Юрий Колесников
Координаты неизвестны

© Колесников Ю. А., наследники, 2022

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022

Оформление обложки – А. Дирижаблев

* * *

Память разведчика

Автор этой книги Юрий Антонович Колесников (1922–2013) – человек удивительной судьбы: разведчик и писатель, в чьих произведениях отражены важные события Великой Отечественной войны.

Он родился и вырос в бессарабском городе Болград, входившем тогда в состав Румынии, учился в авиашколе в Бухаресте, а после присоединения Бессарабии к СССР в 1940 году начал службу в НКВД. В первые месяцы Отечественной войны выполнял спецзадание в Румынии, участвовал в диверсионных операциях на оккупированной территории. Об этом Ю. Колесников позже напишет рассказ «Начало», открывающий настоящий сборник. С малой родиной автора Болградом, где издавна проживают представители полутора десятков национальностей, связаны судьбы и его земляков-евреев, о которых идет речь в рассказах «Урман», «Неожиданности не исключались».

…В ноябре 1941 года девятнадцатилетний разведчик направлен в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН), входившую в Особую группу 4-го управления НКВД (Внешняя разведка), которая выполняла разведывательно-диверсионные задания в тылу врага. Колесников прошел подготовку в спецшколе Коминтерна в Уфе в «немецкой группе», состоявшей в основном из бывших офицеров рейхсвера, не принявших нацистский режим и воевавших с фашистами в Испании. (О них – «Координаты неизвестны».)

Весной 1942 года Колесников был заброшен на юг Белоруссии в глубокий тыл противника. С ноября 1943-го воевал в 1-й Украинской партизанской дивизии под началом С. А. Ковпака, затем П. П. Вершигоры. События этого периода отражены в рассказах «Особое задание», «Еврейское счастье», «Как у Ковпака часы остановились».

Кстати, дважды Герой Советского Союза Сидор Артемьевич Ковпак написал предисловие к одной из первых книг Ю. А. Колесникова «Особое задание», вышедшей более полувека назад. Ковпак тогда выражал надежду, что рассказы его боевого товарища «многому научат молодых читателей, для которых минувшая война – лишь история. А учиться на уроках истории есть чему и есть для чего». А вот о результатах пренебрежения этими уроками можно судить по сегодняшним событиям на Украине, где рвутся снаряды, горят дома и гибнут люди, где потомки бандеровцев, скандируя националистические лозунги, уничтожают памятные знаки, посвященные партизанам Ковпака. А могила самого Сидора Артемьевича на Байковом кладбище в Киеве была осквернена…

Легендарный партизанский командир также отмечал, что «предлагаемые вниманию читателей рассказы в строгом смысле слова не могут быть отнесены к мемуарной литературе… Однако во всех случаях главное в содержании рассказов основано на имевших место фактах, на поступках и подвигах, совершенных определенными людьми». И далее о соотношении вымысла и фактов в рассказах Колесникова: «Уверенно могу сказать, что нет в них фантазии, выходящей за пределы реального. Пусть читатель не думает, что автор преувеличивает остроту и сложность ситуаций, в которых живут и борются его герои. Советским людям в годы войны, особенно действовавшим в тылу немецко-фашистских оккупантов, приходилось выполнять свой патриотический долг перед Родиной в обстановке порою еще более сложной и острой».

Стоит напомнить, что здесь сказывались не только экстремальные условия жизни бойцов на оккупированной территории: постоянный риск, стрессы, непреходящее чувство смертельной опасности. Надо также учитывать, что среди партизан были разные люди: не только настоящие герои, но и те, у кого могли просто сдать нервы, или те, кто способен был на предательство, как Васин – персонаж рассказа «Признание». Или на бессмысленную расправу над невинными людьми – своими однополчанами, как особист Жмуркин из рассказа «Маузер как аргумент», где описан реальный случай, хотя фамилии главных действующих лиц изменены.

