# Джон Леннон. 1980. Последние дни жизни

Кеннет Уомак

Правдивая, яркая, вдохновляющая и трагичная история о взлетах и падениях, творческом кризисе и воле к жизни одного из самых легендарных музыкантов XX века.
Книга охватывает последний – поворотный – год жизни Джона Леннона. Этот период ознаменовался мощным творческим триумфом и возрождением музы после почти пяти лет затишья и добровольного ухода «в отставку». Автор в деталях описывает размеренную жизнь музыканта в в особняке «Дакота» после его отдаления от музыкального сообщества, подробно раскрывает его взаимоотношения с бывшими участниками The Beatles, женой Йоко Оно, и проливает свет на реальные мотивы ухода из мира музыки. И лишь незадолго до трагической гибели, при работе над альбомом Double Fantasy и его дальнейшим ошеломительным успехом, Джону Леннону удается заново раскрыть свой талант и обрести потерянное творческое «я».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

John Lennon 1980: The Last Days in the Life by Kenneth Womack

Печатается с разрешения автора и издательства Omnibus Press

This Translation of «John Lennon 1980: The Last Days in the Life», first published in 2023, is published by arrangement with Omnibus Press

Фотография на обложке Jack Mitchell/Getty Images предоставлена фотоагентством Getty Images

©2020 by Kenneth Womack

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2023

Все права защищены.

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

* * *

Кеннет Уомак – американский писатель, критик, оратор. Крупный специалист по истории The Beatles. Книги Кеннета, посвященные группе, включены в золотую коллекцию Библиотеки и архивов Зала славы рок-н-ролла.

* * *

> Орео Куки, настоящему другу

> В конце все будет хорошо. Если не хорошо, значит, это еще не конец.

> Приписывается Джону Леннону

> Мечтать в одиночку – это просто мечтания. Мечтать сообща – это действительность.

> Йоко Оно


## Глава 1. Кухонная дипломатия

Заканчивался декабрь 1979 года, и рождественские каникулы, во всей их сезонной мишуре и блеске, уже решительно распоряжались Нью-Йорком. Это была самая мягкая зима из всех зим, о которых имелись сведения. Целый месяц, от Нью-Джерси до Коннектикута, декабрь баловал непривычным теплом и солнцем, однажды нагрев воздух до обволакивающих 65 градусов по Фаренгейту[1]. Но когда Рождество показалось на горизонте, снег в конце концов накрыл город.

Белое покрывало без малого в десять сантиметров толщиной было наброшено и на Верхний Вест-Сайд, где прятался от любопытных глаз Джон Леннон, 39-летний экс-фронтменThe Beatles. Он стал, без преувеличения, отшельником с апреля 1975 года, когда появился на телеэкранах с акустической гитарой в руках и спел Imagine, свой самый прославленный гимн миру, а затем тихо удалился в «Дакоту» – дом в Манхэттене, похожий на крепость. Несколько месяцев спустя, в день 35-летия Джона, его жена Йоко Оно родила их сына Шона. И после этого, насколько мог судить об этом белый свет, простирающийся за пределами «Дакоты», Леннон практически исчез из публичной жизни.

