Владимир Колганов
Диалоги, которых не было

Глава 1. Культурное застолье

В качестве пролога к основной части повествования расскажу об одном удивительном застолье. Есть такой блогер в интернете – Николай Солодовников. Не знаю, претендует ли он на лавры мэтра Познера, однако адрес его блога расшифровывается как «ещё не Познер» – https://eshenepozner.ru/episodes/razgovorkotorogonebylo. Гостей он приглашает интересных, темы бесед тоже впечатляют, однако трудно уловить отличие от того, чем регулярно нас потчуют федеральные телеканалы. Ну вот изложили гости всем известные факты, известные хотя бы людям образованным, обсудили, порадовались чему-то, чем-то огорчились, а разговор так и закончился практически ничем. Кто-то скажет: нудно и тоскливо, ну а как иначе, если речь идёт о сопоставлении, к примеру, искусства эпохи Ренессанса с тем, во что оно превращается сейчас? Поэтому иногда и возникает ощущение, будто никакого разговора вовсе не было.

Но вот на излёте пандемии пришла блогеру в голову гениальная идея: а что если обсуждение животрепещущих проблем культуры провести за рюмкой водки? В принципе, дело привычное, я и сам участвовал в подобных посиделках, но тут ведь всё как бы выносится на суд просвещённой публики! Вопрос не в том, есть ли что «выносить», а в том, насколько значимо мнение слегка подвыпивших людей. И не захочется ли им всё заново переиграть, например, за чашкой чая? Да нет, вроде бы таких поползновений не было.

Итак, 25 июня 2021 года в гости к Солодовникову пришли киновед Наум Клейман, театральный художник Дмитрий Крымов, художник-мультипликатор Юрий Норштейн и кинорежиссёр Андрей Звягинцев. Далее попытаюсь кратко изложить впечатления от этого «междусобойчика», который продолжался без малого три часа.

Главный вопрос бытия, с которого и начали: что будем пить? Сошлись на том, что трое будут пить водку, Крымов – исключительно виски, и только Наум Клейман оказался «ренегатом», поскольку предпочёл красное вино. Любопытно, какие гениальные мысли придут в их светлые головы после третьей рюмки?

Для начала лёгкий фуршет, затем восторги по поводу книги, которую Звягинцев им подарил – там то ли кадры из его фильмов, то ли что ещё… В общем, разглядеть не удалось. Далее – опять восторги, это Норштейн восхищается мастерством Ивана Крамского: «Одним росчерком кисти написал и руку, и сигару!». Да как такое может быть? Впрочем, это же Крамской! И ещё: «Это лицо, просто вот так… А там абсолютно безмолвный крик!» Лица не припомню, однако впечатляет!

Наконец-то, действо началось – словно бы занавес раздвинули. И вот сидят пятеро за столом, вспоминают комические эпизоды из театральной жизни, выпивают, хохочут, закусывают… Солодовников признаётся в любви Норштейну и всем остальным, пытаясь объяснить, почему выбрал столь необычный формат для разговора о культуре. Сказал бы просто: захотелось выпить в хорошей компании. А потом, после двусмысленной фразы Звягинцева «похоже, мы уже чокнулись», вдруг Крымов говорит: «О, господи!» К чему бы это? Если речь идёт о том, что разговором влеклись, дважды повторив ритуал, обязательный при любом застолье, за исключением поминок по усопшему, тогда даже не стоит обращать внимания на подобную оплошность. Но что если у кинорежиссёра вырвалось, помимо его воли, некое откровение с намёком на весьма прискорбные последствия? Тут возможны варианты: то ли вынужденное затворничество во время пандемии так подействовало, то ли это побочный эффект от вакцинации, то ли произошло то самое, о чём не пристало рассуждать даже на страницах книги, поскольку трудно самому себе признаться в том, что очевидно: мир катится в тартарары, а вместе с ним искусство и культура. Впрочем, это не более, чем одна из версий происшедшего.

Но вот пришёл черёд «домашней заготовки» – Солодовников зачитывает длиннейшую цитату из книги Василия Розанова, посвящённой путешествию в Италию:

«В тысячный раз здесь в Италии я подумал, что нет искусства без ремесла и нет гения без прилежания. Чтобы построить "Duomo", нужно было начать трудиться не с мыслью: "Нас посетит гений", а с мыслью, может быть, более гениальною и во всяком случае более нужною: "Мы никогда не устанем трудиться, ни мы, ни наши дети, ни внуки". Нужна вера не в мой труд, но в наш национальный труд, вследствие чего я положил бы свой камень со спокойствием, что он не будет сброшен, забыт, презрен в следующем году. Это-то и образует "культуру", неуловимое и цельное явление связности и преемственности, без которой не началась история и продолжается только варварство».

Эти мысли возникли у Розанова при виде одного из храмов на площади Piazza del Duomo во Флоренции. Можно было бы согласиться с мыслью Розанова о связи искусства и ремесла, однако в моём понимании это несовместимые понятия – ремесло является основой для зарабатывания средств на пропитание, и тут искусство нередко отходит на второй план, поскольку ремесленник вынужден угождать вкусам публики. Так было, например, с Пикассо уже после голубого и розового периодов…

Но вот что Солодовников опустил, обрезав цитату на самом интересном месте:

«Как "Duomo" ярок, цветист, радостен снаружи, так внутри он меня поразил бедностью, сухостью, темнотою. Небольшие окна, то круглые, розеткою, то длинные, почти лентою, унизаны синими, пунцовыми, реже желтыми, вообще темно-цветными стеклышками, почти не пропускающими света. Вы движетесь в совершенном мраке. Вдали горят немногие, редкие лампады. Это – царство духов, это – как на кладбище…»

Ну и причём же здесь культура, которой нужно восхищаться? Достойная восхищения оболочка, а внутри – мрак, убожество… Странно, что Розанов так и не понял скрытого смыслы того, что написал. Видимо, это был тот самый случай, когда рукой писателя водило нечто, как бы сидящее в подсознании, его alter ego.

Гости блогера тему связи искусства и ремесла не стали обсуждать – тема скользкая, всем приходится зарабатывать деньги, поэтому не станет Крымов сравнивать созданные им эскизы театральных декораций с творениями Леонардо да Винчи. Не всякому дано преодолеть в себе ремесленника и стать художником, свободным от влияния толпы и мнения властей предержащих. Впрочем, Норштейну и Крымову я не могу предъявить никаких претензий.

Возникла пауза, и тут Солодовников, перескочив на высокие материи, изрёк нечто замысловатое о связи времён: «А вы чувствуете, что она в какой-то момент оборвалась?» Все дружно не согласились, только Звягинцев слегка замешкался – видимо, не сразу понял, что и где оборвалось. А вот Норштейн попытался ухватить первопричину, сославшись на фразу, произнесённую им в далёкие 90-е: «Сейчас идёт проверка на вшивость, кто есть кто, потому что раньше кивали на цензуру, а теперь кивать не на кого. Кивай на себя, а на себя вряд ли кто захочет кивать…» Ни на себя, ни на кого другого кивать и впрямь никто не захотел, а Клейман, вероятно намекая на новый Ренессанс, заметил, что река может уйти под землю, а потом снова выйти на поверхность. Эта сентенция всех успокоила – занялись перечислением примеров той преемственности, в которой вроде бы усомнился Норштейн… А я вот о чём подумал: главное, чтобы та река не ушла в канализацию! Если всё же уйдёт, лучше бы оставалась там, поскольку никакие технологии с очищением не справятся. Поводы для столь огорчительных предчувствий есть, их немало – достаточно почитать, что пишут в блогах, на интернет-форумах и в соцсетях.

