# Злая шутка

Алла Холод

Травма помешала Ксении посетить торжество в честь дня рождения ее отца, а там случился страшный скандал: невеста юбиляра прилюдно изменила ему с его собственным сыном Стасом! После этого любовники бесследно исчезли, но Стаса вскоре нашла полиция – мертвым. Причиной его смерти стал наркотик, но Стас никогда ничего не употреблял! Ксения уверена, что ее брата убили. Она ищет преступника и узнает: в городе уже был подобный трагический случай. Хорошей девочке из приличной семьи кто-то подсунул наркотик, под действием которого она выбросилась из окна и погибла… Алла Холод – профессиональный журналист. Драматические истории, положенные в основу сюжетов ее книг, придуманы, но далеко не фантастичны. Они о людях, живущих в современной России, не хороших и не плохих – сложных, раздираемых страстями, порой беспомощных перед обстоятельствами и поворотами судьбы, но неизменно ярких и сильных личностях.

© Холод А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

## Глава 1

Почему, когда не надо никуда спешить, просыпаешься так рано? В тот день сон улетучился около семи утра, я честно предприняла несколько попыток его вернуть, но все было бесполезно. Почему, когда мне нужно на утреннее заседание, я ни за что не встану сама, без будильника? А когда все-таки встану, буду бухтеть себе под нос, что ненавижу быструю еду, фен, спешку, пробки, сонных секретарей и опоздания судей. И вообще утро я терпеть не могу. Но, если мне спешить некуда, я обязательно просыпаюсь чуть свет и бессмысленно пялюсь в потолок. Какого черта, можете мне объяснить?

Травма открыла передо мной перспективы довольно долгого утреннего безделья. Ну потом-то, среди дня, я работала по мелочи – составляла исковые заявления, писала апелляционные жалобы, консультировала по видеосвязи постоянных клиентов. Но время дня для этой работы ввиду своей немощности я уже выбирала сама, как мне было удобно.

На людях я, конечно, не упускала случая посетовать на то, как травма отягощает жизнь, как не вовремя она свалилась мне, слава богу, хоть не на шею, а только на ногу, как невыносимо находиться в четырех стенах активному человеку, которого ждет прорва работы. «На людях» – это значит в телефонных разговорах с коллегами, подружками, приятелями, родственниками и частично с мамой, которой привирать было трудно, ибо свою единственную дочь, то есть меня, она видит насквозь. От желающих лично проведать больную я пока что виртуозно уворачивалась.


На самом деле вынужденное домоседство меня вовсе не тяготило. Я устала, мне требовался хоть какой-то отдых. Конечно, своему дивану я предпочла бы лежачок на меленьком нежном песочке где-нибудь в районе Плайя-де-Пальма, но поскольку о Майорке речь даже не шла, то и мечтать о ней было нечего. Травма мне почти не мешала. Это ведь не пневмония с ее абсолютным бессилием и удушающим кашлем, лишающим сна, не какие-нибудь жесткие выкрутасы желудочно-кишечного тракта, при которых толком ни поесть, ни попить… Нога надежно упакована в гипс, если ее не кантовать, то болей нет и беспокойства она не доставляет. А день длинный, и, если не тратить его на дорогу, ожидание того-сего и магазины, можно много чего успеть: и поработать, и почитать, посмотреть какое-то кино, попить кофе со сливками или чай с брусникой, поболтать с мамой по телефону, а когда приедет – помочь ей на кухне. Она правда все время твердила, что одноногие помощницы ей без надобности, но я старалась не злоупотреблять. Хотя я понимала, что для мамы приготовить мне что-нибудь вкусненькое в радость: когда это она так часто видела свою безумно занятую, загнанную как лошадь дочь? Мой гипс обеспечивал ей возможность видеть меня даже чаще, чем мне бы того хотелось, но и мне он тоже давал некие преимущества.

Во-первых, горизонтальное положение позволило мне на законных основаниях отлынивать от дела, взяться за которое очень просил отец. Приближаться к этому делу мне не хотелось, поскольку оно было круто замешано на региональной политике, и все его участники еще вчера относились к властному бомонду. Общаться с ними у меня не было ни малейшего желания, я предпочитаю клиентов, которые доверяют своему адвокату и честны с ним, как со своим лечащим врачом. Однако отказывать отцу было нельзя. Невозможно объяснить почему, просто нельзя, и все.

Еще одно преимущество моего горизонтального положения заключалось в том, что оно позволяло избежать личного присутствия на 55-летии родителя, которое, кстати, должно было состояться вчера. Просто не прийти опять же было нельзя. Так уж принято в нашей семье. Отец считал, что любое сказанное им слово имеет силу закона, даже если в момент его произнесения на судье была не мантия, а домашние спортивные штаны. Я знаю, что имелись на этот счет и другие мнения, которые просто не высказывались вслух. Члены семьи жили так, как считают нужным, просто отцу это свое право предпочитали не доказывать. Зачем? Мне не хотелось идти на праздник, потому что я не жаждала видеть своих напыщенных деда и бабку, которым я была обязана только одним – своим статусом ребенка, рожденного в законном браке. В дальнейшем равнодушие, которое они демонстрировали по отношению к моей персоне, не нуждалось ни в каких комментариях. Они просто меня не любили. Повзрослев и осознав это, я стала платить им той же монетой.

Насчет семьи это я, конечно, загнула. Полноправным членом нынешней семьи своего отца я никогда и не была, а та, в которой нас было трое – мама, папа и я, просуществовала совсем недолго, и я знаю о ней только по рассказам, ибо сама тогда была младенцем. Мои родители поженились, будучи студентами юридического факультета, с одной-единственной целью: чтобы я появилась на свет на законных основаниях. О любви между ними и речь не шла, они, строго говоря, даже не были парой. Просто вращались в одной компании, вместе проводили время, периодически веселые вечеринки заканчивались для них в одной кровати. Никто не придавал этим отношениям значения, пока мама не почувствовала первые признаки беременности. Будущий папаша рассказал обо всем своим родителям, то же самое пришлось сделать и маме. Старшие посовещались и решили, что рожать ребенка вне брака нельзя, неправильно это. Брак зарегистрировали и молодых поселили вместе, чтобы они честно попробовали: а вдруг что-то получится? Например, любовь возникнет? Или семья сложится? Ничего не получилось, не возникло, не сложилось, и через несколько лет мои родители, окончательно устав от общества друг друга, тихо-мирно разошлись. Они не говорили дурно друг о друге, но и дружбы между ними не возникло. Они просто не общались. Мама не стала больше выходить замуж, на мои вопросы отвечая всегда одинаково: «Я там уже была, с меня хватит». Или так: «А разве нам вдвоем плохо?» Мне было хорошо, ей – не знаю. Какие-то мужчины у мамы были, но встречалась она с ними лишь эпизодически и на их территории. И только когда я стала взрослой, она решилась на серьезные отношения с одним очень приятным человеком, хорошим доктором, и переехала к нему жить, оставив меня самостоятельно устраивать свою собственную судьбу, за что я была ей очень благодарна.

Пока я была маленькой, отец обременял меня своим вниманием не часто – на день рождения и на Новый год. Он женился на красавице, активно делал карьеру в прокуратуре, готовился стать судьей, воспитывал сына. Потом в семье отца произошло несчастье: пышущая здоровьем, полная жизненных сил женщина, его жена, нелепо и трагически погибла под колесами автомобиля, которым управлял вдребезги пьяный водитель. Сближение с отцом произошло после того, как я сказала, что буду поступать на юрфак. Мне показалось, что именно тогда он, законник до мозга костей, впервые почувствовал себя отцом по-настоящему, а во мне увидел не просто ребенка, в котором не сильно нуждался, не просто милую девочку Ксюшу, перед которой нужно изображать папу, а продолжателя семейной традиции. Со мной уже не надо было сюсюкать, зато появились темы для разговоров. Короче, он меня зауважал, мы стали часто общаться. Тем более что его младший сын – и, соответственно, мой сводный брат – Стасик о юриспруденции даже слышать не хотел, чем очень огорчал отца. Он рос, кстати, славным мальчиком, смешливым, озорным, может быть, даже шкодным, но при этом унаследовал удивительную, нежную красоту своей матери, за которую ему прощались все его шуточки, каверзы и иные прегрешения. Я легко полюбила это создание, в котором самым непостижимым образом цепкий ум сочетался с детской наивностью, а проницательность зрелого человека – с мальчишеской бесшабашностью и легким отношением к жизни. Стасик вырос остроумным, живым мальчиком, имел острый язычок и цепкие коготки, но умел быть ласковым и трогательным, как новорожденный котенок. Неожиданно для всех он подался в бизнес, связанный со сферой развлечений, а точнее, организацией праздников, корпоративных мероприятий и частных вечеринок. Отцу это не нравилось, но Стасик начал зарабатывать деньги, отчего настойчивые просьбы оставить его в покое стали звучать все более убедительно.

Я сделала себе чашку капучино и стала поглядывать на часы, прикидывая, удобно ли звонить отцу, чтобы расспросить о том, как прошло вчерашнее торжество. Стасику звонить точно не стоит, он спит допоздна. Было еще рано. И после второй чашки тоже будет еще рано. Гости, конечно же, разошлись за полночь – неужто Стасик не сумел бы развлечь публику, пусть даже и самую чопорную?

Насчет чопорности вчерашнего собрания я, впрочем, была не очень уверена. Я знала, что отец отметил свой праздник в кругу коллег неделю назад в хорошем ресторане, и официальные лица были приглашены именно туда, а на вчерашний вечер планировалось мероприятие более легкого формата, расслабленное, семейно-дружеское. Если бы не необходимость созерцать там деда с бабкой, я бы не стала от него отлынивать. К Инге, папиной будущей жене, я относилась вполне лояльно, недолюбливать ее у меня просто не было причин. Мою маму ради нее отец не бросал, совместную жизнь одной семьей не навязывал. С Ингой мне делить было решительно нечего. Это Стасику придется, если, конечно, он не надумает отделиться, жить под одной крышей с мачехой, которая всего на пару лет старше его, и это Стасик мог ревновать отца к памяти своей погибшей матери. Стасик мог не верить в искренность чувств молодой красивой женщины, очень удачно прибившейся к влиятельному небедному человеку с положением в обществе. Хотя я от него жалоб на Ингу ни разу не слышала. И вообще Стасик, как я уже успела упомянуть, легкий мальчик, он не любит отягощать ни свою, ни чью-то еще жизнь лишними переживаниями. Я только однажды спросила его, как он относится к Инге, ладит ли с ней. В свойственной ему манере он ответил:

– Главное, чтобы отец с ней ладил, мне-то что. Не мне же с ней спать.

Через пару минут, видимо, постеснявшись собственного безразличия, добавил:

– Она не вредная, не хищная, не глупая. Но самое главное, она не колет ботекс и не ходит к пластическим хирургам. Так что пусть он женится, я не против.

Как только я отковыляла в сторону кухни подальше от прикроватной тумбочки, где остался мой телефон, аппарат громко заиграл марш горного короля из «Пер Гюнта». Кто бы это мог быть? Я бросила взгляд на часы в прихожей: еще не было и девяти утра. В обычный день звонки в такое время отнюдь не были редкостью, но сейчас мне никто не звонил так рано, все, видимо, считали, что моя плюсневая кость ни за что не срастется, если ее так рано будить.

– Не спишь? – прозвучал в трубке постоянный вопрос всех полуночников и любителей звонить в неурочное время.

– Уже нет, – спокойно ответила я. – Неужели пожар?

– Хуже. Вставай, жди меня, я скоро буду.

– Вообще-то я еще даже не умывалась, – попыталась отбиться я, хотя и понимала, что это тщетно.

– Пока я доеду, умоешься. Потом будет не до того.

Столь бесцеремонное поведение я могла позволить только одному человеку – моей подруге детства, а потом и однокурснице Тае Кутиевой. Я ее знаю столько, сколько помню саму себя, потому что мы жили в одном доме, ее родители были однокурсниками моей мамы (и отца – соответственно), дружили с незапамятных времен, а потом всю жизнь вращались в одной юридической тусовке. Между нами с Тайкой ни условностей, ни церемоний нет. В студенческие годы Тая могла явиться к нам в половине третьего ночи, зная, что мама вряд ли воспримет ее визит в негативном ключе, и заявить, давясь рыданиями:

– Ксюха, я никогда его не любила! Я только сейчас это поняла! На что я потратила полгода своей жизни!

Я старалась не остаться в долгу. Я могла, например, излишне впечатлившись ночным просмотром «Крестного отца», утянуть домашний телефон в кухню, чтобы мама не проснулась, набрать номер и сказать:

– Ты знаешь, Тайка, все-таки Аль Пачино самый красивый мужчина в мире.

– Он слишком маленький, – спросонья заявила тогда она.

– Не беда, тебя он в компанию не приглашал, а мне бы подошел и таким, какой есть.

– Ладно, – зевнув, легко соглашалась Тая почти в три часа ночи, – я не возражаю.

Мы с ней любили друг друга иррациональной любовью. У нас было много несовпадений во взглядах на профессию и на жизнь, но по-взрослому мы никогда не спорили, это было залогом сохранения наших уникальных отношений, мы обе понимали это, хотя и никогда не произносили ничего подобного вслух.

То, что Тая заявила о чем-то, что хуже пожара, меня не слишком удивило: никогда не знаешь, что в данный момент могло так всколыхнуть ее впечатлительную натуру. Я ждала ее без всякого плохого предчувствия. Оказалось, напрасно.


Тайка ввалилась ко мне минут через сорок в крайней степени возбуждения – признак того, что она принесла какие-то новости. Однако по напряженному выражению ее лица, по тому, как старательно она отводила взгляд, мне стало понятно, что эти новости не из разряда радостных. Лицо у нее было довольно помятое. Сперва я подумала, что моя подруга этой ночью попала в какую-то переделку, но не стала задавать никаких вопросов – сейчас сама расскажет, иначе зачем приперлась в такую рань?

Тая не спешила, вернее, никак не могла начать. Полезла было в холодильник, но я обратила ее внимание, что бутерброды уже на столе, она окинула их невидящим взглядом и достала из пакета свежие круассаны, которые захватила где-то по дороге. В холодильнике ее интересовало другое: нет ли у меня случайно сливок?

– Ладно, – наконец изрекла она, – все равно когда-то придется рассказать. Что-то мне не по себе.

– Похмелье? – кратко осведомилась я.

– Совсем чуть-чуть, – ответила Тая, – а так просто почти всю ночь не спала. Ладно, ты все равно узнаешь, пусть лучше от меня…

– Да что случилось-то? – наконец не выдержала я.

– Вчерашний праздник у твоего отца закончился полной катастрофой, – выпалила она.

– Я надеюсь, все хотя бы живы?

– Живы-то, может, и живы… – уклончиво промямлила Тая, – но там полный ужас.

– Ты всегда умела толково и доходчиво ввести в курс дела, – съехидничала я.

– Я расскажу. Толково и доходчиво. Все, что знаю.

– Ты что, была у отца? Почему мне не сказала?

– Ты с ума сошла! Я бы сказала! – возмутилась Тайка. – Разве я от тебя когда-то что-то скрывала?

– Откуда же ты знаешь, что там было? Время-то еще раннее, – я выразительно взглянула на часы.

– Мир не без добрых людей, я еще ночью все знала, звонить не хотела.

– Это трогательно.

Тая была права. Юридический мир только кажется таким обширным. На деле же он, несмотря на многолюдность, тесен до крайности, все в нем связаны какими-то узами, все кем-то кому-то приходятся: учителями или учениками, однокурсниками, бывшими сослуживцами, сегодняшними коллегами, женами-мужьями, близкими или дальними родственниками, бывшими или нынешними любовниками-любовницами, друзьями, деловыми партнерами, собутыльниками или просто приятелями.

– На самом деле там все совсем не смешно, – начала Тая.


Неофициальное празднование своего торжества мой отец, Михал Михалыч Кондрашов, решил устроить дома. Без лишних гостей, только ближним кругом, без пыли в глаза, помпы и роскоши, которая никак не монтируется со статусом председателя районного суда. Михал Михалыч, к своему счастью, обладал редким для нынешних ответственных государственных деятелей чувством меры. У него имелся хороший дом, тщательно ухоженный и отделанный с большим вкусом. Достаточно просторный и элегантный, чтобы в него не стыдно было приглашать гостей человеку его положения, и вместе с тем не похожий на визитную карточку судьи, у которого сразу же хочется спросить прейскурант на его услуги.

Садик за домом вообще был таким чудесным, будто находился не в центральной части миллионного города, а где-нибудь в благостной тишине загородной усадьбы. На лужайке позади дома и собирались накрыть праздничные столики. Пока моя сломавшаяся плюсневая кость не обеспечила мне неожиданный больничный и предполагалось, что я буду присутствовать на торжестве, Инга то и дело звонила посоветоваться. Некоторое время назад я была на подобной вечеринке и очень хвалила какой-то гриль-кейтеринг – какой именно? Я знала, у кого именно можно заказать настоящую ягнятину – не поделюсь ли номером телефона? Мои советы ей требовались постоянно, хотя в доме имелся профессионал по части организации праздничных вечеров. Какое вино лучше? И стоит ли охлаждать красное? Это, конечно, не положено, но ведь лето и многие любят прохладное вино. Я должна была оценить новые ротанговые полукреслица для сада, в которых будут сидеть гости, присоединиться к окончательному обсуждению меню. Высказать свое мнение по поводу дресс-кода для гостей, для чего нужно было решить, как позиционировать вечеринку: как светское мероприятие или как хоть и праздничный, но все же пикничок? На гирляндах я сломалась. И в переносном смысле, и в прямом. Я понимала, что Инге, как будущей хозяйке дома, не хотелось сплоховать, а посоветоваться было не с кем: собственные подружки, видимо, не годились, так как не знали вкусов и пристрастий Михал Михалыча, с друзьями будущего мужа она не была знакома, а если кого и знала, то шапочно. Оставались Стасик и я. К тому же мы с Ингой были в одной возрастной категории, так что на роль советчицы я подходила идеально. В общем, подготовка к празднику была основательной, и я даже представить себе не могла, что там пошло не так.

Тая заверила меня, что в смысле организации, меню и прочего все как раз было на высоте. Праздник устроили в субботу, так что опоздавших по уважительным причинам не было, а просто так на торжество к Кондрашову никто опаздывать бы не стал, так что гости собрались вовремя. Как и планировалось, был только избранный круг: папины родители (то есть мои дед-фанфарон со своей напудренной бабкой), кое-кто из близких друзей, кое-кто из коллег, с кем отца связывали не только рабочие, но и добрые человеческие отношения. Парочка приятелей Стасика, которым отец охотно покровительствовал. Меню было изысканное, но без излишеств. Черной икры и крабов не подавали, но гостей угощали достойно: на огне жарили ягнятину, розовую форель, крупных креветок и разнообразные овощи, на столах красовались блюда со свежими салатами, говяжьими языками, холодными перепелками с чесноком. Французские вина и хороший виски, фрукты и свежие ягоды. В общем, все как в лучших домах. Стасик организовал джазовый квартет. Дамы были в нарядных платьях, но Инга, к плохо скрываемому удовольствию Михал Михалыча, затмила всех. Молодая, свежая, гибкая, она умела быть эффектной даже в джинсах и белой рубашке, но ради праздника будущего мужа она постаралась выглядеть впечатляюще. Инга красивая женщина. У нее длинная шея, лучистые серые глаза, необычное, запоминающееся лицо без малейшего намека на накладные ресницы и модные салонные брови. Никаких уколов красоты Инга тоже не признавала, она источала естественную прелесть очаровательной, уверенной в себе женщины. Даже цвет волос у нее был натуральный, такой, что и закрашивать-то грех – редкого соломенного оттенка. В доме отца она появилась года полтора назад, причем привел ее Стасик, у которого по какому-то случаю собралась на шашлыки довольно разношерстная компания. Ингу он и сам до того не знал, она оказалась подружкой чьей-то подружки – Стасик общительный мальчик и любит пестрые, интересные компании. Разумеется, Михал Михалычу среди его друзей делать было нечего, но он на правах хозяина все-таки поприветствовал молодых людей, которые расположились в садовой беседке, ожидая, пока пожарится мясо. В день помолвки – то есть семейного ужина, когда отец и Инга сообщили о своем решении, – Михал Михалыч признался, что обратил внимание на Ингу сразу, как только ее увидел. Она с первого взгляда поразила его своей естественностью и непосредственностью, красотой и хорошими манерами. Одним словом, имела место любовь с первого взгляда. Инга мгновенно почувствовала заинтересованность во взгляде большого человека, откликнулась… В общем, отец в тот вечер вкушал шашлыки вместе с молодежью, показывал девушке сад, хвастался своими кошками и выводком котят, они долго разговаривали. Ну а потом все пошло как-то само собой. К 55-летию будущего мужа Инга приобрела потрясающее платье – серо-серебристое, шелковое, с вставками из кружев более темного оттенка. Платье было узким в талии, открывало безупречную шею и гибкую спину, нижняя его часть спадала свободными фалдами. За пару недель до торжества, на котором отец собирался представить Ингу гостям как будущую жену, она показывала мне ожерелье, которое собиралась надеть с новым платьем. Нитка черного жемчуга, впереди – подвеска с жемчужной капелькой, прикрепленной к нитке бриллиантом. В наличии вкуса девушке трудно было отказать.

Можно было не сомневаться, что Инга предстанет перед гостями в своем самом выигрышном виде, и ей действительно удалось блеснуть, Михал Михалыч был более чем доволен, просто счастлив. Связь с моей мамой нельзя было даже с натяжкой назвать романом, я появилась на свет только потому, что они оба были слишком легкомысленны и слишком усердно потакали своим гормонам. Это была даже не ошибка, а просто времяпровождение, последствий которого они по глупости почему-то не предвидели. Маму Стасика мой отец полюбил по-взрослому, осознанно и, видимо, всей душой. Они жили счастливо, и когда с Екатериной Сергеевной случилось несчастье, отец надолго замкнулся, ушел с головой в работу. На какое-то время он как будто заледенел. Тогда же – совпадение это или нет – он стал уделять больше внимания мне, активнее интересоваться моей жизнью и моими делами. Может, у него просто стало больше времени, может, место в сердце освободилось, но, скорее всего, близко познакомившись со смертью, проводив любимую жену в другой мир, папа начал испытывать страх за тех близких, которые остались по эту сторону. Он стал бояться их потерять. Он был рад, что у нас со Стасиком установились теплые, родственные отношения, и не было похоже, что он нуждается в ком-то еще. Он не искал женщину, и уж точно не искал Ингу. Но, когда она появилась, отец стал чаще улыбаться, у него проснулся интерес ко многим вещам, к которым он давно стал безразличен. Он весь как-то подтянулся, похудел, помолодел, модно подстригся, обновил гардероб, стал еще импозантнее, чем был раньше. Я с некоторым скепсисом отношусь к стареющим мужчинам, которые женятся на женщинах много моложе себя, но в данном случае я была только рада. Во-первых, Михал Михалыч даже в свои пятьдесят пять продолжает оставаться интересным мужчиной: у него породистое правильное лицо, небольшая благородная седина в смоляных волосах, величественная осанка человека, привыкшего зачитывать вердикты. Он похож на римского патриция, даже нос с небольшой горбинкой соответствует этому образу. Во-вторых, он умен и широко образован, с ним интересно разговаривать. Кроме того, отец щедр и приятен в общении. Его было за что полюбить. Если бы мне встретился мужчина, обладающий такими качествами, вряд ли бы я думала о разнице в возрасте. Одним словом, в холодном расчете я Ингу не подозревала, в конце концов папа – не миллиардер, хотя, конечно, зарабатывает, как все судьи, хорошо, имеет отличный дом, связи, статус…

Но я отвлеклась. Тая тем временем благополучно миновала твердую почву первой части праздничного банкета, на которой уверенно себя чувствовали нарядные веселые гости и хозяева. После основной части великолепного угощения слушали музыкантов, танцевали, рассказывали юридические байки и просто беззаботно болтали. Ни слова о ковиде, угрозах новых санкций, инфляции. В общем, все шло так, как и должно быть на хорошем, удавшемся банкете. Инга быстро со всеми перезнакомилась и, судя по всему, успела произвести на друзей отца явно благоприятное впечатление. Стасик с приятелями устроился в беседке играть в карты. Незаметно наступил вечер, кульминацией которого должен был стать какой-то особенный сюрприз, по всей видимости, музыкальный. Стас предлагал было какой-то интересный фейерверк, но отец наотрез отказался, даже обсуждать не стал. «Я судья, а не директор рынка, к чему такая помпа?» – сказал он, и тему закрыли. Стасик только пожал плечами, но судя по софитам, расставленным перед террасой, что-то более подходящее отцовским представлениям он все-таки придумал. На десерт заказали какие-то невероятные корзиночки со свежими ягодами и взбитыми сливками, на столах в маленьких вазочках появился какой-то особенный фруктовый мусс. В саду загорелись гирлянды, темнело. Банкет настолько хорошо удался, что никому не хотелось уходить. В саду было упоительно, меню оказалось так тщательно продумано, что все были сыты, но никто не объелся, дорогие напитки имели благородное воздействие, гости сделались веселы, но ни один не напился до неприличного состояния. Музыканты играли просто здорово. К наступлению сумерек из сада практически выветрились запахи еды, стало свежо, и хотелось, чтобы удивительный вечер длился до бесконечности.