Дело в том, что оба раза, направляя Колесникова в тыл противника, его непосредственные руководители из наркомата П. А. Судоплатов и Я. И. Серебрянский (они фигурируют в рассказе «Ангел над бездной»), кроме обычных партизанских обязанностей, возлагали на него особую миссию – контролировать партизанских командиров. Предосторожность, как оказалось, отнюдь не лишняя: осенью 1943 года в Белоруссии Колесникову удалось разоблачить занимавшего видный пост в руководстве партизанского отряда авантюриста, который из карьерных соображений посылал в Центр ложную информацию о том, что Германия якобы готовится к применению отравляющих химических веществ – ОХВ. А это ни много ни мало – химическая война… Дело кончилось полным разоблачением дезинформатора во время его очной ставки с Колесниковым, проходившей в кабинете наркома Берии…

Как в истории с ОХВ, так и в конфликте со Жмуркиным Колесников (в рассказе – Котельников), как убедится читатель, оказался в очень сложном и опасном положении, но проявил твердость, решительность и настоял на своем. Однако это противостояние не прошло для него без последствий в будущем…

Одним из самых ярких, насыщенных важными событиями периодов в военной биографии Юрия Антоновича был июль 1944 года. …2 июля группа под его командованием захватила три вражеских эшелона с самоходными орудиями, танками, горючим, штабными документами. …Десять дней спустя группе Колесникова удалось предотвратить взрыв заминированного немцами 186-метрового моста через Неман, по которому вскоре началось наступление Красной армии. …23 июля партизаны вступили в бой с танковым корпусом, включающим эсэсовские дивизии «Великая Германия», «Мертвая голова», «Викинг». В самом начале боя был ранен командир, и старший лейтенант Колесников возглавил полк. «Благодаря его мужеству и четкой организации боя, – говорится в одном из документов, – все попытки противника, бросившего на участок полка до пятидесяти танков, были отбиты с большими для него потерями». На поле сражения осталось 36 вражеских танков, были отбиты ранее захваченные немцами наши «катюши»…

За эти операции Юрий Антонович не раз представлялся к высшей награде страны – званию Героя Советского Союза. Под одной из реляций стоят подписи С. Ковпака, П. Вершигоры, В. Войцеховича, Д. Бакрадзе, С. Тутученко и других командиров легендарного партизанского соединения – Героев Советского Союза. Однако этот документ, как и другие, был положен под сукно… Это был очередной «привет» от старого знакомого – особиста Жмуркина, который после войны пошел на повышение и до конца жизни делал все, чтобы Колесников не попал в наградные списки. Впрочем, Юрий Антонович был не единственным человеком, которому мстил злопамятный особист…

Очередную попытку добиться справедливости в отношении Колесникова предпринял руководитель одного из писательских союзов Сергей Владимирович Михалков накануне 50-летнего юбилея Великой Победы. Он направил в газету «Труд» письмо, где подробно рассказал о боевом пути своего коллеги, бывшего разведчика. Письмо было напечатано. А через несколько месяцев, после проверки архивных документов и т. п., 7 декабря 1995 года президент Б. Н. Ельцин подписал указ о присвоении Ю. А. Колесникову звания Героя Российской Федерации «за мужество и героизм, проявленные при выполнении специальных заданий в тылу врага в годы Великой Отечественной войны».

Юрий Колесников – автор книг «За линией фронта», «Особое задание», «Тьма сгущается перед рассветом», «Земля обетованная», «Координаты неизвестны», «Такое было время», «Занавес приподнят», «Лабиринты тайной войны», «Среди богов». Они не раз переиздавались, переводились на разные языки. Писателю были присуждены премии имени Константина Симонова, «Золотой венец Победы» и другие.

В настоящий сборник вошли рассказы, написанные в разные годы. В большинстве рассказов главные герои похожи на автора, который поделился с ними некоторыми своими мыслями, чертами характера, эпизодами биографии. Книга Юрия Колесникова – не только увлекательное, захватывающее чтение, но и правдивое свидетельство о событиях военных лет их непосредственного участника. Сегодня, когда наше прошлое, в особенности история Великой Отечественной, стало настоящим полем битвы между истиной и заведомой ложью, когда ставится под сомнение сама победа СССР над фашизмом, а количество откровенных искажений и фальсификаций зашкаливает, значение таких свидетельств трудно переоценить. Они воспринимаются как завещание поколения победителей тем, кто идет вослед: отстоять правду о войне, свято хранить память о ней.