Понятно, что об интернете не стали говорить – куда приятнее вспомнить о творениях Рембрандта, Караваджо, Рубенса, ну а то, что происходит там где-то, за стенами этого дома или даже в соседней комнате, их не очень-то волнует, судя по всему. Однако Норштейн снова за своё: «Сегодня искусство не играет такую роль в обществе, которую оно должно было бы играть». Звягинцев возражает, но не слишком убедительно и даже уводя разговор куда-то в сторону, словно бы защищая то, во что искусство превратилось в наше время. В его понимании преемственность сродни некоему сквозняку… Тут у меня сразу возникает мысль – как бы невзначай не простудиться. К счастью, беседа прервалась – последовал предложение выпить по второй… Ну а я подумал: прав Норштейн, но почему же не стали обсуждать причины возникновения столь прискорбной ситуации? Скорее всего, это было условием блогера: ни слова о политике, а то, не дай бог, как бы чего не вышло – под рюмку можно такого наговорить, что за всю оставшуюся жизнь не удастся оправдаться. Впрочем, обсуждать менталитет руководителей отечественной культуры – дело малопродуктивное. Всё равно мало что изменится, а если что-то сдвинут, поднатужась, то совсем не в ту сторону. Всё потому, что есть наша культура, а есть то, что по какой-то неведомой нам причине они называют тем же словом, не вполне понимая, о чём идёт речь.

Вполне резонно, что зашёл разговор о непризнанных художниках. Клейман сожалеет: «Мы не знаем, что есть в мастерских…» Вроде бы пришло время выставлять то, что было написано, к примеру, в 70-е, но… Но Звягинцев другого мнения: «Это никому не надо». И он прав – это нужно Клейману, Норштейну, Крымову, немногочисленным ценителям живописи… И больше никому! По крайней мере, так считают власть имущие и те, кто исполняет их распоряжения. Ну а то, что пишут теперь, по мнению Крымова, совсем не впечатляет: «То, что видел в музеях, на частных выставках, не аукнулось… Что-то испортилось… Художник должен быть выразителем того времени, в котором он родился…» Возможно, дело в том, что не могут художники выразить те чувства, которые их теперь одолевают – то ли боятся, то ли таланта не хватает. Норштейн вроде бы подтверждает эту мысль: «Надо быть очень осторожным». Осторожным в высказываниях из страха потерять работу или в творчестве не переходить ту черту, за которой заканчивается искусство и начинается его жалкое подобие? Или просто меру знать, причём во всём. Вот с последним тезисом можно согласиться.

Увы, после третьей рюмки стало скучновато. Клейман замолчал, Крымов что-то временами изрекал, а в основном солировал Звягинцев, вызывая ироническую улыбку у Солодовникова, которая постепенно превращалась в гримасу непреходящей боли. Видимо, в его голове свербила мысль: ну зачем я пригласил этого зануду?! Вот потому всё подливал, да подливал…

Тут Клейман вспомнил о впечатлениях от поездки в Падую, где он посетил какой-то храм: «Луч света высвечивает станции жизни Христа, и Джотто соединил там живопись с архитектурой и с моей физиологией, здесь он ещё подключил космос…» Насчёт физиологии и космоса я ничего не понял, да и станции Христа совсем не увлекают вопреки мнению участников этих посиделок. Возникло ощущение, что разговор намеренно уводят куда-то в сторону, следую предостережению Норштейна: «надо быть очень осторожным». Ну а как иначе, если приходится кормить семью?

Далее под водку, виски и вино продолжился разговор о живописи Средневековья, потом ещё о чём-то, дошли даже до воспоминаний о ближайших родственниках… Однако Норштейн возвращает разговор к той теме, ради которой они здесь собрались: «Искусство и выражает, и отражает. Тут важно, куда идут перпендикуляры…» Иными словами, хоть выражай, хоть отражай, однако не забывай о том, зачем и для кого всё это делаешь. Вне зависимости от направления «перпендикуляров»… На самом деле, Норштейн зрит в корень: если ограничиться лишь самовыражением, тогда печальная судьба ожидает нас – тех, кому не безразлично то, что происходит как бы за пределами материальной сферы. Если порвётся связь искусства и с прошлым, и с настоящим временем, тогда пиши пропало! Искусство станет чем-то вроде грелки, которую прикладывают, например, к занывшей пояснице. Вот боль прошла, и можно грелку выбросить в чулан.

После пятой рюмки Звягинцев явно впал в депрессию: «К сожалению, мы как бы в каком-то одиночестве тотальном, на самом-то деле. То есть мы как бы счастливы друг друга видеть… Мы конечно делаем одно дело, но…» Клейман попытался успокоить: «Я не знаю, что такое искусство, но вот зачем оно – чтобы хоть немного просветить дух…» Звягинцев этими словами растроган до глубины души: «Я чувствую в каждой вашей реплике такую поступь! Поступь, главным образом, культуры, которая нам уже не снилась… Вы титаны!..»

А вот у меня возникло иное ощущение. Бессилие и неспособность что-то изменить, оказав хоть сколько-нибудь позитивное влияние на общество. Прискорбно, если так… А впрочем, все, кроме блогера, преподают в учебных заведениях – может быть, им удастся «просветить» кого-то из своих учеников, а там, глядишь, и дело с места сдвинется.

Эту застольную беседу Николай Солодовников почему-то преподнёс как «разговор, которого не было». На самом деле, всё было в реальности, а вот другие разговоры в этой книге – из разряда неосуществимого. Причина в том, что диалог возможен только между людьми, желающими услышать друг друга, но если нет обоюдного желание, тогда это совершенно безнадёжное занятие, особенно, если речь идёт о краеугольных проблемах бытия.

Глава 2. Призрак Ницше

После трёхчасового бдения у дисплея ноутбука я долго не мог заснуть. Что будет с нашей культурой? Есть ли шансы на возрождение или все попытки что-то изменить обречены на неудачу? Размышления, продолжавшиеся где-то на грани бодрствования и сна прервал странный звук, чем-то похожий на шелест листьев на деревьях или трепыханье занавесей на окне. Открыл глаза, и вот что я увидел. Передо мной стоял некто в чёрном сюртуке, каких давно уже не носят, лица я не разглядел, но он сам представился:

– Фридрих Ницше. Надеюсь, тебе это имя что-то говорит.

– Ну да! – на более внятный ответ я оказался не способен, ведь не каждый день меня навещают такие знаменитости.

