Екатерина Самарова
Когда распахиваются крылья

Серая высохшая перекладина на деревянной лестнице тоскливо заскрипела под моим весом, как старичок, в порыве страстных чувств поднимающий на руки свою древнюю супругу. Насторожившись, я слез с перекладины на пол и задумался. Рыжая корова Марта, проводив мою ногу умным взглядом, коротко взмыкнула: мол, быстрее, я есть хочу. Я посмотрел на Марту, потом на деревянную лестницу, на первый взгляд кажущуюся надёжной. Осторожно потрогал перекладины, всем весом надавил на них. Те вроде скрипнули, но как-то неуверенно, слабо.

– Вася, ты там где? – со двора раздался голос мамы. – Быстрее, надо ещё баню затопить.

«Ладно, – наконец решился я, – дальше пола все равно не упаду». Хотя и на пол хлева, покрытый тонким слоем навоза, падать не очень хотелось. Я взялся руками за верхнюю перекладину, осторожно поднял ноги одну за другой на нижнюю. Там, наверху, был сенник, в котором к середине весны ещё осталось немного сена – как раз для того, чтобы Марта, её дочь Майка и ещё пара овечек не голодая дожили до лета. В углу, чуть-чуть выступая, торчал черенок от вил. Я залез ногами сразу на третью перекладину – оттуда легче всего было спустить вилами копну сена прямо в кормушку Марте. Я потянулся за вилами, и тут старое дерево совсем уж грустно затрещало. «Абзац!..», – успело промелькнуть у меня в голове, когда перекладина под ногами сломалась. Потеряв равновесие, я инстинктивно ухватился за вилы, но они оказались не закреплены. С душераздирающим криком я полетел с лестницы, отчаянно размахивая руками, прямо в кормушку, за мной – вилы, кувыркнувшись в воздухе и отправившись вниз острым концом вперёд, за ними – до истерики перепуганная курица, которая, видимо, решила, что на вилах самое удобное место для того, чтобы снести яйцо. Черканув макушкой головы по деревянной стенке, я опрокинулся на спину (хорошо, что в кормушке на дне было чуть-чуть высохшей травы), в паре-тройке сантиметров от моего лица, приземлились, воткнувшись колом, вилы, на нос, истошно вереща, шлёпнулась курица, а за ней, громко хрустнув, яйцо, растекаясь по лицу противной тёплой лужей. Рыжая Марта снова взмыкнула, губами подобрала с пола упавшую небольшую копну и меланхолично зажевала.

Выпучив глаза и забыв, как дышать, я лежал в кормушке, чувствуя, как по лицу топчется, царапая кожу и размазывая желток, истеричная птица. Наконец сообразив, что выйти из этой ситуации можно только вверх, она, громко кудахча, взмахнула крыльями, взлетела на бортик кормушки и, снова заверещав, свалилась на пол и вылетела во двор.

Я скосил глаза на вилы. Они вошли на дно кормушки почти на сантиметр. Красочно представив, как эти вилы вместо курицы приземляются мне на лицо, я все же сумел кое-как выдохнуть. В голову стрельнуло болью, и это заставило меня очнуться. Я с омерзеньем протёр лоб, только ещё больше размазав яйцо, осторожно встал, вылез из кормушки и ощупал голову – крови не было, только большой синяк. Облегчённо вздохнув и подумав, что в этот раз не так уж все и плохо, я перешагнул порог хлева и взвыл от боли, мгновенно вспыхнувшей в ступне и, как молния, дошедшей до самого мозга. Диким взглядом я посмотрел вниз и через несколько долгих мгновений понял, в чём дело. Кто-то (и я даже знал, кто) играя, свалил несколько досок, которыми мы топили баню, на землю рядом с хлевом. Я, кажется, даже краем глаза увидел их, когда шёл накладывать корове сено, но не обратил внимания. В одной из досок приветливо торчал длинный рыжий гвоздь, блестящий моей кровью на макушке.

Я тут же осел на траву рядом с хлевом, сжав раненую ногу и не зная, что сделать первым делом: сломать дурацкий гвоздь о дверь, смахнуть противно тёплый и капающий желток с лица, позвать маму или просто разреветься. Я все-таки потянулся за доской с гвоздём, но не достал её, только оцарапав ещё и руку.

Ну вот опять! Почему именно я? Кажется, все уже было хорошо, и вот началось снова! Я злобно подхватил первую попавшуюся доску, швырнул её в стену хлева и тихо-тихо завыл без слёз в рукав. Марта слегка удивлённо посмотрела на меня и продолжила равнодушно жевать сено.

– Вася! Ну ты чего так долго? – снова раздался голос мамы.

Я очнулся, все ещё злой на весь мир, несколько раз глубоко вздохнул, тяжело встал и заковылял в дом, представляя мамину реакцию. Потом вспомнил про Женьку, плюнул, выругался и захромал обратно. Подобрал мерзкую деревяшку и воткнул её гвоздём в землю – не хватало ещё, чтобы мелкий на неё наступил, и быстро, как мог, зашагал домой.

Поднявшись по высоким ступеням веранды, я прошёл по тёмному коридору, наступая на внешнее ребро стопы и надеясь, что не оставляю после себя огромных пятен крови. Открыв тяжёлую дверь и привычно наклонив голову, чтобы не стукнуться о невысокий косяк, я зашёл в дом и вдохнул знакомый с самого детства запах свежего печёного хлеба. Мама, как и обещала, готовила в печи что-то вкусное, отчего живот, в котором с утра не было ничего, кроме чая и хлеба с маслом, скрутился в узел.

– Вася, ты? – крикнула мама из кухни. – Ну наконец-то! Возьми с собой Женю, а то он тут мне мешает, и затопи баню. Папа сегодня с работы поздно придёт, поэтому хорошо натопите, чтобы надолго хватило.

Представив, что она скажет, когда увидит меня, я обречённо проковылял на кухню. Мама суетилась около печи, переставляя там сковородки, мелкий пятилетний Женька что-то сосредоточенно лепил из теста, замазав лоб и нос. Я виновато опустил глаза и подошёл к тёплой печке.

– Мам, у нас йод есть?

– Есть, а что случилось? – мама удивлённо подняла голову и посмотрела на меня. – Что с тобой? Чем это ты так вымазался?

– Яйцом… Упало на меня, когда сено спускал Марте, – буркнул я.

– Вася, ну ты как всегда, – улыбнулась мама. – Вечно с тобой что-нибудь случается. А йод зачем?

Я молча поднял ногу и показал окровавленную ступню. Мама тут же встрепенулась, подвинула мне стул, жестом приказала сесть и осмотрела ногу.

– А это что? На гвоздь наступил? – деловито спросила она.

– Да, около хлева кто-то доски из бани раскидал (Женька потупил взгляд, слез со стула и виновато подошёл ко мне). Одна с гвоздём была. Я не увидел, ну и… – я мотнул ногой: мол, тут и без слов понятно.

Мама, привычно проведя рукой по моей голове, встала, набрала воды в ковшик, взяла аптечку. Вымыв ногу, она смазала ранку какой-то мерзко пахнущей мазью и туго замотала бинтом.

– Ну вот! – бодро сказала она. – До свадьбы заживёт! У нас тут, считай, на гвоздь не наступил – никогда и не жил в деревне!

– Что там? Что до свадьбы заживёт? Я посмотреть хочу! – скулил Женька под боком.

Я сидел на стуле, понурив голову, а Женька скакал рядом, все пытаясь посмотреть, что же там у меня с ногой. Мама тем временем ловко достала из печи сковородку с пирогом, поставила её на стол и тут же положила в печь другую.

– Хотела сама накормить корову, но вот не успеваю, – проговорила она, перекладывая пирог на поднос и укутывая его в полотенце.

Я только замотал головой, представляя, как вилы падают не на меня, а на неё. Я точно знал: если бы там вместо меня оказалась мама, вилы приземлились бы не так удачно.

– А доска с гвоздём? Ты её убрал? Не хватало ещё, чтобы Женя на неё наступил.

– Да, пока убрал, – пробормотал я, – сейчас баню затоплю и спалю её.

Да лучше я ещё несколько раз наступлю на гвоздь, чем дам это сделать Женьке. До сих пор помню, как по ночам тихо, чтобы никто не видел, ревел в подушку, когда младший брат подхватил какую-то дрянь и почти три дня лежал с высокой температурой, а потом его увезли на «скорой» и оставили в больнице одного, без мамы. Наверное, даже хорошо, что я наступил на гвоздь – если бы я не заметил эту злополучную доску, мелкий, который любит с истошными воплями бегать по двору, наверняка бы на неё наступил, а то и упал. А со мной ничего не случится, на мне все как на собаке заживает.

– Вася, иди вымойся, у тебя лицо все жёлтое, – сказала мама, продолжая лепить что-то из теста, – и Женю с собой возьми, а то он скоро сам будет похож на пирог, – она кивнула на перемазанного мукой с ног до головы мелкого.

Я тут же вспомнил о липких разводах яйца на лбу и щеках и передёрнулся от колючего ощущения стянутости кожи. Я оперся о стол и осторожно встал, стараясь не наступать на раненую ногу.

– Мам, я сам баню затоплю. Сейчас корове сена натаскаю и затоплю.

Мама пристально посмотрела на меня, забыв о своих пирогах.

– Точно? А как же твоё… – она вдруг смутилась, но попыталась беззаботно улыбнуться. – Я и сама смогу, сейчас только со стряпней закончу.

Я хмуро посмотрел на свою ногу, понимая, что мама сейчас деликатно пропустила слово «невезение»:

– Ничего хуже со мной сегодня уже не случится. Сам затоплю, – буркнул я. – Женька, пошли, будешь мне помогать.

Мелкий тут же радостно подскочил и побежал надевать штаны и куртку. Он всегда таскался за мной хвостом, постоянно путаясь под ногами. Иногда даже плакал, когда мама не пускала его идти со мной в школу. Прихрамывая, я вышел на улицу, за мной, прыгая с очень высоких для него ступенек, скатился Женька.

– Я буду топить, я! – прокричал он, обгоняя меня.

– Жень, подожди, сначала надо корову накормить.

– Я! Я буду кормить! – тут же откликнулся брат и, не останавливаясь, развернулся и побежал в другую сторону, к хлеву.

– Женька, стой! – грозно прикрикнул я, и мелкий остановился как вкопанный, виновато повернувшись ко мне. – Сначала я пойду! Там все ещё гвоздь, наступишь на него – больно будет.

Я захромал к хлеву, нашёл ту доску с гвоздём, ткнул в неё пальцем:

– Вот сюда не наступай!

Братик подбежал к доске, осторожно обошёл её и подошёл ко мне.