Я очень живо представила себе идиллическую картину праздника и на минуту даже пожалела, что не смогла на нем присутствовать. В конце концов, бабку и деда можно было просто не замечать, как они не замечали меня всю жизнь.

– Хотела бы я знать, кто успел рассказать тебе все в таких красках и подробностях, – вложив в интонацию максимум скепсиса, заявила я. – И еще больше хотелось бы понять, какая именно катастрофа имела место? Чего ты приперлась чуть свет? Цену себе набиваешь?

– Мы как раз к ней и подобрались, – пискнула Тайка, и по тому, как она потупила взгляд, я поняла, что я рановато пожалела о своем отсутствии.

– В общем, я не знаю, как тебе все это сказать, – продолжила она, – но, по всей видимости, Стасик готовил отцу какой-то музыкальный сюрприз. Может, поздравительную песенку или что-то такое, теперь уже не узнаешь.

– Почему не узнаешь? – строго спросила я. – Узнать нельзя у покойника, а разве кто-то умер?

– Не перебивай, – окрысилась Тая, – а то ничего не узнаешь. В общем, заиграла какая-то латинская музыка, кто-то стал спрашивать, куда подевался Стас. Да не кто-то… Его приятель, с которым он работает, он его искал.

В саду было установлено несколько небольших софитов, они освещали площадку, на которой расположились музыканты, периодически их поворачивали на лужайку, где танцевали гости, или в сторону стола, когда кто-то просил слова, чтобы произнести важный тост. Стасика пару раз окликнули, он не отозвался, и тогда кто-то – неизвестно, кто именно, в темноте этого не было видно – направил луч на веранду. И Стасик мгновенно нашелся.

Картина, представшая глазам публики, была до того абсурдной, что в реальность происходящего невозможно было поверить. По саду короткой волной прокатился гул голосов, но дальше воцарилось гробовое молчание. Стасик на веранде был не один – с Ингой. Без пяти минут пасынок одной рукой держал будущую мачеху за волосы, другая терялась где-то в складках ее нарядного платья. Характер движений не оставлял никаких сомнений в том, чем именно занимается парочка, которая секунду назад находилась в полной уверенности, что ее никто не видит, потому что темно, и не слышит, потому что играет музыка. Та часть веранды, где предавались половому удовольствию подлые прелюбодеи, утопала в тени, и свидетелей у тайного совокупления не было бы, если бы не луч света, направленный прямо на то место, где желание застало любовников. Ничего более нелепого нельзя было и придумать. И объяснения сцене, представшей глазам гостей, тоже не было. Разве что молодые люди стремились получить какой-то особенно мощный оргазм, находясь, пусть и невидимыми, в самой гуще людей. Особенную мерзость сцене придал тот факт, что из двоих ее участников испугалась только Инга, а Стас, судя по всему, несмотря на направленный прямо ему в лицо луч, благополучно и с большим удовольствием закончил то, ради чего там оказался.

Сказать, что присутствующие были ошеломлены, это не сказать ничего. Не все стали свидетелями отвратительного происшествия, но те, кто видел – видели достаточно. Остальные вошли в курс дела мгновенно. Послышался громкий всхлип Инги, после чего она в течение нескольких секунд скрылась в темноте. Стасик неровными шагами удалился в глубь дома: то ли он действительно был пьян, то ли вовремя догадался изобразить алкогольную невменяемость, понимая, какое объяснение ему предстоит с отцом. Михал Михалыч, наверное, с минуту стоял как вкопанный, не шевелясь и, казалось, даже не дыша, потом еле слышно пробормотал извинение и покинул место своего позора. Его матушка хотела последовать за ним, но муж довел ее, плачущую, до ближайшей скамейки и стал вызывать такси. Ее судорожные всхлипывания и попытки последовать за сыном он решительно пресекал строгим: «Не надо! Не трогай его!» Первый молчаливый шок сменился тихими голосами, среди которых были слышны переговоры со службой такси и недоуменные возгласы: «Невероятно!», «Невозможно поверить!», «Всегда был такой хороший мальчик!». Высказывалось предположение, что виной всему перебор по части употребления виски. Еще несколько минут гости переминались с ноги на ногу в саду, выпили для снятия стресса по последней рюмке, потом стали приходить сигналы о подаче такси, и публика стала двигаться к выходу. Разумеется, в такой ситуации прощаться с героем праздника никому и в голову не пришло.


Тая, как носительница плохих новостей, вся скукожилась и сжалась, будто от размеров ее тела зависела тяжесть удара, который она мне нанесла. Будто это она соблазнила невинного мальчика в день рождения его отца, и ей стал невыносим груз собственной вины. Тайкин вид объяснялся на самом деле куда проще: ей стало жалко меня. Меня словно размазало по стулу, на котором я сидела. Должно быть, я выглядела совсем несчастной, и что удивительно – не могла издать и звука. Обычно в критической ситуации я за словом в карман не лезу, адвокат все-таки.

– В общем, как-то так, – подытожила Тая, чтобы пауза не была столь мучительной, – Инга исчезла. Хотя вряд ли кто-то ее искал. Стас дома не ночевал, телефон отключил.

– Еще не хватало, чтобы ночевал… – прорезалась я. – Тай, ответь, пожалуйста, от кого ты знаешь все эти подробности? Пойми, сейчас не та ситуация, чтобы что-то скрывать.

– Да я не скрываю. От Виты.


Вита (которую на самом деле зовут Викторией) в свое время, собственно, и затянула Стасика в бизнес развлечений. Он не горел желанием учиться, и своей властью отец этого нежелания изменить не мог. Стас болтался между разными темами и направлениями, не в состоянии ни на чем остановиться и осознать, к чему имеет хоть какие-то склонности. С горем пополам мальчика определили получать универсальное образование в платный коммерческий институт на заочное отделение. Финансово зависеть от отца Стасу не хотелось, и в поисках заработка он потянулся к одному из своих ближайших приятелей – Игорьку Капустину. В то время Вита, старшая сестра Игорька, имеющая несколько специальностей в бьюти-сфере, находилась в состоянии оглушительного конфликта с фирмой, на которую работала. Не буду вдаваться в подробности того, как организован так называемый свадебный бизнес, куда входит и организация самих торжеств, и подготовка невесты. Вита делала навороченные прически и макияжи, у нее были свои фотографы и стилисты, с которыми она сотрудничала. Она работала с фирмой, которая организовывала рестораны, фейерверки, лимузины, музыку и все прочее. А потом оказалось, что ей, несмотря на все ее дипломы и сертификаты, отдавали самые дешевые заказы, да еще и ухитрялись обманывать. Разгорелся скандал, и Вита решила уйти в свободное плавание. Конкурировать с бывшими партнерами ей было бы сложно, и она решила с помощью мальчиков развить собственное направление – организацию вечеринок. Почему обязательно зацикливаться на свадьбах, там уже сложилась и сработалась такая «мафия», которую они переиграть не смогут. Игорек и Стасик распределили обязанности и начали с нуля. С первыми клиентами им, кстати, здорово помогли добрые знакомые Михал Михалыча, согласившиеся поручить проведение корпоративных мероприятий новой молодой фирмочке. Мальчики старались, постепенно стала складываться репутация. Если речь шла о дне рождения или юбилее, Вита была при деле, а вот корпоративные вечеринки поначалу проходили без нее, пока ей не пришло в голову предложить одной крупной фирме свое участие. Конечно, сделать укладку каждой участнице банкета просто нереально, но если общество не слишком многолюдное, то предложение пройтись специальной пудрой по заблестевшим личикам или подчеркнуть глазки перед фотографированием принималось охотно. С появлением соцсетей женщины стали проявлять болезненный нарциссизм во всем, что касалось публичного предъявления своего незабываемого образа. Вита чувствовала, где прячутся деньги и где нужно копать, чтобы их извлечь. В общем, они сработались. На юбилей Михал Михалыча ее, естественно, никто не приглашал: вместе с Игорьком они были одновременно гостями Стасика и ответственными за проведение мероприятия. Кейтеринг, музыка, свет, обслуживание за столом – все это было незаметно, но это было. Если бы не было, тогда было бы заметно.

Моя Тая хорошо знала Виту, потому что стриглась и красила волосы у нее, наверное, уже лет десять. Тая была непредсказуема в своих планах относительно своего образа, Вита ее понимала, так что они обе держались друг за друга.

– Она там была до последнего, хотя обычно до конца мероприятия никогда не задерживается. Но тут другое дело. Во-первых, просил Стасик, во-вторых, в саду было так хорошо и вкусно, что ей и самой не хотелось уходить.

– Она сообщила тебе о том, что произошло, еще ночью?

– Да, но очень поздно, мы проговорили с ней больше часа. Они с Игорем искали Стаса. Не нашли.

– Что ж ты мне звонить не стала?

– А смысл? Устроить тебе бессонную ночь? Зачем? Ты ведь все равно ничего не смогла бы изменить. Стас отключился, ты в любом случае не сможешь с ним связаться.

Я машинально потянулась к телефону. Бесполезно.

– Он не ответит, – сказала Тая. – Как ты себе это представляешь? Что он скажет в свое оправдание?

– Но где он может быть?

– Да мало ли… Гостиниц, что ли, в городе нет? Деньги-то у него имеются, неужели не найдет где перекантоваться? Вопрос в том, что дальше. Боюсь, твой отец его не простит. Если бы он ее просто трахнул, еще полбеды, но он его перед людьми опозорил. И жестоко. Нет, не простит.

С каждой минутой ситуация казалась все более драматичной. Постепенно приходило понимание того, что произошло. Мой отец не деспот, не самодур, он не полоумный диктатор и не домашний тиран. Но профессия научила его смотреть на мир под определенным углом зрения. События для него делятся не по признакам: приятное – неприятное, полезное – вредное, мелкое – значительное. С годами для него главным фактором оценки какого бы то ни было действия стал признак «законно – незаконно». Не всегда, но часто это совпадало с пониманием того, что правильно, а что нет. Что справедливо, а что не очень. Отец не мыслил себя вне жестких норм поведения и принципов, которыми можно или нельзя руководствоваться в жизни. В разговорах он признавался, что законность и справедливость совпадают не всегда, но даже это не повод искать справедливости вне закона. В данном конкретном случае Стасик нарушил все мыслимые и немыслимые нормы, которые для отца были священны. Я адвокат и имею взгляды, несколько отличные от отцовских, но тут ведь любому ясно, что Стас нарушил заповеди, которые никогда не может преступить человек, имеющий совесть. Он не просто предал отца, соблазнив его женщину, он унизил его с изощренной, садистской жестокостью. На празднике, где присутствовали родители, старые друзья, коллеги. В особенный, значительный день. У меня все это не укладывалось в голове, ведь Стасик никогда не был злым. Он любил отца, проявлял дружелюбное отношение даже к посторонним людям. Мне казалось, что его ангельская внешность стопроцентно соответствовала его характеру. Шутник и озорник, да. Но при этом ласковый, даже нежный мальчик. Внимательный, не жадный, всегда готовый поделиться тем, что у него есть. Боже мой, неужели я так ошибалась в оценке брата? Но ведь такого же мнения о нем были все окружающие! Как это могло быть? Ошибаться может кто-то один, но не все вокруг!

Но если мой мозг буквально взрывался от невозможности представить себе степень подлости собственного младшего брата, к которому была нежно привязана, то думать о том, каково сейчас отцу, было просто невыносимо. Его предали два самых близких человека, его унизили на глазах у тех, кем он, безусловно, дорожил. Конечно, сейчас он опустошен и раздавлен, но меня волновал вопрос: могу ли я что-то сделать для того, чтобы хоть как-то облегчить его состояние? И ведь по телефону этого не выяснишь. Может быть, этого вообще никак не выяснишь, но если уж пытаться, то только лично. Я бы поехала к нему и на костылях, вести машину я не смогу, но неужто я не в состоянии забраться в такси? Вопрос только в том, готов ли отец сейчас разговаривать с кем бы то ни было на столь болезненную тему? Захочет ли он обсуждать все это со мной? Сможет ли? Нетрудно догадаться, что сейчас он подавлен и вряд ли до конца осмыслил произошедшее накануне. Но ведь просто промолчать тоже не годится. Я не могу притвориться, будто ничего не знаю. Не могу сделать вид, что ничего страшного не случилось.

Тайка вскоре ушла, и я осталась один на один со своими размышлениями. Отец тоже наверняка отключил телефон, чтобы не слышать слов сочувствия. Думаю, что в оправданиях он нуждается еще меньше. Как же быть? На всякий случай я все же набрала номер, и на мое удивление отец взял трубку.

– Как быстро расползаются плохие новости, – вместо приветствия сказал он, – ты ведь уже все знаешь?

– Знаю, папа, но ничего не понимаю, – я постаралась сохранить спокойный тон, будто речь шла о чем-то обыденном, – вроде бы раньше никто из нас не напивался до такой степени.

– Думаешь, дело в пьянке? – горько усмехнулся он. – Это было бы слишком просто. В любом случае я пока не готов говорить на эту тему, мне нужно какое-то время, чтобы…

– Я все понимаю, папа, я не буду к тебе лезть. Просто я хотела, чтобы ты знал, что мне не все равно, не безразлично то, что произошло.

– Спасибо, я это ценю, Ксения, – отозвался отец, – скажи, а ты не знала Ингу до того, как я с ней познакомился? Кто вас вообще познакомил: я или это произошло когда-то раньше? Постарайся вспомнить.

– Тут и стараться нечего, – уверенно сказала я, – я узнала ее, только когда вы с ней начали встречаться. А ты подозреваешь, что они были знакомы со Стасом раньше?

– Я этого не исключаю. В конце концов, она впервые появилась у нас как подруга кого-то из Стасовых гостей. Вопрос только в том, зачем он привел ее в наш дом? Просто так или с какой-то целью? Ладно, давай пока не будем углубляться. Мне нужно время, сейчас мне хотелось бы побыть одному.


Я порадовалась его выдержке и спокойствию. И хотя это было обычным его состоянием, в гневе и раздражении – и уж тем более в истерике – я его никогда и не видела, но события, произошедшие вчера, могли служить достаточным основанием для хотя бы частичной утраты самоконтроля. Я отметила, что вряд ли в аналогичной ситуации смогла бы сохранять такое же хладнокровие. Но Михал Михалыч Кондрашов умел держать себя в руках. Это вовсе не означало, что его сердце в этот момент не сжималось от боли, просто он умел этого не показывать. Судейская работа научила его глубоко прятать эмоции. И искать мотивы, причины даже там, где это особенно трудно. Перво-наперво он заподозрил сына и несостоявшуюся жену в том, что их связь – не результат необузданного порыва, не глупая выходка не контролирующих себя пьяных людей. Он предположил, что Стас привел Ингу домой с определенной целью. Познакомить с отцом? Устроить их брак? Но зачем, если он сам спал с ней? Вопросов и так было много, но отец наверняка сформулирует и другие, ведь он жил с веселой парочкой бок о бок и сейчас наверняка вспоминает в мельчайших подробностях все детали их совместной жизни. Может, так и лучше. Пусть лучше работает мозг, тогда сердце имеет шансы не разорваться. Небольшое затворничество пойдет папе на пользу.

Думая об этом, я не знала, что столь необходимое отцу уединение будет прервано самым неожиданным и трагическим образом.


Мне оставалась последняя неделя в гипсе, и я начала постепенно готовиться к выходу «в свет»: вычленила первостепенные рабочие вопросы, покрасила голову, в день снятия гипса запланировала коррекцию ногтей. Я раздумывала над списком текущих дел, когда позвонил дед. Вообще-то первым он звонит мне дважды в год: в день моего рождения и 8 Марта. Если он и делает исключения, то ради каких-то особенных случаев или «по делу». Я удивилась, разговаривать с дедом не хотелось, но я, конечно же, взяла трубку. По его глухому голосу с первых секунд стало понятно, что что-то произошло.

– Ты все еще в гипсе? – хрипло откашлявшись, спросил он.

Трогательная осведомленность деда меня сильно удивила. Оказывается, он знает, что у меня сломана нога! Я не стала это комментировать, просто ответила:

– Последнюю неделю дома сижу, скоро снимут. Что-то случилось? Я тебе нужна?

На миг в трубке воцарилось молчание, однако мне показалось, что на этом фоне стало слышно тихое бабкино поскуливание. Учитывая обстоятельства празднования позавчерашнего отцовского юбилея, мне вдруг стало страшно.

– Там Стасика нашли… – еле-еле выдавил дед, – Миша туда поехал.

– Что значит «нашли»? Кто и зачем его искал? И куда поехал папа? Что случилось, в конце концов!?

– Стасика нашла полиция, – прохрипел дед, – он мертв. Отец поехал туда.

– Как мертв? Что с ним случилось?! Где его нашли?! – закричала я.

– Я ничего не знаю, Миша больше ничего не сказал, только просил, чтобы я сообщил тебе.

– Ты точно больше ничего не знаешь?

– Нет, не знаю, – прошелестел дед и заплакал. Подвывание бабки становилось все громче, и я нажала отбой.

Теснота юридического мира, где все про всех знают, иногда оказывается полезной. У меня ушло не более получаса, чтобы выяснить все, что было известно по интересующему меня на данную минуту вопросу.


На самом деле Стасика нашла не полиция, его обнаружила Люся, которая приходит в клуб «Лунная дорога» ранним утром, проветривает помещения, находит бутылки, оставленные где попало, презервативы, упаковки от гадкой синтетической наркоты, которой тут – на любой вкус, собирает все это добро в большие пластиковые мешки, выносит их на мусорку и только после того приступает к уборке. Первое время брезгливость брала свое, и Люся думала, что долго на этой работе не задержится. Ее коробило от одного вида использованного презерватива, омерзительно было прикасаться к нему даже в перчатках, а если где-нибудь в темном углу она находила шприц, ее охватывало горькое чувство: вот еще одна молодая жизнь скатилась под откос. Потом Люся привыкла. Платили ей хорошо, в других местах уборщицы получают меньше, а деньги были нужны, на счету каждая копейка. Да и график позволял совместительство. Днем и вечером в «Лунной дороге» шуршали другие уборщицы, молодые, в основном приезжие. Старых и страшных не брали, наверное, потому что молодых пользовали еще каким-то образом. У черного входа, привалившись спиной к стене унылого здания, спал мальчик. Люся только мельком на него взглянула: ясно, что пацан отрубился, но ничего – не зима, не замерзнет. Подобные картины тут не такая уж редкость, хоть охранники и выдворяют всех к моменту закрытия, но случается, что кто-то оказывается не выдворяем. Ну не может человек уйти, что ты с ним сделаешь. Так что не подобранный с вечера живой мусор периодически появляется, с фасада редко, со стороны двора – чаще. Обычно Люся обходила таких «клиентов» стороной, мало ли что им – упоротым – с дурману привидится. Но сейчас Люся присмотрелась: мальчик-то приличный какой, в «Лунную дорогу» такие не ходят. Бывало, вызывали ее во время работы клуба, видела она здешнюю публику. Спящий парень явно не тутошний клиент. Люся на минуту задержала на нем взгляд: светло-бежевый пиджачок явно из дорогих, руки холеные, на безымянном пальце серебряное кольцо с бриллиантиком, длинные волосы тщательно промыты, красивой волной спадают на плечи. Татуировок не видно. Лицо… Лицо бледное, чистое, ангельское какое-то… Красивое. Люся осторожно ткнула парня в плечо:

– Просыпайся, утро уже.

Никакой реакции. Ладно, подумала женщина, сам проснется, видно, не отпустило еще.

Люся собрала вчерашнюю дрянь, потащила пакеты в мусорку, бросила взгляд налево от двери. Мальчик все еще сидел, спал. Нет, это не дело, сейчас придет охрана, обдерут его до нитки, карманы обшмонают, возьмут все что есть, кольцо с пальца стянут. Надо будить. Люся дотронулась до плеча, нет реакции, чуток пошумела, тоже не помогло. Может, ему «Скорую» нужно вызвать? Был бы на его месте обычный татуированный придурок с ублюдской рожей, она бы вмешиваться не стала. Так им и надо, обдолбанным козлам. Но мальчик был такой домашний, чистенький, красивый, что просто пройти мимо невозможно – жалко пацана. Люся потрогала ему лоб и в ужасе отпрянула. Для верности еще раз потрясла за плечо, парень завалился на бок, упал. Из кулака выпала маленькая пластиковая упаковка. Тут Люся поняла, что мальчик мертв, и побежала звонить в полицию.

В кармане молодого человека нашли паспорт на имя Станислава Михайловича Кондрашова. Заглянули в его смартфон, увидели фото с отцом, и сомнений не осталось – сын председателя районного суда, причем именно того района, где и найден труп. Позвонили Михаилу Михайловичу, попросили опознать тело. Труп отвезли в морг, а в следственном отделе решили, что, учитывая статус отца, дело обязательно заберут наверх, в управление. Это вопрос часа, от силы двух.


– Тебе надо поехать к отцу, побыть с ним какое-то время, – сказала мама в ответ на мое сообщение, – он ведь там совсем один. Хочешь, я за тобой заеду, отвезу тебя к нему?

– Я не уверена, что он сейчас хочет кого-то видеть, я пока не смогла ему дозвониться.

– В такой ситуации не нужно спрашивать, приехать или нет. Ты его дочь, причем теперь единственный его ребенок, ты должна быть рядом в тяжелую минуту. Ему сейчас нужно будет с кем-то поговорить. Он сейчас не может поверить в реальность происходящего, тебе нужно его поддержать.

– Вряд ли я смогу его успокоить.

– Успокоить его не сможет никто, твое дело просто быть рядом, чтобы он знал, что он не один.


Я положила в сумку смену белья на случай, если останусь ночевать, взяла кое-что из одежды. Пока я то ковыляла, то прыгала на одной ноге, появилась мама. Вид у нее был серьезный и даже печальный. Хотя Стасик и был ей совершенно посторонним человеком, но мама вообще близко к сердцу принимала, когда умирают молодые люди.

– Пока нет никаких подробностей? – спросила она, садясь за руль. – Пристегнись. Тебе удобно?

– Ты про какие подробности спрашиваешь? О смерти Стасика? Я надеюсь услышать что-то новое от отца. Я знаю только название клоаки, где его нашли. И что внешних следов насильственной смерти нет. Больше пока ничего.

Я рассказала о скандале, произошедшем на папином юбилее, сразу, как только узнала сама, так что мама была в курсе. Тогда она не стала комментировать события, просто сказала: «Фу, какая гадость», и больше мы к этой теме не возвращались. Теперь она, как настоящий юрист, начала сопоставлять факты.

– Стасик с тех пор не появлялся дома?

– Не знаю, мам, думаю, нет. А там уж…

– Странно это как-то. Сначала он выкидывает омерзительный фортель, который, судя по твоим рассказам, совсем не в его духе, причем делает плохо и отцу, и этой девице, и самому себе. Во имя чего? Зачем? Потом неожиданно погибает по неизвестной причине. Как-то все это нелепо и очень странно. Ты веришь в то, что эти события не взаимосвязаны?

– Если честно, нет. Не верю. Но это мы с тобой после обсудим. Сейчас у меня слишком мало информации.

Остаток дороги мы молчали.


Дверь нам открыла заплаканная Клавдия, папина помощница по хозяйству. При виде меня она открыла рот, чтобы что-то сказать, но когда за моей спиной показалась мама – а Клавдия вряд ли могла знать ее в лицо, – домработница предпочла промолчать, только жестом пригласила нас в отцовский кабинет. Я решила отстать от мамы, задержавшись в гостиной, чтобы она выразила свои соболезнования тет-а-тет. Я-то собиралась остаться, так что могла и подождать. Оказавшись наедине со мной, Клавдия дала волю чувствам – залилась слезами не на шутку.