– Вижу, тебя удивляет мой визит, но дело в том, что с недавних пор я получил возможность читать чужие мысли, – тут он скорчил презрительную рожу, видимо, был недоволен тем, что прочитал, и тут же пояснил причину недовольства: – Твои сомнения относительно перспектив возрождения культуры меня крайне огорчили.

– Но вы же сами писали, что "культура – это лишь тоненькая яблочная кожура над раскалённым хаосом". Можно ли в таких условиях её сберечь, не говоря уже о том, чтобы сделать лучше. Или вот ещё: "Совокупность ощущений, знаний, опытов – словом, вся тяжесть культуры настолько возросла, что чрезмерное раздражение нервных и умственных сил является всеобщей опасностью; более того, культурные классы европейских стран сплошь неврастеничны, и почти каждая более многочисленная семья в них в лице одного из своих членов приблизилась к безумию".

Он покачал головой, словно бы признавая, что был не прав или, по крайней, не вполне ясно выразил свою мысль:

– Мои умозаключения сделаны более ста лет назад, и я надеялся, что за прошедшее время что-то изменилось к лучшему. Ну и потом, не стоит все мои слова воспринимать всерьёз. На меня тогда повлияло расставание с любимой Саломе.

Ох, уж эти женщины! Вот до чего могут довести философа. Неужто все его труды следует подвергнуть переосмыслению, а то и вовсе сдать в утиль? Поэтому я продолжал настаивать:

– Но вы же очень точно описали причины кризиса культуры, – и дальше процитировал отрывок из его книги: – Преступные люди отодвигают общество на более низкую ступень культуры, чем та, на которой оно находится: они влияют регрессивно. Стоит только вспомнить о тех орудиях, которые общество создаёт и поддерживает ради самозащиты – искусную полицию, тюремщиков, палачей; причём не следует забывать и публичных обвинителей и адвокатов. Всё то же самое мы наблюдаем и сейчас.

– Весьма прискорбно, если так. Самое обидное, что сколько ни кричи об этом хоть на каждом перекрёстке, никто не обратит внимания. И только один из сотни, может быть, прислушается к твоим словам, да и то не всякий их поймёт. Причина в том, что люди озабочены тем, как заработать на пропитание своей семьи, а состояние культуры их нисколько не волнует. Именно поэтому все жужжат и суетятся, как пчёлы и осы. Эта подвижность так велика, что высшая культура не может уже пожинать своих плодов – времена года как бы слишком быстро следуют друг за другом. И в результате наша цивилизация рискует перейти в новое варварство.

Сомнения сомнениями, однако надежда умирает последней, поэтому я пытаюсь возразить:

– Но есть же люди, которые пытаются спасти культуру от вырождения. К примеру, поэты и писатели…

– Ой, не смеши! Да посмотри ты внимательно на них и тогда поймёшь, что это сплошь воры, плагиаторы! Ни одной оригинальной мысли в голове, всё позаимствовано из чужих произведений. А журналисты… Они выблёвывают свою желчь и называют это газетой. В погоне за сенсацией родную мать могут продать!

– Вы преувеличиваете. Конечно, в семье не без урода, но…

Он не позволил мне договорить:

– Да нужно быть слепцом, чтобы не видеть, куда катится литература! Все эти писаки не более, чем шуты гороховые, помешанные на жажде славы и богатства. Ну вот и ты… Был у тебя один замечательный роман, а что потом? Ты стал писать на потребу незрелой части публики.

Я пытаюсь защищаться, хотя понимаю, что он в чём-то прав:

– Не все же способны читать философские трактаты. Приходится важные мысли излагать в доступной форме.

– Но что толку от детективных романов и мелодрам? Это не более, чем одноразовое чтиво – прочитал и напрочь всё забыл. Ну а твои якобы важные мысли в итоге оказываются на помойке! Проснись и напиши что-нибудь значительное, на это ты вполне способен!

– Если я напишу большой роман, что-то вроде «Братьев Карамазовых», никто не станет это моё творение читать. Ну разве что старичьё, мои ровесники, истосковавшиеся по той литературе, которой в прежние времена славилась Россия.

Он задумался – то ли не знал, чем возразить, то ли искал какое-то решение. Затем помотал головой, словно бы признавая поражение, и молвил:

– Пожалуй, без психоаналитика нам не обойтись.

Тут в темноте что-то замерцало, и передо мной явился Фрейд, тот самый, собственной персоной.

– Я слышал, о чём тут говорили, и вот вам моё мнение. Ницше прав! Причина всех нынешних невзгод человечества в том, что индивид невротизируется, не в силах вынести давление нынешней культуры на психику, на свой организм.

В научных терминах я не силён, поэтому ожидаю разъяснений:

– Что вы подразумеваете под невроти…?

Дальше не смог выговорить, а Фрейд, словно бы не слыша моих слов, перескочил на тему о правах человека:

– Дайте человеку жить, как он хочет! Конечно, если при этом он не нарушает закон. А мораль нынешнего общества способна довести людей даже до безумия!

– Но, если наплевать на мораль, во что же превратится культура? Страшно себе представить!

Фрейд только замахал руками:

– Вы не там ищете. Вера в то, что культура является панацеей от всех бед, залогом процветания человечества – это пагубное заблуждение, предрассудок. Прежде всего надо ликвидировать разруху в головах, только тогда появится какая-то надежда на возрождение культуры.

Я опять не понимаю:

– Вы о хирургическом вмешательстве, лоботомии?

– Я бы не советовал доводить идею до абсурда, – Фрейд насупился, словно был оскорблён моими подозрениями, но после короткой паузы продолжил: – Речь идёт о том, чтобы освободить личность от нравственных запретов, которые сложились в обществе. Ваше Эго вынуждено подчиняться, а вот «второму Я» на все эти запреты наплевать, и в результате возникает внутренний конфликт, чреватый разрушением вашей психики.

Раньше такая мысль мне в голову не приходила, поскольку жил с alter ego в полном согласии, хотя и тут не обошлось без нервотрёпки. Однако никакой разрухи я не замечал, разве что в последнее время… Вот потому и задал свой вопрос:

– Так что же с нами будет?

– Взять на себя роль пророка мне не хватает смелости, увы. Я даже готов принять упрёк в том, что не в силах принести вам никакого утешения.

Сказав это, он вслед за Ницше растворился в полутьме. Близится утро, и время призраков вот-вот закончится, они опять возвратятся в небытие, так и не подсказав: то ли мне смириться с тем, что происходит, то ли написать сатирический роман. К счастью, Ницше немного обнадёжил… Но только я повернулся набок и закрыл глаза, как снова слышу чей-то голос:

– Влад! Да перестань ты заниматься ерундой! Я воздержусь от искушения наметить слишком отдаленный период времени, но предельно очевидно, что в умственной жизни искусству уготовано очень скромное место.

– Но если влияние искусства упадёт ниже плинтуса, во что же превратится наша жизнь?

Сказал и только после этого открыл глаза. И вот что вижу – передо мной сам Макс Нордау! Стоит в углу комнаты, потрясая седой бородой и размахивая кулаками.