Джон был измучен своей многолетней юридической тяжбой за право остаться в Соединенных Штатах, увенчавшейся получением столь желанной «зеленой карты» в 1976 году. В это же время он и Йоко, которой в феврале 1979 года исполнилось 46, воссоединились после того, как Джон завершил свои распутные «потерянные выходные» на Западном побережье в компании сильно пьющего Гарри Нильсона, бывшего товарища по группе Ринго Старра, Кита Муна изThe Who и подружки Джона Мэй Панг. Но к тому моменту, когда припозднившаяся зима 1979 года вступила в свои права, имя Джона почти исчезло из заголовков, не считая появления в вечернем гала-концерте по случаю грядущей инаугурации президента Джимми Картера в январе 1977 года. К тому моменту Леннон не выпустил ни одного студийного альбома после долгоиграющего Rock’n’Roll 1975 года, под завязку набитого старыми, зажигающими его сердце стандартами вроде Be-Bop-A-Lula Джина Винсента, Stand By Me Бена Кинга и Peggy Sue Бадди Холли. После того как Rock’n’Roll оказался в магазинах звукозаписи, добравшись до топ-10 в таблицах журнала Billboard, Джон выдал на гора единственную пластинку лучших хитов. Сборник синглов Shaved Fish вышел спустя несколько недель после рождения Шона и окончания иммиграционных баталий Джона. На обложке показательно, на видном месте, красовалось послание Уинстона О’Буги (музыкальный псевдоним Леннона): «Заговор молчания звучит громче слов». Если Джон и оставил слушателям подсказку, указывающую на предстоящее отшельничество, это она и была. Что еще более важно, с выходом Shaved Fish заканчивались обязательства экс-битла по контракту с компанией его бывших «одногруппников» – EMI. Формально контракт истек через несколько месяцев, в январе 1976-го. Решив не заключать новое соглашение с лейблом, который был для него родной студией с 1962 года, Джон – впервые с тех пор, как началась его профессиональная жизнь, – мог не готовить к выходу на музыкальный рынок новую запись.

Отсутствие Джона на музыкальной сцене будет заметно бóльшую часть поздних 1970-х, а прервется, всем на удивление, обращением в газете. В мае 1979 года он ненадолго приостановил добровольное затворничество, опубликовав текст на целую полосу вNew York Times. Заголовок гласил: «Послание любви от Джона и Йоко людям, которые спрашивают нас что, когда и почему». Пара призывала мир понять «наше молчание» как «молчание от любви, а не от равнодушия».

«Помните, мы пишем в небесах, а не на бумаге – вот наша песня. Поднимите глаза и посмотрите на небо. Там наше послание».

Характерно, что до этого с таким посланием пара обращалась к миру почти десять лет назад. В декабре 1969 года они начали тщательно продуманную кампанию, размещая в крупнейших городах мира билборды, гласившие:

«ВОЙНЕ КОНЕЦ! – если вы хотите этого. Счастливого Рождества от Джона и Йоко» (1).

Однако теперь ставки отличались разительно – они были гораздо ниже. Если тогда знаменитая пара влилась в растущие отряды контркультуры, протестующие против творившихся зверств вьетнамской войны, десять лет спустя они публично трогали пальчиком мутные, бурно кишащие воды поп-культуры конца 1970-х.

В то время как одни читатели нашли послание доброй воли сбивающим с толку, даже полным недоговоренностей: они просто стараются вновь уверить в своем существовании мир, который иначе прошел бы мимо них? – другим доброжелательные размышления Джона и Йоко, отправленные из уединения в Верхнем Вест-Сайде, придали сил.

Хотя в майском обращении 1979 года отсутствие объяснялось долгой «генеральной уборкой в умах», представление о том, что Леннон многократно обеспечил себе отход от дел, практически не обсуждалось. Почти всю свою взрослую жизнь он провел, не слезая с безостановочной карусели музыкального бизнеса, истратив последние годы юности и раннюю молодость на то, чтобы в первую очередь попасть в эту чертову карусель.

Но, как бы то ни было, Джон и Йоко получили и свою долю оппонентов. Главным среди сомневающихся был резкий на язык Дэйв Марш. Двадцатидевятилетний музыкальный критик журналаRolling Stone в серии открытых писем (второе из них опубликовали как ответ на послание пары в New York Times) упрашивал Джона прервать уединение и помочь гражданам западного мира разобраться в обманчивом пейзаже пост-шестидесятых, пост-Уотергейта, пост-Вьетнама. (Марш сделал себе имя, как, пожалуй, самый язвительный и недовольный автор прославленного журнала. И читающая публика любила его за это. Но когда дело коснулось Леннона – истинного героя, каким он был для Марша в 1960-х, в юношеские годы становления будущего критика, – колкий автор ослабил напор и рассуждал идеалистически.)