– Как же так? – причитала она. – Он ведь никогда ничего такого не употреблял, что за бесы его разожгли?

– А откуда известно, что он что-то употреблял? Для экспертизы еще рановато.

– Да я точно не знаю, краем уха слышала, Михал Михалыч говорил… – всхлипывала Клавдия, – может, я не так что-то поняла. Я должна тебе пожаловаться, он не стал обедать и сказал, что не будет ужинать. Я знаю, что потом ему будет плохо. Тебе надо как-то повлиять.

– Постараюсь. Коньяку у вас нет?

– Тебе или ему?

– Мне.

– Есть, конечно, сейчас принесу…

Клавдия вышла, и в этот момент в гостиной показалась мама.

– Иди, дочь, – сказала она и положила мне руку на плечо, – не бойся, он хорошо держится.

– Сейчас, только коньяку выпью.

– У него на столе стоит начатый коньяк, с ним и выпьешь.

– И с ним я тоже выпью, – пообещала я, прислушиваясь, не идет ли Клавдия.

Мама чмокнула меня в щеку и ушла, а я почти залпом выпила свою порцию и поковыляла в кабинет, так и не придумав, что сказать отцу – коньяк расширил сосуды, но прилива мысли так и не обеспечил…

Оказалось, ничего придумывать было и не нужно. Отец не нуждался в словах утешения. У него было скорбное, осунувшееся лицо, красные глаза, но за своим замечательным, мощным дубовым столом он сидел прямо, внимательно глядя в ноутбук. Подойдя ближе, я увидела, что он листает какие-то фотографии, что-то записывает. Я обняла его за плечи, и он поцеловал мне руку. В словах необходимости не было.

– Клавдия сказала, ты совсем ничего не ел, – все же заговорила я, – желудок будет болеть.

– Это не принципиально, пусть болит, – согласился отец.

– Папа, это не подход, не нужно добавлять проблем, достаточно тех, что уже есть.

– Ты права, моя взрослая умная дочь, – вздохнул отец, – теперь единственная.

У меня навернулись слезы, но давать им волю было нельзя, пусть отец сначала хоть немного поест, поплачем потом.

– Сказать Клавдии, чтобы принесла что-нибудь сюда? Или будем ужинать как взрослые?

– Как взрослые вряд ли, – буркнул отец, – дай бог, чтобы мне хоть что-то в горло пролезло. Давай здесь, заодно посмотрим кое-что.

Из предложенного Клавдией я выбрала свежий хлеб, холодные телячьи котлеты и только что пожаренные горячие кабачковые оладьи. И оказалась права – отец без протеста съел бутерброд с котлетой и, продолжая поиски в ноутбуке, незаметно смел с блюда несколько оладушков. Я более или менее успокоилась, по крайней мере приступа, который мог бы наступить из-за нарушения режима питания, не будет.

– Ты хотел, чтобы я что-то посмотрела, что ты имел в виду?

– Я уже почти готов. Или даже готов, – сказал отец, отрывая взгляд от экрана, – поставь себе вон тот удобный стульчик и присаживайся рядом. Посмотри свежим взглядом.

– Что это? Твой юбилей? – почти не удивилась я.

– Да, это тот самый пресловутый праздник, который лишил меня и будущей жены, и сына, – серьезно и очень спокойно ответил отец.

Мне оставалось только подивиться отцовскому самообладанию: его предали самые близкие люди, а в его суровой интонации нет ни одной истерической нотки. У него погиб сын, а его голос даже не дрожит, хотя – видит бог – его страдание глубоко и подлинно.

– Что ты ищешь на этих фото?

– Я хочу понять, кто автор и организатор этой шуточки.

– Ты имеешь в виду…

– Да, именно это я имею в виду. Никто не узнал бы, что происходит на террасе, все гости веселились, слушали музыку, танцевали и пили. На террасе было темно. Если бы некто не направил туда луч софита, вся постыдная сцена так и осталась бы тайной. И тут два варианта. Либо этот неизвестный не был уверен в том, что происходит на террасе, мог только догадываться, но степени дерзости любовников себе даже не представлял. Он просто жестоко подшутил. Настолько жестоко, что, наверное, и сам подивился результату. И другой вариант: этот некто знал, что там происходит, и хотел разоблачить эту парочку. Третьего варианта нет. Во всяком случае, я его не вижу.

– Честно говоря, я тоже. Так ты думаешь, что смерть Стаса как-то связана с тем происшествием?

– А ты в этом сомневаешься? – усмехнулся отец. – Она связана в любом случае, какова бы не оказалась причина смерти.

– Я не могу делать предположения, у меня слишком мало информации.

И отец рассказал о том, как было обнаружено тело, как уборщица Люся сочла, что приличный мальчик просто перебрал с алкоголем или каким-то веществом и отключился.

– Видимых следов насильственной смерти нет, – продолжал отец, – следов борьбы тоже. В руке у него был зажат маленький пакетик, его забрали на экспертизу, но предположительно в такие пакетики в этом заведении расфасовывают синтетическую дурь.

– Папа, но ведь наш рафинированный Стасик никогда не посещал подобные заведения!

– Откуда мы можем знать, что он делал и куда ходил. Оказалось, мы очень мало о нем знаем, – возразил отец.

– Может быть, но я навела справки: «Лунная дорога» – это низкопробная клоака, дно. Посещение таких мест было не в его стиле. Мне тоже сказали, что там можно разжиться синтетикой, но я уверена, что Стас никогда не употреблял таких веществ. От этой дряни у людей отлетают мозги, понимаешь? Ты когда-нибудь видел его в неадекватном состоянии? Не выпившим, не навеселе, а именно неадекватным? Я думаю, никто его таким не видел, потому что он просто побоялся бы употреблять эту дрянь. Папа, Стас слишком сильно себя любил! Если бы у него нашли кокс, я бы еще могла поверить, но синтетику… Извини, нет. Эту отраву изготавливают для сопляков, у которых нет ни мозгов, ни денег. А у Стаса было и то, и другое.

– Ты права, но нам надо дождаться. Я не исключаю, что таким безжалостным образом он хотел покончить с собой.

– Ты это имел в виду, когда говорил, что его смерть в любом случае связана с тем происшествием на юбилее?

– В том числе и это. С чем-то он не справился: либо со стрессом, либо с чувством вины. И то, и другое могло возникнуть только тогда, на празднике. Если не считать этот эпизод, его жизнь была вполне безоблачной. Я бы даже сказал, легкой.

– Опять же точно мы этого не знаем… Так что ты хотел посмотреть вместе со мной?

– Я хочу в деталях вспомнить все, что было в тот вечер. И всех гостей, которые были в доме.

– Но ты же сам приглашал их!

– Но в доме были не только те, кого я приглашал. Кого-то приволок Стас, были музыканты, обслуживание… Мне нужно составить полный и очень четкий список. Чтобы никаких сомнений.

И отец стал перечислять мне всех, кто был на фотографиях и небольших любительских видеороликах, я должна была знать всех в лицо.

– Тебе придется рассказать обо всем следователю, папа.

– Сначала я ознакомлюсь с результатами экспертизы. И пусть они сперва допросят свидетелей. После этого я подумаю.

– А что делать мне со всеми этими гостями?

– Просто подумать. Я снабжу тебя краткой информацией по каждой персоне, а ты просто поразмысли, ты умная девочка и с логикой у тебя все в порядке.

– Но я вряд ли умнее тебя, – я пожала плечами, еще не до конца понимая, куда клонит отец, – ты всех их хорошо знаешь, тебе проще делать логические выводы.

– Я не уверен, что и дальше буду так же хорошо держаться, как сейчас, – ответил судья, – и тут, я думаю, нужен взгляд со стороны, в котором не будет примеси личного отношения. «Он не мог!» или «Она не могла!» Как показывает жизнь, мы часто даже не догадываемся, на что способны наши близкие. Стас был твоим братом, твой интерес к причинам его гибели будет понятен и оправдан. А мне в любом случае придется держаться от этого дела подальше.

– Из-за твоего статуса?

– Ну, конечно.

– Так ты хочешь, чтобы я расследовала причины смерти Стаса? Но ведь я этого не умею.

– Не расследовала, а скорее составила свое мнение на основании подробностей, которые ты могла бы выяснить. А выводы мы уже будем делать вместе.

– Ты не доверяешь официальному следствию?

– Сомневаться в чьей-то компетентности у меня пока оснований нет. Что же касается доверия, то после некоторых событий это для меня вопрос очень непростой.

Мы еще некоторое время поговорили, и я почувствовала, что отцу пора остаться в одиночестве. Он сник, все чаще брал в руки носовой платок, да и коньяк медленно, но верно делал свое дело. Я проводила его в спальню и отправилась в комнату для гостей. Немного поворочавшись и поняв, что заснуть будет непросто, я поковыляла в комнату Стаса. Тихонько открыла дверь, включила бра. Что я хотела там обнаружить? Залежи синтетической дури? Чушь какая.

У Стаса было не убрано, на кровати валялись раскрытые журналы, на стульях болтались брошенные впопыхах майки, в кресле лежала раскрытая книга. Компьютерный стол с крутым ноутбуком украшали пустая бутылка из-под дорогого виски и вазочка с недоеденным арахисом в сахаре. На прикроватной тумбочке тоже было оборудовано закусочное место, по всей видимости, сугубо утреннее, там Стас ел сушеные засахаренные ягоды и запивал их розовым брютом, о чем красноречиво говорило наличие пустой бутылки, засунутой между тумбочкой и кроватью. Мой взгляд остановился на ярком пятне – огромной фотографии, взятой в рамку, на которой был запечатлен Стас в маске ныряльщика на фоне богатого живого кораллового рифа. Судя по рыбкам-клоунам, которые вились вокруг него, это было Красное море, Египет. Зная Стаса, легко было предположить, что в качестве украшения своей комнаты он выберет фото из какой-то более экзотической страны, но уж больно хорош был снимок: ярко-красные и желтые кораллы, бирюзовая вода, через которую просвечивает яркое солнце, сонмы пестрых удивительных рыбок. Я отвлеклась, глядя на изображение своего брата, но быстро взяла себя в руки. Итак, что я, собственно, ищу? Доказательства его давнего знакомства и связи с Ингой? Теперь я уже и без таковых была уверена, что Инга появилась в доме не случайно и что Стас имел с ней некие отношения. Но какое это теперь имело значение? К пониманию причины смерти брата это не приближало ни на миллиметр.

Какой бы бардак ни царил в комнате, как бы небрежен ни был мальчик в быту, каждая деталь, каждый маленький штришок говорил о том, что хозяин любил себя самозабвенно. Никаких рок-кумиров на стенах, никаких томных красоток – только собственное фото. Дорогие напитки и лакомства тоже говорили о том, что ребенок не привык себе ни в чем отказывать. На столе валялись без чехла захватанные пальцами солнцезащитные очки из последней коллекции Dolce & Gabbana. Они стоили не меньше четырех сотен евро. Я нормально зарабатываю, но такой дорогой аксессуар никогда не оставлю пылиться без фирменного чехольчика. Хотя у Стаса это были не единственные очки, я видела его в других, не менее крутых. Я открыла шкаф: вся одежда была дорогая, новая, без признаков поношенности. Я все ощупала и пошарила везде, но тайников не нашла.

Пока мы сидели с отцом, версия о самоубийстве не казалась мне такой уж дикой. На юбилее действительно произошло нечто несусветное, и представить себе дальнейшее мирное сосуществование с отцом Стас, наверное, просто не мог. Но могло ли это стать причиной для добровольного ухода из жизни? Сейчас я уже очень сильно сомневалась в этом. Во-первых, брат зарабатывал деньги и вполне мог дистанцироваться от родителя, дождаться, пока все уляжется, пока гнев судьи угаснет. Ему это было по карману. Во-вторых, я стала сомневаться, что чувство вины перед отцом было настолько велико, чтобы наглотаться какой-то дряни. Если он знал Ингу раньше, значит, и связь их могла быть вовсе не спонтанной, о каком тогда чувстве вины вообще может идти речь? И наконец, Стасик слишком сильно любил себя, чтобы причинить себе вред, тем более смертельный. Версия начала тускнеть, расплываться, терять очертания. Может быть, отец мог бы найти в ней какое-то утешение, но не я. Я все меньше в нее верила.

На компьютерном столе лежал ноутбук, я уже не первый раз косилась на него взглядом, но представить себе, что парень, имеющий серьезные секреты от отца, будет смываться из дому, оставив доступным пусть и снабженный паролем компьютер, было невозможно. За неимением доступа к виртуальной информации я стала шарить по ящикам стола наугад. Улов не заставил меня заволноваться, содержимое рабочего стола было прозаично до банальности: папки со сценариями праздников, списки клиентов, их пожелания, блокноты с набросками сценариев, счета, выписки с банковских карт. Стоит ли все это изучать? Ответ мог быть только один: стоит, если Стас умер не своей смертью. Если имел место передоз или самоубийство, весь этот хлам не представляет никакого интереса. Надо ждать выводов следствия, однако если сыщики станут склоняться к версии о насильственной смерти – что, конечно, вряд ли, – то и компьютер, и папки будут изъяты, и я уже не смогу в них заглянуть. В верхнем ящике было два блокнота, один практически пустой. Я уже хотела отшвырнуть его за ненадобностью, но на последней странице мне попалось именно то, что я искала: пароли ко входу в ноутбук, соцсетям, сайту Госуслуг, личному кабинету в телекоммуникационной компании и так далее. Стасик не пытался запоминать пароли, он записал их в блокнот. Я поступала точно так же. Одно время я заносила пароли в телефон, однако вовремя спохватилась: если у меня украдут гаджет, то воры заодно получат возможность войти в мой личный банковский кабинет. Я удалила все циферки из смартфона и переписала их в блокнот, лежащий среди внушительной кучи моих рабочих бумаг. Даже самый дотошный домушник не станет в них копаться. Стас рассуждал точно так же. Я включила компьютер, нашла пару свободных флешек и стала копировать все подряд: фотографии, рабочие документы. В соцсетях я покопаюсь позже, из дома.

Возвращаясь к себе в комнату, я решила взглянуть на витражное стекло двери отцовской спальни. Ночник не горел, в комнате было совершенно темно. Неужели судье удалось заснуть? Я очень сомневалась, что мне удастся повторить его подвиг. Если в Стасиковой комнате мои глаза уже начали слипаться, то едва моя голова коснулась подушки, сон улетучился. Отец не верит в то, что Стаса могли убить, и если бы не гнусная выходка братца на юбилее, я бы тоже не верила. Кому мог помешать такой милый, такой безобидный мальчик? Но оказалось, мы все чего-то важного об этом славном мальчике не знали. Мне стало казаться, что исподволь, как-то исподтишка, отец будет всячески поддерживать версию о передозе. В его интерпретации картина будет такой: Стас совершил ужасный поступок, не знал, как помириться с отцом, пустился во все тяжкие. А поскольку ранее он не употреблял наркотики, он не предвидел, какой будет эффект от синтетического зелья, и не сумел правильно рассчитать его дозу.

И тут мне пришла в голову одна очень неприятная мысль. Вернее, пришла она еще утром, но сформулировать ее, признаться самой себе в ее существовании я смогла только сейчас. На самом деле есть люди, которые могли желать Стасику смерти. Это Инга, лишенная им надежды на брак, к которому она стремилась всей душой. Фактически Стасик основательно подкорректировал ее жизненные планы – он их разрушил. Другой человек, который мог страстно желать отомстить предателю, это отец. Поступок Стаса – это не поведение засранца, которого следует наказать. Это поступок вполне взрослого, беспринципного подлеца, который выставил на посмешище, опозорил и обесчестил родного отца. В понимании судьи это не проступок и не правонарушение, это тяжкое преступление. А его честь судья Кондрашов, кстати сказать, никогда не был убежденным противником смертной казни.

Я сразу же устыдилась своих мыслей. Мне было стыдно и за себя, и за Стасика. Мне хотелось пожалеть отца, но как пожалеешь несгибаемого судью, который в домашней майке выглядит так, словно на нем черная мантия? Я пыталась что-то выжать из себя, но сама не знала, что это должно быть. В итоге я просто расплакалась и не заметила, как заснула.

На следующее утро я отправилась в свою квартиру, дав себе слово, что вернусь в дом отца, только когда у него появятся какие-то новости. Я старательно гнала от себя мысль о том, что судья Кондрашов имел более чем веский мотив для убийства своего сына, и, чтобы ни взглядом, ни вздохом не выдать себя, решила пока побыть в одиночестве. Отец очень проницательный человек, я просто-напросто боялась, что он меня вычислит, прочтет мои мысли. А если я не права? Да я наверняка не права! Мой аналитический ум настолько явно вошел в противоречие с моими же дочерними чувствами, что я испугалась. А если дочерние чувства – это как раз то, что мешает мне видеть истину? Я, в конце концов, просто молодая женщина, которая любит своего отца и души не чаяла в своем милом сводном братике. При этом я юрист, я очень хороший адвокат, мой мыслительный аппарат устроен строго определенным образом, и по-другому он работать не может. Это две части моей личности, неотделимые друг от друга. Таковы факты, ничего с ними не поделаешь. Единственное оправдание своему смятенному состоянию я видела в том, что у меня крайне мало информации, на основании тех жалких крох, которые я имела, строить версии было безответственно. И тут позвонил отец и велел вечером быть у него. У него были новости. Я пообещала приехать – с меня как раз сняли осточертевший гипс, и я смогла сесть за руль.

Отца я застала за домом, в садике, он сидел в плетеном кресле, задумчиво поглаживая кошку Марфу Васильну, которая удобно устроилась у него на коленях. Дочь Марфы, Ульяна Андревна (строго по фильму «Иван Васильевич меняет профессию»), тоже предпринимала попытки вспрыгнуть на кресло, но у нее все время что-то не получалось: она забиралась то на поручень кресла, то на спинку, но прилечь рядом с мамашей – а еще лучше вытеснить ее с отцовских коленей – никак не выходило. Уля несколько раз недовольно мяукнула, но Марфа даже ухом не повела. В итоге досталось молодому поколению: крошечный дымчатый котенок, который усердно грыз папину садовую тапочку, получил от мамы Ули незаслуженную оплеуху, ничего не понял, сделал обиженные глазки, но быстро утешился, потому что увидел, как из травы вспорхнула божья коровка. На ротанговом столике, рядом с креслом, стояли глубокое блюдо с черешней, два пустых бокала и непочатая бутылка «Джеймесона».

– Не начинал, ждал тебя, – отец кивнул на виски.

– Я за рулем, папа.

– Это не имеет значения. Переночуешь здесь, потому что нам многое нужно обсудить. У тебя ничего не назначено на утро?

– Нет, я пока относительно свободна.

– Ну и хорошо. Налей по капельке, а то у меня тут Марфа Васильна, ее нельзя тревожить. Я теперь много пью, так что не удивляйся.

Марфа на свое имя никак не отреагировала, зато Уля, как только я угнездилась в кресле, восстановила свое реноме: забралась ко мне на руки, с победоносно-презрительным видом оглядела мамашу и закрепила позицию, немедленно устроившись спать. Котенок, вернувшийся с охоты на божью коровку с пустыми лапами, принялся за старое занятие: начал остервенело грызть папину тапочку, периодически подскакивая в воздух, словно тапочек оказывал ему сопротивление.

Последняя реплика меня удивила: отец был совершенно трезв.

– Новости есть, но не все из них, собственно, новости, – начал он, когда я налила в стаканы виски, – давай начнем с того, что тебе понравится. Следственной группой руководит Сережа Винник, насколько я понимаю, тебе это имя о чем-то говорит…

Еще бы! Сережа, как теперь говорят, мой «бывший», я чуть не вышла за него замуж, вовремя, слава богу, одумалась. Только откуда об этом знает мой отец? Семью с Сережей я не знакомила, официально мы помолвлены не были. Ну, папочка… Я кивнула, и отец продолжил:

– Репутация заведения подтвердилась полностью. Жалкий притон, где обретаются подонки всех мастей в поисках дешевой синтетической дури.

Я давно знала, что такое «Лунная дорога», потому что защищала одного дурака, на которого хотели повесить сбыт синтетических наркотиков. Мальчик был сыном очень влиятельных родителей, за него хорошо платили, но главное было в том, что он действительно ничего не продавал. Тупой малолеток только закидывался самодельной дрянью, при этом даже не знал толком, каков именно будет приход и в чем он будет выражаться. А выражался он по-разному! Дурачок, которого я спасла от тюрьмы, попался в ходе операции по ликвидации лаборатории, где производили синтетическую отраву. Он, к его счастью, не был в тот момент даже покупателем, просто крутился поблизости. Лабораторию прикрыли, но скоро получили информацию о том, что в городе их несколько, и та, что оказалась «под колпаком», далеко не самая крупная. А «Лунная дорога» фигурировала в деле, потому что дилеры считали ее хорошим, выгодным местом сбыта, там шел активный торг. На время, пока шло уголовное расследование, торговлю прикрыли. Потом она возобновилась, а дилеры ввели новые правила конспирации. Контингент в «Лунной дороге» был специфический – безбашенные, бритые, с ног до головы татуированные недоросли. Стасику там нечего было делать, это точно не его компания. Стасик, который пьет дорогой виски и похмеляется розовым брютом, мальчик из хорошей семьи, шкаф которого забит шмотками от Армани, любимый сынуля, который ездит пить пиво в Прагу, а купаться на греческие острова – он посетитель клоаки, где барыжат самодельным синтетическим дерьмом? Не поверю ни за что. Даже учитывая то шоу, которое Стасик устроил на юбилее, так стремительно скатиться на самое дно он не мог. Не тот человек. Слишком уж он привык к другому образу жизни и другим стандартам.

– Самое интересное в данном случае вот что. Записи с камер наблюдения, которые установлены в этой клоаке повсюду, были проанализированы, и представь себе, что Стас на них не запечатлен. Он не был клиентом клуба, понимаешь? Не сидел за столиком, ничего не заказывал, не подходил к стойке.

– Что с его телефоном? Может быть, у него там была назначена встреча? Кто ему звонил?

– Именно этот вопрос первым делом и приходит на ум, но в том-то и дело, что телефон Стаса был отключен, он ни с кем не разговаривал. Учитывая скандал, который произошел ранее, это неудивительно.

У меня голова шла кругом. Если он ни с кем не договаривался, то какого черта он туда поперся?

– А где он вообще был, удалось выяснить? Где-то же он ночевал и жил эти дни? Может быть, у Инги?

– У этой женщины, насколько мне известно, квартира в Северном районе, а айфон Стаса все это время ловил в ночное время сигнал совсем другой станции. Он находился в другой части города. Если они были такие друзья, то не знаю, почему они так быстро раздружились. Но факт есть факт. Дело осложняется тем, что мой сын ранним утром следующего за юбилеем дня снял в банкомате достаточную сумму денег для того, чтобы не оставлять в ближайшее время никаких финансовых следов.

– Папа, но Стас не разведчик и не мафиозо, зачем ему так тщательно заметать следы? Это как-то очень странно.

– Может быть, он и не заметал никаких следов. Просто оказался в каком-то не очень привычном месте, не хотел лишний раз бегать в поисках банкомата. Может такое быть?

– Наверное, – вынуждена была согласиться я. – Или не хотел, чтобы кто-то что-то про него мог узнать. Что еще? Каковы результаты экспертизы?

– В крови Стаса был обнаружен в высокой концентрации синтетический наркотик, который в определенных кругах называется «фейерверк». Ожидаемый результат, не так ли?

– Ожидаемый, но какой именно наркотик? Тот, который там продают, в этой «Лунной дороге»? Там один какой-то продают или разные?

– В том-то и дело, Ксюша, что вещество, найденное в крови у Стаса, не совпадает по составу с теми, что раньше изымали в этом клубе. Облавы в «Лунной дороге» не редкость, но хозяева научились шифроваться. Однако подростков и молодых людей, для которых принятие дозы плохо кончилось, много. Они оказываются в поле зрения полиции, попадают по «Скорой» помощи в лечебные учреждения. Состав той дряни известен. То, что нашли у Стаса – это нечто другое.

– Принципиально другое?

– Не принципиально, но частично. Либо наркодельцы изменили формулу для пробы, так сказать. Экспериментируют. Либо это что-то вообще иное, и тогда я не имею объяснений.