– Во всём виноваты новаторы, последователи психопатически модных течений в искусстве и литературе. Не будучи сами психически больны, они близки к сумасшествию, поскольку пытаются удовлетворить болезненные свои наклонности не ножом или динамитом, а пером или кистью. Бесполезно им доказывать, что увлекаются ерундой, они этому просто не поверят. А в результате искусство может возвратиться к уровню каменного века.

Никак всё же не пойму, что нужно делать. Один говорит: «пиши!» Другой твердит о необходимости снятия нравственных запретов. А третий катит бочку на новаторов… То есть все недовольны состоянием искусства и культуры, но каждый из философов по-своему. Могли бы между собой договориться прежде, чем пудрить мне мозги. На этой счастливой мысли и заснул…

Ну а приснилось мне что-то ещё более нереальное, чем беседа с Ницше или Фрейдом – приснилось, будто я стал свидетелем встречи президента России с Михаилом Булгаковым.

Глава 3. В гостях у Булгакова

– Однако я всё же не пойму, чем заслужил подобное внимание к своей персоне.

Эти слова произнёс Михаил Афанасьевич, когда нежданный гость, оставив в прихожей внушительных размеров саквояж, прошёл в комнату и уселся на диван. К этому времени гость уже успел представиться, заявив, что по должности он президент, а прибыл сюда из будущего, воспользовавшись услугами машины времени, которую разработали российские учёные.

– Вы правы, самое время перейти к делу, – согласился президент. – Прежде всего, я должен рассказать, откуда прибыл. Собственно говоря, адрес всё тот же, столица нашей Родины Москва, точнее Кремль, а вот время, как вы уже догадались, совсем не то, что значится теперь на календаре.

– Вероятно, тоже март, – предположил Михаил.

– Вы правы, но… – президент со значением поднял указательный палец, – Но уже в следующем столетии!

«Эк куда его занесло! Зачем же прибыл к нам, к безропотным, послушным бедолагам, живущим по заветам Ильича. Что ему здесь надо?» Прыжку во времени на несколько десятков лет Булгаков ничуть не удивился, но было бы куда разумнее отправиться не в прошлое, а в будущее. Если есть какие-то трудноразрешимые проблемы, глядишь, там бы что-нибудь и подсказали люди, достигшие значительного совершенства в духовной и иных полезных сферах. Но следующая мысль поразила его своей простотой и очевидностью. С какой стати эти глупые, лицемерные, алчные людишки, озабоченные своими личными делами, вдруг станут строить общество, в котором правят умные, честные, талантливые люди? Скорее уж наоборот! Неужели всё так и случилось?

– Вы правы, Михаил! Если всё так пойдёт, то в будущем нас ничего хорошего не ожидает. И нашу страну, и остальной мир…

Ответив на вопрос, который прочитал в глазах Булгакова, президент продолжил:

– Как же этого не допустить, как предотвратить сползание человеческой цивилизации в бездну невежества и варварства? Большевики попробовали применить силу, чтобы создать нового гомо-сапиенс, который следовал бы кодексу строителей коммунизма. Однако ничего не получилось, потому что человек живёт инстинктами, которые заставляют его лгать, воровать, предавать друзей. И всё ради того, чтобы обеспечить достойную жизнь себе и своим потомкам.

– Так что же делать?

– Честно говоря, не знаю. Иногда я просто в отчаянии! Ежедневно убеждаюсь, что все мои усилия заставить людей жить честно не достигают своей цели. Всё напрасно! Страна избавилась от большевиков, людям предоставлены права, которые и не снились вам в прежней, монархической России. А в результате что? К примеру, мы отдали под суд одного проворовавшегося чиновника, на смену ему пришёл другой, но вскоре выясняется, что он ничем не лучше. Просто эпидемия какая-то! Причём все только твердят: «Дай! Дай!» А где я возьму им столько денег? Тем более что часть выделенных средств наверняка пойдёт не на дело, а в их собственный карман. Ну можно ли так не любить свою страну?!

Этот весьма эмоциональный монолог поразил Булгакова. Его не удивило даже то, что с ним столь откровенно беседует человек, облечённый высшей властью. Он иногда представлял себе, как говорит со Сталиным, но к Сталину можно обратиться только с просьбой, а тут возникло впечатление, что от него самого ждут полезного совета.

В разные времена он знавал многих людей, недовольных своим правительством, но чтобы верховная власть сама признавалась в собственном бессилии… Такого он не ожидал. Чем же Булгаков мог ответить? Посоветовать подать в отставку? Однако понятно, что проблема гораздо глубже, и её так просто не решить. Ведь у главы государства тьма-тьмущая советников, а он зачем-то прилетел сюда. Чего ж ему здесь надо?

– Я так и не понял, чем могу помочь.

Президент, видимо, пытаясь собраться с мыслями, провёл ладонью по лицу и пробормотал:

– Что-то я совсем расслабился. Там, – он показал куда-то в сторону, – там не могу себе ничего подобного позволить, поскольку стоит только дать слабину, как тут же ворюги подомнут под себя Россию. Этого допустить нельзя! – он замолчал, выразительно посмотрев на Булгакова. – И что же делать? Сталин решал проблему жёстко, однако эффект был кратковременным. К тому же в нынешние времена такие методы не популярны. Но вот один из моих помощников предложил весьма радикальный способ воздействия на человека с целью улучшения его природы. Вы знаете, мне поначалу показалось, что он сошёл с ума. Потом посоветовался с учёными. Говорят, такое в принципе возможно, но потребуется очень много времени. Дай им только денег, а результат никто не гарантирует! – усмехнулся президент. – И тут попалась на глаза та ваша повесть, где некий профессор…

– Но вы же знаете, что с Шариковым ничего не получилось.

– Просто неудачно выбрали объект для опытов. Но если он смог собаку превратить в плохонького человека, так уж наверняка сумел бы из человека средних способностей сделать гения, а честного гражданина создать из подлеца.

– Послушайте! В конце концов, это же вымысел, фантазия!

– Позвольте вам не поверить, Михаил. Наверняка у профессора Преображенского был прототип. Вы хоть и врач по образованию, но совсем другого профиля. Уверен, что тут не обошлось без участия специалиста по евгенике. Или я не прав?

– Да, был такой, – чуть помолчав, сказал Булгаков. – Мы познакомились ещё в восемнадцатом году. Стыдно признаться, но после расставания с княгиней Кирой я увлёкся морфием… А потому что не было больше никаких сил! Но однажды понял, что стою на краю могилы. И вот поехал в Москву, где мне посоветовали обратиться к доктору Кутанину.

– И что же?

– Он убедил меня заняться литературным творчеством. Сказал, что всю свою боль, свои переживания я должен переложить на плечи выдуманного человека. Пусть он теперь и мучается! И знаете, мне это помогло. С тех пор пишу.

– Я вас поздравляю, но нельзя ли ближе к делу, – попросил президент.