– Молодец, – сказал я и зашёл в хлев. – А теперь стой там.

– Не хочу-у, – заканючил Женя, – хочу корову корми-и-ить!

– Ладно! Только не реви, – пробормотал я, думая, чем бы его занять, чтобы он не стоял рядом, когда я полезу в сенник. – Женька, я сейчас залезу наверх и буду кидать сено на пол. Ты его возьми и положи в кормушку, ладно?

Довольный мелкий кивнул и послушно отошёл в сторону. Меланхоличная рыжуха Марта, продолжая жевать траву, равнодушно смотрела на нас. Хм, залезть наверх – легко сказать: на старой лестнице не хватало перекладин, которые я сломал несколько минут назад. Лезть по стене? С моим-то везением? С другой стороны, может быть, проколотой ноги и размазанного яйца на лице на сегодня достаточно? За четырнадцать лет своей жизни я изучил свою феерическую способность оказываться всегда в неправильном месте и в неправильное время. Невезение преследовало меня не всегда: иногда я не ощущал его целыми днями и неделями, а иногда беды шли одна за другой. «Но сегодня, кажется, даже для одного невезучего дня достаточно», – подумал я и, вздохнув, полез по стене вверх. Это было несложно, в срубе тут и там торчали выступы. Каждое мгновение ожидая, что что-то пойдёт не так, я наконец вскарабкался и сел на край. Куча сена была рядом, в прошлые выходные папа перекинул её с дальнего края сенника, чтобы удобнее было кормить животных. Я вытянул копну и крикнул:

– Женька, кидаю, отойди подальше!

– Ладно! – донеслось в ответ, и я скинул сено. Посмотрел вниз – брат уже подбежал к копне и своими маленькими руками пытался перенести его в кормушку. В несколько заходов у него это получилось. Я вытянул вторую копну и крикнул Женьке, чтобы он отошёл.

Наконец дно кормушки закрылось мягкой сухой травой, я спрыгнул с сенника, даже не упав, а только поскользнувшись, прихватил зловредную доску с гвоздём, и мы с Женькой пошли топить баню.

* * *

Огонь уже весело трещал в печке, в бане становилось все жарче, хотя вода ещё не вскипела. Брат, который до этого смирно сидел на скамейке и с благоговением смотрел, как я поджигаю бумагу и подкладываю дрова, сначала расстегнул свою старую, местами порванную куртку, потом снял шапку, а теперь хныкал, что ему жарко и что он хочет выйти на улицу.

– Ну иди-иди, – сказал я, и мелкий радостно подпрыгнул, – только не гуляй около дороги! – успел крикнуть я, но его уже и след простыл.

Я подложил в печь ещё несколько старых досок и прикрыл заслонку, налил в ковш немного воды и наконец отмыл лицо от противно засохшего яйца. Потом взял метлу и начал подметать пол – мы с Женькой сильно натоптали, когда носили дрова. Раненая нога чуть-чуть саднила, когда я на неё наступал, но я о ней скоро забыл, глубоко задумавшись.

Не помню, когда я осознал, что со мной что-то не так. Наверное, чувствовал неладное с самого детства, но понимать и изучать свою особенность начал не так давно. Когда раз за разом падаешь с одного и того же моста в реку, в то время как другие спокойно и без проблем проходят по нему мимо, когда из всего класса тебе регулярно не достаётся вкусных пирожков в столовой, когда именно за тобой среди всех гуляющих детей погонится самый злой гусь – словом, когда все это случается чаще, чем c обычными людьми, волей-неволей задумаешься. И сейчас хорошо помню, как прибегал к маме, зарёванный, с красным опухшим лицом, когда другие дети смеялись над тем, как я упал на ровной дороге или провалился по колено в лужу, в которую и провалиться-то нельзя. Но потом появился Женька, который, только встав на ноги, так сразу и приклеился ко мне, и мне пришлось научиться не давать его в обиду. Я почти смирился с моим невезением, а деревенские наконец перестали обращать на него внимания. Лишь только иногда приговаривали: «Вечно с ним что-нибудь случается» – и дали мне обидную кличку, которая в нашей немаленькой, но все же деревне разошлась по всем дворам. Я не был изгоем, хотя некоторые парни из школы, особенно Тёмка и его ушибленные друзья, любили поиздеваться надо мной. Но, помня о своём невезении, я старался не доводить дело до драки.

Наверное, лет в четырнадцать я начал замечать закономерности: невезение случалось со мной не каждый день, а так, как будто кто-то включал и выключал рычаг удачи. В «удачливые» дни я чувствовал себя почти обыкновенным парнем. Но даже в неудачные дни мне удивительным образом везло. Я за свою жизнь не успел упасть, наверное, только с многоэтажного дома, да и то только потому что в нашей деревне таких домов отродясь не было: я падал с крыши в сугробы и на землю, с деревьев, в овраг и в пруд, однажды упал даже в цистерну с молоком – но за все это время ни разу не сломал себе ни одной кости и всегда отделывался только царапинами разной степени глубины, которые быстро заживали. Даже не знаю, может быть, я был самым удачливым человеком среди неудачников?

По крайней мере, я точно знал – если сегодняшний воскресный день стал неудачным, то завтра, в понедельник, когда нужно идти в школу, все будет хорошо. Может быть, удастся дотянуть полосу относительного везения даже до субботы, в крайнем случае – до пятницы.

Приободрившись, я взял тряпку и начал протирать полки в бане от грязи и пыли, когда вдруг услышал резкий крик и сразу за ним знакомый звонкий плач на улице. Я тут же побросал все и выскочил во двор, забыв даже прикрыть дверь в баню. Пробежав мимо старого Жулика, нашей сторожевой собаки, я распахнул ворота и выбежал на улицу. Женька сидел на скамейке рядом с нашим забором и тихо скулил, размазывая слёзы по грязным щекам. Его рваная куртка и старые штаны были в грязи, ладони поцарапаны. Вокруг на него в метрах двух стояли соседские дети и нервно переминались с ноги на ногу, как будто не знали, что делать.

Я тут же подбежал к Женьке.

– Ты чего плачешь? – спросил я, отряхивая его.

– Я упа-а-ал! Прямо в гря-я-язь! – проревел он. – А они смеются!

Женька поднял свою мелкую руку и показал куда-то в сторону, откуда раздался гнусавый гогот. Я посмотрел туда, куда показывал брат, и моё сердце резко подпрыгнуло к самому горлу. Чуть в стороне столпилась группа из пяти парней чуть старше меня. Что ж, следовало ожидать. Уже несколько дней Тёмка и его прихлебатели не цеплялись ко мне, но полоса везения же должна была когда-нибудь закончиться.

Тёмка жил на соседней улице. Это был коренастый и широкоплечий парень с коротко стриженными ёжиком белобрысыми волосами и крупным курносым лицом. Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, мы с ним часто играли вместе, но со временем перестали общаться и даже здороваться и делали вид, что друг друга не знаем. Конечно, кроме тех моментов, когда он вместе со своей компанией не задирал меня и моих друзей. Тёмку и его компанию не очень любили в деревне и в школе, и, когда он окончил девятый класс, учителя с облегчением выдохнули. Но не тут-то было: осенью, так и не забрав документы, он пришёл в десятый класс. Никто не знал, почему – ведь Тёмка никогда особенно не рвался получать знания и поступать в университет. Поговаривали, что его папаша не разрешил ему уходить в техникум. Но мы-то, старшеклассники, хорошо знали, что Тёмке никто не указ, и, наверное, собственный отец тоже. Как бы то ни было, сейчас он учился в одиннадцатом классе – на класс старше меня.

Тёмка, будучи самым крутым парнем и в школе, и в деревне и не совсем уж беспросветно тупым, собрал вокруг себя несколько парней и девчонок, которые любили задираться и издеваться над другими, а сам стал их непререкаемым авторитетом. Отбитые на всю голову, они могли толпой напасть на одного, отобрать школьный рюкзак и выбросить в речку. Мой ранец они пока, правда, не трогали, но я слышал, как около школьного забора плакала окружённая жалостливыми одноклассницами девочка из младшего класса, сидя на бордюре и баюкая насквозь сырую сумку. Тёмку слушались даже те, кто был старше его и уже не учился в школе. И все мы, школьники от самых младших до одиннадцатого класса, знали, почему.

Семья у Тёмки была обычная – у него не было братьев и сестёр, только мать, высокая и худая женщина, лицо которой постоянно кривилось в гримасе презрения, как будто она только что унюхала стухшую рыбу у себя под носом, и отец, рыжий худощавый и невысокий мужик с огромными кулаками, выпивающий по праздникам и выходным. Что там происходило за стенами их дома, когда оттуда раздавались глухие удары, никто не знал, да и знать не хотел. Одно все деревенские знали точно, отец Тёмки растрепал это всем вокруг, сияя, как начищенный чайник: их прадед был известным человеком, был под Сталинградом и в 45-ом брал Берлин. Его медали, нож и портсигар хранились как семейная реликвия. Особенно отец гордился перочинным ножиком, который, как он рассказывал, помог деду бежать из плена. И поэтому, когда Тёма два года назад как бы невзначай достал нож и показал всем нам, даже я начал завидовать. С тех пор среди всех нас, деревенских детей, установилось правило: у кого нож – тот и главный.

Сейчас Тёмка стоял на дороге и ржал вместе со своими подхалимами, смотря, как мой брат мажет и без того грязные щёки расцарапанными руками. Злость обжигающей волной всколыхнулась во мне до самой головы, и я, не подумав, тонко выкрикнул:

– Придурки! Только и умеете обижать мелких!

Внимание компании переключилось на меня, Тёма довольно сузил глаза, как кошка, увидевшая застрявшую в мышеловке особенно жирную мышь. Несмотря на разливающуюся по всему телу злобу, я почувствовал, как иголка страха кольнула прямо в сердце.

– А это кто тут у нас? – издевательски начал Тёма, а остальные расхохотались. – Ты, что ли, Васька?

– Отвали, – огрызнулся я и, повернувшись к нему спиной, сказал брату: – Женька, иди домой, скажи маме, что упал.

– А ты? – жалобно спросил мелкий, всхлипывая. – Ты тоже иди!

– Куда ты его выгоняешь, а, Васяк? – издевательски прокричал Тёмка.

– Не твоё дело, придурок! – буркнул я, все ещё подталкивая сопротивляющегося Женьку к воротам.

– Васяк, а ты знаешь, над чем мы сейчас смеялись? Ты ведь не видел, – продолжал орать Тёмка. – Прикинь, твой мелкий бежал-бежал и на ровном месте упал и впечатался мордой прямо в грязь! Туда ещё, кажется, какая-то корова свои дела сделала.