– Следов борьбы, как я понимаю, нет?

– Ни единого.

– И его не ограбили?

– Трудно сказать, мы же не знаем, сколько у него изначально было с собой денег. При осмотре места происшествия при нем нашли пять тысяч рублей. Может быть, его ограбили и оставили немного денег, чтобы полиция не подумала на грабеж. Но если там крутятся малолетние наркоши, то им не до таких хитростей, они забрали бы все до копейки.

– И что ты обо всем этом думаешь, папа?

– Я думал, ты мне сейчас расскажешь, – усмехнулся он, – давай-ка собираться в дом, скоро будет дождь. Я забираю Марфу Васильну, ты Улю и котенка. Только хватай его сразу, если он подумает, что ты хочешь с ним поиграть, то его уже не поймаешь.

– Это Улин сынок?

– Да, всех забрали, а этого я не смог отдать. Он, сволочь, мне, кажется, ногу прогрыз вместе с тапкой, но лучшей психотерапии еще никто не придумал.

– Как его зовут? – спросила я, беря на руки извивающегося котенка.

– Феофан, – произнес папа вполне ожидаемое имя.

– Фантик, стало быть, – влюбленно глядя в глаза котенку, норовившему меня куснуть, заключила я.


Столовая в папином доме была замечательная: просторная, светлая и очень уютная. Камин, удобные диваны, пальмы в кадках, антикварные комодики – тут было все необходимое, чтобы из комнаты вообще не хотелось выходить. Не успела Клавдия подать на стол блюдо с жареной рыбой, действительно пошел дождь, и от его барабанной дроби в комнате почему-то стало еще уютнее. Папа поковырял великолепный на вкус овощной салат, но под моим строгим взглядом кое-как осилил кусок трескового филе. Трудно было не заметить, как он похудел в последние дни, как осунулось лицо, как стала болтаться одежда на тающем теле. Я не считала себя вправе делать ему внушения: во-первых, они все равно окажутся бессмысленными, ведь папа не увлекся какой-то дурацкой диетой, и переубеждать его не надо. Ему плохо, и он будет есть столько, сколько может. Во-вторых, я считала, что взаимоотношения человека с едой – дело слишком личное, даже интимное, вмешиваться в эту сферу не совсем прилично. Аппетит у отца восстановится, когда утихнет первая острая боль, не раньше. Он и сам это осознавал, понимал также, и что оставаться голодным нельзя, поэтому, когда мы уселись на диван пить кофе и виски, перед нами возникла тарелочка с шоколадом, ягодами, орехами. Ах, если бы не трагические события последних дней! Если бы не бессмысленная, глупая смерть Стасика! Какое это было бы счастье – вот так сидеть с отцом в его чудесной столовой, пить великолепный кофе со сливками, закусывать маленький глоточек виски голубикой, гладить пушистого котенка, который наконец изволил угомониться, слушать убаюкивающий шум дождя и вести неспешную беседу о юриспруденции, о прочитанных книгах – не важно о чем. Но говорить пришлось о смерти.

– Чтобы в голове сложилась какая-то правдоподобная версия, нужно иметь информацию, а у нас ее мало. Очень мало, папа.

– Но ведь и у следствия ее не больше.

– Это плохо, значит, дело может так и остаться нераскрытым.

– Мы не должны этого допустить. Если в официальных кабинетах чего-то недодумают, мы должны будем подсказать. Исподволь, ненавязчиво, но все же.

– Было бы что подсказывать!

Отец молчал, и это казалось мне недобрым знаком. Он слишком потрясен последними событиями, он позвал меня, чтобы я подключила свои мозги, а не жаловалась на отсутствие информации, которое очевидно и без моих замечаний. Надо думать, думать и еще раз думать.

– Давай сначала просто разложим все по полочкам. Согласен?

– Начинай!

– Стас покинул дом в спешке и отключил телефон. Так поступают люди, которые не хотят никого видеть. Одним словом, прячутся. Он снял какие-то деньги со счета, видимо, предвидя, что придется где-то расплачиваться наличными. Возможно, он жил на частной квартире. Через некоторое время кто-то назначает ему встречу в сомнительном клубе, и он по какой-то причине не отказывается, идет туда, ничего не боится. Значит, человек, назначивший эту встречу, как минимум знал, где находится Стас. В клубе он не имеет никаких контактов с местной публикой, значит, тот, кто назначил ему встречу, и скормил ему таблетки. Общая картина примерно такая, но эта конфигурация содержит огромное количество вопросов, на которые у нас нет ответов.

– У меня тоже масса вопросов, но давай начнем с твоих.

– Хорошо. Для начала я не могу понять, почему Стас повел себя так, будто скрывается от правоохранительных органов. Ему нужно было убраться из дому, с твоих глаз. Но зачем прятаться, будто его ищет полиция? Он боялся, что ты будешь его искать? И будешь использовать все свои ресурсы для этого? Отключение телефона я еще могу понять, ему не хотелось отвечать на вопросы, с кем-то объясняться, он боялся твоего звонка – это тоже может быть. Но если он снимал деньги, значит, ему были нужны наличные. Зачем? Все, кроме наркотиков, можно купить по карте. Дальше я не понимаю, зачем он приперся в этот клуб. Если у него была встреча, то кто тот человек, который ее назначил? Как он вычислил, где прячется Стас? Как он назначил встречу, не имея с ним телефонной связи? Через кого-то? Но через кого именно? И самое главное – зачем? Если Стас умер не по своей воле, то мне совершенно не понятно, кому была нужна его смерть. И как человек, который был в ней заинтересован, чисто технически заставил его выпить сомнительные таблетки. Стас никогда бы этого не сделал. Но все эти вопросы сразу отпадают, если он совершил самоубийство. Тогда все складывается. Он испытывал чувство вины, боялся встречи с тобой и вообще с кем угодно. Он не представлял, как жить дальше, чувствовал себя изгоем. На этом фоне он, наверное, мог проглотить ту дрянь.

– Ты сама веришь в то, что Стас покончил с собой? – очень серьезно спросил отец.

– По всей логике, выходит так, – пожала плечами я, – хотя Стас так себя любил, что представить его в роли отчаявшегося самоубийцы мне трудно.

– Логика тоже хромает, Ксения, – заявил папа, – сама подумай. Я не верю в то, что страсть между моим сыном и той женщиной возникла спонтанно, и он так легко уболтал ее прямо на мероприятии. Новоиспеченные любовники так себя не ведут. Если бы между ними до того ничего не было, кроме флирта и любовной игры на расстоянии, Инга бы не осмелилась. Да они оба побоялись бы устроить этакое шоу в момент торжества. В том-то и дело, что подобным образом могут повести себя только проверенные любовники, которым не впервой пристраиваться где придется. Которые жаждут новых ощущений, щекочут себе нервы, чтобы сильнее возбудиться. Они никогда не расположились бы на веранде, если бы делали это в первый раз. Так что это было не в первый и не в десятый раз, поверь мне. А если у Стаса была давняя связь с Ингой, то о каких угрызениях совести мы говорим? Он приволок в мой дом свою девку, чтобы выдать ее за меня замуж, это же ясно. У Стаса была какая-то цель. Поэтому угрызений совести не было, могла быть только досада на то, что по пьяному делу они повели себя неосмотрительно. Не сдержались. Может быть, имела место злость на того, кто организовал эту шуточку – направил на них софит в самый интересный момент. Но передо мной Стас не чувствовал себя виноватым. Ему незачем было лишать себя жизни.

– Но ведь вначале ты думал именно так… – заметила я.

– Я просто перебирал разные варианты. Мне до сих пор не ясно, как можно заставить человека проглотить таблетки, которые он не хочет принимать? Если Стаса убили, то как его заставили это сделать?

– Обманом, больше, наверное, никак. Ты думаешь, это могла сделать Инга? Она лишилась будущего – ни много ни мало.

– Все может быть, и это тоже.

– Ее допрашивали?

– Может быть, уже допросили, но тогда, когда собирались это сделать, не смогли ее найти. В квартире ее не было, по телефону разыскать ее также невозможно. Тебе лучше спросить своего горячего поклонника Сережу Винника, он расскажет тебе все как на духу, несмотря ни на какие тайны следствия.

– Сомневаюсь, папа, Сережа отъявленный карьерист, просто так на служебное нарушение он не пойдет.

– Увидим, – усомнился отец, – смотри-ка: Феофана от тебя теперь не оттащишь.

Котенок действительно вцепился в меня мертвой хваткой. Кусочки филе, которые я, разумеется, освободила от обжарки, незаметно от отца угодили прямо в пасть ненасытному малышу и, видимо, очень ему понравились. Так что лучшей подружкой я стала в первые же минуты общения. А когда мы с папой перебрались из-за стола на диван пить кофе, котенок обустроил себе спальное место у меня на животе и стал тестировать меня на предмет, гожусь ли я в мамочки. Я гладила его пушистую головку, тугой животик, котенок блаженствовал, периодически выпуская крохотные, но острые коготки, чтобы «поточить» ими свою лежанку, то есть меня.

– Папа, куда тебе столько кошек? Я хочу забрать Фантика к себе. Отдашь?

– Забирай, – легко согласился папа, – он тебя полюбил.

Фантик как будто понял, что в эту минуту решается его судьба, сладко потянулся, дернул коротким, еще не до конца сформировавшимся котеночным хвостиком и зевнул во всю свою розовую пасть.

– Феофан, ты поедешь жить ко мне?

– Пусть вопрос решится сегодняшней ночью, – заключил папа, – дадим этому созданию право сделать свой выбор. Если он придет ночевать к тебе, то можешь забирать его смело. Значит, это любовь с первого взгляда, такое чувство нужно уважать.

Я немного помялась, чувствуя, что папа от меня чего-то ждет, но не хочет давить. Наконец решилась.

– Папа, я попробую. На сегодняшний день ни одно объяснение не годится, чтобы строить на нем хоть какую-то версию. Все полная чушь. Но мы должны понимать, что в жизни Стаса могло быть нечто, о чем мы вообще не имеем никакого представления. Я попробую это найти.

– Я не сомневался, что ты примешь такое решение. Я, наверное, был не самым лучшим отцом для тебя, но сейчас ты должна дать мне шанс все исправить.

Я заплакала, отец тоже. Котенок Феофан, почувствовав неладное, поднял на меня свои голубые глазки и громко мяукнул. По-кошачьи это, видимо, означало: «Не расстраивайся, я с тобой».

Когда я проснулась, Фантик и впрямь был со мной, свернулся клубочком на подушке, я его сфотографировала на айфон в качестве доказательства, чтобы отец не передумал отдавать его мне. Котенок проснулся, разлепил глазки, вытянул все четыре лапки, зевнул и весело мяукнул.

– Пожрать? Это не здесь.

Я взяла теплый комок в руки, пошла в кухню. Через несколько минут там появился и отец.

– Ты сейчас не сможешь полноценно работать, дочь, – сказал он после того как поприветствовал меня и Феофана, – я сегодня пришлю тебе на карту кое-какие деньги. И не протестуй, если ты будешь занята, ты не сможешь сосредоточиться.

– У меня есть деньги, не надо, – пискнула я.

– Ты обещала дать мне шанс, так исполни свое обещание.

За завтраком отец порекомендовал мне составить четкий план действий и только тогда начинать разрабатывать стратегию своего расследования. И даже посоветовал, с чего лучше начать. Я его внимательно выслушала, полностью согласилась насчет плана, но начинать решила с другого конца. Мы собрали кошачьи пожитки, и я отправилась домой в сопровождении нового члена семьи.

## Глава 2

Сережа Винник, на мое счастье, уходил с работы вовремя, не раньше, не позже. Я даже не сразу узнала его: в форме он выглядел представительно и официально. Когда-то он мне сильно нравился, и я даже приняла (неужели это была я?) его предложение. Хорошо, что Сережа, с присущей ему обстоятельностью, раскрыл свое представление о браке до регистрации, а не после нее. Он как маленький, но хитрый щенок долго делил территорию, нащупывал, что он может себе позволить и каковы границы его владений, после чего поделил жизненное пространство между нами по-честному: ему достались права, мне – обязанности. Неблагодарная я не оценила изящество такого дележа, и наши отношения сползли на нет.

– Караулишь, что ли? Хочешь что-то разузнать? – с ухмылкой поинтересовался Сережа, подловленный мною перед входом в Следственный комитет.

– Да нет, – пожала плечами я, – у вас дело-то не движется, как я понимаю, поживиться у вас нечем.

Я с удовлетворением заметила, как он зло сверкнул глазами, и смиренно улыбнулась.

– Скорее хотела спросить, не могу ли чем-то помочь?

– Будешь нужна – вызову, – отрезал Сережа.

– Ингу уже вызвал? И как – пришла? Что рассказала?

– С ней мы пока не беседовали, – потупившись, заметил он.

– Не нужна, наверное? Была бы нужна, уж достали бы…

– Не груби официальному лицу, – смягчился он, – в Турции ваша девушка. Смылась в Стамбул сушить подмоченную репутацию.

– Ну ты смотри, если что, я на связи. Вдруг и правда чем-то помогу.

– Ты только сама в сыщики не играй, ладно?

– Что, опасаешься конкуренции? – поддела я бывшего бойфренда.

– Я серьезно, – устало ответил он, – там, где наркотики, хрен его знает, какие могут быть сюрпризы. Опасно, не надо туда лезть.

– Так ты все-таки не думаешь, что он покончил с собой?

– Ксюха, если честно, я не знаю, рано пока об этом говорить. Самоубийство объяснило бы все, но мальчик не из тех… Я бы скорее предположил передоз, но если бы у него в крови нашли что-то другое, не эту синтетическую отраву.

– А какая разница, чем закидываться? Думаешь, наркоманы озабочены вопросами о качестве и производителях зелья?

– Но ведь он не был наркоманом, у него было единоразовое употребление. И разница есть, поверь мне. Эта синтетика содержит очень токсичные вещества, от них потребители крышами едут не по-детски. Могут из окна прыгнуть, могут на человека наброситься, вены себе режут, головы разбивают… Все это уже было. Захочешь в подробностях, расскажу.

– Какой ужас, – содрогнулась я, – ну ты иди, я просто хотела тебя повидать, предложить свою помощь, если будет нужна. Не буду задерживать, тебя, наверное, семья ждет.

– Я существую в единственном экземпляре. Миссис Винник пока нет в природе.

– Неужели не женился? Вот уж удивительно!

– А ты?

– Я теперь уже в двух экземплярах.

– Значит, лучше не звонить?

– Отчего же? Звонить можно смело… Вот насчет прихода в гости я не совсем уверена. Ко мне еще не являлись мужчины, так что я не знаю, какой ждать реакции. Он может оказаться ревнивцем.

– Я все понял. Не буду навязываться. Кто счастливец? Я его знаю?

– Нет, не знаешь, ему всего два месяца от роду. Это очень маленький, очень пушистый дымчатый котенок Феофан, в быту Фантик.

Сережа расплылся в улыбке.

– Ну, тогда, может, меня пронесет, и он меня не укусит, если вдруг… – Он смешался, заявлять ли сразу о своем желании набиться в гости.

– А ты постарайся произвести хорошее впечатление.

Мы расстались друзьями, что, конечно, полезно для дела. Но главное – папа будет доволен. Хотя встреча с Сережей Винником навела меня на мысль о том, что в данный момент, если кто кому и может быть полезен, то скорее я ему, а не он мне.


Получив папины деньги, я основательно засела дома, намереваясь хотя бы несколько дней посвятить тщательной проработке того, что имеется в моем распоряжении. Список гостей, присутствовавших на юбилее, выглядел совершенно неперспективным, вызывал тоску и уныние. Профессор юрфака, заведующий нейрохирургическим отделением больницы, директор крупного агрохолдинга и так далее и тому подобное. Очень взрослые, очень успешные люди, знакомые с отцом по много лет, преданные друзья, с которыми хочется быть рядом. Я вырвала первую фамилию из списка и стала над ней размышлять. Бронислава Станиславовна Лапушкина, папина подруга еще со студенческих времен. По его рассказам, в молодости была сказочно хорошенькой, похожей на куколку, ее не в обиду дразнили «лапушкой», а она, серьезная девушка, страшно обижалась. И в конце концов, доказала всем, что ангельская внешность не помеха развитому уму. Сейчас фамилию Лапушкина знает каждый студент юрфака: Бронислава – доктор наук, профессор, заведует кафедрой криминологии. Или, например, Юрий Алексеевич Безрукий, государственный нотариус, чопорный холеный мужчина с непроницаемым лицом. Отец считает его самым остроумным человеком из всех, кого встречал когда-либо, и нет, по его мнению, никого, кто рассказывал бы анекдоты и забавные истории так, как это делает его старинный друг. Я должна представить себе, как он шутки ради направляет софит в сторону темной террасы? Или как на заднем дворе наркоманской клоаки скармливает таблетки сыну товарища, которого любит с университетской скамьи? Чушь и бред. Но пойдем дальше. Иван Николаевич Остроухов, глава холдинга «Экоптица», друг отца со школьной скамьи. Еще мои дед и бабка дружили с родителями Ивана Николаевича, жили в одном доме, водили мальчишек в одну школу. Это отношения, передающиеся по наследству. Остроухов не стал юристом, как отец, он довольно долго искал себя, пока наконец не выбрал ту сферу бизнеса, которой занимается сейчас. Дружба с этим громогласным улыбчивым мужиком, внешне так отличающимся от вылизанных и зализанных юристов-крючкотворов, была и не детской, и не профессиональной. Они давно жили далеко друг от друга и не пересекались ни в какой своей деятельности. Папа не любил рыбалку, которой болел Иван Николаевич, Остроухов не разделял папиных пристрастий, но они продолжали оставаться близкими людьми. И любили друг друга просто потому, что так бог дал. Отмечали вместе праздники, ели рыбу, которую Иван Николаевич привозил с Волги. И даже я ее ела, даже мне порой перепадало. С Владиславом Евгеньевичем Свиридовым, известным нейрохирургом, отец познакомился уже во взрослой жизни, когда папина жена, красавица Екатерина Сергеевна, получила травму позвоночника, к счастью, не тяжелую. Владислав Евгеньевич, тогда еще довольно молодой врач, ее лечил. Как-то незаметно они нашли общие темы, а потом Екатерина познакомилась с женой своего врача и завязалась настоящая дружба семьями. Веселая, лишенная всякой корысти и заинтересованности, теплая компания людей, общество которых исключительно приятно друг другу. Когда с Екатериной случилось несчастье, друг не успел прийти на помощь, слишком быстро и неотвратимо все произошло. Семейная жизнь у Владислава Евгеньевича складывалась неудачно, несмотря на его исключительные человеческие качества и очень приятную внешность. С первой женой он развелся, потом вновь попытался создать семью, но вторая попытка закончилась трагически, и в этом смысле они с отцом стали еще и друзьями по несчастью. Старенький профессор Пал Палыч Козловский, папин учитель и наставник, тоже пришел на юбилей, и хоть был уже довольно немощен, но отсутствием аппетита не страдал и пил итальянское вино почти наравне со всеми. Ну и, наконец, юридическая чета Воскресенских, навевающая ужас на многих в нашем городе. Олег Владимирович, прокурор района, человек строгих правил, привыкший держать себя в установленных рамках, он часто забывает, вернее, пропускает момент, когда можно снять с себя ограничения и расслабиться. Но если уж он себе это позволяет, то, как говорится, по полной. Они с отцом вместе служили в прокуратуре, сидели в одном кабинете, считают друг друга боевыми товарищами. Жена Олега Владимировича Алла Петровна занимает высокий пост в Контрольно-счетной палате. Руководители бюджетных организаций трепещут под ее строгим взглядом. Она весьма элегантная, ухоженная женщина с царственной походкой и взглядом повелительницы. Вне службы, на дружеских вечеринках, пьет наравне с мужиками. Еще она ярая кошатница, и по кошачьей линии они с отцом даже приходятся какими-то «родственниками». Кроме вышеперечисленных, в качестве гостей присутствовали родители отца – мои бабка и дед. Бронислава Станиславовна была с мужем, отставным военным полковником, который плохо слышал и смеялся, когда это делали другие, просто ради приличия. Он с удовольствием пил виски, ел баранину с огня. Нотариус явился один, у него имелся кризис в семейных отношениях. Нейрохирург Владислав Евгеньевич, как я уже говорила, вдовец, как и старик Палыч Палыч. Я еще раз изучила фотографии, заметки отца о каждом госте. Все эти люди жили на разных планетах с моим братом Стасом. Они были другого возраста, они были из другого мира. И понятия о шутках у них были разные. Ничто не могло их связывать. С отцом, напротив, был тесно связан каждый, но это были теплые, дружеские отношения, имеющие многолетний стаж. Ни с одним из приглашенных отец никогда не пересекался при неприятных обстоятельствах, ни с кем не было того, что может озлобить или разделить людей: неразделенной любви, ревности, профессионального соперничества, зависти. Даже дурацкой бытовой ссоры по пьяному делу. Это не значит, что у отца никогда в жизни не было неприятных соприкосновений с людьми, были – и не раз, но не с теми, кого он пригласил к себе на юбилей. Он позвал только тех, с кем отдыхал душой.

Я надолго зависла, вернее, даже закисла в своих бессмысленных попытках найти логику там, где ее нет, пока их тщетность не стала очевидна даже Феофану, который устал от игр в одиночестве и требовал от меня участия.

– Ты прав, малыш, – сказала я, целуя котенка в мокрый носик, – пока идеи нет. Да и не появится она. Того, кто мне нужен, не было среди гостей.

Пока мысль не ускользнула, я стала звонить Тае.

– Подруга, мне очень нужен телефон Стасикиного партнера, Игоря. Ты же общаешься с его сестрой, узнай, будь добра.

– Ну а что следствие? Какие они сделали выводы? Самоубийство?

– Выводов пока нет, – холодно ответила я, откровенно говоря, не желая, чтобы Тайка сейчас прицепилась с расспросами.

Она все поняла и обиделась, буркнула что-то в трубку. Мне стало стыдно.

– Кстати, у меня котенок, папина Уля родила недавно.

– Маленький?

– Месяца два с половиной или три. Я думала, ему два, но папа так рано котят обычно не отдает, только после девяти-десяти недель.

– Какой он?

– Дымчатый. Очень пушистый, глаза голубые.

– А зовут как?

– Феофан.

– Я хочу его видеть!

– Приезжай.

Ну, хоть немного отдохну от хаотичных, наползающих друг на друга мыслей, которые никак не желают оформляться во что-то стройное и более или менее логичное.


– Мне показалось, или ты настроен ко мне враждебно? – спросила я Игоря прямо в лоб. – Что-то не так?

Вообще-то я так не делаю – не задаю подобных вопросов, но партнер Стасика встретил меня еще хуже, чем говорил по телефону. Вчера с вечера я попросила встретиться в каком-нибудь кафе, где ему будет удобно, выпить кофе, но Игорек решительно отказался и продиктовал свой домашний адрес. К моему приходу он не удосужился ни умыться, ни причесаться, про бритье я уже и не говорю. Он находился в коконе стойкого плотного перегара и демонстрировал мне полное пренебрежение какой бы то ни было личной гигиеной. Спасибо, хоть догадался натянуть джинсы и замызганную белую майку, ибо лицезреть его в дезабилье было бы для меня уже непосильным испытанием.

– Почему враждебно? С чего ты сделала такой вывод?

– Ну извини, если ты всегда такой, то я беру свои слова назад. Просто я не знала.

Наконец-то он смутился, хотя и ненадолго.

Кудрявые светлые волосы, пухлые губы, заспанные голубые глаза. Здоровенный увалень. Если он приведет себя в порядок, будет выглядеть прилично.

– Не я ходила со Стасиком в клуб, и не я скормила ему таблетки, у тебя нет причин видеть во мне врага, – холодно сказала я.

– А зачем ты пришла? Покопаться в наших с ним делах? Зацепиться за что-нибудь, чтобы потом мне душу по молекуле вытягивать?

– Не думаю, чтобы душа состояла из молекул, – съехидничала я.

– Чего ты хочешь? Я друга потерял и партнера вообще-то.

– Да ты что! А я родного брата! Какое совпадение!

Увалень снова смутился, указал жестом мне на кресло перед журнальным столиком. Тяжело рухнул в кресло напротив.

– Ты извини. Я не враждебен, просто переживаю. В таком возрасте как-то не готовишься к смерти сверстника.