Александр НЕВЕРОВ

Начало

В тот субботний вечер в клубе райкома комсомола было особенно многолюдно. Играли в шахматы, шашки, кружились в танцах под хриплые звуки патефона, шутили, смеялись. В помещении было душно. Разгоряченные юноши и девушки часто выбегали на улицу подышать свежим воздухом, остыть, благо у клуба, прямо на тротуаре, расставили свои лотки продавцы мороженого. Вот и сейчас на улицу вышло несколько юношей.

– Ну и духота! Быть дождю! – сказал кто-то из них.

– Чего каркаешь!

– Матч может сорваться! – набросились на доморощенного метеоролога.

На следующий день в Измаиле предстояла встреча местной футбольной команды «Ялпуг» с областной командой «Дунай», и плохая погода не устраивала любителей футбола.

Сколько разговоров и споров было по поводу этого матча еще за много дней до того, как все было решено и утверждено, и теперь только и слышалось:

– Горсовет будет кормить бесплатно!

– Автотрест бесплатно дает автобус!

– Осоавиахим обещал премировать лучших игроков!

Обо всем этом совсем недавно молодежь Болграда, небольшого городка, расположенного вблизи границы, на юге Бессарабии, и не мечтала. Всего год назад здесь хозяйничали румынские бояре.

В бывшем здании филиала «Банка комерчиалэ» – клуб райкома комсомола. Здесь бывает не только молодежь, но и люди некомсомольского возраста. И, конечно, здесь всегда собираются футболисты. В этот вечер они должны были отдохнуть перед матчем, но только когда кончились танцы и публика стала расходиться, футболисты тоже пошли по домам.

Капитан команды Евгений Алексеев, черноволосый, смуглолицый парень лет двадцати, на прощанье сказал:

– Смотрите, не проспите! Сбор ровно в семь, и сразу трогаемся. К девяти должны быть в Измаиле.

Алексеев шел медленно, обдумывая предстоящую встречу с областной командой. «Наконец-то “Ялпуг” сможет показать свой класс!» – думал он. Свернув с бульвара в парк, Евгений пошел вдоль высокой железной ограды величественного собора, славившегося своей архитектурой и росписями по всей Бессарабии. Старожилы хвастались, будто он был скопирован с Исаакиевского собора.

Евгений бросил взгляд на храм. Еще несколько дней назад, когда он проходил здесь, между его куполом и зданием бывшей женской гимназии висела огромная круглая луна. Она показалась ему необычной. Никогда прежде не приходилось видеть ее такой багрово-огненной. Вспомнив об этом, он опять испытал какое-то неприятное ощущение. Однако приподнятое настроение, вызванное предстоящей встречей с областными футболистами, перебороло.

Ночь была необыкновенно тихая, люди спали с открытыми окнами: донимала духота.

Евгений услышал бой кремлевских часов. Звуки доносились из большого репродуктора, установленного напротив райисполкома. Повесили его еще при примаре[1], отставном полковнике королевских войск, закоренелом фашисте. По радио часто передавались воинственные речи министров, указы Его Величества, а то и просто извещения о явке рекрутов на мобилизационные пункты для переподготовки. Иногда в переводе на румынский язык транслировались речи германского министра пропаганды доктора Геббельса. Королевская Румыния тоже готовилась к войне с Советским Союзом… Но теперь все это кануло в вечность… Алексеев шел, слушая перезвон курантов и торжественную мелодию «Интернационала». На этом местная радиосеть закончила свою трансляцию.

Войдя к себе во двор, Евгений поздоровался со сторожем размещенного здесь склада горторга. Со стариком у юноши сложились хорошие отношения. Он угощал его папиросами, а тот рассказывал разные истории из далекого прошлого. Вот и сейчас Евгений предложил ему «Казбек». Закурили.

Затягиваясь московской папироской, старик закашлялся, а потом хрипловато сказал:

– Помнишь, Женя, какая луна-то взошла намедни?

Алексеев признался, что только сейчас вспоминал ее.

– Вот такая же была и в четырнадцатом. Большая и красная, будто кровью облитая. А наутро урядник забил в барабан: война! И пошла беда по земле! Пошла смерть косить народ… Как сейчас помню, такая точно… Прошло-то уже никак более четверти века… Ох, Женя, бежит же время… бежит и нас не спрашивает!..