Женька сновал всхлипнул и заплакал.

– Кажись, твой братан такой же неудачник, как и ты, а, Васяк? – веселился вовсю Тёмка. – Он вырастет, и как нам его называть? Надо подумать. Ты – Васяк-Наперекосяк, а он?..

Парень не договорил – разозлившись до красного дыма в глазах я отвернулся от Женьки и порывисто направился к Тёмке. Он, заметив это, вышел вперёд, усмехаясь без малейшей капли страха в глазах.

– О, какие мы сегодня борзые! – насмешливо крикнул он. – А не боишься так же, как и мелкий, пропахать мордой навоз? Ты же у нас – сам знаешь – самый везучий! – и он снова рассмеялся прямо мне в лицо.

Нет, не боюсь, хотел крикнуть я, но лишь сильнее сжал кулаки. Откуда Тёмке знать, что мой запас неудачи на сегодня закончился? Хотел поиздеваться – надо было приходить до того, как я полез в сенник и наступил на дурацкий ржавый гвоздь. Самое время побить этого гада! Я осмотрелся и вдруг понял, что нужно делать.

Я хорошо знал эту дорогу: за Тёмкой находилась большая в гниющей зелени лужа, которая никогда не засыхала, лишь на зиму покрываясь толстой коркой льда. Все деревенские, живущие на этой улице, к ней уже давно привыкли и не обращали внимания, лишь прикрывали нос, проходя мимо. Но Тёмка и его компания жили на других улицах и сейчас так старательно смеялись надо мной и братом, что не заметили лужи. Что ж, Тёмка, хочешь, чтобы я пропахал мордой дорогу? А ополоснуть свою дурацкую башку в зелёной вонючей воде не хочешь?

Я ощутил небывалый прилив уверенности – я точно знал, что со мной ничего не случится. Подбегая к Тёмке, я изо всей силы сжал кулак, замахнулся, уже чувствуя его щёку под костяшками и разливающееся по телу эйфорию… как вдруг левая нога, едва не оторвавшись, дёрнулась, зацепившись за какой-то выступ на дороге. Потеряв равновесие, я ласточкой полетел на Тёмку и его друзей. Те вежливо отпрыгнули в сторону, и я, пролетев мимо них, носом рухнул в самую середину мерзкой лужи и проехался вперёд по жирной чёрной грязи, смешанной с навозом.

Все вокруг меня на миг застыли. В повисшей глухой тишине откуда-то со дна яркой аквариумной рыбкой вынырнул пузырёк воздуха и с оглушительным треском лопнул.

Тёмка и его друзья, изумлённо проводившие меня взглядом, переглянулись и рухнули на землю в истерике. Они ржали как кони, вытирая выступившие от смеха слёзы и согнувшись пополам. Сам Тёмка уже и смеяться не мог и тихо подхрюкивал, схватившись за бок.

А я лежал лицом в мерзкой зелёной луже, пахнущей стухшей рыбой, и чувствовал, как от жара, бросившегося в лицо, начинает вскипать вода. Вот бы сейчас провалиться в эту лужу с головой и больше никогда не выплывать и не видеть их отвратительно красные смеющиеся рожи. Вместо этого я подобрал ноги и, уперевшись руками в грязь и разбрызгивая вокруг остатки гниющей воды, поднялся и посмотрел на Тёмку.

Новый взрыв смеха оглушил меня, и я уже собрался малодушно сбежать и спрятаться за забором, когда почувствовал в руках скользкий комок земли. Собрав все силы и стараясь, чтобы голос не дрогнул и не перешёл в плач, я сделал шаг вперёд и звонко крикнул:

– Топайте отсюда, придурки!

Отсмеявшись, Тёмка насмешливо крикнул:

– А то что? Будешь месить мордой навоз, пока мы от смеха не сдохнем?

Я почувствовал, как ходят ходуном колени и руки. Как же хотелось сейчас просто разреветься и сбежать навсегда куда-нибудь в лес. Вместо этого я высоко поднял руку с зажатой в ней грязью и истерично выкрикнул:

– Не свалите – закидаю вас этим, – я потряс рукой и отчаянно замахнулся, показывая, что не шучу.

Тёма сузил глаза – в отличие от своих недалёких друзей, все ещё ухмыляющихся и подхихикивающих, он сразу понял, что я не остановлюсь на одном комке и, если надо, буду бежать за ними, пока они не свалят с этой улицы. Тёма все ещё усмехался, но его глаза стали серьёзными:

– Тише, Васяк, мы уже уходим. Тут, знаешь ли, слегка пованивает, – он издевательски подмигнул мне, а его дурацкие друзья снова прыснули. – Пошли отсюда!

Он махнул рукой, и четыре его прихлебателя, все ещё гнусаво хихикая, направились за ним.

– Пока, Наперекосяк! Постарайся сегодня не свалиться в сортир. Хотя о чём это я? Ты ведь и так уже свалился…

И с этими словами все пятеро парней, жутко довольные собой, пошли вниз по дороге прочь с моей улицы.

Я стоял, облепленный со всех сторон гнилой склизкой грязью, и смотрел в одну точку. Соседские дети, наблюдавшие весь этот театр унижений, поняв, что больше ничего интересного не будет, разбредались по своим дворам, чтобы продолжить играть. Только ворота нашего двора были чуть-чуть приоткрыты, и оттуда стрелял в меня блестящими зарёванными глазами Женька. Я очнулся и с отвращением разжал руки – чёрный ком грязи с чавканьем упал в лужу. Вытерев лицо рукавом, я медленно заковылял к дому. Раненая нога, о которой я забыл ещё в бане, начала пульсировать болью, рассекающей до самых кончиков пальцев.

На худом и чумазом лице Женьки виднелись две мокрые дорожки от слёз. В любое другое время я бы тут же рванулся успокаивать брата, но сейчас почувствовал лишь слабое трепыхание сердца и звенящую пустоту.

– Женька, иди домой, – тихо проговорил я, встав прямо перед ним.

– А ты? – всхлипнул брат. – Я с тобой хочу!

– Женька, кому сказал! А ну марш домой! – прорычал я, и мелкого как будто сдуло – ворота захлопнулись, а со двора раздался быстрый шумный топот.

«Ну и хорошо», – вяло пронеслось у меня в голове, и я, уже больше ни о чём не думая и ничего не осознавая, тихо побрёл по дороге в сторону леса.

* * *

Ближе к концу деревни дорога, петляя, уходила в лес, в который летом деревенские ходили за ягодами, грибами и душицей. К последним четырём дворам в деревне вела только утоптанная тропинка – в трёх полуразваленных домах никто не жил, а в четвёртый люди приезжали только на лето на несколько недель. Сразу за деревней земля резко уходила вниз, а чуть вдалеке, внизу склона бежал ручей с чистой ключевой водой. Обычно на этот склон водили пасти коров и овец. Но сейчас, в середине апреля, свежая трава только проклёвывалась из-под земли, поэтому склон казался пустым, унылым и грустным.

Последний двор на нашей улице заканчивался широкой поляной, на которой росла одинокая старая черёмуха. Под ней кто-то давным-давно поставил скамейку, так что с неё открывался вид на начинающиеся за ручьём поля, обрамлённые редкими перелесками. Здесь никто обычно не бывал, я даже думал, что люди с соседних улиц и не знают об этом месте. Зато я часто летом гулял здесь один или с Женькой, а зимой мы вдвоём утаптывали горку и катались на санках или ледянках.

Сегодня на скамейке, как почти и всегда, никого не было. Старуха-черёмуха тихо и деловито скрипела ветками на ветру. В тишине еле слышно раздавался лёгкий плеск ручейка. Его чистый звук натолкнул меня на мысль, что я весь обмазан грязью и тухлой водой. Я передёрнулся от омерзения и поскорее сбежал со склона к ручью. Весной из-за растаявшего снега землю у ручья подтопило, но я был в высоких резиновых сапогах, поэтому смог подойти прямо к воде. Вода оказалась настолько холодной, что у меня сразу же свело суставы на руках. Но я упорно вычерпывал её ладонями и плескал себе на лицо, пока с кожи не ушла противная стянутость. Я начал тщательно мыть руки, когда вдруг вспомнил, как несколько минут назад сжимал пальцами гниющий комок грязи. Чувство унижения напополам с ощущением вселенской несправедливости ухнуло на меня, как огромный снежный ком на голову.

Со злости я со всей дури стукнул по ледяной воде, разбрызгивая её по куртке и лицу. Лучше не стало, только ко всему ещё и заболела отбитая ладонь.

«Ну почему именно я? – с бессильной яростью думал я, смаргивая выступившие слёзы. – Почему я? Почему сегодня? Как мне завтра идти в школу? Сколько теперь терпеть насмешки Тёмки и ждать, пока он обо всем этом не забудет? Да и забудет ли? Нет ведь, гад, всем вокруг растреплет! Какую теперь он мне кличку придумает? Был Васяк-Наперекосяк, а сейчас?..»

Слёзы закипали на глазах и безостановочно капали, как вода из протекающего крана, как я ни старался себя успокоить. Я был в тупике. Я не знал, что делать завтра и с ужасом думал о том, как завтра перейду порог школы. Летающие вилы, желток на лице, проткнутая нога, купание в навозной воде прямо перед дурацким Тёмкой – и все это за один день? Не слишком ли много? Но ведь я ничего плохого не сделал, а всего лишь хотел защитить брата! За что так со мной?

Чаша терпения переполнилась, вода вылилась в подвал и затопила всех живущих там крыс. Сгорая от бессильной злости, я встал, поднял лицо к небу и заорал так сильно, как мог:

– Это нечестно! Почему я? Все, хватит, слышишь? Ты слышишь меня?!

Испуганное эхо разлетелось по полям, разогнав сонную вечернюю тишину и спугнув стайку чирикающих воробьёв с черёмухи. Я стоял и требовательно и злобно смотрел в немое закатное розово-оранжевое небо. Ответа не пришлось ждать долго: пролетающий мимо воробей с удовольствием облегчился на мою куртку и с довольным чириканьем полетел дальше.

Нет, ну это точно перебор! Дрожа от бешенства, я раскидал ногами грязь вокруг себя и быстрыми шагами направился к скамейке. Сел на неё и закрыл лицо руками, глубоко дыша и растворяясь в своей озлобленности на весь мир.

Весенний апрельский вечер, дымчатый и колюче-прохладный, навалился неожиданно, покрыв лес, поля и маленькие домики спокойной усталой тишиной, как одеялом. Я очнулся от своих мыслей, когда дальний перелесок уже пропал в надвигающих сумерках. Было ещё не очень темно, но в деревне позади уже уютно зажглись окна, на небе отчётливым серебристым сиянием проявилась луна.