– Я не обиделась. И душу из тебя тянуть не буду. Но я очень хочу кое в чем разобраться. Просто понять. Я не уверена, что официальное следствие сделает правильные выводы, поэтому…

– Слушай, Ксения, – замычал Игорек, – у тебя из сумки горлышко газированной минералки торчит.

– Торчит, – согласилась я.

– Можно мне выпить? Я с утра без газиков никак не могу. Запас для себя пива наутро, а ночью его разбил. Теперь вот мучаюсь.

– Давай так. Вода у меня специальная, не везде продается, за ней охотиться надо, и я ее тебе не отдам. Так что договоримся следующим образом. Я сейчас схожу в магазин, который у вас на первом этаже дома, принесу тебе то, что нужно для поправки здоровья. А ты за это время умойся и приведи себя в порядок.

– Спасибо, давай я тебе денег дам.

– Не надо, у меня есть.


Я купила трехсотграммовую бутылку виски, большую холодную колу и свежие круассаны для нас обоих (надеюсь, хоть чай-то у него должен быть!), вернулась и нашла горемыку причесанным, умытым и даже источающим запах зубной пасты. При виде даров он так обрадовался, что мне даже стало его жалко. Почему люди, затевая грандиозную выпивку, не могут побеспокоиться о своем завтрашнем дне заранее? Ведь это же так просто. Сережа Винник, который по молодости любил подналечь на стаканчик, имел этому явлению четкое объяснение.

– Понимаешь, я не могу купить накануне и припрятать то, что мне потребуется утром, – втолковывал он, пытаясь спровадить меня в магазин.

– Но почему? – недоумевала я.

– Если у меня будет утренний запас, то как всякий нормальный русский человек я его выпью еще с вечера.

– А сделать его неприкосновенным нельзя? Ведь это не кому-то, а тебе драгоценному.

– С вечера, представь себе, я размышляю точно так же. Но впоследствии что-то происходит, и этот сценарий оказывается нерабочим.

Видимо, Стасиков партнер был нормальным русским человеком, уничтожал свои утренние запасы ночью. Пока он суетился на кухне, я подумала, что правильно сделала, предложив сходить в магазин. Разговор у нас не клеился, настроены мы были друг к другу не очень, и в итоге у меня бы ничего не получилось, а в другой раз он вообще не стал бы со мной встречаться. Сейчас парень хлопнет виски с колой, ему полегчает, глядишь, разговорится.

Я угадала. Очень скоро у Игорька появился блеск в глазах, он ожил, перестал злиться.

– Я сам все время думаю о том, что могло произойти со Стасом, и ничего не могу понять. Не мог он специально травануться, никак не мог. Он любил жизнь, он себя любил, не было у него причин.

– Ну причина-то как раз была… Я имею в виду юбилей.

– Да, – согласился Игорек, – ситуация вышла нехорошая, сплошное говно получилось.

– А он не успел ничего тебе сказать, прежде чем убежал из дома?

– Да он не убежал, просто ушел. Зашел к себе сначала, взял, видимо, что-то и ушел.

– Так он не видел, кто направил софит?

– Нет, конечно! Никто не видел. Я тебе сейчас объясню.

Игорек допил остатки своего коктейля из стакана, пошел куда-то в глубь квартиры, вернулся с листком бумаги.

– Я тебе набросаю, – сказал он, беря ручку.

По его словам, гости располагались за тремя столиками, квартет расположился неподалеку перед ними, чтобы оставалось место для танцев.

– Главные софиты были расположены так, чтобы были хорошо освещены столики, музыканты и то место, где люди танцевали.

– А в доме горел свет? Неужели во всем доме было темно?

– Ты хорошо представляешь дом отца? Свет горел в кухне, где-то еще там же, на первом этаже. А веранда идет по торцовой части дома, там и свет не горел, и вообще очень удобно…

– В смысле? – не поняла я.

– Ну там же эти вьющиеся растения, – Игорек замешкался, – как их… Плющ или дикий виноград, не знаю.

– Я тоже в них не разбираюсь.

– У нас были легкие переносные софиты, тому, кто это сделал, достаточно было просто повернуть прибор чуть в сторону, и все.

– А чисто физически кто мог это сделать? Неужели все гости толпились в одном месте?

– Мы с Витой сидели за своим столиком, пили виски, ели корзинки с клубникой, очень вкусные. Стас был с нами, мы даже не заметили, когда именно он отошел. Там все перемещались, подходили друг к другу, разговаривали. Танцевали. Это в начале праздника все было довольно чинно, все сидели на своих местах. Это и понятно, подавали горячие блюда, деликатесы всякие, люди были прикованы к своим тарелкам и приборам. А ночью, когда все уже наелись и напились, уследить, кто где находился, стало невозможно, даже если бы кто-то специально захотел. А мы и не ставили такую цель. Все шло хорошо, мы расслабились. Напоследок Михал Михалычу хотели спеть хором какое-то поздравление. Не успели…

Картина мне представилась довольно ярко. Сгустившиеся сумерки, нарядные подвыпившие гости, музыка… Никто не хотел уходить, всем было хорошо и весело. Узнать, кто находился ближе всего к софитам в определенный момент праздника, было совершенно невозможно. Как эта жестокая выходка связана со смертью брата, я не представляла себе совершенно, но в том, что связь существует, сомнений не было. Я чувствовала, что искать преступника среди гостей мне просто не по силам. Я не обладаю властными полномочиями, чтобы задавать неудобные вопросы, прикрываясь долгом службы. Я же не могу опрашивать людей, рискуя обидеть их или даже оскорбить. Это был путь, ведущий в никуда. Начинать надо с самого Стасика.

– Игорек, скажи, а ты мог бы немного рассказать о вашем бизнесе? Чем вы занимались, я знаю, но только в общих чертах. А поподробнее?

Игорек доел круассан и принялся смешивать новую порцию виски с колой. Чаю он мне так и не предложил, пришлось хозяйничать самой. Затратив некоторые усилия, я таки нашла коробку черного чая с бергамотом. Удивившись, как ловко можно загадить такую современную, со вкусом отделанную и дорого оборудованную кухню. Тут была шикарная кофемашина, но не имелось кофейных капсул. Были блендер и соковыжималка для фрешей, но ни одного пригодного фрукта в холодильнике. Сам агрегат тоже был на зависть любой хозяйке вместительным и жутко навороченным, однако мои поиски на полках не увенчались успехом. Покормить стремительно пьянеющего Игорька было решительно нечем. Хорошо хоть я догадалась захватить свежую выпечку!

В гостиной – то же самое, все вещи вокруг меня выглядели дорогими и добротными, но повсюду было разбросано добро, не предназначенное для выставки: грязные носки, смятая майка, несколько пустых бутылок, сломанный штопор, помада, из которой ее владелице уже не удалось бы что-то извлечь. В общем, весь интерьер говорил о том, что хозяин – засранец, каких мало. Значит, деньги Игорек со Стасиком зарабатывали, но привычки к цивилизованному быту еще не обрели. Пока я оглядывалась, хозяин выпил и доел последнюю хрустящую попку булочки. Вот теперь ему действительно стало нормально.

– Ты хочешь понять, не мог ли Стасик кому-нибудь наступить на хвост?

– Ну примерно…

Игорек улыбнулся. Сделал загадочное лицо.

– Ты же знаешь, он всякие шуточки любил…

– А эти шуточки не выходили за рамки… ну, того, что людям понятно и что они готовы воспринимать? Подумай.

– По-всякому, – не раздумывая, ответил Игорек, – понимаешь, креативный сейшн стоит дороже, чем обычный шашлык на природе. Если это просто вылазка, мы берем на себя всю организационную сторону вопроса, и больше ничего. Закупаем продукты, напитки, утверждаем меню, которое всем придется по вкусу, летом арендуем лодочки, зимой – зимний инвентарь, решаем, какая будет музыка и всякие мелочи, вплоть до того, на чем будут сидеть гости.

– А что, разве нельзя выехать на шашлык без всех этих заморочек? Денежных, я имею в виду.

– Можно, но тогда придется самим покупать и резать мясо, разводить костер, делать салаты, жарить шашлыки, находить и тащить с собой садовую мебель, стульчики всякие, столики. Ты обратила внимание, сколько по улицам ездит велосипедистов-курьеров с рюкзаками за спиной? Их же тьма-тьмущая! Кто их заказчики? Бабы, которые не умеют и не хотят готовить, разве я не прав?

Я уже не раз задумывалась над феноменально быстрым развитием службы доставки продуктов. Сама я иной раз заказывала суши или пиццу в тех точках, которые мне уже были известны и где качество блюд меня устраивало, но готовая пища не стала основой моего рациона. Я прибегала к ней, когда выдавался тяжелый рабочий день с долгим сидением в суде и невозможностью хоть как-то пообедать. И потом если на пиццу я хоть иногда замахивалась, то приготовить самостоятельно суши я просто не могла – слишком сложно. Но мне никогда не пришло бы в голову делать готовую еду нормой жизни. И уж тем более я не стала бы прибегать к доставке продуктов на дом. Где гарантия, что сборщик заказа выберет в магазине самое лучшее, именно то, что мне нужно? Я своими глазами видела, как мальчики в униформе бросают в корзину все, что попадает под руку, нимало не заботясь даже о товарном виде продукта. Нет уж, мне не все равно, что употреблять в пищу. Я тщательно изучаю этикетки, состав продукта, обращаю внимание на производителя. Но я – не все. Многие домохозяйки, кстати, не обремененные работой, перестали ходить по магазинам. В разгар пандемии это было оправданно, а потом, видимо, просто вошло в привычку. Потому в доводы Игорька легко верилось. Сбор сучьев, розжиг костра, нанизывание мяса для многих давно перестали быть священным природным ритуалом, а превратились в постылую обязанность, так что организация загородных вечеринок стала вполне обычной услугой. А контора Стаса и Игорька, которая, кстати, называлась «Маска», занималась не только вылазками, но и цивильными городскими мероприятиями.

– Стас был креативным человеком и подход к людям имел, – продолжал Игорек, – он любого клиента мог уболтать, к нам иногда обращались такие фифы… – он сделал выразительный жест, – …которые приходили только потому, что им нехрен делать и хочется перед кем-то повыпендриваться. Такая будет час из тебя душу вынимать, морду морщить, а потом скажет: «Не уверена, что это то, что нам нужно, мы еще подумаем». Меня такая бесила с ходу, я бы никогда с ней не нашел общего языка, а Стас – запросто. Через пару минут уже смеялся с ней. Он красивый был, ну сама знаешь, что я тебе объясняю. И улыбаться умел. В отличие от меня.

– Может, он какую-то фифу слишком уж пристально… уболтал, а?

– Да кто его знает, я за ним не следил, – пожал плечами Игорек, – Стасик монахом не был.

– А с Ингой он давно был знаком? Ведь понятно, что он не на юбилее с ней впервые снюхался. Были отношения, это как пить дать.

– Мы вообще о девках редко говорили. Но Ингу он знал, это точно. И спать наверняка спал, я тоже думаю, что не стала бы она с ним на террасе прелюбодейничать, если бы до того ничего не было. Я понимаю, к чему ты клонишь… Зачем он ее в дом привел? Только если у Стасика был какой-то план, он бы мне ни за что не рассказал. Хвастать тут нечем.

– Ты прав. Если я правильно поняла, об Инге вы говорили мало?

– Вообще не говорили.

– Ну а ты можешь мне привести пример какой-нибудь креативной вечеринки? Какое развлечение мог, например, придумать Стас?

– Смотря по заказчику.

Игорек задумался. Вспомнил.

– Ну вот к примеру. Раз попался нам один мажорный-премажорный мажор. Просто мажорище. До тошноты прямо. Собирал гостей якобы по случаю своего дня рождения, но это фигня, на день рождения он в какой-то пафосный кабак всех позвал. На самом деле хотел всем показать свой новый «Ягуар». Так сказать, во всей красе. Человек с большими понтами, одним словом.

– Я, кажется, понимаю, о ком ты говоришь, – вставила я, – мне приходилось с ним пересекаться. Там понтов куда больше, чем самих денег.

– Ну тогда ты в курсе, что за личность. Мы нашли ему классную полянку рядом с водоемом. Это, кстати, отдельная сложность. Сейчас все нормальные места являются чьей-то собственностью, всю землю, которая представляет ценность, скупили или наши, или москвичи. А тут ваш папа помог, у него товарищ какой-то агроолигарх, мы на его угодьях не раз вечеринки организовывали, и денег он с нас не брал.

Мальчики выбрали красивую поляну рядом с березовой рощицей, завезли оборудование для гриля, подогнали лодочки, установили легкую, но прочную мебель – стулья и столики. Когда все было готово, приехали гости. Хозяин праздника свое приобретение хотел продемонстрировать не сразу, а для пущего эффекта через часок после начала застолья. Он велел Стасу спрятать машину за группой юных березок так, чтобы ее было не видно гостям, но чтобы она была рядом с проезжей дорожкой. По сигналу ослепительное авто должно было выехать из укрытия, и из него должна была выпорхнуть юная жена понтярщика с восторженными поздравлениями.

О том, что Стасик задумал некую шуточку, Игорек догадался сразу, но, конечно, не понял, о чем речь, да и не старался вникать – у него и так хлопот было полно. Когда и хозяева, и гости привередливые, только успевай поворачиваться. У кого-то стул шатается, а кто-то не пьет полусладкое, а признает только брют. В общем, Игорек метался между поварами и гостями и не заметил, когда Стасик исчез. В тот день, кстати, Стас был не один, привез с собой парня, Игорек не спросил, кто таков, думал, что просто знакомого на природу вытащил воздухом подышать. И когда оба исчезли, только досадливо подумал, что хорошо бы Стасик пропал ненадолго, ибо публика капризничала, дамы, которые на траве чувствовали себя куда привычнее, нежели на паркете, изображали большое понимание норм великосветской жизни, одергивали мужчин, чтоб не слишком матерились. Когда прозвучал взрыв, никто даже не понял, откуда звук, не насторожился. Мало ли… Может, какой-нибудь полигон где-то рядом. Только Игорек и всполошился: уже через пару минут нужно было подавать жене именинника сигнал, чтобы шла к машине, а Стаса все нет. А потом из воды донеслись вопли. За рощицей, где была спрятана машина, показался клуб дыма. Что было дальше, описать словами невозможно. Лицо счастливого обладателя нового «Ягуара» исказила гримаса ужаса, в одну секунду он сделался смертельно бледен, вскочил со своего места и завизжал. Только ему и было понятно, что именно взорвалось на полянке за молодыми березами, потому что взрываться там больше было совершенно нечему. Там был только великолепный новенький «Ягуар», и ничего более. Последовали несколько минут настоящего «хоррора», когда именинник готов был разорвать на себе не то что рубашку, а саму кожу, и вдруг из-за стройных деревьев выехал ослепительный «Ягуар», за рулем которого была жена виновника торжества. Смысл прибаутки, организованной Стасиком, был в том, чтобы нарушить плавное, рутинное течение распланированной по минутам вечеринки, сделать неожиданный «ба-бах», напугать именинника и доставить ему истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение, когда он поймет, что испугался зря. Что его сокровище по-прежнему при нем. Самое странное, что задумка Стасика имела колоссальный успех. Праздник превратился в настоящий фейерверк эмоций.

– За такую шутку можно было и по морде получить, – заметила я.

– Вполне, – охотно согласился Игорек, – но Стасик любил такие шутки. И у него было на них чутье. Он не стал бы так шутить с кем-то, кто точно не понял бы хохму. А этот мажор в итоге нам еще и премию отвалил за креативность. Причем очень даже неплохую.

– Что же он взорвал там, за березками?

– Какую-то рухлядь, которую пригнал парнишка, с которым он приехал. Купил где-то за копейки ржавый остов, посадил на трос, привел. За деревьями-то не видно, что именно рвануло и горит. А те, кто купался и видел, они не знали, что там, на тропинке, спрятали «Ягуар». А уж когда все открылось, стало понятно, что горит развалюха, но это уже не было тайной. Шутка уже состоялась.

– Почему он тебе-то не сказал?

– Думал, что я не одобрю.

– И часто он так веселился?

– Бывало.

– И что, заказчики всегда оставались довольны? Неужели никогда не было обиженных? Он что, ни разу не переборщил?

– На мой взгляд, он перебарщивал постоянно, но у него была своя теория. Он называл это социальной инженерией. В свой праздник, мол, человек настроен лучезарно, у него все великолепно, рядом близкие люди, и вдруг неожиданно он получает серьезный удар под дых, что называется. Жизнь рушится. «Ба-бах!» И вдруг оказывается, что это шутка и ерунда и жизнь по-прежнему прекрасна и удивительна. Стасик считал, что так человек начинает выше ценить данное ему судьбой счастье и острее чувствует радость жизни.

– Не можешь больше ничего вспомнить?

Игорек почесал переносицу, поморщился. Вспомнил.

– Праздновали мы юбилей одного важного человека. Гости – сплошной истеблишмент, никаких тебе танцулек в стиле деревенской дискотеки, все чинно – пригласили солистов из оперного театра. Мужики в смокингах, тетки в жемчугах и бриллиантах, в общем, не детский сад. Не буду говорить, кто хозяин, но человек известный и, что удивительно, воспитанный, не жлобина какой-то. А там была такая деталь. У виновника торжества дочь долгое время работала в Африке по контракту. Полгода, если точно. Ученая девушка, уже кандидат наук, микробиолог. Как раз к отцовскому юбилею она и должна была приехать. У нее и жених тут имелся правильный, отцом одобренный, в общем, почти готовая семья. Как Стасик ее склеил, я не знаю, у него были свои методы общения с молодыми женщинами, но представь себе картину. Публика уже собралась, выпили брюта, закусили кто икрой, кто крабами, послушали арию князя Орловского из «Летучей мыши», ждут дочурку. Она отказалась от того, чтобы ее встретили, сказала, что будет ехать из Москвы на машине с друзьями, потом приводить себя в порядок, в общем, компания ей для этого не требуется. И вот раздается звонок папе, мол, я тут, встречай. Юбиляр чуть не лопается от счастья, жених у него под рукой – неудобно все-таки вперед отца лезть – шампанское налито, дыхание замерло. И тут в зал входит швейцар, пропускает вперед парочку: девушка с хорошо заметным животиком и с нею под руку смоляной негр, такой черный, что и лица не поймешь, только белки глаз сверкают. И негр не просто абы какой, в красном смокинге и с косами ниже плеч. Идут, значит, улыбаются. Отца натурально чуть инфаркт не хватил. Жених его пытается поддержать, но у самого ноги подкашиваются, картина, в общем.

– И что? Это тоже была шутка?

– Ну, конечно! Пару минут наслаждались произведенным эффектом, потом рассмеялись и раскрыли правду. Негра Стасик нанял за малую копейку, как дочку уболтал, не знаю. Социальную инженерию применил, наверное.

– Он и тут по рылу не отхватил? – осведомилась я.

– Да что ты! Юбиляр был так счастлив, что это розыгрыш, что ни о каких обидах и речи не шло! Да и праздник после этого сдвинулся, стал повеселее, ловко как-то пошел.

– Спасибо тебе, Игорек, я подумаю над тем, что ты рассказал. Ничего, если я тебе как-нибудь позвоню? Вдруг у меня возникнут еще вопросы?

– Звони, конечно. Ты извини, если я с утра был груб, просто мне же тоже тяжело. Должна понять.

– Я понимаю.


Разговор с Игорьком произвел на меня сильное впечатление, но меня не покидало ощущение, что он сказал мне не все либо в чем-то соврал. Я часто бываю в суде, научилась почти безошибочно определять, когда люди лгут. Как правило, язык тела выдает ложь, которую человек собирается замаскировать. Я даже представления не имела о том, что повседневная работа Стаса могла быть связана с такими креативными выкрутасами. Как далеко мог зайти мой брат в своих творческих изысканиях? Игорек убеждал меня в том, что ни один из клиентов не затаил на них обиду, никто не остался недоволен, что всякий раз, когда Стасик применял свою – с позволения сказать – «социальную инженерию», клиенты оставались довольны и даже выплачивали премии сверх оговоренного гонорара. Мне трудно было это понять, но я старалась изо всех сил. И все равно в голову лезли вопросы: а если бы кого-то от такой вот шуточки реально хватил инфаркт? Если бы какое-то опасное хроническое заболевание шарахнуло по перевозбужденным нервам? Неужели Стасик был настолько беспечен, что даже не пытался предусмотреть такую возможность? Все это казалось мне довольно диким, и я решительно не понимала, стоит ли пересказывать эти подробности отцу. По-хорошему нужно, конечно, взять каждый эпизод, каждый праздник, организовывать который нанимали «Маску», и разобрать его до мельчайших подробностей и деталей. Но я не имею ни человеческих ресурсов, ни полномочий, чтобы проделать такую работу, она слишком объемна, для того чтобы я могла ее осилить. И Винник вряд ли будет этим заниматься, во всяком случае, на этом этапе. Он будет искать свидетелей, устанавливать, кто и что мог видеть. Мне нужно было идти другим путем. Что же делать? Обычно, когда передо мной встает такой вопрос, я беру в руки ручку и записываю все, что меня мучает. Причем делаю это именно от руки, не прибегая к компьютеру, чтобы вложить в поставленные вопросы работу всех извилин, которые над ними потрудились.

Я приехала домой, наскоро перекусила и задумалась.

Первое. Стасик. Мальчик любил играть с огнем. Теперь уже было понятно, что это касалось не только отношений с Ингой, но и его работы. Одним словом, риск, кураж, опасные игрушки – это была не только его привычная, но и желанная жизнь. Она ему нравилась, он сам ее выбрал, по-другому ему было скучно.

Второе. Отношения в семье. Стасик не уважал своего отца. Происшествие с Ингой не могло быть случайностью. Игорек, хотя и неохотно, подтвердил, что Стасик близко знал эту барышню до того, как познакомил ее с отцом. Какую цель он преследовал? Завладеть отцовским имуществом? Но ведь судья Кондрашов не миллиардер. Если отомстить отцу, то за что? Михал Михалыч более чем трепетно относился к своему отпрыску, баловал его, никогда ему ни в чем не отказывал. В чем причина затаенной обиды, если таковая имела место? Если со смертью матери было бы не все ясно, то можно было предположить, что Стасик в чем-то винит отца. Но его мать погибла в результате ДТП. На первый взгляд ничего такого здесь нет.

Что-то внутри меня неудобно заворочалось, но поймать мгновенно промелькнувшую и тут же ускользнувшую мысль оказалось не так легко. Я сделала в блокноте пометку – подумать. Поставила большой знак вопроса. В причинах такого отношения к отцу нужно покопаться, нельзя оставлять этот вопрос без ответа.

Третье. Инга. Тут все зависит от того, что их связывало со Стасом. Он мог пытаться пристроить свою любовницу в хорошее замужество, в семью, которой сам пока обеспечить ее не мог. Может, считал, что рано. Может, она ему просто-напросто поднадоела. И когда произошла катастрофа, кроме Стасика, винить ей было больше некого – не себя же, правда ведь? У Инги рухнуло все: надежда на стабильный брак с влиятельным человеком. Безоблачное будущее. Остались дурная репутация и необходимость прятаться от людей еще неизвестно какое время. В такой ситуации женщина вполне способна превратиться в мстительную фурию.

Четвертое. Отец. Самая волнительная область моих размышлений. Он любил Стасика, сдувал с него пылинки, создал ему райскую жизнь. Для отца произошедшее на юбилее стало жесточайшим ударом, он и в страшном сне не мог вообразить ничего подобного. Стала ли степень его отчаяния и страдания столь тяжела, чтобы утянуть его камнем на дно? То самое, откуда человеческая душа уже не поднимается? Он ведь не старик, ему всего 55 лет, он моложав, подтянут, здоров… Он знает, что такое потеря, страдание, и теперь-то имел полное право надеяться на новую жизнь, которую подарит ему Инга. Мог ли он уничтожить маленького гнусного злодея, когда понял, что тот именно таковым и является?

Пятое. Главное. Я не знаю, какой смертью на самом деле умер мой брат. Выпил ли он таблетки добровольно, потому что хотел свести счеты с жизнью? Или ему порекомендовали их как средство круто задвинуться? Или ему вообще их скормили под видом чего-то другого? Что это было: самоубийство, передоз или преднамеренное убийство? Почему его телефон не сохранил ни одного звонка от того, кто назначил ему встречу в наркоманском вертепе? Кем был этот таинственный незнакомец (или незнакомка)? Почему он (или она) не попал(а) на камеры видеонаблюдения? Как Стас вообще оказался в этой чертовой дыре?!