Гавкнула лежавшая у него в ногах лохматая собака. С улицы послышались слова популярной песни: «Любимый город может спать спокойно…» Веселая компания возвращалась из «Казенного сада», так болградцы по старинке называли большой сад, раскинувшийся вдоль озера Ялпуг. Знатоки уверяли, будто в саду сохранился дуб, на стволе которого ссыльный Пушкин ножичком вырезал какое-то острое двустишие.

Прислушиваясь к пению удалявшейся компании и все отчетливее доносившемуся с озера кваканью лягушек, Евгений молча курил и предавался радостным раздумьям: «Хорошо! Скоро Москва, учеба… Какая все же необычная жизнь в Советском Союзе! Желаешь работать? Пожалуйста! Учиться? Все двери открыты! А ведь еще два года назад… Хотел быть летчиком, даже уже учился в авиационном училище. Носил форму с королевской кокардой и аксельбантом. Вдруг исключили! Почему? Бессарабцы, видите ли, ненадежный народ… все поглядывают за Днестр! Поступил на работу в гараж “Леонида”, но и тут долго не задержался: попал в бухарестскую полицию, колотили до полусмерти, угрожали расстрелом за распространение большевистской литературы. Пришлось познакомиться и с сигуранцей[2], побывать в карцерах “Вэкэрешть”»[3].

В соседнем дворе пискляво прокукарекал молодой петушок. Евгений оставил сторожу несколько папирос и вошел в дом. Наскоро поужинав, он лег и с мыслями о предстоящем матче быстро заснул. Разбудил его не звонок будильника, поставленного на шесть часов, а стук в дверь. Спросонья посмотрел на часы и удивился: без десяти четыре! Дверь снова затряслась от ударов. Евгений недовольно поморщился: «Наверное, Цолев приперся в такую рань, побоялся, что я сам не встану». Но что это? Будто стреляют из пулеметов?! И грохот моторов! В эту секунду дом тряхнуло так, что зазвенели стекла, ходуном заходила посуда в буфете, дверки шкафа распахнулись. Со двора донесся истошный крик соседки мадам Коган:

– Землетрясение! Спасайтесь, землетрясение!..

Действительно, землетрясения здесь случались. Полгода назад были такие же толчки. Кое у кого повалились дымоходы, в стенах появились трещины. А на Алексеевых большое горе свалилось: рухнула стена и задавила деда. В городке было еще несколько жертв. И теперь сонные испуганные люди выбегали во дворы, на улицы, дети плакали, с лаем носились собаки…

– Землетрясение! Не стойте у стены, я говорю, – кричала мадам Коган.

Евгений выбежал во двор. «Кажется, где-то летят самолеты. И стрельба будто в небе», – подумал он и прислушался. Земля снова задрожала.

Бледная как полотно мадам Коган стояла в накинутом поверх нижней рубашки одеяле. Мать Евгения, выбежавшая в одной сорочке, тряслась как в лихорадке. Никто не мог понять, что произошло. Только Смилянного, начальника пожарной команды, внезапная суматоха не смутила, хотя и он выскочил во двор в нижнем белье. И когда мадам Коган снова запричитала, он невозмутимо произнес:

– Ерунда!.. Это же обыкновенный гром!

– Нет, вы слышите? Гром! – возмутилась мадам Коган. – Ничего себе «гром», если с моего окна упал горшок с цветами!.. Ну, вы еще видели когда-нибудь такого человека? Горшок на кусочки, а он «гром»!

– Это вы сами с перепугу разбили горшок, да, поди, не с цветами, а тот, что под кровать ставят…

Мадам Коган возмущенно пожала плечами. «Ну его, этого соседа! Известный спорщик. Если заупрямится, то и на белое скажет – черное. К тому же обидчив и заносчив, да и… в общем лучше от него держаться подальше». Мадам Коган сразу так и сказала, когда Смилянный поселился в доме: «Наш начальник важничает! Ай, ай! На всех как с каланчи смотрит. Нет, вы на него только посмотрите, будто он в помощниках Стаханова ходит! А?»

Низко с ревом пронесся двухмоторный самолет.

– Немецкий! «Хейнкель»!.. – крикнул Евгений.

Смилянный принял начальнический вид.