– Через три года, когда я перебрался в Москву, однажды встретил его здесь, в Чистом переулке. Он жил в соседнем доме. Понятно, что специалисту-наркологу было интересно узнать о результатах применения своей методики лечения. Мы несколько раз встречались, и вот однажды в разговоре… Но тут я должен пояснить, что в двадцатые годы Кутанин увлекался эвропатологией, изучением генетических корней гениальности и её связи с психопатологией, опубликовав по этой теме ряд статей: «Бред и творчество», «Гений, слава и безумие». Его идеи я позже попытался использовать в своём романе…

– Михаил! Не испытывайте моего терпения! – вскочив с кресла, закричал президент, да так, что зазвенели хрустальные подвески в люстре, а под Булгаковым закачалось кресло, причём в буквальном, а не в переносном смысле. – Что вы всё о себе, да о себе? А тут страна буквально корчится в судорогах накануне катастрофы! Вы бы знали, с кем приходится работать! – сказал он, понемногу приходя в себя. – Кругом подлизы, прихвостни и приживалы, верные до тех пор, пока кормлю с руки. Ну хоть бы одно дело сумели довести до конца! Нет, всё приходится делать самому.

Только теперь Булгаков понял, как трудно управлять огромным государством, в особенности, если тебя окружают такие люди. Подумалось: «Да на его месте я бы спился!»

– Если вы не против, я продолжу, – Булгаков сделал вид, что ничего не произошло. – Так вот, гений, безумие и бред, эти понятия имеют непосредственное отношение к теме. Ко времени нашей последней встречи Кутанин уже не верил в то, что с помощью лекарств или гипноза можно вылечить любого человека, например, склонного к убийству или к воровству. Позже, переехав в Саратов, он всерьёз занялся проблемой улучшения человеческой породы. Мне неизвестно, сумел ли он чего-нибудь добиться, ну а тогда, в Москве, он только высказал несколько идей, которые, так или иначе, сводятся к физическому воздействию на человека. Это может быть и пересадка каких-то органов, и хирургическое изменение их структуры. Но повторю, что всё это не более чем предположения, догадки, которые годились только для того, чтобы положить их в основу сюжета моей повести.

– Жаль, а я-то рассчитывал на что-то более конкретное, хотя бы намёк, который позволит двигаться в верном направлении, – совсем было расстроился президент.

– Но почему бы вам не обратиться непосредственно к Кутанину? Возможно, у него появились новые идеи. Правда, до Саратова неблизкий путь.

– Да, далековато, – согласился президент, – а самолётом воспользоваться не смогу, поскольку здесь я, в сущности, никто, без полномочий, без должности, без имени.

– Это довольно странно, – в мозгу Булгакова снова закопошился червь сомнения. – Вы способны перенестись через века, но лишены возможности передвигаться по России.

– Проблема в том, Михаил, что завтра к вечеру закроется окно во времени, надо будет возвращаться домой, так что с Кутаниным я не смогу переговорить.

– Ну тогда в другой раз полетите.

– К сожалению, всё сложнее, чем вам кажется. Это самое окно, то есть «обратимая кротовая нора» по терминологии наших физиков, открывается примерно раз в двенадцать лет, причём только ни три дня. Я в этой науке не силён, но учёные утверждают, что происходит это в пик наивысшей солнечной активности, которая сама по себе ничего не значит, поскольку является лишь следствием более сложных процессов во Вселенной. Кстати, идея перемещения во времени возникла ещё в советское время, а мы её только доработали.

– В будущее летать не пробовали? – полюбопытствовал Булгаков.

– Было такое, но лучше бы мы этого не делали!

– Неужели всё так плохо?

– Хуже не придумаешь! – президент замолчал, собираясь с мыслями. – Представляете, правит на Земле машина, называют её Супермозг, а всякие там Швондеры и Шариковы надзирают за людьми. Что интересно, жизнь сводится к получению наслаждений всеми доступными путями – для этого созданы необходимые условия, огромная, разветвлённая индустрия развлечений, причём всем этим можно пользоваться, не выходя из собственного дома. Проблема в том, что все сыты и довольны, и не желают ничего менять. Люди ведут себя, как свиньи, присосавшиеся к корыту со жратвой. Даже рожать детей эти люди разучились, за них это делают специальные машины-инкубаторы, но только если возникла потребность компенсировать падение численности населения Земли.

– Ужасно! Но книги, книги…

– Книг не пишут, да и читать давно все разучились.

– Не могу поверить! Это же конец всему!

– Я тоже не верил, пока мне не предъявили доказательства. Вот поэтому и хлопочу о том, что надо что-то срочно менять, иначе будет поздно.

– Ну а такие люди, как профессор Преображенский или доктор Борменталь? Неужели и они… – услышанное настолько потрясло Булгакова, что в его мозгу смешалось всё, и персонажи его произведений, и эта жуткая реальность, которая наступит через много лет.

– Есть версия, что часть людей предвидела эту опасность и вовремя покинула планету.

– Возможно, основали поселение на Луне?

– Вот это вряд ли, воздуха не хватит. Хотя всё может быть… Но представляется более реальным, что они отправились в полёт по Вселенной в поисках иной цивилизации. Ищут, но вряд ли когда-нибудь найдут, – президент помрачнел, но через несколько мгновений вдруг встрепенулся: – Что это мы всё о грустном? Ладно, если с Кутаниным не получилось, ещё что-нибудь придумаем. А вот не могли бы вы помочь ещё в одном очень важном деле? Видите ли, одна из моих дочерей мечтает получить ваш автограф. Так как? – лукаво улыбнулся президент.

Булгаков был слегка ошарашен.

– Мне, разумеется, льстит такое внимание к моей персоне, однако стоило ли ради моего автографа совершать такое рискованное путешествие?

– А почему бы нет? – удивился президент. – У нас теперь в моде одиночные плавания на яхте вокруг света и прочие экстремальные виды спорта. Да вот и вы пишете свой роман о сатане… Это ведь тоже риск, но он вполне оправдан, потому что через тридцать лет роман переведут на многие языки и будут издавать тысячными, миллионными тиражами!

Приятно слышать, когда тебя так хвалят, хотя и с явным опозданием. Самое важное для писателя, чтобы его читали, ну а всё остальное к этому приложится. Но тут возникла неувязка.

– Простите, я не знал… Надо было принести хотя бы афишу «Дней Турбиных», но, увы, не ожидал, что так получится. Может быть, вы захватили что-то из моих книг, чтобы я там расписался?

– Это невозможно! – покачал головой президент и, видя недоумение Булгакова, пояснил: – Видите ли, Михаил, рукописи, как всем известно, не горят, но книги не выдерживают перемещения в прошлое. Страницы превращаются в труху.

– Почему так?

– А вы представьте, что на вашем столе лежат рядышком и недописанная рукопись «Мастера и Маргариты», и пахнущая типографской краской книга с тем же названием. Это же абсурд, это против всякой логики!

Тут нечего было возразить. Однако как же быть с автографом?

– Пожалуй, я распишусь на одной из этих книг.

Булгаков указал на книжный шкаф, и, подойдя к нему, стал перебирать книги, все с золотым тиснением на корешках. И наконец, нашёл.

– Вот то, что нужно! Гоголь, это мой любимый писатель. Если не возражаете, я распишусь на первой странице «Мёртвых душ». Думаю, хозяйской библиотеки не убудет.