Я не заметила, как наступил вечер. Надо было выползать на улицу в поисках пропитания, но сама мысль о том, что придется идти в супермаркет и тупо пялиться в витрины, за которыми меня ничто не прельщает, повергала меня в уныние. Из раздумий меня вывела музыка из моего любимого «Пер Гюнта», и я даже не сразу поняла, что это звонит мой телефон.

– Привет, подружка, – раздался в трубке голос Сережи Винника, – как себя чувствует Феофан? Ты его предупредила, что кое-кто очень хочет его повидать?

– Феофан пользуется популярностью, – ответила я, – ты уже не первый, кто требует встречи с ним.

– Не понял… Как это возможно? Кто меня опередил?

– Тайка, – пояснила я, – и с этим ты уже ничего не поделаешь, она была вчера, и первое свидание досталось ей.

– Неприятно, конечно, но я попробую пережить, – притворно разочарованно ответил Сережа. – Слушай, я тут нашел такие суши, просто что-то с чем-то…

– А «что-то с чем-то» – это конкретно что с чем? – уточнила я.

– Да тут всякое… С угрем, с авокадо, с креветками, с икрой всякой японской…

– Бери что понравится, но учти, что сырое я есть не буду. Лучше всего копченый угорь, соленый лосось, авокадо…

– Я все понял.

Не сказать чтобы я так уж хотела видеть Сережу, но он был единственным, кто мог хоть что-то прояснить.

– Вставай, Фантик, к тебе гости! – Я взяла на руки мирно спящего котенка, потерлась щекой о его теплую со сна головку и была немедленно вознаграждена нежным поцелуем в нос.

Надо заметить, Фантику понравился новый дом, хотя у отца ему было, конечно, вольготнее – садовый участок, свежая травка, опять же мать и бабка… Хотя, может, они-то как раз радовали его не так уж и сильно, чувствуя, что все внимание хозяина достается маленькому члену кошачьей семьи. Кошки ревнивы. Так или иначе, Феофан быстро воцарился на новой территории, приноровился к лотку, определил себе ночное спальное место у меня под мышкой, днем он спал где понравится – иногда мне казалось, что он везде одновременно. Словом, освоил всю территорию, которой владел ныне без участия всяких там прочих кошек, будь они хоть сто раз его мамками или бабками. Он был такой радостный и веселый, что я вначале даже удивилась, ведь котенка оторвали от семьи. Но быстро поняла, что его радость в этом и состоит: у меня он почувствовал себя Главным и Единственным котом, безраздельно владеющим и мной, и всей приданной ко мне территорией. Не имеющим никакой конкуренции в виде мамушек и бабушек. Котик даже распушился пуще прежнего, стал похож на меховой шар, на котором сияли довольные голубые глаза.

Сережа оценил малыша по достоинству, и это меня вовсе не удивило: Фантик объективно был очень красивым котенком. Удивило меня другое. Феофан, только завидев нового гостя, проявил к нему недюжинный интерес и даже заглядывал в глаза. А когда мы уселись ужинать, вскарабкался к нему на шею (заметьте – не ко мне!) и оттуда взирал за ходом процесса, периодически выпрашивая подношение. Копченую рыбу котенку нельзя, поэтому Феофана приходилось обманывать, подсовывать ему разрешенные кусочки. Он делал вид, что не замечал наших ухищрений, и к концу ужина я поняла, что этот пушистый паразит решил навести в доме свои порядки. Маленькому своднику понравился Сережа! Более того, чертенок вознамерился устроить мою личную жизнь. Ему захотелось «полной семьи», как я понимаю. Ну и котенка я взяла у папаши!

– Допросил я твою Ингу, – сообщил Винник, прожевав кусок суши с угрем, – ох и дура. Ты прости, не хотел бы обидеть твоего папу, но удивляюсь, как такая бестолочь могла его увлечь всерьез.

– Так она все-таки вернулась из Турции?

– Ага, мы ее в аэропорту приняли. Загорелую такую, прямо всю из себя…

– В аэропорту? Какая галантность!

– Будешь тут галантным, если нет никакой уверенности, что мадам отправится по месту прописки.

– И чем она тебе не понравилась?

– Чисто внешне девушка пригодная, – ответил Сережа, – но опять же для разового использования.

– То есть от второго раза ты бы отказался? – съязвила я.

– Я бы и первый не освоил, – нашелся Сережа, – не мой тип. Красивая, но жутко глупая девка, я таких не люблю. Ты вообще с ней общалась когда-то?

Я задумалась. Общалась, конечно. Но как вспомнить, о чем мы говорили? И вообще можно ли это вспомнить?

– Ну да, общалась, но я же с ней не дружила, боюсь, что с характеристикой личности выступить не смогу.

– Ну тогда я тебе сообщу, что Инга женщина глупая и очень корыстная. А если ты этого не заметила, значит, она усиленно старалась произвести на тебя впечатление.

Я ждала продолжения рассказа, но Сережа замолчал.

– Чего молчим, кого ждем? – не выдержала я.

– Размышляем, достойна ли ты моего царского подарка, – заявил он, – или лучше потомить тебя неизвестностью.

– У меня текила есть, – я робко закинула удочку.

– Ладно, валяй, доставай свою текилу, так и быть, я сегодня добрый, меня легко уговорить.

По утверждению Инги, о смерти Стаса ей ничего не было известно, и она даже пустила скупую слезу, когда следователь сообщил ей об этом. Свой поспешный, незапланированный отъезд она объяснила. Подруга, мол, директор туристического агентства, горела хорошая путевка в Турцию, будь в ее личной жизни все по-прежнему, она бы без Михал Михалыча никуда не поехала, даже в голову бы не пришло, ну а раз такие обстоятельства… Ей как раз очень захотелось оказаться подальше от привычной среды, от знакомых, от вопросов, на которые невозможно ответить. Так что собралась она мгновенно. Стаса с того рокового вечера не видела и по телефону с ним не разговаривала.

– Ну а как она объяснила свой мерзкий поступок? Ты же задал ей такой вопрос?

– Сказала, что была сильно пьяна, что себя не контролировала и не помнит, как вообще все это могло с ней произойти.

– Ну что ж, очень удобный ответ, не так ли?

– Удобный. Главное в нем, что она не виновата. Алкоголь виноват. Сыграл, мол, с ней, непьющей, злую шутку. Ну и Стас виноват тоже, она, мол, от него никак не ожидала.

– Брешет она, – зло бросила я, – мне Клавдия говорила. Это папина помощница по хозяйству. Так вот когда все произошло, Клавдия была в своей комнате. Она тоже была приглашена к столу как гостья, но все равно хлопотала по привычке, хоть и были наняты специальные люди. Так что, когда стемнело, она уже и наелась, и напилась, и натанцевалась. В общем, чувствовала себя усталой. Она мне сказала, что пришла к себе, сняла нарядное платье, стала готовиться ко сну, но решила по привычке выпить холодного мятного чаю. Она любит. Тогда она и столкнулась с Ингой, еще ничего не зная о том, что произошло. Та пролетела мимо нее в свою комнату и очень быстро выбежала оттуда с сумкой. Собрала свои вещи. На ходу она звонила в такси. Клавдии даже в голову не могло прийти, что случился такой скандал. Только когда моя бабка попросила у нее успокаивающие капли, она все узнала. Так вот, по словам Клавдии, Инга не выглядела пьяной, не шаталась, и голос был трезвый, когда в такси звонила. Так что насчет алкоголя она врет. Она, конечно же, выпила, но в беспамятство не впадала и неадекватной не была.

– Я так и подумал.

– А что она пояснила по поводу своего времяпровождения в момент смерти Стаса?

– Сказала, что была дома одна, собиралась в поездку, гладила вещи, упаковывала сумку. В общем, алиби у нее нет.

– А! Значит, ты все-таки подозреваешь убийство? – почти вскрикнула я и сама испугалась своего взрыва эмоций.

– Я до сих пор не могу принять решение, – сказал Сережа, и было видно, что ответ дается ему с трудом, – у меня пока нет оснований считать смерть твоего брата насильственной. Ни следов борьбы, ни подозрительных контактов, ни свидетельских показаний, ничего, за что можно было бы зацепиться. Но подозревать самоубийство тоже оснований нет. Ну, огорчил мальчик строгого папу, но это в жизни сплошь и рядом происходит, и никто из-за этого не травится. Передоз мог бы быть, но, кроме этой единственной дозы, его кровь чиста. Алкоголь он принимал, но не в тех количествах, чтобы довести человека до умопомрачения, а вот следов употребления наркотических веществ нет. Вообще нет. Так что тут дилемма. В самоубийство я не верю. В передоз тоже нет. А вот могли ли его убить? Не то чтобы я в это не верю, а просто не знаю. Надо работать.

– Так ты не закроешь дело? – замерев, спросила я.

– Не-а, – небрежно ответил Сережа, – ну как я могу прекратить дело, когда я не понимаю, почему человек умер.

Я вздохнула свободнее.

– Казалось бы, самая простая и очевидная версия, – стал втолковывать мне Сережа, – это самоубийство. Но по ней у меня есть серьезные вопросы. Даже если не задаваться самым главным – почему. Пусть его совесть замучила, допустим такой вариант. Но зачем он пошел в эту клоаку? Допустим, с девятого этажа прыгнет не каждый, и повесится тоже не любой человек, не у всех духу хватает на такое. А таблетка – это вроде чистый способ красиво уйти. И вот тут вопрос: почему Стас решил, что получится красиво, что он уйдет без мучений? Я бы вот так на его месте уверен не был. Эта дрянь могла его не убить, а сделать инвалидом. Он даже примерно не представлял, какие будут последствия приема этой синтетики. Он ведь не был дураком, Ксюша, или я не прав?

– Не был, – подтвердила я.

И как я раньше об этом не подумала? Неужели мой брат мог взять в рот таблетку, не представляя себе результата ее воздействия? Мог ли он быть так легкомыслен в отношении самого себя? Не мог!

Мне решительно не нравилось, что Феофан угнездился на Сережиных коленях, и я нервно поглядывала в сторону сводника-котенка. Теперь Винника отсюда никакой метлой не выметешь.

– И с передозом вопрос тот же самый, – продолжал Винник, – зачем парню, который по деньгам вполне мог осилить кокс или еще что-нибудь «приличное», для взрослых мальчиков, покупать опасную ерунду, которой закидываются тупые и, заметим, нищие малолетки? И опять же не надо забывать, что вещество, которое нашли у него в крови, несколько отличается по составу от того, что продается уже давно и имеет свою репутацию. Оно высококонцентрировано и более токсично. И эта деталь наводит меня на мысль о том, что кто-то дал ему таблетки специально, зная, что доза ядовитого вещества в них окажется смертельной.

– Так кого нам надо искать? Дилера? Производителя?

– Не нам, – уточнил Сережа, – ты здесь ни при чем. Нам – это мне и полиции. Ты не лезь.

– Ну да, старая песня, – затянула я, – глупым девочкам не надо путаться под ногами у серьезных парней.

На мое удивление, Сережа поддевать меня не стал.

– Просто я не хочу потом расследовать еще и твое убийство. Так что насчет текилы?

Я послушно достала бутылку, мы с удовольствием выпили по рюмке, но я гордо хранила молчание.

– Обиделась, что ли? Хватит тебе, как будто я не знаю, что ты не успокоишься и все равно будешь лезть куда не просят. Но, как официальное лицо, я тебя предупреждаю о недопустимости каких бы то ни было самостоятельных действий.

– А ты сейчас официальное лицо? А ну отдай текилу назад! При исполнении не пьют!

– Еще как пьют! – сказал Сережа и мгновенно опрокинул рюмку.

Таким образом, формальности были соблюдены, но каждый прекрасно осознавал, что остался при своем. И Сережа отлично понимал, что я буду лезть всюду, куда только смогу дотянуться. И так же он знал, что не будет мне в этом мешать.

Я была права: выкурить из дому Винника, который убедительно прикидывался пьяненьким, оказалось сложно, да я, если честно, не очень-то и старалась. Мне стало совсем тоскливо и одиноко, а Сережа был единственным человеком, с которым я могла говорить на интересующую меня тему. Кроме отца, конечно. Я отчетливо понимала, что поиски среди дилеров и производителей – недоступная для меня тема. Я ничего о них не знаю, и заступить на их территорию даже носком ботинка мне не удастся: это под силу только мальчикам в бронежилетах, у которых за спиной спецназ. На моей стороне ни полномочий, ни доступа к оперативной информации. Только мозги. И тоска, которая, увы, не может ничем помочь. Скорбь по ласковому, нежному мальчику, которого у меня отняли по частям: сначала его образ, потом и его самого. Когда Сережа наконец уснул, а корректно выжидавший нужного момента Феофан свернулся в клубок у меня под мышкой, я все-таки заплакала. В детстве у меня не было полноценной семьи в том представлении, какое вкладывает в это понятие большинство людей. Мы с мамой были сами по себе, отец со своей семьей жил отдельной жизнью. Но тогда эта полноценная семья не так уж была мне и нужна. Мне было хорошо с мамой и Тайкой, я не нуждалась больше ни в ком, даже не представляя себе, что семья может быть устроена как-то по-другому. Потом я выросла, мы сблизились с папой, в моей жизни появился готовый братик, и оказалось, что у меня в сердце долгое время оставалось слишком много свободного места – они оба его заняли самым естественным образом. Я полюбила отца без всяких условий и компромиссов с самой собой. Никто не был виноват в том, что их с мамой семья не сложилась, они не любили друг друга, их ничто не связывало. А за то, что в свои младенческие годы я не была так уж нужна папе, я простила его сразу, без всяких оговорок, с большой готовностью. Непримиримость – это не про меня. Тем более что и прощать-то, по сути, было нечего. Он был равнодушен ко мне, я к нему. Со временем наши чувства изменились, и это надо было воспринимать как дар божий, но никак не наоборот. Отец стал и отцом, и наставником, и надежным советчиком, и ориентиром в будущей профессии. Я сначала не знала, как сложатся мои отношения со сводным братом, просто мне казалось чем-то удивительным: вот ты одна-единственная дочка в маленькой семье, и вдруг у тебя есть брат! Уже готовый, хорошенький, как ангелочек. Появление в моей жизни Стасика оказалось подарком сверх всего. Вишенкой на торте. И вот теперь его нет, и это придется пережить. Судьба дает тебе что-то, потом забирает, не спрашивая, что ты при этом чувствуешь, больно ли тебе.


Встречи с мерзавкой Ингой я ждала, как ворон крови. Запудрить мозги мне, как это она пыталась проделать с Сережей Винником, не получится, пусть только попробует. Я вполне была способна заехать ей по холеной красивой морде, если она начнет бессовестно лгать мне в лицо. Наглая, глупая тварь. К вечеру я накрутила себя достаточно, чтобы поехать по адресу, который значился у нее в паспорте, в максимально взведенном состоянии. Днем мне, впрочем, никто не открыл, и пришлось убираться восвояси не солоно хлебавши. Но плохо ты меня знаешь, милая, если думаешь, что я оставлю тебя в покое. Я вернулась к дому Инги после девяти вечера, но результат был тот же. Окна в квартире не светились. Я еще раз поднялась на этаж, подергала ручку двери, стала набирать номер ее мобильника. Из квартиры донеслось еле слышное попискивание – телефон находился дома. А был ли этот звук, когда я приезжала в первый раз? Я задумалась. Нет, в первый раз я ей не звонила, приехала без предупреждения, стало быть, и знать этого не могу. Может, у нее просто-напросто кончился кофе или хлеб, и она спустилась в ближайший магазин? Я уселась на скамейку перед подъездом, терпения мне было не занимать. В полночь стало очевидно, что ждать нечего.

– Сереж, не разбудила? Извини, что так поздно.

– Ничего страшного, я не сплю. Что-то случилось?

– Очень может быть. Я тут хотела навестить одну знакомую дамочку, но она отсутствует, хотя телефон находится в квартире, и подписка о невыезде, как я понимаю, у нее взята. Попробовать разве что завтра утром? Может, у нее любовников – очередь стоит?

– М-м-м, что-то мне тут не нравится. Пока оснований для паники нет, формально она не подозреваемая. И ей никто не угрожал, во всяком случае, мне она об этом не говорила.

– Так что, попробовать проведать ее завтра с утра?

– Все-таки тебе неймется, – заметил наконец мой приятель.

– А ты что, сомневался? Так что ты посоветуешь?

– Я бы посоветовал тебе ехать домой и ложиться спать. Я разберусь.

– Ага, ты уже разобрался, – шикнула я и дала отбой. Я знала, что Винник не обидится.


Наутро я никуда не поехала, как чувствовала, что Сережа позвонит раньше.

– У меня такое предчувствие, что она либо сделала ноги, либо присоединилась к Стасу, – сказал он, несмотря на свое собственное намерение не посвящать меня ни в какие детали.

– Будешь вскрывать квартиру? – спросила я.

– Не прямо сейчас, – уклончиво ответил следователь и отключился.

А ведь в глубине души у меня было похожее предчувствие. Потому я так и спешила поговорить с Ингой, пока этого не успел сделать кто-то другой. Внезапно у меня пропала вся злость на нее, да и какое я имею на нее право? Наверное, отцу она давала какие-то обещания, ему и судить, но уж точно не мне. Для меня она просто девушка, которая хотела устроить свою жизнь. Красивая и не такая уж глупая, как показалось Сереже, просто она слишком нервничала в момент беседы с ним. Неужели ее тоже убили? Если это так, то все происходящее гораздо серьезнее, чем я могла себе представить. Если до этого момента я еще не окончательно отмела мысль о том, что Стас мог неудачно «протестировать» таблетку, что кто-то ошибся в дозировке или произошел какой-то иной трагически закончившийся, но все-таки непредвиденный случай, то теперь от этих предположений не осталось и следа. Не было никакого случая. Преднамеренное убийство – вот что было на самом деле.


Подъезжая к дому отца, я чувствовала себя слепым котенком. Ни одного ответа ни на один вопрос! Ни малейшего понятия, где эти ответы можно найти! Никаких намеков на интуицию и уж тем более некие прозрения, которые случаются у тех, кто ищет след преступника. Меня окружал кромешный мрак, в котором не мелькала даже крохотная искорка, намекающая на подсказку. И как показываться на глаза судье? С чем?

Но отца не оказалось дома. Клавдия предложила мне чай и бутерброд с домашним паштетом, я не стала отказываться. В кухне было уютно, из духовки чем-то вкусно пахло, легкий ветерок задувал внутрь прозрачные шторки. Если бы не последние события, то прекрасней места не нашлось бы, так здесь было приятно и хорошо.

Я перекусила, немного поговорила с домработницей и пошла наверх, в комнату Стаса. Это была уже совсем не та комната, в которую я заходила несколько дней назад, и сердце у меня болезненно сжалось. Тогда тут еще сохранялся след какой-то, пусть даже ускользнувшей, жизни, и казалось, что Стас просто вышел, но скоро вернется. Еще витали отголоски запахов, какие-то неуловимые ощущения недавнего присутствия человека. С тех пор Клавдия тут прибрала, майки и носки больше не валялись в неположенных местах, пахло полиролью, как будто ее применили специально, чтобы вытравить запах живого человека. Или заглушить боль от его потери. Все было стерильно и мертво. Я стала перерывать все вещи брата заново. Сколько бы ни понадобилось времени, но я вытряхну все его карманы и загляну в каждую бумажку. На самом деле меня беспокоил один-единственный вопрос: где он жил те три дня с момента его бегства из дома и до его смерти? Если он не пользовался ни телефоном, ни ноутбуком, то как он осуществлял связь с внешним миром? Как, посредством какого устройства убийца назначил ему свидание в «Лунной дороге»? Или это свидание не нужно было назначать, а убийца все время был рядом? Но тогда им, вернее, ею, могла быть только Инга, и никто больше. Руки у меня тряслись, слезы периодически попадали в глаза и испытывали на прочность мою тушь. Та не выдерживала, и я жмурилась от боли, которую причиняла растекшаяся краска. В кармане льняного грязно-желтого пижонского пиджака мне попался стикер с каким-то электронным адресом, и я аккуратно положила добычу на поверхность свободного стеклянного столика. В кармане джинсов обнаружилась смятая бумажка, восстановить написанное на которой можно было только с большим трудом. Я расправила ее, насколько это было возможно, прочла всего два слова: «Помнишь веру?» Что за ерунда? У кого он это взял, у проповедников, что ли? Этого еще не хватало. Но почему не выбросил? Ладно, после разберемся. Папочка с документами была совсем хлипкая. Диплом, свидетельство индивидуального предпринимателя, СНИЛС и всякое такое прочее. Ого, зеленая бумажка, свидетельство о собственности на квартиру. Даже без углубленного изучения было ясно, что это хорошее, ценное имущество – почти сто метров в тихой центральной части города. Я изъяла бумажку и сложила ее туда же, где предполагала собрать воедино весь улов. Однако, сколько бы я ни копалась, ничего интересного не находила. Наконец, в самом углу платяного шкафа мне попалась спортивная сумка, до сих пор хранившая остатки некогда ядреного запаха активно использовавшихся кроссовок. На ее дне я нашла пластиковую бутылку из-под текилы из «Дьюти-фри», скомканные плавки, все в песке, использованный подводный фотоаппарат. В кармашках обнаружились два посадочных талона на рейс в Шарм-эль-Шейх, скомканный доллар, брелок с изображением бога Гора, еще какой-то сувенир с ликом красавицы, слишком бледной для египтянки. Я пригляделась к лику… Так это же Инга! Понятно, брат захотел оформить фотографию возлюбленной в виде сувенира, заплатил и даже забрал изделие, но, протрезвев, забыл о своей задумке или подумал, что его потерял. Сувенир лег на столик рядом с бумагой на квартиру. В том же ящике, где хранились документы, были ключи, ценность которых я определить не могла, они выглядели так, словно ими не пользовались. Может, они от той самой квартиры в тихом центре? Это надо было проверить. Неужели отец о ней не знал? Этого не может быть, откуда у Стаса собственное жилье? А если это, допустим, его наследство, то почему папа промолчал? Почему не сообщил мне о наличии у Стаса собственного недвижимого имущества, ведь мы оба с ним строили догадки, где он мог жить в те дни, когда находился вне поля зрения? И мне казалось, что он искренне недоумевает, что предполагает, будто мальчик снимал частную посуточную квартиру.

– Папа, ты не на работе? Я тебя не отвлекаю? – все-таки не выдержала я.

– Говори.

– Ты знал, что у Стаса есть квартира на Николаевском спуске?

– Это квартира его матери.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Надо было? В какой связи?

– Но мы же с тобой думали, где он мог жить в те дни? Почему ты не сказал, что он мог поехать туда?

– Потому что туда он поехать не мог.

– Откуда такая уверенность?

– В данный момент я тебе этого объяснить не могу, но, если вечером, когда я вернусь домой, ты будешь у меня, я сообщу тебе свои соображения.

До вечера оставалось всего ничего, но я помчалась в сторону Николаевского спуска.

Эта тихая улочка начиналась сразу за главным корпусом Строительной академии и петляла между коттеджами, неуклонно устремляясь в сторону водохранилища. Дом номер один, квартирой в котором владел Стас, стоял у истока улицы – на самой границе между городской цивилизацией и началом благоухающего шашлыком в любое время года зеленого частного сектора. Несколько минут ушло на ожидание жильцов, которые войдут в подъезд и откроют мне туда доступ. Я прошмыгнула за ними, поднялась на второй этаж и оказалась перед квартирой, которую искала. В какой-то момент, уже достав ключ из сумочки, я замерла в нерешительности. Имею ли я право внедряться в чужую приватную жизнь, даже если та принадлежала моему брату? Хотела бы я, чтобы после моей смерти кто-то вот так грубо вторгся в ту часть моего пространства, которая была предназначена только для меня самой? Хотя… Если бы Стас просто умер, у меня не возникло бы и мысли. Но его убили, я в этом уверена. И если бы меня спросили, хочешь ли ты, Ксюша, чтобы за тебя никто не попытался отомстить, если тебя вдруг убьют, то я бы, конечно, сказала: не хочу. Пусть отомстят. А еще лучше пусть не убивают. Я опять зашмыгала носом. Видели бы меня сейчас мои коллеги-оппоненты, которых я иной раз очень эффективно размазывала в залах судебных заседаний! Определенно Сережа прав: надо носить с собой фляжку с коньяком. От корвалола все равно толку нет, а так, может, хоть какая-то будет польза. Да и опытный следователь что попало не посоветует.