«Надо домой идти, – бесцветно подумал я, – мама уже, наверное, меня потеряла, да и Женька уже ныть начал».

Но только попытавшись встать и вдохнув полной грудью свежий вечерний воздух, я понял, что не могу сделать и шага в сторону нашего двора. Переступить порог дома значило приблизить завтрашний день, опять начать думать о нём, опять ощущать бессильную злобу и метаться внутри своей головы как запертый дикий зверь. Опять почувствовать тошнотворное ощущение тупика. Поэтому я снова прислонился спиной к шершавому осыпающемуся стволу черёмухи и бездумно уставился в одну точку.

Погруженный в мысленную пустоту, я не сразу уловил сначала еле слышный, а потом отчётливо узнаваемый шелест свалявшейся за год сухой травы. По тропинке между тёмных слепых домиков кто-то шёл, совсем не скрываясь, наоборот, отвратительно бодро посвистывая и напевая себе под нос какую-то дурацкую попсовую песню. Чертыхнувшись и сердечно пожелав незнакомцу долгого пути по лесам и полям, я одновременно с неохотой (вот приспичило кому-то гулять именно здесь!) и лёгкой заинтригованностью (кто это из всей деревни добрался до самого её конца на ночь глядя?) разглядывал тёмную в проступающих сумерках тропу.

Прошло несколько минут, во время которых посвистывание пару раз сменялось чавканьем и изумлённо-восхищёнными возгласами непонятного содержания, когда на полянку наконец вышел незнакомый свистун. Это был молодой парень старше меня лет на пять-шесть. Тёмно-русые, слегка волнистые волосы доходили почти до плеч, на красивом небритом лице с тонкими, как будто ускользающими чертами застыла по-идиотски бодрая улыбка оптимиста, неожиданно оказавшегося в крайне пессимистичных обстоятельствах, но не утратившего присутствия духа. Он был одет в нелепый ярко-розовый, цвета упитанного поросёнка, свитер, который светился в темноте как будто подсвеченный, и забрызганные грязью джинсы.

Поймав мой взгляд, парень светло улыбнулся во все свои великолепные тридцать два зуба и не заметил, как наступил в лужу, провалившись в неё по щиколотку. Он тут же подпрыгнул как ужаленный, отрывая от меня взгляд, и ожесточённо затряс промокшей ногой.

– Ох, это очень нехорошо, – проговорил он, озабоченно осматривая сырую штанину. Потом потоптался на месте, примериваясь к сырой ноге, и с непонятной смесью удивления и восторга добавил: – И неприятно! Значит, когда ноги сырые – это неприятно! – словно только что открыл новый физический закон.

Я быстро окинул его взглядом и молча усмехнулся. Конечно, вам, городским, это удивительно – стоит только чуть ножки замочить, так сразу «ох, неприятно!» Я, да и любой деревенский, с детства каждую весну бегающий за корабликами в ручейках и набирающий воды полные сапоги, мокрых ног не боялся. В том, что этот парень городской, я даже не сомневался – ни один деревенский парень не отрастит себе такие длинные лохмы и добровольно не наденет это розовое недоразумение.

Я сдвинул брови, скрестил руки на груди и опустил взгляд к земле, всем своим видом показывая, что здесь занято и соседей мне не надо, но краем глаза продолжал следить за незнакомцем. А тот в это время стряхнул с ног грязь, сокрушённо покачал головой, но тут же снова ослепительно улыбнулся и подошёл ко мне, заглядывая в глаза. Я ещё сильнее втянул голову в плечи, старательно игнорируя странного парня и надеясь, что ему все-таки придёт в голову блестящая мысль, что ему тут не рады.

Парень сошёл с тропинки и пропал из поля видимости. Снова стало тихо и спокойно, как и раньше. Я облегчённо выдохнул и, тут же забыв о парне, сказал сам себе, что ещё чуть-чуть посижу здесь, в этой благословенной тишине, где никто не знает, почему я Васяк-Перекосяк, а потом пойду домой. Расправив плечи, я с наслаждением прислонился спиной к черёмухе, всей грудью вдыхая полный весенней свежести и пряности воздух. Почему нельзя просидеть на этой скамейке всю жизнь и просто смотреть день за днём, как вечерний туман обволакивает поля?

Вдруг скамейка резко подпрыгнула от удара, а я за ней – от неожиданности. Бессмысленную рассеянность тут же разметало по углам, я встрепенулся и дико огляделся. Незнакомый свистун, только что со всей дури шлёпнувшийся задом на старенькую скамейку, сидел рядом и с восторженной улыбкой смотрел на дальний лес, медленно растворяющийся в темнеющем небе. Он так же, как и я, глубоко вдохнул и снова вполголоса затянул свою дурацкую песенку.

Я посмотрел на него сначала с удивлением, а потом с проступающей злобой – что, во всей деревне не нашлось другой скамейки? Что это за идиот, которому нужно намекать, что он здесь лишний? Озлобленный на весь мир и на этого странного розового парня, я почувствовал, как во мне опять медленно закипает бешенство.

Парень, не обращая внимания на моё гневное пыхтение и косые взгляды, продолжал меланхолично напевать себе под нос, как будто смотреть в небо, деля маленькую скамейку с незнакомцем, – его самое любимое дело. Некоторое время мы просидели в неуютной тишине, наполненной моим выплёскивающимся через край бешенством и его невозмутимостью.

Наконец я не выдержал и громко сказал:

– Парень, тебе чего здесь надо? – и тут же понял, как это нелепо – пять минут молчать, сидя на одной скамейке, а потом начать ругаться.

Странный парень открыто посмотрел на меня и тепло улыбнулся.

– Как чего? – он пожал плечами. – Я тебя искал. И нашёл, как видишь. Вас хоть и много, но я неплохо умею искать. Наверное, из меня бы получился хороший сыщик, – проговорил он вдруг и заговорщически подмигнул.

От неожиданности я сдулся, как продырявленный мяч – мало что пар из ушей не пошёл.

– А мы знакомы?

– Конечно! – беззаботно откликнулся парень. – Только не лично. Как это у вас говорится? Да, точно – заочно.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но, передумав, закрыл, от удивления сильно клацнув зубами. Получилось громко.

Смутившись, я начал лихорадочно перебирать варианты, когда это успел заочно познакомиться с загадочным свистуном. Может быть, это один из неизвестных родственников, которых у меня по всему району было как мух на гнилом мясе? Или родственник родственника? Даже если так – чего ему от меня надо? Мама вроде не говорила, что у нас будут гости. Или, может быть, это очередная дебильная шутка Тёмки? С этого придурка, конечно, станется, но в чём шутка-то?

Не придумав ничего лучше, я старательно набычился, грозно сдвинул брови и с уверенностью, которой не испытывал, процедил сквозь зубы:

– Эй, парень, а не пойти ли тебе отсюда, пока твоя поросячья кофточка не искупалась в луже? – и для наглядности я сжал и разжал кулаки.

Я не любил, да и толком не умел драться и поэтому понадеялся, что этому хлипкому студенту, выглядящему в нашей деревне так же нелепо, как его диковатый свитер среди деревенских тулупов, фуфаек и шапок-ушанок, достаточно простой угрозы для того, чтобы он смотал удочки и свалил с моей скамейки. Но вместо этого парень повернулся ко мне и с неподдельным интересом выдал:

– Тебе не нравится моя кофта? Странно, я думал, что у вас чем ярче, тем красивее. У вас же недавно розовый цвет был в моде, разве нет?

Я изумлённо выпучил глаза, открыл рот и снова клацнул зубами, не найдя что сказать.

– Я сначала хотел одеться как обычно… Ну ты знаешь: в красное и синее. Но из красного и синего ничего приличного не было, только какое-то жутковатое платье. Но я же знаю, что ваши мужчины платьев не носят, – он заговорщически посмотрел на меня, как школьник, узнавший самую страшную тайну учителя и теперь с ощущением своей власти уверяющий, что никому её не выдаст, – Можно было ещё, конечно, надеть что-нибудь золотое, но за это время меня от золотого уже буквально тошнит.

Странный парень полностью повернулся ко мне и доверительно зашептал:

– Знаешь, как хочется иногда чего-нибудь синего, зелёного, красного в комнате. Чтоб от яркости глаза болели… Ну, ты знаешь, фигурально, – он снова улыбнулся и подмигнул, – глаза-то у меня никогда не болят… Да и нет их у меня, строго говоря…

Он на мгновение задумался, а потом с удвоенным пугающим энтузиазмом заговорил снова:

– Ну так вот, я им говорю: хочу зелёного и синего! А они мне: не по статусу, нужно золотое. Знаешь, как бесит, когда все вокруг золотое? Примерно как жить в банке с мёдом: скользко, склизко и липко. И ладно мёд, а ведь и другие ассоциации приходят в голову… Вот я и сбежал – пусть сами живут в банке… Ну или где-то ещё… А тут розовая кофта лежит, примерил – как на меня сшили! И к глазам подходит! А? Ну как? Хорошо ведь? – он выпрямил спину и расправил плечи, демонстрируя свой жутковатый свитер.

Я осторожно кивнул и на всякий случай отодвинулся от него подальше. Так, с этим все ясно. Мне сегодня для абсолютного счастья только больных на голову не хватало. Я подумывал уже, как бы потактичнее попрощаться и оставить свистуна наедине со своими бреднями, когда парень вдруг подобрался и уже деловито спросил:

– Так о чём ты хотел поговорить со мной?

От неожиданности я поперхнулся:

– Я? Поговорить с тобой? Да я тебя в первый раз вижу!

Парень даже не смутился, только зевнул со скуки.

– Видишь, может, и в первый раз, а поговорить хотел давно. Я же слышал, как ты тут кричал на меня. Мне, знаешь ли, стало даже чуть-чуть обидно.

Я, наверное, слегка подвис, отчаянно пытаясь вспомнить, как кричал на этого незнакомого парня, потому что когда наконец сфокусировал взгляд на свистуне, увидел, как он внимательно, с понимающей отеческой улыбкой смотрит на меня. Вдруг эта дружелюбная физиономия вывела меня из себя, а где-то в глубине вновь начало просыпаться бешенство.

– Так, парень, не знаю, кто ты и что тебе надо, но я на тебя не кричал, понятно! Я вообще тебя не знаю! Так что топай отсюда! С тобой ещё проблем не хватало!

Парень сощурился и с лукавой ухмылкой, взбесившей меня ещё больше, спросил:

– Так значит мне уйти?

– Проваливай! – крикнул я, доведённый до предела его видом «я-все-о-тебе-знаю-и-даже-больше».