Президент поморщился.

– А чем вам не нравятся «Вечера на хуторе близ Диканьки»? Я когда-то зачитывался этими рассказами. «Мёртвые души»… это слишком мрачно.

– Извольте, – Булгаков достал другую книгу. – Кстати, а как зовут вашу дочь?

– Это неважно, – сказал, как отрезал, президент.

«Видимо, и впрямь у них не всё в порядке, если детей скрывает от народа. При Сталине всё гораздо проще».

Пришлось написать так: «Президенту России на добрую память о нашей встрече. 22 марта 1937 г.». И поставил подпись.

– Ну что ж, Михаил, – воскликнул президент, принимая из рук Булгакова драгоценную книгу, – после деловых переговоров пора бы и перекусить. Я тут прихватил кое-что с собой, поскольку слышал, что у вас проблемы с заработком. Если нетрудно, принесите из прихожей мой саквояж.

Елены Сергеевны дома не было, поэтому сервировать пришлось самому. И вот вскоре на столе расположились тарелки с осетриной и лососиной, баночки с паюсной и красной икрой, масло, хлеб и несколько бутылок, причём все этикетки были на иностранных языках – Булгаков смог рассмотреть только французское «Бордо», но водки почему-то не было. «Неужто всё привёз с собой? Или заранее запасся валютой и купил в торгсине? Так там могли подсунуть чёрт-те что».

– Всё свежее, – успокоил президент, доставая из саквояжа накрахмаленные салфетки. – В машине времени есть отсек с холодильной камерой.

Булгакову ничего другого не оставалось, как сесть за стол и прицепить на шею белую салфетку с вензелем «ВП».

Как ни странно, президент ничего заграничного не пил, если не считать пива из бутылки с этикеткой «Eisenacher Wartburg Pils».

– Забавная надпись, вы не находите?

Рот Булгакова был забит паюсной икрой, поэтому он не сразу ответил, тем более что надо было что-нибудь этакое сообразить, только бы не обидеть важную персону.

– Да-да, возникают необычные ассоциации.

– А вот меня это веселит! Вроде бы посылают меня куда подальше, но я продолжаю гнуть свою линию вопреки всему. В этом противостоянии есть спортивный азарт… Хотя пиво тут конечно ни при чём.

– Любопытно, о чём немцы думают, когда пьют нашу водку.

– Вообще-то они предпочитают пить шнапс, например, Kirschwasser. Русская водка вызывает у них грустные воспоминания, но это будет уже гораздо позже. Ну а в ваше время, в 37-м, наверное, уже мечтают о грядущем «Drang nach Osten», но уверяю вас, ничего хорошего это им не принесёт. Прискорбно то, что за прошедшие десятилетия почти ничего не изменилось. Они по-прежнему боятся русского медведя и надеются нас приручить. Кстати, – воскликнул президент, – у меня созрел отличный тост: «За Русь! За нас, непобедимых!»

За это и впрямь следовало выпить, не взирая на политические реалии, на монархов и вождей, а также на прочие приметы времени. Ничто не вечно, а вот Россия остаётся навсегда.

После второго бокала «бордо» Булгаков осмелел:

– Мне тут подумалось… Ведь у нас с вами много общего. Я служил в Белой армии, а теперь вот пытаюсь приспособиться к жизни при Советах. Вы верой и правдой служили советской власти, а теперь, насколько я понял, вынуждены обслуживать её врагов.

– Это не так! – президент чуть не поперхнулся кусочком лососины.

– Вы просто боитесь в этом признаваться…

– Михаил! Не увлекайтесь! Мне некого бояться…

– Да я вас ни в чём не обвиняю.

– И на том спасибо! Ладно, давайте объясню, – промокнув рот салфеткой, президент продолжал: – Прежде всего, никого я не обслуживаю. Но дело в том, что в нынешних обстоятельствах нельзя иначе. Большевики проиграли, поэтому нужно искать новые пути, новые идеалы, новые способы управления страной, экономикой, людьми. Ну вот, к примеру, роль церкви в воспитании подрастающего поколения – мы уделяем этому огромное внимание.

– А надо ли?

– Вы что же, против РПЦ? – насупился президент.

Булгаков мысленно обругал себя за то, что не сдержался, но тут уж ничего не поделаешь…

– Видите ли, я родом из семьи священника. В конце прошлого века и в Карачевском, и в соседнем, Ливенском уезде – что ни священник, то либо Покровский, либо Булгаков. Будьте уверены, в нашей семье соблюдались все установления православной церкви – и говение постом, и посещение храма. А по воскресным дням отец читал вслух всей семье Евангелие…

– Ну, это уже слишком! – согласился президент.

– А вы чего хотите? Если уж принимать христианскую веру, так надо соблюдать каноны. Ну а подержать свечку в церкви на Рождество или на Пасху… это, знаете ли, профанация и ни что другое.

В других обстоятельствах президенту стоило распорядиться и наглеца выставили бы вон. Но тут он вроде бы на птичьих правах, да и как-то неудобно обижать Булгакова, он и так от власти пострадал. А потому, внешне никак не проявляя раздражения, сказал:

– Я не собираюсь никого ограничивать в правах. Вы можете говорить всё, что угодно, но, если у кого-то есть желание посещать церковь, пусть будет так. И я вот тоже иногда…

– Надеетесь получить искупление грехов?

– Да у меня вроде бы их не так уж много… – хлебнув пива, президент помолчал, словно бы перебирая в памяти все свои неблаговидные поступки, и сказал: – Видите ли, Михаил, тут всё куда сложнее. В прежние времена люди знали, за что страдают, за что идут в бой. Сначала был популярен девиз «За Веру, Царя и Отечество!», потом – «За Сталина!», «За победу коммунизма!». Но вот избавились от большевиков, и что теперь предложить взамен?

Булгаков на минуту задумался.

– Вы наверняка знаете, что я по убеждениям монархист, поэтому прежний девиз меня вполне устраивал. Только в слова «За веру!» я вкладывал иной смысл. Я верил и продолжаю верить в великое предназначение русского человека, а вы настаиваете на том, чтобы я верил в Бога…

– Да ни на чём я не настаиваю! – возразил президент. – Однако не все люди обладают такими знаниями и интеллектом, как мы с вами. Они нас просто не поймут, им нужно что-нибудь попроще!

За чаем не говорили уже не говорили о религии. Булгаков всё собирался задать один вопрос, но вот, наконец, решился:

– Я хотел спросить, но никак не удавалось… Есть ли в вашей России писатели уровня Гоголя, Достоевского, Чехова, Толстого?

Президент задумался.

– Вы знаете, много их было и в Ленинграде, и в Москве, даже в Сибири талантливые литераторы появлялись. Но почему-то всё ограничилось примерно двадцатью годами, ещё в то время, когда существовал СССР. Ну а теперь… – президент тяжело вздохнул. – Честно говоря, не знаю, что сказать. В наше время особенно популярно незатейливое чтиво. К примеру, дамские романы, детективы и фантастика. Вот и моя жена когда-то увлекалась, пока не разошлись.