Я не знаю, почему папа сказал, что Стасик не мог решить пожить здесь какое-то время, это он скажет только при личной встрече. Но пока я ехала сюда, мне казалось, что такому ответу есть только одно объяснение: квартира сдается. Ну, или отец думает, что она сдается… А если и правда в квартире жильцы? Я сейчас ворвусь туда без приглашения и без спросу, а там люди, которые заняты какими-то своими сугубо личными делами. И я на всякий случай позвонила. Подождав некоторое время, все-таки решила войти. Даже если арендаторы явятся в момент моего присутствия, мне нетрудно будет объяснить, что произошло. И отогнав все сомнения, я сунула ключ в замочную скважину.

Квартира оказалась не квартирой – алтарем, хотя я поняла это и не в первую минуту. Сначала мне показалось, что здесь все-таки кто-то живет. Встречаться с жильцами мне не хотелось, я не наследница, пусть с ними разбирается отец. Я решила быстренько оглядеться и, убедившись, что тут живут люди, ретироваться. В прихожей висел кожаный плащ, на полочке стояли в ряд хорошие, дорогие, но вышедшие из моды туфли и полуботинки. На тумбочке с высоким зеркалом лежала щетка, рядом лак для волос, какие-то туалетные мелочи вроде заколок и добротная женская сумочка, тоже давно вышедшая из моды, – у моей мамы когда-то была почти такая же. В кухне было прибрано, только рядом с раковиной стояла невымытая чашка. В холодильнике не имелось никакой еды: морозилка была пуста, и на полках девственно чисто, если не считать початой бутылки текилы и банки темного чешского пива. Я стала шарить по ящикам и шкафчикам: ни запасов картошки, ни муки, крупы, макарон, подсолнечного масла, специй. Вообще ничего. Шкафчики были пусты. В них не было мусора, но наличествовала пыль. Комната, когда-то бывшая спальней, тоже была прибранной, но пыльной. Платяной шкаф оказался почти пуст, за исключением полиэтиленового пакета, висящего на плечиках, в котором угадывалась какая-то женская одежда. Трюмо с высоким зеркалом без малейшего намека на баночки, коробочки, флаконы, выглядело сиротливо и даже похоронно. А вот другая комната, бывшая когда-то гостиной, напротив, сохранила следы присутствия человека. Покрывало на диване было смято, а плед, которым укрывался тот, кто тут спал, скомкан. На стене висел огромный портрет прекрасной женщины, красивой естественной вневременной красотой. Над ним не старались специалисты в технике фотошопа, тогда этой техники просто еще не было. И даже если бы лицо женщины было мне не знакомо, я бы сразу поняла, кто это. Стас унаследовал черты матери: нежный, правильный овал лица, высокие скулы, рисунок губ, форму глаз и бровей. Мой сводный брат был очень похож на свою мать, а на портрете, несомненно, была она. Посреди комнаты стоял старинный круглый стол, на нем пустая тарелка с крошками. Видимо, брат ел здесь пиццу, однако коробку от нее догадался выбросить. На поверхности изящного комодика был устроен иконостас, тут, взятые в рамочки, стояли фотографии Екатерины Сергеевны в разные годы жизни. Здесь был почти совсем выцветший снимок с выпускного, изображавший симпатичную девочку с русой косой, и фотографии юной прелестницы с густо подведенными по моде глазами, молодой красавицы в элегантном наряде, счастливой мамочки с младенцем на руках. Мне бросилось в глаза, что на всех фото, даже на тех, где Екатерина Сергеевна была уже взрослой замужней женщиной, она была изображена одна, без супруга. Ни на одном снимке не было отца. Что-то это значило, но что? В комоде я нашла канцелярские папки на старомодных тканевых завязочках. Их было несколько, я достала их, оценила увесистость, положила на стол. Прочитать все, что в них содержится, я, безусловно, не успею, разве что бегло ознакомиться. Я развязала тесемки на первой папке – в ней был приговор суда. Но приговор не был бы таким толстым, я стала листать и убедилась, что в папке кроме самого приговора содержатся некоторые материалы уголовного дела, какие-то выписки из официальных документов, ответы на запросы. Понять, о чем именно идет речь, мне нужно было немедленно, хотя я уже догадывалась: это приговор, вынесенный человеку – Андрею Алексеевичу Иващенко, 1965 года рождения, – которого признали виновным в ДТП, в результате которого погибла мать Стаса, любимая жена моего отца. Папки нужно было во что-то упаковать, я стала осматриваться и в углу комнаты заметила большой пакет с логотипом сети продуктовых магазинов. На всякий случай я проверила и ящики комода и в одном нашла стопку бумаг, аккуратно засунутых в плотную прозрачную папку на кнопочке. Я открыла ее: материалы были явно архивные, трудночитаемые копии, которые я называю «десятым дублем через стенку». Но касались они, похоже, того же самого человека, который был осужден за пьяное вождение, повлекшее смерть, – Андрея Алексеевича Иващенко. Я быстро пробежала глазами первые листы, этого мне было достаточно, чтобы понять – это тоже приговор, но за другое преступление, более раннее. Ладно, дома разберемся.

Больше в комоде ничего не было.

Напоследок я еще раз прошлась, осмотрелась, пошарила по укромным местам. Понятно, что мать Стаса не могла жить тут перед своей смертью. Я не изучала историю их семьи настолько уж детально, но знаю, что когда Михал Михалыч и Екатерина Сергеевна поженились, родители обоих супругов помогли им – сбросились на хорошую квартиру. А в той квартире, в которой я нахожусь сейчас, жили родители матери Стаса. После их смерти мой брат унаследовал это имущество, но продавать его не стал, даже жильцов в святая святых не пустил. Он организовал здесь алтарь, перенес сюда те вещи, которые остались от матери, и бумаги, которые хотел изучить так, чтобы об этом не знал отец. Но какой секрет может содержаться в судебных документах, тем более для председателя районного суда? Странно все это. Я посмотрела на часы и поняла, что мне нужно ехать к отцу, может, он что-то мне прояснит. Однако мне не хотелось говорить о своих находках до тех пор, пока я сама не изучила документы и не дала им какую-то оценку. Остался открытым вопрос: каким образом Стас мог связаться со своим убийцей? Или тот с ним. В квартире не было ни ноутбука, ни законспирированного телефона, о котором никто не знал, ничего, что могло бы помочь понять, какой связью они воспользовались. Отсюда вопрос: приблизилась ли я хоть на шаг к пониманию того, что произошло со Стасиком?


Отец принимал меня так, будто разговора по телефону не было вовсе: спокойно, без эмоций, не выказывая попыток мне что-то рассказать. Мне поужинали овощным салатом и жареной говядиной, искусно приготовленной Клавдией, и только после этого Михал Михалыч пригласил меня подышать воздухом в саду. Кошки неотступно следовали за нами.

– Ну что, ты выяснила что-то важное или тебя что-то беспокоит?

– И то, и другое, папа. Ты знаешь, что Инга пропала?

– Как пропала?

– Ну а как пропадают люди? Вчера была – сегодня нет. Как-то так.

– Я знал, что наутро после смерти Стаса она отправилась в Турцию. Но уже вернулась и даже была допрошена. Под пропажей ты имеешь в виду, что она исчезла уже после этого?

– Именно так. После этого. Я хотела с ней поговорить, но дверь никто не открывает, а телефон звонит в квартире. Я сообщила Сереже, ее ищут.

– Ну а в квартире Екатерины ты была?

– Была, но там нет ничего особенно интересного, – соврала я. – Почему ты не сказал мне о существовании этой квартиры?

Отец вздохнул, ему трудно было говорить, я чувствовала.

– В этой квартире Катя родилась, понимаешь? Стас воспринимал эту квартиру именно таким образом: как родовое гнездо матери. Хотя сам он там не жил, туда он ходил к деду с бабкой. По идее, квартира должна была ассоциироваться у него с ними, но после смерти мамы он слегка зациклился… Он очень тяжело все это переживал. Не мог смириться с потерей. Он очень любил мать. И та квартира стала для него как храм какой-то, что ли… памяти мамы. В общем, ни продавать, ни сдавать ее он не хотел. Говорил, что когда женится, будет сам там жить.

– А почему ты считал, что он не мог пойти туда? Я нашла там смятое постельное белье.

– Значит, я ошибался, – пожал плечами отец, – просто пару лет назад мы со Стасом сильно поругались, и он, громко хлопнув дверью, ушел из дома. Снял посуточную квартиру в доме, где через два дня прогремел взрыв, газ в какой-то квартире взорвался. Стас тогда не на шутку перепугался. Тогда-то я и спросил его, что за нужда мыкаться по чужим углам, если есть квартира. Знаешь, что он мне ответил? «А ты бы стал ночевать в храме?» Для него это была не просто квартира.

– Да, я заметила. Скажи, папа, а тот человек, которого обвинили в смерти Екатерины Сергеевны, где он сейчас? Не может быть, чтобы Стас вышел на него, и он…

– Нет, – перебил меня отец, – этого быть не может. Того человека нет в живых, это установлено точно. Надеюсь, ты не сомневаешься в моих возможностях?

– То есть ты сам проверил эту информацию?

– Да, она абсолютно достоверна. Он умер там, где отбывал наказание.

– Ненасильственным путем? – не удержалась я.

– Он умер естественной смертью, от цирроза печени, – спокойно ответил отец.

– Я не могу ответить на вопрос, каким образом некто – будем называть его так – мог связаться со Стасом, не оставив при этом никаких следов. И пока у меня нет даже вариантов ответа, я не могу продвинуться дальше, понимаешь?

– Ну а подтверждение знакомства Стаса и Инги ты нашла?

– Да, – угрюмо ответила я, – они даже вместе ездили отдыхать в Египет. Это было до вашей с ней встречи, но то, что ты подозревал, оказалось правдой – Стас был знаком с Ингой раньше, имел с ней тесные отношения. И, видимо, привел в дом с какой-то целью.

– Какие версии?

– Думаю, она ему надоела или он просто хотел устроить ее жизнь, потому что сам жениться на ней не собирался. Это самое простое, что можно предположить.

– Действительно…


Больше отец меня ни о чем не спрашивал. Интересовался только здоровьем и поведением Феофана. Я показала ему фотографии котенка и засобиралась домой. Мне не терпелось просмотреть документы, изъятые из комода. Зачем Стас их собирал, если преступника давно нет в живых? Знал ли отец об этих изысканиях? Придавал ли им какое-то значение? Или считал недопустимым вмешиваться в горе своего сына, лезть в сугубо личный кошмар, который каждый переживает в скорбном одиночестве?

Дома я аккуратно разложила бумаги и собиралась приступить к чтению, но что-то меня задерживало. Фантик, поросенок, ухитрился покакать так, что две аккуратные маленькие какашки висели у него под хвостиком, прилипнув к области повышенной пушистости. Пришлось провести гигиенические процедуры и выслушать гневное шипение сопротивляющегося кота. Потом я решила сделать себе капучино, затем вспомнила, что не выпила витамины. Что-то меня все время отвлекало. Может быть, страх узнать что-то новое? Наконец я собралась, но в первую очередь решила открыть прозрачную папочку на кнопке – там лежали документы, датированные более ранним периодом. В конце концов, о том, что случилось позже, я знала – Андрей Иващенко, будучи пьяным, насмерть сбил Екатерину Кондрашову. О том, что раньше было с этим человеком, я не имела представления.

Представить себе судьбу Андрея Иващенко оказалось не так сложно. Он рос в районе, где граница была чисто условной, только говор разнился, и то не очень. Сначала родители жили по ту сторону, потом перебрались на российскую территорию, где было легче с работой. До 18 лет Андрей жил на два дома: бегал то туда, то сюда. Там была горилка, тут самогон. Там сало, тут щи, там Галка, тут Светка. И там, и тут было неплохо: все знакомые, можно сказать, родные, везде весело, пьяно, сыто. Бывало, что и морду побьют, но тоже: то там, то тут. Ритуал везде один и тот же. После армии уехал в город искать применения своим силам, в деревне хорошо молодому, пока весь смысл жизни – это купание в речке, вкусный кусок, холодная бутылка и горячая девка. Взрослому так не прожить, надо зарабатывать. Но деньги не любили Андрея Иващенко, куда бы он ни подался, нигде ему не везло. Сам он лично был уверен, что это работало проклятье одной старухи, внучку которой он чуток попортил по молодому делу. Она тогда ему так и сказала, старая гнида: мол, будешь всю жизнь голью перекатной, никогда тебе не видать сытной судьбы и дома с достатком. Он не поверил, конечно, но вышло-то по-бабкиному. Придушить ее тогда еще надо было, может, и проклятье не сбылось бы. Но оно сбылось в полной мере. Андрей подавался в механики, в шестерки к блатным, на подхват к коммерсантам – куда только его не бросало, нигде ему не везло. Кидали везде и всюду, все, кто только мог. (Стас все это откуда-то узнал и тщательно записал.) Иващенко подался было в дальнобойщики – и выносливость была, и категорию сделал, – но и тут засада. Дальнобойщикам нельзя пить, по трассам кругом менты, а им только попадись. Прав могут и не лишить, но разденут до нитки – съездишь в убыток. Смысл? Прошло много лет, прежде чем Иващенко удалось стать приличным (в его понимании) человеком. Организовал бизнес с товарищем, нашли помещение, ранее использующееся под склад, открыли там магазин по продаже живых раков. Андрей раков возил, товарищ обустраивал точку, торговал. Скоро не скоро, но дело пошло. В один из тех счастливых дней, когда все ладилось и спорилось, Андрей угодил в серьезную неприятность: будучи пьяным, попал в ДТП. По счастью, никто не погиб, двое пострадавших – мужчина и женщина – согласились на компенсацию расходов на лечение, но полностью от претензий не отказались. Человек был виновен! С правоохранителями как-то уладить удалось, отнеслись к Иващенко снисходительно, хотя дело все равно подлежало передаче в суд.

В суде Иващенко вел себя как раскаявшийся ангел, просил прощения у потерпевших, согласился не только с материальной компенсацией затрат на лечение, но и с выдвинутой суммой морального ущерба. В итоге получил мягкий приговор. Настолько мягкий, что ему не только в тюрьму отправиться не пришлось, но даже и с правами он расстался ненадолго. Когда он снова сел за руль? Отражено ли это в последующем приговоре, в том, который ему вынесли за убийство Екатерины Кондрашовой? Это не может быть не отражено. Ни один прокурор не пропустил бы предыдущую судимость мимо внимания суда! Я стала быстро листать бумажки, и тут меня поразила какая-то нелепая, дикая, молниеносная мысль. Я даже не сформулировала ее для себя, настолько она показалась мне нелепой и нереальной. Но трясущиеся руки уже листали архивные, трудно читаемые бумажки в поисках самого главного листа, на котором указано имя судьи, вынесшего тот первый, мягкий приговор.

В следующую минуту меня как будто подкосило. В глазах потемнело в самом буквальном смысле слова. До сих пор я думала, что это в большей степени фигуральное выражение, нежели описание реального состояния организма, но в тот момент мне и правда стало нехорошо. Папа. Мягкий приговор пьяному придурку, которого опыт ничему не научил, вынес мой отец. Тогда еще начинающий судья Михаил Кондрашов. И Стас каким-то образом откопал эту информацию. Нашел старый приговор и посмотрел, кто его вынес. Думаю, что даже еще и не зная, кто тот судья, который в свое время не закрыл алкаша, убившего его мать, Стас уже вынес ему свой приговор. Он решил, что истинный виновник ее смерти – тот, кто в свое время пожалел раскаявшегося бедолагу, не засадил его в тюрьму, позволил летать по дорогам в пьяном виде, куражиться, не замечая людей, убивая их. Стас возложил вину за смерть матери на отца. Бумаги, найденные у него, говорили об этом весьма красноречиво.

Несколько минут я сидела, ничего не видя перед собой, будто ослепленная еле проступающим на старой бумаге текстом. Потом понуро пошла в кухню, чтобы налить себе коньяку. Выпила, откусила от мясного пирожка, вынутого из бумажного пакета, который Клавдия всучила мне с собой, стала вяло его жевать. Великолепное, нежнейшее тесто с вкусной начинкой не проглатывалось. Неужели моя первая мысль оказалась верной? Неужели только отец и мог желать смерти Стаса – человека, глубоко и страшно его оскорбившего? Сына, который его ненавидел и жестоко мстил за смерть матери, в которой вины отца не было и быть не могло. А тут еще исчезновение Инги… Уж она-то вряд ли ухитрилась обидеть кого-то еще.

Больше всего на свете в данный момент мне хотелось знать: понимал ли отец, кто именно сбил Екатерину Сергеевну, помнил ли то старое дело, обвиняемым по которому проходил Андрей Иващенко? Идентифицировал ли убийцу своей жены, как того самого придурка, которого в свое время пожалел? Может ли судья помнить фамилию каждого подсудимого, которому выносил вердикт? Мог и не помнить, но не знать о его первой судимости за аналогичное преступление не мог. А раз знал о судимости, то и фамилия судьи не была для него секретом. Зато мне он об этом ничего не сказал, и это наводило на самые тягостные мысли.

Я совсем сникла, если бы не Фантикова психотерапия, день опять закончился бы потоками слез.


– Как Фантик?

Когда позвонил Сережа, я еще толком не проснулась, не узнала его голос и даже не поняла, о каком таком фантике вообще идет речь. Моя ночь прошла беспокойно, я постоянно просыпалась, ворочалась, потом снова проваливалась в забытье, в общем, я не выспалась и почувствовала себя несчастной еще до того, как идентифицировала саму себя во времени и пространстве.

– Ты что, спишь, что ли?

– Не знаю. Твоими стараниями, наверное, уже нет. Чего звонишь чуть свет? Суббота – спал бы себе.

– Во-первых, не такой уж чуть свет, полдевятого…

– И с каких это пор ты по выходным встаешь в полдевятого? – перебила я.

– А вот с таких, как сегодня, то есть с того дня, когда мои друзья наловили два ведра раков и есть их приглашают нас с тобой.

– Это заманчиво, но я все же посплю. Раки никуда не убегут.

– Надо кое-что рассказать, – перешел на очень серьезный тон Сережа, – важное. Ты пиво, насколько я помню, не пьешь?

– Правильно помнишь.

– Ладно, тогда возьму беленького сухого. Или розового?

– Сереж, бери что хочешь. Когда мне нужно быть готовой?

– Стой у подъезда в десять.

– Зачем в такую рань-то?

– Так пригласили. Все, я заеду.


Конечно, мне хотелось выяснить детали еще по дороге, но Сережа упорно набивал себе цену.

– Приедем, поговорим, – прекратил он все мои притязания на беседу.

Но и когда приехали, он усиленно делал вид, что мы просто друзья-подружки, собравшиеся весело провести время. Хозяина маленькой и очень уютной дачки – Олега Толкунова – я знала, он служил в районной прокуратуре и один раз даже выступал обвинителем в деле, в котором участвовала я. Его жена Маруся была такая прелестная, улыбчивая и женственная, что трудно себе было представить, что она служит в ГУ МВД, в Управлении по борьбе с наркотиками. Никогда раньше встречаться с ней мне не приходилось. Когда сварилась первая партия раков, мы с Марусей уселись на веранде дачки, и она заговорила.

– Я знаю о гибели твоего брата, поверь, он эту гадость в рот не брал. Во всяком случае, добровольно. А вот как его заставили это употребить – вопрос, который нужно адресовать экспертам. И Сережа, как я понимаю, уже перед ними его поставил. Ты ешь раков, пока они тепленькие.

Раки действительно были еще теплые, ярко-красные, источали аромат лаврового листа и сухого укропа. И я решила, что не буду плакать, а буду есть. Нет такой силы, которая сейчас отбила бы у меня аппетит, ибо свежие раки – одна из вкуснейших вещей на свете, и меня совершенно не интересует иное мнение на этот счет. Я не должна терять аппетит и вкус к жизни, закапываясь в дело о смерти Стаса, ибо разгадка может прийти не скоро, если вообще придет когда-нибудь, а время жизни провалится в бездну, из которой его назад уже не вытащишь. Я недолго себя уговаривала, решила сразу приступить к делу: оторвала башку у крупного красного рака, разломила ее, извлекла оттуда нежнейшую печеночку, икру, разгрызла и высосала мясо из клешней и приступила к шейке, то есть хвостику. Рак был чистенький, изумительно вкусный, приготовленный по всем правилам, бокал розового сухого улетел за ним в секунду. Маруся, которая споро и методично уничтожала обитателей пруда, поняла, что я расслабилась, и продолжила:

– Я работала с одной молодежной компанией, которая очень увлекалась «Фейерверком».

– «Фейерверк» – это что?

– Это синтетика. Я думаю, что у тебя до сих пор не было нужды подробно изучать особенности этой дряни, и быстро я тебя посвятить во все детали не смогу. Но чтобы ты понимала, кое-что поясню. Есть, например, такой ужас, как «Крокодил». Это синтетика для самых бедных. Разрушительный эффект колоссальный. Я могу показать тебе фото гниющих ног и морд, которые уже трудно назвать человеческими лицами, и ты поймешь, о чем речь. «Крокодил» убивает довольно быстро, его потребители – это совсем опустившиеся обитатели дна. Ниже ничего и никого уже нет, сколько ни копай. Понимаешь?

– Наверное, да, понимаю.

– Но есть и много всякого другого зелья… – начала свою лекцию Маруся, – так называемой дизайнерской синтетики.

Она начала рассказывать, и по мере понимания сути вопроса я все больше погружалась в кошмар. Маруся рассказывала о том, как создаются синтетические наркотики и какие жуткие последствия нередко наступают после их применения. Несмотря на чудесный день, и приятную компанию, и замечательных раков, меня пробирала дрожь. Мне трудно было представить себе, что можно по доброй воле принимать вещества, не зная даже, какое воздействие они окажут на твой организм. Я под лупой разглядываю каждую инструкцию к препарату, который выписывает врач, потому что знаю: не каждый специалист достаточно дотошно вглядывается в мой анамнез и не всегда учитывает те противопоказания, которые может иметь тот или иной препарат для меня лично. А рисковать и принимать внутрь нечто с непредсказуемым воздействием я не хочу, даже если оно произведено фармацевтической компанией, имеющей солидную репутацию. Каждый организм – это отдельная вселенная, и каждая такая вселенная живет по своим законам, одного на всех нет. Потому представить себе, что я возьму в рот некое вещество, суть которого мне неизвестна и воздействие которого на мой организм может быть самым удручающим, мне казалось такой дикостью, что я даже представить себе этого не могла. Я слушала Марусю со все возрастающим ощущением ирреальности происходящего: неужели сегодня молодежь такая безмозглая? Как можно так рисковать своим здоровьем и даже жизнью?


И когда моя новая знакомая заговорила о некоторых последствиях приема запрещенных веществ вроде кровотечения из носа или изо рта, тошноты, конвульсий и судорог, дезориентации в пространстве и времени, амнезии и тому подобном, меня уже буквально потряхивало.


– То, что я тебе рассказала, ты могла бы прочесть и в интернете, – заключила Маруся, – или со специалистом проконсультироваться. А вот о реальных случаях тебе действительно вряд ли кто расскажет.

Меня затрясло от возбуждения. Так вот зачем меня привез сюда Сережа! Мой зайчик, мой котик, будет тебе сегодня награда! Если, конечно, доживешь. Я скосила взгляд в сторону оживленно беседующих приятелей: пока что Сережа пил пиво. Доживет он или нет, зависит от того, когда он вместе с Марусиным мужем перейдет на водку.

– Серега просил, я расскажу, – начала девушка, и я вся превратилась в слух, – представь себе компанию из молодых людей… Совсем молодых. Уже не подростки, но еще и не взрослые. И знаешь, в некоторых семьях дети рано взрослеют. Там, где младшие сестры-братья есть, где серьезно экономят или семья неполная. В общем, где дети чувствуют какую-то ответственность и где у них мало претензий. Есть и другие семьи, где детишки избалованы, изнежены, находятся в постоянном поиске новых ощущений, хотя даже базовых ощущений от жизни еще не имеют пока в силу нежности возраста… Ну да ладно, мы не педагоги и не воспитание детей обсуждаем. Я веду к тому, что есть вроде бы благополучные, на первый взгляд, семьи, но детки чувствуют себя в них изгоями. Причины везде разные: где-то родители виноваты, потому что не любят и друг друга, и самих детей, постоянно ссорятся, делают скандал нормой жизни. Где-то вроде взрослые нормальные, но младшее поколение – хоть святых выноси. Тупое хамло, недоумки, бездельники, а бывает, и полные идиоты. Откуда они такие берутся, правда, непонятно. В общем, все эти категории и есть потребители «Мяу», «Фейерверка», «Кристалла», «Батарейки» и прочей дряни.