– Но это же ты меня позвал? Это не очень вежливо, ты же знаешь? – он опять невыносимо бодро и понимающе подмигнул. – Звать, а потом прогонять? У меня на сегодня дел и без тебя много. Вот прямо сейчас, например, в Африке происходит очень интересное природное явление, но вместо того, чтобы наблюдать за ним, я здесь и пытаюсь помочь тебе. Поэтому давай быстрее говори, что там у тебя случилось, а потом я сразу в Африку, может быть, ещё успею увидеть самый конец.

Я непонимающе нахмурился. Африка – это что, новый клуб у нас в райцентре?

– Парень, я повторяю: я тебя не знаю и тебя не звал! Наоборот! Ты мне мешаешь! Не мог бы ты тихо свалить, и чтобы я тебя больше никогда не видел?

– Не звал, говоришь? – прищурился свистун. – А кто тут плакался, что я нечестно с ним обошёлся? Кто намекал, что я тебя не слышу? «Это нечестно, все, хватит с меня», – жутковато передразнил он, и я почти услышал со стороны, как несколько минут назад кричал это же самое у ручья.

Я покраснел, кажется, до самых кончиков волос, а от головы даже пошёл лёгкий дымок.

– Ты это слышал?

– Конечно, слышал! Ты же ко мне обращался! Про меня многое говорят, но уж молитвы-то я слышу, – он величественно улыбнулся, а потом быстро и почти невнятно добавил, смотря в сторону, – хоть и не отвечаю.

Я растерянно заморгал. Кажется, кусочки начали выстраиваться в мозаику. Наверное, этот больной парень гулял неподалёку, когда услышал мои крики, и почему-то решил, что я кричу ему. Как бы намекнуть, что мои слова были адресованы совсем не ему?

– Парень, – осторожно начал я, – ты же понимаешь, что я это не тебе? У меня сегодня был тяжёлый день, и я кричал… ну, ты знаешь кому… – на меня вдруг напало стеснение.

– Не знаю. Кому? – участливо спросил настырный парень.

Я возвёл глаза к небу, проклиная весь этот день в общем и этого непонятливого свистуна в частности.

– Ну ты знаешь, – я выразительно повёл глазами, показывая в небо. – Туда. Ему.

– Кому? – опять добродушно спросил парень.

«Да господи ты боже мой! Что же ты такой тупой?» – раздражённо промелькнуло у меня в голове.

– Ну этому… Который на небе, – проговорил я, но увидев опять его идиотскую улыбку, нехотя невнятно добавил: – Б-гу.

– Кому-кому? Прости, я не расслышал.

– Б-гу, – опять пробормотал я.

– Кому?

– Да Богу же, чёрт тебя за ногу! – не выдержал и заорал я на него. – Богу, ясно тебе, глухомань?

Сумасшедший парень кивнул, как будто именно это и хотел услышать, и сладко потянулся, подняв руки кверху и явно наслаждаясь моментом. Наконец он выпрямился и, довольный, как кот, стащивший сметану со стола, проговорил:

– Вот видишь: ты спросил у Меня, слышу ли Я. Вот Я и пришёл, чтобы ответить: Я тебя слышу. Ноги целовать не обязательно, не люблю – отмывай их от слюней потом…

На мгновение скамейку окутала плотная тишина, даже редкие птицы перестали вить свои песни. Я снова ненадолго отключился, а в следующее мгновение я застал себя с отвисшей челюстью и выпученными глазами. Вот это у парня проблемы с головой! Самого космического масштаба!

– Ты… – я от изумления даже немного охрип. – Ты думаешь, что ты… Бог?

Парень с улыбкой звонко щёлкнул пальцами: тишина вокруг вдруг раскололась звонкими голосами птиц и лёгким шелестом ветра, осторожно ступающего по прошлогодней траве.

– Не думаю, Вася. Знаю. Ты сказал, что никогда Меня не видел? А Я тебя видел. Вообще, Я тебя хорошо помню. Тебя, твоих родителей и их родителей, и всех жителей этой деревни, и этого района, и этой страны. Это же Я вас создал. Ну, по крайней мере, первых из вас, дальше вы как-то самостоятельно со всем справились, – он чуть подумал, а потом добавил: – Хотя даже не так, правильнее было бы сказать, что Я вас подтолкнул. Ну, ты знаешь, Дарвин, эволюция и все такое… Кто-то же должен был заставить эту вредную рыбину выползти на берег.

Я с трудом оторвал взгляд выпученных глаз от парня и малодушно осмотрелся. В деревне весенний вечер быстро сменялся ночью, и сейчас вокруг было темно. И ни души. Если этот сумасшедший вдруг решит напасть, придётся отбиваться самому. А если укусит? Я смутно представил себя со стекающей от бешенства слюной и передёрнулся, готовясь отпрыгнуть от парня при малейшем его резком движении и лихорадочно ища глазами подходящую палку.

Между тем парень с понимающей улыбкой понаблюдал за моими бегающими глазами, потом снова с удовольствием потянулся и снисходительно сказал:

– Да не переживай ты так! Не болею я бешенством («Откуда он знает?» – промелькнуло у меня в голове, но тут же потерялось за кучей других мыслей). И нападать на тебя не собираюсь. Потом ещё свитер от крови отмывать – да ну его… – он рассмеялся, увидев, как я вздрогнул после его слов о крови, – я же говорю – не переживай!

Он закинул ногу на ногу, откинулся на ствол черёмухи и, довольно прищурившись, заговорил:

– Странные вы люди! Просите о чуде, а когда оно приходит, ищете палку, чтобы это самое чудо огреть по голове! И не надо тут, что сам виноват – я вас такими не создавал! Всего-то чуть-чуть прикрыл от вас чудеса, чтобы вы к ним не привыкали – а то ж какое же это чудо, если происходит каждый день?

Я оторопело сидел, не зная, что сказать и сделать. Ясно одно: парень – сумасшедший. Но дальше-то что? Оставить его здесь и убежать, сверкая пятками? А если он замёрзнет за ночь на этой скамейке и помрёт? Что делают взрослые в таких ситуациях, я даже не представлял. Вроде в школе с первого класса учили, что больным и несчастным надо помогать, но как именно – никто, как оказалось, не объяснил. Я уже открыл рот, чтобы спросить глупое «Парень, тебе чем-нибудь помочь?», как вдруг свистун расхохотался:

– Помочь? Ты хочешь помочь Мне? Эх, мой дорогой Василий, ты, кажется, не понял: это Я пришёл помочь тебе. Ты тут недавно сопли размазывал по всей поляне, потому что все вокруг, видите ли, нечестно. Я решил послушать – почему вдруг нечестно? И не переживай, здесь на скамейке я ночевать не стану: Я же сказал, мне в Африку надо.

Посмотрев на моё медленно вытягивающееся лицо, парень снова расхохотался, а потом, отсмеявшись, сказал:

– Ладно, видимо, вам, людям, нужно тыкнуть пальцем, чтобы понять, что перед вами чудо. Ну вот, смотри, – и с этими словами парень снова щёлкнул пальцами.

Старая черёмуха за моей спиной полыхнула ярко-алыми искрами и вспыхнула, как спичка. Я с криком отпрыгнул, дуя на обожжённую руку, когда вдруг понял, что рука совсем не обожжена, а старое дерево горит ярким ослепляющим пламенем… но не сгорает! Оранжево-красные языки облизывали старые крючковатые старушечьи ветки, но те даже не шевелились. Я много раз видел, как с треском и завыванием горит сухая древесина. Но сейчас тишину вечера ничего не нарушало, как будто кто-то отключил звук.

Я с открытым ртом и выпученными глазами повернулся к свистуну, потеряв дар речи и только мыча что-то бессвязное. А парня, кажется, ничего не удивляло – он своими смеющимися глазами смотрел на меня и слегка подхихикивал. Он поднял руку и провёл рукой по горящему стволу. Ещё не осмыслив происходящее, я, вскрикнув, попытался оттащить его руку, но проще было, кажется, сдвинуть с места черёмуху. Откуда в таком задохлике столько силы?

– Не бойся, – проговорил он, – приложи свою руку. Я никогда не сделаю тебе больно. Я не такой, каким вы Меня знаете. Я никогда не сжигал и не топил вас и уж точно не убивал ваших младенцев. Я вас создал и Я вас люблю – с чего бы Мне заставлять вас страдать? Проведи рукой и сам все поймёшь, – и он снова улыбнулся, но в этот раз уже не издевательски, а тепло и сияюще.

Меня вдруг охватило странное ощущение спокойствия и отрешённости, мир вокруг как будто окрасился в золотой цвет. Огонь на черёмухе начал отливать позолотой, и я неожиданно понял: это пламя не сделает мне ничего плохого. Я поднял руку дотронулся до ствола дерева. Огненные языки, облизнувшись, жадно поглотили мою руку. Я инстинктивно зажмурился.

От кончиков пальцев верх по всему телу, начинаясь лёгкими искорками, разлилась ослепляющая безумная радость, смешанная… с чем? С ощущением, что сейчас я могу одним движением пальца свернуть горы? С пьяняще-свежим морским ветром с солью? С крыльями за спиной? Чувством полёта над всем этим миром? Под ложечкой резко кольнуло, блаженство и что-то ещё накрыли меня с головой, что я не смог даже выдохнуть.

– Что… – еле прохрипел я, теряясь в своих чувствах, – что это такое…

Мне пришлось опереться об охваченный золотистым огнём ствол, чтобы не упасть. От этого каскад ощущений с новой силой поглотил меня.

– Это? – довольно спросил парень. – Это вдохновение. Чистое творчество. То, чем Я и являюсь. Я не бог войны или мира, не бог добра или зла, не бог морали и нравственности. Не бог святости, как вы обо Мне думаете. Я не наказываю за грехи и не воздаю почести за праведность. Я – другое. Я – вдохновение. Я – творчество. Я – порыв. И ты, Вася, тоже. Ведь это Я тебя создал. Жаль, что вы, люди, постоянно это забываете это, разрушая себя и весь мир во имя Моё. Вы забываете, что Я – не разрушитель, а созидатель.

Парень звонко щёлкнул пальцами, и удивительное ощущение исчезло. Во мне словно бы погасла лампочка. Мир потускнел и налился темнотой, золотое мягкое свечение растворилось в вечернем тумане. Я не удержался на ногах и все-таки упал на колени перед скамейкой, отчаянно глотая воздух и чувствуя себя как тюбик зубной пасты, из которого выдавили все содержимое.

Я стоял на коленях и шумно дышал, ощущая, как бешено колотится сердце где-то у горла. Парень подошёл ко мне, взял за руку и какой-то нечеловеческой силой, как мягкую игрушку, резко поднял. Я без сил опустился на скамейку, свистун сел рядом со мной, тактично и участливо ожидая, когда я приду в себя.