– Ну а сами что-нибудь читаете?

– Ох, знали бы вы, сколько мне приходится читать! – рассмеялся президент. – Докладные записки, сводки, сообщения, обзоры… Но если говорить о художественной литературе, то перечитываю классику.

– А современные писатели… Неужели таланты среди них перевелись?

– Тут дело вкуса…

– Однако вкус можно воспитать, причём и хороший, и дурной.

– И кто же способен воспитать у нашей молодёжи хороший вкус?

– Издатели, литературные критики…

– Это вряд ли, – усмехнулся президент. – Видите ли, Михаил, у нас в стране рыночная экономика. Поэтому печатают то, что находит спрос. Ну а критики… критики не критикуют, а только хвалят. Это и понятно, поскольку они живут на то, что платят им издатели.

– Не могу поверить, что до этого дошло.

– Увы, так и есть, причём не только здесь, в России, но и за её пределами.

– И вы спокойно об этом говорите?

– Я-то в чём виноват? Предлагаете мне самому писать романы и рецензии?

– Боже упаси!

– Впрочем, вы правы, проблема достаточно серьёзная.

Президент задумался.

– Послушайте, Михаил. Допустим, появятся у нас хорошие книги, кинофильмы, театральные постановки. Это всё прекрасно, замечательно! Но сколько же лет пройдёт, прежде чем мы получим нужный результат, прежде чем убедимся, что у нас в стране возникло новое поколение людей? Людей высоконравственных, которые не воруют, не крадут, ответственно относятся к своим обязанностям, а не кричат на каждом углу о своих нереализованных правах.

– Это будет нескоро. Но другого пути у вас нет! – подвёл итог Булгаков.

Сон прервался, я так и не узнал, что ответил президент писателю. Разве мог тогда предположить, что и у меня очень скоро появится возможность обсудить с главой государства крайне важные проблемы бытия?

Глава 4. Аудиенция

Утром зазвонил телефон.

– Владимир Алексеевич?

– Да.

Подумалось, что звонят из редакции журнала. Возможно, изменили своё мнение и решили напечатать мой роман? Но нет…

– С вами говорят из администрации Президента Российской Федерации.

Ну и дела! Как в таких случаях отвечать? То ли выразить восторг, то ли поблагодарить за внимание к моей персоне? Так и не найдя подходящего ответа, пробормотал:

– А чем докажете, что вы не какой-то оборзевший пранкер?

– Вам направлено сообщение по e-mail с официального адреса Кремля.

– Сейчас посмотрю… Да, получил. Так чем обязан?

– С вами хотят переговорить. Если вы не против…

– Я готов.

– Тогда высылаем машину. Водитель вам перезвонит.

«Вот так всё просто. Позвонили, приезжайте, а что и зачем – сиди, гадай, какого лешего я им понадобился. Надеюсь, повезут в Кремль, а не в Лефортово».

Через полчаса к дому подъехал чёрный внедорожник с мигалкой, и очень скоро я уже входил в старинное здание на Сенатской площади в Кремле.

Президент встретил меня, встав из-за стола, и тут же предложил сесть. И то верно: в ногах нет правды, тем более, если предстоит откровенный разговор. Тут всё было, как обычно – вот президент, а напротив тот, кого он допрашивает. Я подумал, что вот сейчас президент спросит, как мои дела, тогда я скажу, что письмо ему послал, но внятного ответа так и не дождался. Однако он решил начать с признания:

– Тут у меня странное видение вчера случилось. Будто бы стою перед алтарём и вдруг слышу голос: «Родимый, как же так можно поступать? С ЛГБТ сообществами борешься, дороги починяешь и всё такое. А до проблем одинокого пенсионера руки не дошли? Нехорошо так поступать, великий грех на твоей совести!» Ну, думаю, если сам Бог велел, да ещё фамилию сообщил и адрес… В общем, кое-кому устроил я головомойку, и вот вы здесь. Так что же всё-таки произошло?

Тут я изложил ему всю историю моих взаимоотношений с органами власти:

– Дело в том, что, выйдя на пенсию, я увлёкся литературным творчеством. Сначала сотрудничал с издательством, но разошлись по идеологическим соображениям, а недавно заключил лицензионное соглашение с компанией ЛитРес, распространяющей электронные книги. За два с половиной года я разместил там более тридцати своих произведений. Книги понемногу продают, за что мне начисляют в среднем двести пятьдесят рублей в месяц, по двадцать-тридцать рублей за проданную книгу. Доход, конечно, смехотворный, но я ведь не ради заработка пишу – мне на жизнь до сих пор хватало. И вдруг узнаю, что пенсия моя не индексируется – всё потому, что теперь считаюсь работающим пенсионером. Понимаю, что пенсионный фонд действует в соответствии с законом, но где же тут логика – согласившись на получение этого крохотного вознаграждения, я в качестве наказания теряю доплату к пенсии в размере более четырёх тысяч рублей в месяц? Это больше походит на издевательство над здравым смыслом и над одиноким пенсионером, которому предлагают либо отказаться от любимого, полезного для людей занятия, либо жить впроголодь.

Реакция была мгновенная – он нажал на кнопку селектора и приказал вызвать на ковёр премьер-министра. А затем развёл руками:

– Ну что прикажете мне с ними делать? Пороть? Так вроде бы запрещено, – и словно бы в оправдание того, что произошло: – Ну не могу же я заниматься делами каждого пенсионера, ведь никаких сил тогда не хватит. Но в одном вы правы, это безобразие! – и после паузы: – Так почему же вы не жаловались?

– Писал и в пенсионный фонд, и в правительство, но отовсюду получал отписки. Все, словно под копирку разъясняли мне суть закона, согласно которому пенсия работающего пенсионера не индексируется.

– Да, помню, был такой закон. Знал бы, что в нём дыры, ни за что бы его не подписал! – потом задумался и после короткой паузы спросил: – А почему уполномоченному по правам человека не догадались жалобу послать?

– Ну как же, в первую очередь ей и направил, причём электронное письмо, однако в ответ получил почему-то заказное. Пришлось сходить на почту, постоять в очереди, и всё только для того, чтобы прочитать ссылку на тот самый закон.

Президент аж крякнул, помотав головой:

– Да уж, тут явная недоработка…

– Но самый удивительный ответ мне прислали из правительства. По их мнению, я как работающий пенсионер обязан сам компенсировать инфляционные издержки.

– Безобразие! Куда наш спикер-то смотрел, когда голосовали за такой закон?

– Кстати, в Госдуму я тоже написал. Оттуда ответили, что оппозиционные партии подготовили аж пять вариантов поправок к тому самому закону.

– Делать им нечего! Занимаются какой-то ерундой вместо того, чтобы в проблеме разобраться.

Тут он прав – ведь ясно же, что без отмашки из Кремля правящая партия не пропустит ни один из этих вариантов. Впрочем, можно успокоиться на том, что сокращение размера пенсии – это как бы мой вклад в преодоление кризиса в экономике, вызванного санкциями Запада…

И тут вдруг меня осенило: ведь если президент подписал закон, теперь ни один чиновник, ни один депутат нынешней Госдумы, ни один судья не признает, что его содержание абсурдно и более того – противоречит конституции страны. Как же я раньше-то не догадался? Надеялся на понимание, жалобы писал… Видно, и впрямь наступают возрастные изменения, и голова уже совсем не варит.

