Юрка оказался порядочным человеком, сердечно позвал ее к себе, несмотря на то, что она его жену обзывала калекой. Теперь она, Наталя, сама калека, а он простил. Чувствуется, что простил и зла не помнит.

Вот поэтому она и не согласится. Юрка и так несет свой крест – хромая жена на инвалидности и дети там какие-то у него есть. Пусть за ней ухаживает Аська, раз ей все достанется…

Юрка в ту ночь тоже долго не спал. Перебирал свою жизнь по шажочкам, потом нашел в темноте ладони спящей жены, целовал их благодарно, так и уснул, обняв себя ее руками.

Наталя не сразу поняла, что Аськи нет. Утром прибегала шустрая Юркина девчонка, наспех кормила бабушку кашей из широкого термоса, меняла ей подгузник, кое-как брезгливо обтерев испачканное тело, и убегала в музыкальную школу на занятия. После обеда приходила Катя – и это было лучшее время за весь день. Невестка приводила ее в порядок: обтирала все тело теплой водой, расчесывала, умывала, смазывала лицо увлажняющим кремом. Потом садилась рядом кормить ее наваристым протертым супом и рассказывала про Юркину работу, да каким забавным становится их сынок, и как у Лизы уже очень хорошо получается на скрипке…

– Ася привет передает, они сняли квартиру недалеко от Пашкиного дома, все хорошо у них, – Катя перехватила встревоженный, полный недоумения взгляд больной женщины. – Вы же в курсе, что Аська с мужем в Москву уехали? Они хоть попрощались?

Наталя схватила руку невестки цепкими сухими пальцами и прижалась к ней губами.

– Не надо, ну не надо… – прошептала Катя и выхватила руку. Она вдруг вспомнила все обиды. – Кушайте лучше.

Женщина сомкнула губы, отказываясь есть, и про себя повторяла: «Прости меня. Прости, если сможешь». Катя слышала лишь мычание – в глаза свекрови она не смотрела…

Через полгода Наталю разбил второй инсульт, она попала в реанимацию и домой уже не вернулась.

– Ох, и мороз стоял, – сказал старик. – Лопаты от земли отскакивали. Могилу не выкопать, ни закопать…

Летом Юрка с семьей перебрался в Москву. К своим поближе. Здесь у него никого не осталось. Аська хорошо там устроилась и младшему брату помогла. Муж у нее проворный оказался, несмотря на возраст, где-то в правительстве заседает… Как их найти? – старик поднялся со скамейки и поморщился. – Ох, поясницу-то как стреляет, ишь ты… А бог его знает, как их найти. В Интернетах своих покопайся, там и сыщешь…

– Я проводил старика до продуктовой лавки, больше он мне ничего не сказал, – развел руками Саша и позвонил в домофон у больших черных кованых ворот в арку. – Но я нашел Юрку! И он с семьей сейчас здесь. Только я тебе ничего не рассказывал, договорились?

– Заметано, – уверила его я. – А я вот думаю: счастье совсем не оттуда приходит, откуда его ждешь.

– Так и есть, – радостно отозвался он. – Мне нравится, что ты смысл сразу улавливаешь. И это: ты замужем? Дети у тебя есть, я помню…

– Не-а. Давным-давно развелась и не хочу больше.

– Так, я тоже развелся. Быстро соображай, что людям скажем…

– Правду, – я толкнула калитку и вошла во двор. – Познакомились в ресторане и пришли в гости.

– Саня! – окликнул его невысокий мужчина, стоявший на крыльце парадной. – Катюха уже все глаза выглядела по окнам, заждалась.

Из-за его спины навстречу нам шагнула невероятной красоты женщина. Тень от стены дома падала рядом с ней так, что ее лицо казалось особенно ярким. Неправдоподобной синевы глаза смотрели приветливо и открыто.

– Заходите, – сказала она приятным голосом, распахивая парадную дверь, и тут только я увидела ее перекошенную спину и поджатую ступню…

– Если бы ты мне не сказал про увечье, я бы не заметила – такая Катя красивая и настоящая! – сказала я Саше несколько часов спустя, когда он усаживал меня в такси. – И поет так красиво… Такая здоровская компания у тебя, значит, ты и сам такой же!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.