Я выдохнул и, сфокусировав, наконец, взгляд на незнакомце, с трудом выдал:

– Т-ты кто такой?

Но парень лишь улыбался, своим золотистым взглядом отвечая на мой вопрос.

– Так ты… Ты… Вы – Бог?

Парень легкомысленно усмехнулся и отломил от черёмухи мелкую сухую ветку.

– Ну да. Я Бог. Приятно познакомиться. Только не говори мне вы. Мы же всегда с тобой общались на ты, помнишь?

Я тупо уставился на него. В голове было удивительным образом пусто, как будто кто-то сделал там генеральную уборку по папиному принципу: все грязное – начистить до блеска, все лишнее – выкинуть. Огромным усилием я заставил себя найти какую-то мелкую завалявшуюся мысль.

– И Вы… то есть ты… Ты пришёл… – я все пытался сформулировать вопрос, но получилось только дурацкое это: – чтобы что?

– Ты задал Мне вопрос, я решил ответить.

– К-какой вопрос?

– Ты не помнишь? – парень повертел веточку в руке, и она, как на ускоренной записи, медленно обросла почками и выпустила тоненькие свежие ярко-зелёные листочки; мой мозг опять кристально очистился и перестал держать челюсть. – Ты спросил: почему я? Мне часто задают этот вопрос, но, как правило, я не отвечаю. Но ты – случай интересный, прямо как природное явление в Африке. Поэтому я и решил ответить.

Я диковато оглянулся, не зная, что сказать и что сделать. В груди ощутимо и тянуще ныло – не хватало так неожиданно зажёгшейся «лампочки». Все вокруг: скамейка, черёмуха, надвигающаяся темнота, еле заметная тропка – как будто потускнели, потеряли свои цвета, посерели, как выцветшая после стирки футболка. Блестел, переливаясь, лишь только свитер парня, да его глаза отбрасывали золотистые искры.

Я недоверчиво посмотрел на свистуна. Пустой мозг смог выдать только это:

– Почему все такое серое? Почему не чёрное? Ночь же, – тупо напомнил я.

– Это тебе только кажется, – тут же откликнулся… Бог? – я не знал, как его называть. – Я дал тебе почувствовать, что такое чистое, первозданное вдохновение. Конечно, после него все остальное будет казаться слегка сероватым. Кстати, можешь называть меня Гоша… ну ты знаешь: Иегова… Гоша… Разница, в общем, небольшая. Да и в вашем языке моё имя звучит как-то странно.

Пустой мозг вдруг радостно ожил и снова подкинул искромётную мысль:

– Гоша? Так нашего поросёнка звали, пока он не запоносил и мы его не зарезали!

Я разулыбался, а когда понял, что сказал, втянул голову в плечи и зажмурился: вот сейчас и я застыну, как та девушка Зоя с иконой.

Но ничего не произошло, и я приоткрыл один глаз: Гоша лишь укоризненно смотрел на меня, поджав губы.

Я чуть-чуть подумал и еле слышно пробормотал:

– Извините…

Гоша побуравил меня своим золотистым взглядом, а потом отвернулся и расхохотался.

– Я же сказал – на ты! И превращать я тебя ни во что не буду – все это бабкины сказки! Ну давай, не томи, говори, чего хотел.

Я моргнул, собираясь с мыслями. Кричать в небо, будучи уверенным, что там никого нет, – это одно. Совсем другое – получить оттуда ответ, причём такой вполне себе… авторский.

– Мне… Мне все это снится? – тупо спросил я.

Парень ухмыльнулся и со словами: «А давай проверим!» – ущипнул меня за руку. От резкой и короткой боли, как будто мне оторвали палец, я тоненько взвизгнул и отполз от Гоши.

– Ну как? Снится? – участливо спросил тот.

Я испуганно замотал головой, потирая кожу. Потом посмотрел на Гошу и проговорил, стараясь выглядеть разумно и по-взрослому, подражая тем мужикам из телевизора:

– Но так же не может быть… Ты не можешь быть Богом.

– Почему? – миролюбиво спросил Гоша.

– Потому что… Потому что… Потому что Бога не существует!.. – выпалил я и снова втянул голову в плечи.

– С чего вдруг? – вежливо осведомился парень, как будто мы спорили, идёт ли снег в Африке.

– С того… С того, что к тебе столько раз обращались! Столько раз просили! Не только я, не только мама с папой… И ты никогда не отвечал! И вдруг ты отвечаешь мне! Не тёте Наташе, которая месяц назад похоронила сына, а она тебя звала очень громко, я сам слышал… Не Петьке Иванову, у которого мать и отец никогда трезвыми и не бывают и постоянно его бьют… Не бабке Тоне, у которой не осталось семьи, и она доживает одна в полуразваленном доме. Почему не маме? Почему не Женьке, когда он мелкий один лежал в больнице, а мы даже не знали, что с ним? Почему мне? Я что, громче всех кричал? – последнее я бросил ему в лицо, почти не осознавая, что с кем я разговариваю. Но посмотрев в его с золотистым отливом глаза, я резко спустил пар и уже тише и спокойнее добавил, втянув голову в плечи: – Извините.

Гоша никак не отреагировал на мой крик. Он долго вглядывался в густую темноту перед нами. Я уже подумал, что он, наверное, обиделся и теперь игнорирует меня, как вдруг парень спокойно заговорил:

– Знаешь, Вася, когда я создавал все это – Гоша развёл руки, как будто хотел обнять весь мир, – я знал, что однажды появитесь вы, – он задумчиво посмотрел на меня.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Понимаешь, – продолжил он, – я люблю весь этот созданный Мной мир. Я обошёл его весь, до самого последнего угла. Я был и на дне океана, и на вершинах гор, и среди снегов, и в джунглях, на Северном и Южном полюсах. И везде я восхищался своим творением – природой. Ведь я только создал её, а остальное сделала она сама. Все эти моря, горы, облака… Радуги… Прекраснее я ничего ещё не видел. Я смотрел на животных, на рыб, на змей и лягушек, на амёб, на цветы и травы, на это небо и звёзды, на планеты и галактики… Знаешь, я бы заплакал от любви к этому миру, если бы умел плакать.

Гоша снова обнял весь мир руками. черёмуха позади меня, волнуясь, как стеснительная девчонка перед парнем, затрепетала старыми иссохшими ветками. Парень ласково погладил её по осыпающейся коре.

– Но я знал, что это не конец. Я знал, что все это, – он неопределённо махнул рукой в сторону полей, окутанных туманом, – нужно, чтобы однажды появились вы. Люди. Вы, которые, как и я, стали бы творцами. И ещё тогда, когда ничего не было – не было природы, планеты, Вселенной, я уже понимал, как тяжело вам будет. Как невозможно тяжело будет вам принять это первозданное вдохновение. Потому что у любого творчества есть главный принцип. Ты знаешь, о чём я говорю?

Я подумал, вспомнив все, что я слышал о Боге, и неуверенно выдал:

– О любви?

Гоша посмотрел на меня невидящим взглядом, как будто тщательно подбирал слова:

– Нет, это не любовь. Любовь – это только одна из составляющих главного. А главное – это свобода. Творить можно только тогда, когда ты свободен. Несвобода не может создавать миры. Несвобода не может создать любовь. Несвобода не может ничего. И я прекрасно это знал, создавая вас. Поэтому опция свободы воли входит, так сказать, в вашу базовую комплектацию.

Гоша посмотрел на меня с довольным видом, как будто только что объяснил мне какое-то очень важное правило. Я замер, ожидая продолжения, но его не последовало. Молчание чуть затянулось.

– И-и? – не выдержал я.

– «И-и»? – вопросительно поднял бровь Гоша.

– И-и-извините… Но… Причём тут вся эта… эта «свобода»? Я спросил, почему вы… ты не ответил маме и папе? И Женьке? И тёть Наташе? – потом подумал и снова осторожно добавил: – Извините.

– Так я же сказал: потому что даровал вам свободу. Я хотел, чтобы вы творили и создавали свои истории, свои миры. Так же, как и я. Я вам не пастух, а вы не овцы, хотя вы почему-то упорно себя ими считаете. Я создал вас и сокрыл себя. Потому что если бы вы знали, что есть Я, Творец – то какая же это свобода? Я слышу, когда вы мне молитесь. Но и твои папа и мама, и тёть Наташа, и бабка Тоня – всем им я не нужен, хотя иногда и кажется другое. Вася, – Гоша вдруг схватил меня за плечи и легонько потряс, наверное, хотел, чтобы глупые мысли в моей голове перемешались ещё больше, – ты, может быть, пока не понимаешь своего удивительного дара: ты, именно ты можешь создавать этот мир вместе со мной! Даже не так: без тебя, без твоих историй этого мира никогда бы и не существовало! Без тебя точно так же, как и без Меня!

Я ничего не понял, но согласно кивнул. Гоше, видимо, этого хватило, и он отпустил мою куртку. Я чуть-чуть подумал, в голове мелькнула какая-то неловкая и смущающая мысль. В Гошиных словах есть что-то неправильное, непонятное.

– Кгхм… – откашлялся я, привлекая его внимание, – я тут подумал… Извините… Но мы же и так все свободны? Ну… у нас же нет рабства… Или крепостного права. Мы все свободны – и я, и Женька, и тёть Наташа. Почему тогда мы не как ты? Почему я не могу щёлкнуть пальцами и выключить, например, солнце?

Гоша усмехнулся:

– Во-первых, ты можешь выключить солнце, если хочешь, – он со смешком посмотрел на меня, – можешь – в своей собственной истории. Так же, как и я могу выключить солнце в своей. А во-вторых, ты сильно ошибаешься, думая, что вы свободны.

Я уже хотел показать, насколько я свободен, но Гоша меня остановил:

– Вася, Мой дар свободы вам начинается с самого простого вопроса: принять его или нет. И это ваше право – быть свободным или нет…

– Что же тут думать, – не выдержал я, – принимать, конечно.

– Я рад, что ты так думаешь. Но, поверь, принять свободу сложнее, чем говорить о ней. И даже сложнее, чем бороться за неё.

Я снова не понял и снова серьёзно кивнул. Потом снова подумал и спросил:

– А что сложного-то?

– Ты и сам ответил на этот вопрос. Разве я отправил сына тёть Наташи на ту дискотеку, после которой его сбила машина? Или, может быть, я разругался со всеми родственниками бабки Тони? Я наливаю водку в рюмки отцу и матери Петьки Иванова? Нет, это делаю не я, все это делали они сами. Понимаешь теперь, в чём сложность свободы? Нет? В осознании того, что все, что с вами произошло, делали вы. Своими руками. Своими мыслями, идеями и поступками. Я этого не делал, а значит, и помочь вам не могу. В этом тяжесть свободы – понять, что ваша жизнь зависит только от вас, а не от меня.