«Мне было очень больно, – вспоминал позднее Марш. – Мы обижались на него за то, что он нас бросил». И дальше: «Как большинство фанатов рока, я считал само собой разумеющимся, что Джон Леннон существовал, чтобы бесперебойно обеспечивать досуг, вдохновение и толкование происходящего».

Реакция Джона на открытые письма Марша дошла до автора через общих друзей. «Я никому ни хрена не должен, – без обиняков заявил Леннон. – Я свое дело сделал. Теперь очередь всех остальных».

Марш был раздавлен, что объяснимо. Вместо того чтобы вдохновить кумира на громкое возвращение в мир музыки, он добился лишь прицельного заряда гнева Леннона.

«Я чувствовал себя ничтожным, – признавался критик. – Мне до тех пор никогда не приходило в голову, что своим отношением я низвел того, кого любил и восхищался, до положения торгового автомата» (2).

Когда Джон предпочел отгородиться от своей мегаизвестности и сочинения музыки, «Дакота» оказалась идеальным местом, чтобы укрыться от всего этого, предаваться ностальгии и в кои-то веки наслаждаться хорошей жизнью.

Для начала, изящные линии крыши «Дакоты» выглядели точной копией остроконечной крыши сиротского приюта Армии Спасения под названием «Земляничная поляна» (Strawberry Field), буквально в нескольких шагах от «Мендипса» – дома его детства в Ливерпуле. Но, что еще важнее, «Дакота» воплощала несравненный уровень и привилегированность – почти вековая превосходная репутация, обещавшая вдобавок такую необходимую возможность не быть у всех на виду.

«Дакоту» – одну из самых чтимых и загадочных достопримечательностей Нью-Йорка – построили в начале 1880-х годов по заказу Эдварда Кларка, который вместе с Айзеком Зингером основал «Компанию швейных машин Зингера» в 1851 году. Ту самую фирму, что в середине века совершила революцию в пошиве одежды. Когда в 1875 году Зингер умер, Кларк стал президентом компании и в последующие годы оказался на вершине иерархической лестницы Нью-Йорка.

Кларк понимал, что не все могут позволить себе жить в частных городских домах, как фантастически богатые Вандербильды и Асторы, поэтому загорелся идеей архитектора Калверта Вокса – тот был одним из авторов ландшафта Центрального парка. Вокс полагал, что горожане должны жить в квартирах французского стиля. Его коллега, архитектор Ричард Моррис Хант, разделяя эти взгляды, в 1869 году спроектировал первый американский многоквартирный дом «Стайвесант» в окрестностях городского парка Грамерси. Неудивительно, что одним из первых жильцов «Стайвесанта» был Вокс.

Однако, на взгляд Кларка, будущее ожидало ньюйоркцев на живописных зеленых улочках, очерчивавших границы Центрального парка. Там можно было бы наслаждаться элегантностью и утонченностью жизни, вдали от суеты и городского сброда. Когда Кларк впервые задумался о строительстве роскошных апартаментов, в Верхнем Вест-Сайде, где он вознамерился это сделать, царило запустение – часть города, заброшенная настолько, что даже Восьмая авеню, ведущая к западным границам Центрального парка, была еще грунтовой колеей. В 1877 году Кларк приобрел два акра (0,8 га) земли на углу Централ Парк Вест и Западной 72-й, по-царски заплатив $200 000 (что равнялось бы $4,8 млн в 2018-м). Воплотить свою идею в жизнь он поручил архитектору голландского происхождения Генри Харденбергу. Тому же строительство «Дакоты» представлялось шансом ничем не ограничивать воображение и создать то, что, когда настанет час, безусловно станет одним из самых заметных адресов быстро растущего города. Результатом явились многочисленные украшения в духе Старого Света – острые верхушки крыши, внушительные балюстрады, проткнутые дымоходами, флагштоками и навершиями. Внешнюю облицовку «Дакоты» выполнили из фризов резного камня, а по периметру здания проложили сухой ров, украсив оградку ликами бородатого Нептуна, в окружении двух змей.

# Примечания

1

18 градусов по Цельсию. –Здесь и далее примеч. переводчика.