В разработку попал клуб, где активно торговали солями, через его завсегдатаев наркополицейские собирались выйти на дилеров. Вернее, дилеров знали, но задокументировать факты продажи запрещенных веществ пока не удавалось. Когда наркотики распространяются через закладки, это сложно, а из рук в руки давно уже никто ничего не продает. В клубах и на закрытых вечеринках что-то задокументировать тоже бывает сложно, потому что там все друг друга знают и обмен «деньги – товар» происходит только между своими. Пришлось разрабатывать комбинацию и наконец удалось внедрить в компанию одного пацана, который согласился сдать дилера. Парень был трусоват и очень хитер. На него в управлении имелся материал, и он прекрасно понимал свои печальные перспективы, если не окажет содействие правоохранительным органам. Однако получать репутацию стукача, от которой никогда уже не отмоешься и не избавишься, как ни старайся, ему тоже не хотелось. Он начал винтить, выкручиваться и в итоге извлек откуда-то девочку, которая, по его представлению, могла выполнить нужную функцию. Девочка была слегка не от мира сего, странноватая. По меркам сегодняшней молодежи. На вид вроде нормальная, даже хорошенькая, не скажешь, что в ней было не так, но что-то было. Она писала странные стихи о каких-то полетах вне миров и времен и совершенно не соответствовала стандартам, принятым в молодежной среде. Не красила волосы, не делала татушки, не сидела в соцсетях и не фотографировалась. Морщилась, если кто-то матерился при ней. Сначала, правда, кое-как терпела, а потом начала делать замечания, говорила, что грязный язык все равно что немытая морда. Но поскольку немытые морды далеко не везде считаются недостатком, как-то чуть было не схлопотала по своей, тщательно вымытой. Стукачу нашему она быстро надоела, но он от нее не избавлялся, чтобы подставить в нужный момент. Она же, как назло, к нему пристала, ходила следом, тем более что было куда – парень диджеем работал и был оригиналом при этом, специализировался на поп- и рок-обработках классической музыки. Особенно оперу уважал.

Девочке нравилось то, что он делает, она училась в музучилище, классику любила и знала отлично, потому он и не мог отказаться от ее присутствия. В его понимании она была дурочка, но читать восхищение в ее глазах было приятно. Волнительно. Возбуждающе. К тому же она помогала с новыми идеями. Остальные-то, кроме Моргенштерна, ничего не понимают, о чем с ними говорить? В какой-то момент стало даже жалко ее сливать, ну да ладно, таких как она в органах всерьез не принимают. Ясно же, что человек в облаках витает, таких не крутят всерьез, не жмут. А если и жмут, то не сильно. Отделается легко, тут даже сомнений нет. Так он размышлял. Кто ее тронет, какой смысл валандаться с дурочкой? Только лишнюю статью нарабатывать. Только девочка аккурат перед самым нужным моментом сорвалась с крючка. Гуляла себе на вечеринке, как обычно, выпила чуток, потанцевала, в тот вечер новые композиции привели ее в полный восторг. Он и хотел, чтобы девочка впечатлилась… Она и впечатлилась, только слишком сильно. Пока он стоял за пультом, девочка выпивала вместе с подружкой, которую притащила с собой, а потом вдруг пропала. Кто-то ее чем-то угостил или подмешал, теперь не выяснишь, но девочка, которая раньше ничего такого не употребляла, отреагировала плохо. Полетала вне миров и времен, короче говоря.

– Что случилось с этой девочкой? – в волнении спросила я, уже предчувствуя, каков будет ответ.

– Прыгнула девочка с третьего этажа да и сломала себе шею, – печально ответила Маруся.

– А откуда прыгнула-то?

– Пошла прогуляться, дошла до ближайшей высотки – это метров двести, там на третьем этаже офис какой-то бьюти-фирмы. Она поднялась, вышла на балкон, ну и…

– А подружка? Она-то куда делась?

– Она была рядом, когда поняла, что та впала в эйфорию, хотела ее удержать, но поскользнулась и тоже рухнула вниз. Ее, к счастью, спасли.

– Так это же безумие! – воскликнула я, потрясенная рассказом.

– Именно. И разве это один такой случай? – вздохнула Маруся. – Поедим раков, я тебе еще расскажу, чтобы ты лучше понимала, насколько все это серьезно. Был еще факт самоубийства, когда двадцатилетний мальчик наглотался дряни и прыгнул с моста в водохранилище, а был случай, когда девочка замерзла зимой на улице. Оба «намяукались» под завязку. Я к чему это рассказала? «Фейерверк», от которого предположительно умер твой брат, может изготавливаться в виде шипучей таблетки. Ему могли дать такой раствор под видом чего-то другого. Джина с тоником, например. Но сейчас у нас перерыв, а то у тебя от таких разговоров аппетит пропадает. А раков надо есть именно сейчас, пока у самок наличествует икра. Так что вперед.

Рассказанное Марусей произвело на меня тягостное впечатление, хотя я и старалась не испортить никому настроения. Ведь для них эти трагические истории – часть работы, они не могут относиться к этому как к чему-то личному, иначе просто-напросто сойдут с ума. Эта информация является относящейся к личной сфере только для меня, и то еще неизвестно, связяна ли она хоть как-то со смертью брата. Когда мы с Сережей собирались обратно, он на секунду взял меня за руку.

– Есть новости от оперов. Твоего Стаса опознали, – тихо проговорил он.

– Как? Кто? – выпалила я.

– Какая разница, кто именно? Официантка.

– Ты же сам говорил, что в «Лунной дороге» его не запомнили и на камерах его там нет.

– Потому и не запомнили, что его там не было. Официантка не оттуда. Из джазового кафе, которое там неподалеку.

– Там есть кафе «Братья Блюз», ты про него, что ли?

Сережа кивнул.

– Да, это заведение ему больше подходит. И что она говорит, девушка эта? С кем он там был?

– Пока не знаем, не успели еще всех опросить. Эта официантка там больше не работает, опера на нее и вышли-то случайно. В общем, она только знает, что Стас там бывал, она не раз его видела. Но в тот вечер она уже не работала, так что они сейчас опрашивают тех, кто был в смене. Далеко не факт, что мы выйдем на того, с кем у него была встреча.

– Почему ты так думаешь?

– Да меня все смущает, что никто ему эту встречу не назначал. Ну не было звонка на его трубку, хоть убейся! Так что все либо произошло случайно: Стас туда пришел по привычке, выпил, музыку послушал, потом угостился, вернее, его угостили чем-то незнакомым… Либо, дорогуша, кто-то знал, что он там бывает по вечерам и ждал его там специально. И не звонил, потому что имел твердое намерение с ним покончить. То есть знал заранее, чем эта вечеринка завершится.

– И ты мне расскажешь, когда твои опера закончат опрос?

– Ну… – скорчил физиономию Сережа, – во-первых, я имею права…

– А во-вторых что?

– Во-вторых? Ну… – опять затянул волынку мой дружок, – смотря как будет вести себя сегодня некий котенок Феофан.

– Ага, вот на что ты претендуешь! В гости к Фантику захотелось. Думаешь, я сразу не поняла?

– А чего тогда спрашивала?

– Хорошо, пошли. А если Фантик нассыт тебе в кроссовки?

– Разве такое может быть? Он же воспитанный котенок.

– Мало ли. Ну так что? Будешь рисковать?

– Буду, – решительно ответил Винник, и мы поехали ко мне.


На следующий день отец ждал меня к обеду. После вина, которое я употребила с раками, и виски, который по пути домой захватил и уговорил-таки меня пригубить перед сном Сережа, брать машину я не стала, вызвала такси, и оказалось, что очень даже кстати. В доме аккурат перед поворотом на папину улочку случилась какая-то авария, откуда-то лилась вода, велись ремонтные работы, дорогу перегородил экскаватор, в асфальте зияла дыра, вокруг которой сгрудились рабочие. Будь я на машине, припарковаться мне было бы негде, пришлось бы объезжать улицу с другой стороны, искать место. И не факт, что я его нашла бы. Таксист высадил меня перед поворотом, и я побрела к отцовскому дому. Меня одолевали скверные предчувствия. Что-то подсказывало мне, что в «Братьях Блюз» Стаса в тот вечер тоже никто не видел. Или видел одного. Во всяком случае, описания его визави мы не получим. Если этот человек проявил такую величайшую осторожность, что даже избежал назначения встречи по телефону, трудно ожидать от него, что он станет спокойно ужинать, выпивать или слушать музыку под камерами видеонаблюдения в компании того, кого собирается убить. Он просто знал, что Стас будет в «Братьях». Но откуда? А если это был не он, а она? Уж ей-то было многое известно о привычках своего любовника. И не потому ли она пропала? Осознала, что находится под подозрением? Смысла в этом исчезновении я решительно не видела, ее же все равно найдут, и она только осложнит свое положение. Ладно, если бы она была миллионершей, большие деньги открывают перед человеком большие возможности. Но откуда у Инги могут быть деньги? Этот вопрос стоит задать отцу, может быть, ему что-то известно. Но даже если у нее что-то и было, куда она могла исчезнуть? С поддельным паспортом дамочки уезжают в Таиланд только в книжках, в жизни такого не бывает. Во всяком случае, с обычными девушками. Когда я уже почти подошла к дому, в голову пришла еще одна мысль. Я остановилась посреди улицы, вызвав недовольство какой-то гражданки, стала смотреть на противоположную сторону. Отметила небольшой частный медицинский центр, торцом выходящий на проезжую часть, главным входом – в собственный дворик, с глазком видеокамеры, таращившимся на тротуар, уютное кафе в немецком стиле и рядом с ним какой-то салон. Камеры установлены везде. Можно ли будет разглядеть то, что они фиксируют в ночное время? Я еще не до конца осознала, почему мне потребовалось это знать, но в голове уже сам собой сформулировался вопрос. После банкета, закончившегося скандалом, все гости разъехались по домам на такси. Кто был первым? Стас? Судя по тому, что нашлось в его комнате, вещи он не собирал, да и Клавдия говорила, что он пулей вылетел из дому. Хотя самое необходимое он, конечно же, взял у себя в комнате: не плясал же он на юбилее с паспортом в кармане и с бумажником в штанах. Да еще и с ключами от той квартиры, куда и не думал, что придется отправиться. Так что в своей комнате он точно был, Клавдия могла просто не увидеть момент, когда Стас заскочил туда и лишь затем бросился вон из дому. Я пыталась собрать разбегающиеся мысли, но как это было трудно! У меня нет никакой информации, я блуждала в потемках. Итак, кто выехал из дома первым? Если Стас, то на чем он ехал, вызывал ли такси? Или его кто-то отвез, например, Игорек, Вита, Инга, кто-то из музыкантов… Как разъехались остальные гости? Сережа вполне может установить, сколько машин было вызвано в тот вечер на адрес отца и куда они отвезли заказчиков. У меня таких полномочий не было, у него есть. Будь я следователем, на его месте я уже давно бы это сделала, но мне казалось, что у Сережи просто нет версии, он тыкается в пыльные углы и ничего в них не находит. Потихоньку проверяет какую-то информацию, но следует по маршруту с точки места возможного преступления и причины смерти жертвы. А ведь я посвятила его в неприятные подробности семейной драмы. У него могли уже появиться подозреваемые, но не появились. Это странно, потому что в период нашего с ним общения я считала Винника очень способным парнем, собственно, такого же мнения о нем были и коллеги, и руководство. Или у него как раз есть подозреваемый? Но тогда этот подозреваемый – мой отец, который является председателем районного суда, и просто так его по допросам не затаскаешь. А Сережа хочет вернуться и в мою постель, и в мою жизнь, это мне теперь уже ясно как дважды два. И с отцом связываться ему не больно хочется. Михал Михалыч – опытнейший юрист, если он решился на преступление, то продумал все до мелочей, и для закона он останется неуязвим, потому что знает, как его обойти. Он может в точности предсказать и действия оперов, которые будут работать по делу, и логику следователя. Если бы он совершил убийство, то остался бы невидимкой, и Сереже со всеми его способностями с Михал Михалычем тягаться смысла нет. И Винник это понимает. Предвидит, что наживет себе лютые неприятности, получит влиятельного врага, оборвет связь со мной теперь уже навсегда. Потому и тычется как котенок, не продвигается ни на миллиметр. Ему проще спустить это дело на тормозах. Отец-то не требует немедленно предъявить ему убийцу, не грохочет дверями высоких кабинетов. Если эта жуткая версия верна, то ясно – почему. И где эта дура Инга? Чего смертельно боится и прячется? Или… Я все чаще ловила себя на мысли о том, что молюсь об Инге: только бы эта засранка была жива. Я остановилась перед забором. Может, не заходить? Может, ну его, этот обед? Как можно сидеть с человеком за одним столом, поедать деликатесы с его великолепных тарелок, пить итальянское вино, гладить его кошек и думать о том, что он – преступник, убийца своего сына, будь этот самый сын хоть трижды дурак и говнюк? Пока я раздумывала, уходить стало поздно, Клавдия увидела меня, надо было сматываться раньше. А мне стало и страшно, и стыдно за свои мысли одновременно.

Конечно, папа не помнил, в какой последовательности разъезжались гости, он был слишком ошеломлен произошедшим, чтобы обращать внимание на что-то еще. И, конечно, он не знал, есть ли у Инги какие-то свои деньги, и если есть, то много ли. Как ответственный мужчина, к тому же более старшего возраста, он не допускал и мысли о том, чтобы у Инги не было чего-то из необходимого ей в быту. Словом, он ее обеспечивал, что мне и так было известно, и не имел ни малейшего понятия о том, имела ли она собственные сбережения. В тот день с кошками я общалась более активно, чем с отцом, и они были мне искренне рады, ибо ощущали, видимо, недостаток внимания. Судья это почувствовал, уловил мое настроение и, когда я довольно быстро засобиралась домой, удерживать не стал. Неужели догадался? Мысли мои читает или как? Уезжала я от отца в еще более мрачном настроении, чем к нему приехала. Осталось только получить отлуп от Сережи, и все. О смерти брата надо перестать думать вообще. Пусть мальчик останется неотмщенным, а убийца безнаказанным – я-то что могу со всем этим сделать? Как повлиять?

Вопреки прогнозам, Сережа согласился с моим предложением запросить вызовы из отцовского дома в искомый вечер и их хронологию. Согласился правда вяло, мне показалось, что без всякой надежды на то, что эта информация может помочь следствию, и предупредил: хочешь, мол, поработать в этом направлении, будешь сопоставлять адреса и имена гостей сама. У меня типа на столь бесперспективную тягомотину времени нет. Я согласилась, и когда появились результаты, я поняла, что Сережа имел в виду. Сопоставление вызовов и адресов заказчиков мне дало только одно: Стас такси не вызывал. Первым заказал машину папин друг, Владислав Евгеньевич Свиридов, следующими – Игорек и Вита. Ни по одному из этих вызовов не было зафиксировано отклонение от маршрута. Сама не зная зачем, я все же сверила адреса, куда ехали эти люди, с тем, где находилось логово Стаса: любой из них мог высадить моего брата по пути своего следования, не отклоняясь от заданного пути движения. И тем, и другим было по дороге. Остальные гости стали вызывать такси уже чуть позже, минут через десять или даже пятнадцать после первых уехавших. Что это мне давало? Ровным счетом ничего. То ли кто-то его подвез, то ли нет, неизвестно. Если и подвез, то что? Мальчика убили не по дороге, не в его квартире, так что Сережа был сто раз прав: не обремененная государственной службой дамочка может тратить свое время на что угодно, но он, следователь, носящий погоны, просто не имеет на это права. Я это время тратила, но решительно не понимала зачем. Вектора движения у меня не было. На более или менее приемлемую версию не имелось даже намека. Что мне давала информация о количестве выехавших из дома машин? Пока я ее запрашивала, видимо, вопрос еще звучал где-то у меня в мозгах, но потом маячок погас. Печально, но я должна была признать этот факт. Я не детектив, не следователь. Я – адвокат, я умею делать только то, чему долгие годы училась и в чем еще более долгие годы практиковалась. Надо прекращать это позорище, эти постыдные потуги на то, чего я никогда не делала. Сережа в былые годы сказал бы мне это без обиняков, теперь не хочет. Боится. Потеряв меня, он так и не нашел свою половинку, и теперь, когда мы снова общаемся, я понимаю почему. Я не знаю, любит ли он меня, но вижу, что ему со мной интересно, у меня он – в своей тарелке, ему есть о чем со мной поговорить, у нас много общих интересов. Иногда этот общий мир бывает обширнее любви. А иногда из-за невысказанного вовремя слова мы считаем, что любви нет. А на самом деле она есть, просто мы почему-то считаем, что сказать о ней – это проявление слабости или зависимости. Причем в физической любви признаться вроде бы легко: тут вроде как организм распоряжается, а не я лично. В любви бесконечной признаться труднее. Думать об этом я сейчас больше не хочу, каковы бы ни были наши с Сережей отношения, мы оба оказались в одном положении: слепые и хромые мышки в темном чулане. Хотя вполне хватило бы и одного – быть просто слепыми.

С каждым днем во мне крепла уверенность в том, что убийство моего брата никогда не будет раскрыто. Мы зашли в тупик, в котором только пыль, хлам, ненужные предметы, тайны, до которых теперь уже никому нет дела. Я не хотела говорить этого, но думаю, что отец и так все понял. Расстроился ли? Сомневаюсь. И я смирилась довольно быстро. Лучше я буду считать себя дурой, которой доверили дело «не по зубам», это вполне можно пережить. Тем более что дело, оказавшееся мне не под силу, вовсе не по моей специальности и в профессиональном смысле никакого унижения мне не сулит. Быть дочерью убийцы куда хуже. Личные раны куда тяжелее и опаснее профессиональных, потому что с ними надо продолжать жить. Короче говоря, мне надоело тыкаться в пыльный угол, я устала ощущать себя безмозглой мышкой в темной кладовке. Ну не получается у неподготовленной девушки стать гениальным сыщиком в один день. Я всего лишь адвокат, я не Ниро Вульф, не Хари Холе, я не выдуманный персонаж, я живой человек. Поэтому если у меня не получается, то не получается. Извините. Тупик так тупик.

## Глава 3

Мы похоронили Стаса и стали редко говорить о его смерти. Мне кажется, отец понял, что я молчу не потому, что не хочу ни в чем копаться, а просто потому что докопаться у меня не получилось. Так же, как и у Сережи Винника. Я стала постепенно возвращаться в рабочее русло, пора было заканчивать с ленивым существованием. Фантик рос не по дням, а по часам, из ласкового несмышленыша превращаясь в шкодного, вредного подростка. Я любила его все сильнее. Я вновь заговорила о смерти брата в тот вечер, когда моя лучшая подруга Тая решила представить мне своего нового бойфренда – владельца популярного в городе информационно-аналитического сайта. Мы с ней решили сделать что-нибудь вкусненькое и остановились на овощном рагу – лето не вечное, оно скоро кончится, надо хватать последние возможности насладиться свежими овощами.

– Так вы с Сережей вернулись к прежним отношениям? – допытывалась Тая, пока мы готовили ужин.

– К прежним – нет, – решительно ответила я, – и вообще я уже забыла, какими были те отношения.

– Не ври, терпеть этого не могу, – настаивала Тайка, – все равно же в конце концов скажешь правду. У тебя в ванной кое-что…

Она засмеялась, и я вспомнила, что так и не убрала Сережины носки, хотя к приходу Тайки собиралась это сделать. Мне удалось, хоть не без труда, убедить своего приятеля в том, что с летними мокасинами носки не носят, под давлением он согласился, снял их, и они благополучно продолжили валяться на самом видном месте. Понятное дело, человеку, привыкшему к форме, такое решение далось нелегко, но я нашла аргументы. А носки спрятать забыла.

– А вы мне всегда так нравились, – промямлила Тая, – у вас было много общего. И вообще… Сережа такой хорошенький.

– О том, что он хорошенький, я и спорить не стану, это не только мне видно, – заметила я, – однако, чтобы прожить вместе жизнь, этого мало.

– Да ладно тебе, – махнула рукой Тайка, – ты просто придираешься.

– А ты к своим мужикам не придираешься? – ухмыльнулась я.

– Я – другое дело, – на полном серьезе заявила Таисия, – я придираюсь, потому что не красавица, а просто приятная и потому мне выбирать мужиков надо раз и навсегда. А ты красавица, можешь менять их по мере надоедания.

– Ты сама-то слышишь, что говоришь? – рассмеялась я. – Выбирать мужиков раз и навсегда? Раз и навсегда не мужиков, а одного мужика выбирают. Что ж ты бестолочь такая?

Тайка отмахнулась. Она не придавала значения словам. И в моем представлении она красавица, почему она себя так недооценивает? Да и насчет того, что значит «раз и навсегда», мы с ней не совсем понимали друг друга. В отличие от меня, Таисия не боялась экспериментировать с мужчинами, «раз и навсегда» сходилась, потом прощалась – легко, не создавая трагедий на пустом месте. Если кто-то не оправдывал ее ожиданий, просто говорила: «До свидания», и все.

– Ну а что этот твой новый Виктор? Ты же его на смотрины пригласила, я правильно понимаю? – осторожно начала нащупывать почву я.

– Ну да, – кивнула Тайка, – он мне все больше и больше нравится. Цельный мужик, серьезный. И вообще…

Уже несколько месяцев (хотя я, конечно, не засекала) Тая взахлеб рассказывает о своих отношениях с неким серьезным парнем, который трудится в медиасфере. Я мало что о нем знаю, но подписана на информационно-аналитический сайт, владельцем которого он является, и до сих пор мне ни разу не стало стыдно за выбор своей подруги.


Тайкин Виктор мне сразу понравился: осанистый, крупный, с открытым красивым лицом. От него исходил едва уловимый аромат моего любимого мужского парфюма от Живанши. И одет он был так, как мне нравилось: в дорогие джинсы от Армани, свободную, явно брендовую рубаху, из-под которой виднелась ослепительно-белая футболка. Он улыбнулся мне во весь рот, показав отменные зубы, и протянул огромную коробку с безумным набором суши и роллов. Я оглядела все это великолепие, искренне пожалела времени, потраченного на овощное рагу, и сказала:

– Надо звать Сережу на помощь. Втроем мы с этим не справимся.

Вечер обещал стать чуть ли не семейным.

Пока ждали Винника, решили выпить текилы, и после двух рюмок я брякнула то, что хотела бы придержать при себе. О чем уже не хотела говорить ни с кем, даже с близкими.

– Вить, а почему вы никогда не пишете о том, что у нас в городе процветает торговля наркотиками? И не только торговля, но и производство синтетических средств. О том, что этот поганый бизнес перемалывает жизни молодых людей? Что юные дурачки кончают с собой под влиянием той дури, которую покупают и употребляют? У тебя интересный сайт, но об этом никогда ни слова. Или было, да я что-то пропустила? Это не очень неудобный вопрос?

– Нет, почему неудобный? Нормальный вопрос, – не мешкая ответил Виктор, – я отвечу. Пока наркоконтроль был отдельным, самостоятельным правоохранительным ведомством, все было иначе. Когда я работал продюсером на телевидении, мы снимали множество передач, сюжетов, даже документальных фильмов по материалам наркоконтроля. Там было обо всем: о последствиях употребления синтетических наркотиков, об их разрушительном воздействии на организм человека. Наши передачи и циклы сюжетов получали награды. На мою почту каждый день приходили сообщения пресс-службы с новостями: кого задержали, где какие поля нашли… И пресс-служба у них была вполне грамотная, хорошо поставленная, хоть в ней и одни девки работали. Но курировал их лично замначальника управления, так что работа была поставлена отлично. Потом ведомство ликвидировали, функции по борьбе с наркооборотом остались только в полиции, с тех пор все как отрезало. Ни тебе рейдов, ни новых видео, ни экспертов, ничего… Вот и иди знай, что имеет место: плохая работа пресс-службы ГУВД или что-то совсем другое. На другом уровне.