Я нахмурился, обдумывая его слова. Потом не удержался и выпалил:

– То есть Петька, Всемирный потоп и Гитлер – это не ты сделал? Потому что мы стали много грешить и все такое?

– Нет, не я. Все это – ваша работа. Я только наблюдал.

– А то, что я сегодня прямо перед Тёмкой в лужу упал, – тоже не ты? Извините…

– Нет, не я. Вот, я полагаю, мы и подошли к главному вопросу, – Гоша подмигнул мне, – давай, спроси меня ещё раз. Только не кричи. А то в прошлый раз я чуть не оглох. То есть мог бы оглохнуть. Ну, ты понимаешь – если бы у меня были уши…

Я растерялся и на минутку даже забыл, о чём я тогда кричал на ручье. Но тут подул ветер и одна из ветвей черёмухи плетью полоснула по моей щеке. Я вскрикнул от боли и рукой схватился за наливающийся жаром рубец.

– Ай! За что?!

– Извини, мне просто показалось, что ты забыл, о чём спрашивал. Вот я и напомнил, – парень невинно улыбнулся.

Я снова разозлился: он ещё и смеётся! Да будь он кем угодно, хоть Богом, хоть Дьяволом, кто разрешил ему издеваться надо мной!

– Никто, – серьёзно сказал Гоша. – Давай, задавай свой вопрос.

Я вспомнил тоскливо скрипнувшую деревянную лестницу подо мной. Вилы, летящие почти мне в лицо. Истеричные крики курицы. Зловонную густую жижу на лице и омерзительный смех Тёмки. Заплаканные Женькины глаза. И не выдержал.

– Почему… Почему я такой неудачник? Почему я отовсюду падаю, стукаюсь о любой косяк, все роняю и разбиваю? Ведь… Ведь я знаю – я не такой! Не неудачник! Как будто все это сверху на меня падает! И только на меня, а не на других! Почему?

Гоша понимающе и внимательно посмотрел на меня, как будто искал что-то внутри моей головы.

– Но ты же и сам знаешь ответ, не так ли?

– Нет! – от возмущения я даже задохнулся. – Откуда мне знать?! Я уже несколько лет пытаюсь понять, почему, и не понимаю!

– Неправда, – просто сказал Гоша, – в глубине души ты прекрасно понимаешь, почему. Тебе уже приходила в голову эта мысль.

– Какая? – я ожесточённо перебрал все свои мысли, но не нашёл ту, нужную.

– Хорошо, давай вспоминай, – Гоша продолжал внимательно смотреть на меня и начал загибать пальцы. – Если бы ты сегодня не пошёл в хлев кормить корову, то кто бы там оказался вместо тебя? Если бы вилы упали сегодня не на тебя, то на кого? Если бы ты не наступил на гвоздь, то кто бы наступил? Кто бы испытал твои неудачи на себе, если бы не ты?

– Да кто угодно! – отчаянно выкрикнул я, вспомнив все события сегодняшнего дня. А потом вдруг понял.

– То есть… Мама, папа и Женька?

Гоша промолчал, сияя своими золотистыми глазами.

– Если бы все это не случилось со мной, то случилось бы с мамой и Женькой?

Парень улыбнулся и слегка присвистнул, как будто в предвкушении своего объяснения.

– Вась, я же тебе уже говорил – ты очень интересный человек, – довольно начал он. – Уж не знаю, как так получилось – спрашивай своих родителей, я тут совсем ни при чём – но у тебя удивительный талант – притягивать к себе неудачи других людей. Знаешь, это как у кого-то с детства прекрасный голос, кто-то отлично танцует, другой умеет складывать слова и писать стихи, третий обладает недюжинной силой воли и становится спортсменом. У всех есть свои таланты, – Гоша выделил последнее слово, – и твой, как я уже сказал, забирать себе неудачи других людей.

Наверное, непонимание настолько ясно отразилось на моем лице, что Гоше пришлось пояснить:

– Благодаря твоему таланту люди вокруг тебя просто чуть-чуть счастливее и удачливее, чем обычно. И поверь мне, это дорогого стоит.

Гоша уставился на меня, как будто ожидал от меня какой-то реакции, но мой мозг снова самостоятельно очистился, не выдавая хоть какой-нибудь худо-бедно членораздельно фразы. Поэтому парень вздохнул и продолжил:

– Ты, наверное, хочешь спросить: а как же я? В смысле, не я, а ты. Ты берёшь все эти неудачи на себя, и они довольно ощутимо на тебе отражаются. Я с тобой полностью согласен. Но тебе нужно понять одну простую вещь: там, где ты отделаешься синяком, другой человек может потерять руку. Или ногу. Ну или голову. Иными словами, тебе эти неудачи принесут немного хлопот, а вот другим могут принести и смерть. Такая уж твоя природа. У тебя, образно говоря, иммунитет к последствиям твоих неудач.

Гоша чуть подумал и добавил:

– Можешь считать это своей суперспособностью. У вас же супергерои ещё в моде? Ну вот. Это, конечно, не способность летать и не суперсила, но тоже ничего. Ты, супергерой Василий, помогаешь людям так же, как и те мужики в лосинах и цветастых трусах.

«Цветастые трусы сейчас уже никто из супергероев не носит,», хотел сказать я, но Гоша меня перебил:

– Да неважно, ты понял, о чём я.

Я серьёзно кивнул, потому что на этот раз я все понял. Гоша был прав: эта мысль и вправду приходила мне в голову несколько раз, но тогда я только посмеялся над собой. Сейчас же все это повторил Гоша… Не Гоша, сам Бог. Бог, который включил в моей груди какую-то лампочку и я ощутил то, что никогда в жизни не чувствовал – бесконечной лёгкости рук, которыми я мог бы свернуть горы и переплыть океан. Так что, наверное, он прав.

– То есть мои неудачи – это моя суперспособность?

– Да, – кивнул Гоша, – теперь ты знаешь – ты, падая со стропил, с крыши, с лестницы, с дерева, в молоко, все это время помогал людям.

Но я думал совсем не об этом. Я думал о завтрашнем дне – как Тёмка обязательно начнёт издеваться надо мной, а я не посмею ему ответить, потому что буду знать – мне все равно прилетит больше, чем ему.

– И вы… ты… говоришь, что я свободен? В смысле, за свою жизнь отвечаю только я?

– Да, – снова кивнул Гоша, – только ты, и никто больше.

– То есть все зависит от моего выбора?

Гоша, кажется, приятно удивился моей сообразительности. Он улыбнулся и без слов кивнул в третий раз.

Я осторожно, в каждый момент ожидая превратиться в соляной столп, спросил, ощущая душу где-то в районе пяток:

– Если я… Если я попрошу Вас… тебя… убрать эту суперспособность… Ты уберёшь?

– Легко, – уверенно сказал Гоша, и с меня как будто камень упал, – щёлкну пальцами, и не будет у тебя суперспособности. Мне щёлкнуть? – он выжидательно посмотрел на меня.

Ещё спрашивает! Я быстро кивнул, чтобы он не передумал. Гоша хмыкнул.

– Друг мой Василий! Это очень важный шаг, а ты даже на секунду не включил свой многострадальный мозг, – парень, как заботливая мамаша при крайне непослушном ребёнке, покачал головой. – Ты должен понимать, что за свой свободный выбор ты всегда несёшь ответственность! Я вот несу – каждый день смотрю на то, как вы, мои любимые творения, ненавидите и убиваете друг друга.

– Какую ответственность? – чуть испуганно спросил я. При этом слове, которое произносили хотя бы раз все учителя, а директор школы – на каждой линейке, у меня непременно начинали чесаться руки. – Уголовную?

Гоша хохотнул.

– Нет, балда. Божественную. Мировую. Вселенскую.

– Я… я не понимаю… Извините…

– Хватит уже извиняться! – не выдержал Гоша. – Я же сказал – на ты! На вы со своими учителями общайся. Ты должен понимать: если ты откажешься от своей суперспособности, никто больше не сможет забирать себе неудачи других людей. Ты согласен на это?

Я подумал о маме и Женьке. О папе. А потом о Тёмке. Завтра он наверняка устроит мне весёлый день и растреплет всем, как я мордой приземлился в навозную лужу. И я даже не смогу дать ему сдачи – не будучи уверенным, что не приземлюсь в такую же лужу второй раз. В конце концов, вилы падают на меня не каждый день. А проткнутая гвоздём нога быстро зарастает, вон уже сейчас я её почти не чувствую. А Тёмка ещё долго трепаться будет – явно дольше, чем рана от ржавого гвоздя.

– Да, – твёрдо сказал я. – Я согласен.

Гоша ещё несколько мгновений побуравил меня взглядом, а потом пожал плечами:

– Хорошо. Твоя жизнь, твоё право. Твоя свобода. Так ты точно согласен?

Я, чуть помедлив, кивнул, внутренне готовясь к какому-нибудь светопреставлению.

Гоша картинно поднял руку, соединил безымянный и большой пальцы. Я зажмурился. Мышцы на лице, спине и ногах почти свело от напряжения. Я не верил, что сейчас произойдёт то, о чём я мечтал с восьми лет. Пара секунд прошло в жуткой давящей тишине.

Потом раздался осторожный голос Гоши:

– Так ты точно уверен? Ты принимаешь на себя ответственность?

Мышцы на ногах свело так, что я чуть не упал на колени. Он ещё спрашивает?!

– Да! – закричал я, и в оглушительном звуке моего голоса отчётливо раздался короткий громкий щелчок, как будто слившийся с ударом моего сердца.

Ещё один удар. Второй. Третий. Мои ноги и спина все-таки не выдержали, и я упал на колени. И… ничего не случилось!

Я для верности подождал ещё некоторое время, а потом осторожно открыл сначала правый глаз, потом левый. Вокруг ничего не изменилось: Гоша так же, как и несколько минут до этого, сидел на скамейке, оперевшись спиной на довольно шелестящую черёмуху, и смотрел вдаль.

Подождав, когда мне объяснят, что случилось, и так ничего и не дождавшись, я, осмотревшись, поднялся на ноги. Гоша никак на это не отреагировал. Я подошёл и сел рядом с ним.

– Это все? – после недолгого молчания спросил я. – Я теперь не супергерой?

Гоша ответил не сразу. Он долго смотрел на утопающие в темноте и тумане поля, а потом повернулся ко мне и проговорил:

– Да. Теперь ты не супергерой. Ты сделал свой свободный выбор. И теперь только тебе нести за него ответственность.