У президента тем временем возникла интересная идея:

– Я вот о чём подумал. Почему бы не устроиться вам на работу? Зарплата теперь не ниже МРОТ, так что сами сможете компенсировать инфляционные издержки.

Вот уж никак не ожидал!

– Простите, но разве я виновен в том, что у нас растёт инфляция?

– Да какая разница, кто в чём виноват? Вы же на вид вполне здоровый человек, и святая обязанность каждого гражданина Родине служить.

– Я и не отказываюсь! Но считаю писательский труд гораздо важнее работы дворником или вахтёром. В моём возрасте на другую должность не возьмут.

– Это ошибочное мнение! У нас в почёте всякий труд, если не нарушен Уголовный кодекс, – и тут, прищурив один глаз, посмотрел на меня в упор: – А кстати, я слышал, вы публиковали книги за границей? Что ж так, или вам российские издательства не по душе?

Что ж, попытаюсь объяснить:

– С нашими издательствами у меня как-то не срослось. Возможно, дело в том, что даже в романах критикую представителей власти, само собой, если они того заслуживают, не говоря уже о публицистике. Ну а издатели, похоже, санкций опасаются.

Президент по-прежнему невозмутим, но чувствую, что внутри у него всё закипает:

– Так вы ярый либерал?

– Ни боже мой!

– Тогда чем же недовольны?

– Если бы не проблемы с пенсией, я был бы всем доволен… кроме возраста, – смотрю, он оценил шутку, улыбнулся. – А вот что касается положения в культуре…

Он отмахнулся:

– Министра нового назначили. Вроде бы справляется.

– Я не о том. У меня такое впечатление сложилось, что издательства и создатели телесериалов намеренно дурят публику, воспитывая, прошу прощения, полных идиотов.

Похоже, такие откровения ему в новинку:

– Неужели так? Я, впрочем, телевизор не смотрю, да и нынешних писателей не знаю, предпочитаю классику. Однако дам команду, чтобы занялись этим вопросом, – и после паузы: – Я всё же думаю, что дело обстоит не так уж плохо. А вы сразу – «идиоты»…

Пытаюсь оправдаться, что называется, сгладить острые углы:

– На счёт идиотов я, возможно, был не прав, но в том, что воспитывают узколобых исполнителей, в этом полностью уверен.

Вижу, что он не согласен, мотает головой. Потом попытался опровергнуть:

– И что в этом плохого? Десяток узколобых вполне могут заменить одного интеллектуала. Правда, зарплату приходится платить, но с этим как-то справимся, – и вдруг снова прищурил глаз, словно бы угадав истинную цель моего визита: – Мне кажется, что у вас есть конкретная причина их за что-то ненавидеть. Думаю, если бы вас пару раз пригласили на телевидение в какую-то программу, тогда бы и с издательствами отношения наладились. Что ж, это мы устроим! Сейчас же позвоню Эрнесту или Добродееву.

Он уже потянулся к телефонной трубке, но я остановил:

– Спасибо, но мне это ни к чему. Писателю нужно одно – чтобы читали его книги. А красоваться перед публикой… этим пусть занимаются другие.

– Тогда давайте назначим вас директором издательства.

– Ой, что вы! Такая работа не по мне.

– Ну вот опять… А кто же будет поднимать русскую литературу? Кстати, в декабре мы собирали совет по культуре и искусству. Решили увеличить финансирование Литинституту. Ваше мнение?

– На мой взгляд, писатель – это не профессия. Это состояние души. Невозможно научить писать так, как Юрий Олеша или Фёдор Достоевский. Человек должен сам испытать многое из того, о чём он пишет. Писатель должен быть любителем, если иметь в виду любовь к литературе.

– Так что, Литинститут не нужен, можно закрывать?

– Да нет, пусть будет. Но будущий писатель должен учиться сам. Начать нужно с русских классиков, попытаться найти что-то близкое по духу, по литературному языку, по стилю изложения. Но результата можно добиться только упорной работой, доводя до совершенства то, что выходит из-под пера.

Он задумался и вот вроде бы нашёл нужное решение:

– Послушайте, а как вам пост министра?

– Вы издеваетесь, что ли? Какой из меня начальник? Да я на второй день загнусь от этих бесконечных резолюций, совещаний, заседаний…

– Вы правы, такая работа не всякому по силам. Но похоже, вы считаете, что нынешний министр культуры не справляется?

– Он делает то, что ему поручено.

– Значит, опять я виноват, – криво усмехнулся президент. – А может, всё-таки попробуете?

– Спасибо, нет.

– Господи, так что же с вами делать?

– Да отпустите, христа ради! – пробормотал я.

– Вы верующий?

– Если вы о том, что проповедует церковь, то нет. Я верую, но по-своему. Например, верю в силу разума русского человека. Надо только помочь ему реализовать свои возможности.

Он снова задумался, а потом и говорит

– Вы знаете, я имел удовольствие встречаться с одним писателем, теперь его с нами уже нет. Так вот и он упрекал меня в том, что слишком мало внимания уделяю культуре, что нужно всерьёз заняться поиском талантливых писателей и драматургов.

– Я с ним полностью согласен.

– Ну, если так, вам и карты в руки!

– Хотелось бы помочь, но…

– А давайте я назначу вас советником по литературе. Правда, у меня уже есть советник по культуре…

– Это тот, что стережёт усадьбу Льва Толстого?

– Он самый! Жаль, что в литературе не силён, это довольно странно при его корнях. Как-никак праправнук классика!

– Да, плодовитый был писатель. Зачем только в проповедники подался?

– Ну, ладно! Речь тут не о Толстом, – он махнул рукой, словно бы закрывая эту тему, – Так как же, пойдёте в мою администрацию служить?

Нет уж, обойдёмся без начальников! Но как бы помягче это сделать, чтобы не обиделся?

– Так ведь я служу! Родине, Отчизне, как могу.

Уже когда выходил из Кремля через Боровицкие ворота, подумал: тяжело ему, но ведь сам же виноват. А всё потому, что надеется на узколобых. Главное, чтобы приказы выполняли от сих до сих, а остальное для него уже не важно. Вот Сталину нужны были интеллектуалы, в том числе хорошие писатели, а этот пытается обойтись без них. Что ж, вольному воля… А людям-то как жить?

Вообще-то с давних пор для поиска ответа на такой вопрос были предназначены кухонные посиделки. Там предпринимались отчаянные попытки решить краеугольные проблемы бытия. Однако итог подобных разговоров был заранее известен – похмелье на следующее утро, причём вне зависимости от того, к какой «интеллектуальной прослойке» принадлежали участники этих застолий – к писателям, артистам или сотрудникам МВД. Всё зависело от их способности здраво рассуждать, делать правильные выводы и уверенности в том, что никто из присутствующих не сочинит донос. За примерами далеко ходить не надо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.