Я облегчённо опустился спиной на сырой ствол черёмухи. Кто бы знал, что это будет так легко. Значит, теперь я не неудачник?

– Да, теперь не неудачник, – рассеянно повторил Гоша мои мысли, – теперь в тебе столько же удачи, сколько и в других моих творениях.

Я полной грудью вдохнул ночной прохладный воздух и вдруг понял, что в жизни не нюхал ничего более крутого, пробирающего до самых пальцев на ногах.

– Чувствуешь? – довольно спросил Гоша. – Дыши глубже и запоминай. Это запах твоей свободы. Твоего свободного выбора. Думаю, ты раньше его не ощущал.

В груди все ещё сильно саднило, но я не посмел просить его снова включить «лампочку». Вместо этого я смотрел в темноту, всей грудью дыша упоительным воздухом с растворённым в нём золотистым запахом свободы.

Не знаю, сколько времени прошло, когда Гоша вдруг встрепенулся.

– Слушай, Вася, а ты чего ещё не дома? Детское время прошло ещё два часа назад!

Я хотел возмутиться, что это не я и что если бы не пришёл Гоша, я бы уже несколько часов назад был дома, но парень поднял указательный палец, как будто заставляя к чему-то прислушаться. Я тут же замолчал и удивлённо огляделся, не понимая, кому ещё забрело в голову прогуляться по краю деревни в такой поздний час. Но, как ни старался, я ничего не различил, ни одного шага. Я удивлённо повернулся к Гоше за объяснениями и разглядел его лицо. Он снова улыбался, озорно, как нашкодивший мальчишка. Он высоко поднял руку и, когда я понял, что произойдёт дальше, и успел слабо вскрикнуть: «Нет!», – громко щёлкнул пальцами.

Я тут же провалился в густую масляную черноту и уже ничего не видел.

* * *

Сон все никак не уходил, прилипнув ко мне, как засохшая гречка к тарелке. Я резко просыпался и тут же засыпал, и так несколько раз, а будильник все не звенел. «Может, телефон выключился?» – подумал я в полузабытьи. Ну и ладно, просплю, и в школу не надо будет сегодня идти. Потом как-нибудь догоню. Я плотнее укрылся одеялом и повернулся на другой бок, тут же об этом пожалев. Тихие голоса мамы и папы из кухни стали отчётливее, и я уже мог разобрать все, о чём они говорят.

– Женька все ещё спит? – спросил папа. – Что-то сегодня долго, обычно уже в шесть часов начинает носиться по комнате.

– Вчера, наверное, набегался, – ответила мама, перебирая кастрюли в печке. – Вечером пришёл с ног до головы грязный, как цуцик. Пришлось снова в баню вести, щёки отмывать.

Папа захихикал при слове «цуцик», наверное, представил Женьку вчера, но тут же замолк – наверняка под суровым взглядом мамы. Некоторое время с кухни доносился только звон посуды да скрип двери: папа несколько раз выходил и заходил, вынося еду Жулику. Потом раздался плеск воды – мама налила папе чай и заговорила:

– Лужа-то напротив дома – ты слышал? Вчера вечером туда кто-то из малышни упал и воду расплескал по всей улице. А на дне, оказывается, десятисантиметровый железный штырь торчит, представляешь? А мы-то и не знали. Хорошо, что никто на него не упал, а ведь могли бы! Если бы не парень, так бы никто и не узнал.

– Надо выкорчевать, вечером приду – сделаю, – раздался голос папы.

– Да сегодня уже Петров собирался выкопать штырь – его-то дети там часто бегают.

– Петров вечно собирается, – отмахнулся папа и продолжил пить чай.

Некоторое время они молчали, потом папа заметил:

– Ваську-то будить ещё не надо? Семь часов уже почти.

Я не услышал, что ответила мама, потому что внутренне сжался, повторяя про себя: «Не надо! Не надо меня будить! Пусть я сегодня просплю». Видимо, мама тоже подумала, что не стоит, потому что я так и не дождался её лёгких тычков в спину. Зато вместо неё к кровати подскочил Женька и попытался залезть под одеяло.

– Мелкий! Иди к себе, не мешай спать! – пробурчал я в подушку, не открывая глаз, но уже попрощавшись со сном.

– Но я посмотреть хочу! – заныл Женька. – Мама сказала, что у тебя дырка в ноге, вот ты и злой.

Я зарычал в подушку. Брат остановился, замешкавшись, а потом осторожно стал стягивать одеяло с моих ног.

– Женька! Нет у меня никакой дырки на ноге! Иди спать! – не выдержал я.

– Ты опять злой, – надулся мелкий, скатился с кровати и пошлёпал босыми ногами на кухню.

– Мама, Вася опять злой! – крикнул он с порога.

– Жень, ну я же говорила – он вчера ногу продырявил, ему можно, – спокойно ответила мама, встречая его с зубной щёткой и полотенцем.

Я ещё некоторое время лежал, пытаясь провалиться в сон, потом не выдержал и посмотрел на телефон. Отлично, без пятнадцати семь. Целых пятнадцать минут не доспал! Ну спасибо, Женька!

Чуть-чуть поворчав на весь мир, я откинул одеяло и встал. В груди тут же отозвалось тягуче-пустой болью. «Это что за?..» – успел подумать я, когда вдруг вспомнил ощущение: полное упоение жизнью и единственное желание – взять и станцевать балет, ну или что-то близкое. Я огляделся, потрогал одеяло и подушку, посмотрел в окно… А как, собственно, я оказался дома? И что случилось вчера? Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. Ну конечно: красочный полёт в кормушку, вилы, воткнувшиеся на уровне глаз и размазанное по лицу яйцо. Ржущий, как бешеный конь, Тёмка и… и Гоша! От нахлынувших воспоминаний я даже подскочил, чуть не стукнувшись макушкой о настенный ночник. Погодите-ка… Не стукнулся! Я не стукнулся об этот треклятый светильник, о который бился головой хотя бы раз в день! События вчерашнего дня галопом промелькнули в моей голове, и я задохнулся от радости и предвкушения. Надо проверить прямо сейчас! Я должен точно знать перед тем, как идти в школу! Я быстро натянул штаны, набросил куртку и, не сказав ничего маме с папой, выбежал на улицу.

Как же понять? Я вышел во двор, огляделся: двери хлева были пока закрыты, во дворе было пусто и тихо, только из сарая доносилось приглушенное кудахтанье. Точно! Я подбежал к сараю, открыл нараспашку дверь и вошёл внутрь. Наш сумасшедший петух тут же вскинул голову, перебросив мерзкий красный гребешок на другую сторону. Будь моя воля, я бы давно уже пустил его на суп: из всей нашей семьи этот пернатый поганец всегда выбирал только меня, чтобы поклеваться своим железным клювом. Ещё и постоянно гадил мне в тапки, мерзавец. «Вот сейчас и посмотрим, – злобно думал я, открывая сетчатую дверь заслона, – это ты такой гад или я неудачник». Курицы с взволнованным кудахтаньем заметались по клетке, стараясь первыми выйти на улицу, и тут же разбежались по двору. Последним важно выскочил петух, посмотрел на меня своим красным глазом, как будто оценивая, достоин ли я его внимания, взъерошился, но передумал и ускакал за курицами ковыряться в земле. Я с облегчением выдохнул и торжествующе улыбнулся. Мне все это не приснилось! Вчера я встретил Гошу, он сотворил со мной своё божественное колдунство, и теперь я не неудачник! На душе вдруг стало легко и захотелось от радости побегать с криками по двору, как Женька. Значит, надо всего лишь пережить несколько дней, пока история с лужей не забудется, и потом уже никто про меня не скажет, что я Васяк-Наперекосяк!

В приподнятом настроении я зашёл домой. Папа уже стоял в прихожей, собираясь уходить на работу.

– А, Васька! Доброе утро, я и не видел, как ты встал, – жизнерадостно сказал он, надевая куртку.

Я пробурчал себе под нос: «Доброе утро!» – и побежал в комнату выключать будильник на телефоне, разразившийся трелью на весь дом.

Через час, когда папа ушёл, я, довольный до самых кончиков ушей, собрал рюкзак, быстро выпил чай, прожевал кусок хлеба с маслом и начал одеваться. Что бы там не придумал Тёмка, сегодня я смогу ему ответить – потому что не буду бояться в буквальном смысле упасть в лужу. Женька уже крутился около меня, пытаясь заглянуть в рюкзак и стащить оттуда какую-нибудь ручку или карандаш.

– Мама, я с Васей хочу! – начал поднывать он. – Почему он идёт, а мне нельзя?

– Потому что ты ещё маленький, – с привычным вздохом откликнулась мама из кухни, убирая кружки и тарелки со стола. – Вот вырастешь и будешь ходить в школу, как и Вася.

– Но я сейчас хочу! – капризно крикнул мелкий, зарываясь по локоть в мою сумку. – А-ай!

Женька тут же выдернул руку, тряся ей в воздухе. Его лицо так знакомо скривилось, обиженно выставив вперёд нижнюю губу, что я не выдержал и рассмеялся, и только потом заметил капли крови, размазавшиеся на рюкзаке и футболке брата. Женька услышал мой смех, скривился ещё больше и заорал на весь дом. Я тут же подлетел к брату и схватил его за руку. А потом чуть не отпрыгнул назад от неожиданности: в вену Женьки впился длинной иглой циркуль и теперь жутковато шевелился в такт движениям мелкого.

– Ну что там опять у вас? – устало спросила мама с кухни.

– Вася опять злой, – прорыдал Женька, – и смеётся надо мной!

– Да не смеюсь я! А ну дай сюда! – я выдернул из его руки циркуль вытер его о куртку. Потом взял Женьку за руку и осмотрел: ничего страшного, ранка сама скоро затянется, нужно только кровь остановить. – Мелкий, больно?

– Д… Н-нет, – всхлипнул Женька, отчаянно тряся рукой.

– Ну и хорошо. Иди возьми вату – помнишь, я тебе показывал, где она – и положи на ранку. Понял?

Женька, всхлипнув, кивнул и умчался в комнату за аптечкой. Я посмотрел на его спину, и отвратительное чувство вины кольнуло прямо в самое сердце. Как вообще циркуль мог выпасть из футляра, когда я иногда и двумя руками не мог его открыть? Я чуть подумал и отмахнулся: да не может такого быть. К тому же ранка совсем небольшая, даже Женька самостоятельно справится. Я чуть потоптался на месте, потом отогнал сомнения и, прокричав: «Пока, мам, пока, Женька!» – вышел на улицу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.