– Послушайте… бывший авиатор «аэропланного флота Его Величества», – презрительно сказал он, – не паникуйте!.. За такие штуки у нас привлекают…

Договорить он не успел. Над самым двором пролетел еще один самолет. Теперь уже все увидели на фюзеляже и под крыльями черные кресты, а на хвосте свастику. От самолета потянулись к земле две огненные нити. Евгений толкнул за угол дома мать и соседку.

– Он же стреляет! Прячьтесь!..

Самолет скрылся. Мать и мадам Коган бросились к погребу. Один Смилянный оставался спокойным.

– Молодой человек, я говорю серьезно. Вы распространяете провокационные слухи! Это вам не пройдет так просто! Я позвоню вашему начальнику…

Напрасно Евгений пытался доказать, что самолеты немецкие, что стреляли трассирующими пулями…

– Не ерундите, молодой человек, – произнес он глухо, – это просто маневры! Понятно? Наши сами могли нарисовать на самолетах кресты, чтобы изобразить неприятеля. Советую в другой раз не паниковать. Иначе… Понимаете?

Евгений недоуменно пожал плечами и замолчал: «Может быть, так и есть!» Стало тихо. Из приоткрытых дверей погреба выглянула мадам Коган. Новое объяснение показалось ей более правдоподобным. Да и зачем вступать в пререкания с самоуверенным соседом. Как-никак он все же начальник городской пожарной команды! С ним считаются!.. А у мадам Коган при румынах был небольшой магазин писчебумажных товаров. Поэтому мадам Коган заискивающе сказала:

– А ведь наш начальник прав. Это таки скорее маневры!..

Она вышла из погреба и, сделав несколько шагов, вскрикнула:

– Ой, что это? Посмотрите, наш сторож!..

Все оглянулись. Неподалеку от ящиков в луже крови лежал старик. Кто-то крикнул: «Дайте воды, полотенце!»

Евгений нырнул в дыру забора; в соседнем дворе жил военный врач.

Вокруг старика собрались все жильцы. Смилянный стоял с потускневшим лицом и молчал. Мадам Коган не выдержала:

– Ну, товарищ начальник! Что вы на это скажете?

Вместо ответа он побежал в дом, придерживая рукой кальсоны.

– Что ты стоишь, как столб! Дай мой свисток! – крикнул он жене.

Вернулся Евгений один:

– Врач уехал на границу. Там уже идет бой…

Мадам Коган поняла это по-своему.

– Тоже мне маневры!.. И кому они нужны? Чтобы людей убивать! Вот вам и советская власть!.. Маневры какие-то придумала…

– Это не маневры! – огрызнулся Евгений.

– Так что же это? Война-а? – взвизгнула мадам Коган.

– Не знаю… Но это не землетрясение, не гром и не маневры… Понимаете? На границе есть убитые и раненые. А сторожу нужно срочно сделать перевязку и везти в больницу!

Мадам Коган вздохнула и потрусила снова к погребу. С порога она крикнула:

– Перевязку? Ему она поможет, как компресс утопленнику. Он уже давно не дышит. Прячьтесь лучше в погреб! Говорят, когда стреляют, там не так опасно…

Евгений с жалостью посмотрел на старика и в полной растерянности побежал на работу. На улице встретил друзей по команде. Они шли, перекинув через плечи футбольные бутсы.

– Слушай, что происходит? – спросил Валентин Каракулаков.

– Точно не знаю, – ответил Евгений, – летали немецкие самолеты. У нас во дворе убит сторож. Бегу на службу, там узнаю…

– А как же матч? Едем в Измаил или нет?

– Не знаю. Идите в райком, там скажут…

Над вокзалом поднялось черное облако. Изредка откуда-то доносились глухие взрывы, но встревоженные горожане все же тянулись с корзинами на базар. Ведь день был воскресный, и в этот день в Болграде всегда бывал большой привоз. Может быть, и в самом деле это военные учения!

В городском отделе Наркомата внутренних дел Евгений застал только дежурного. Начальник горотдела Студенцов со всеми сотрудниками выехал по тревоге на границу. Вскоре оттуда вернулся один из сотрудников. И он, и шофер были уже с противогазами и винтовками. Он сказал, что с той стороны атаковали государственную границу на всем протяжении Дуная и Прута…

– Кое-где пытались переправиться на этот берег, но им дали прикурить… – заметил шофер. – Есть, правда, и у нас потери…

«Неужели война?» – подумал Евгений.

В то утро многие еще не верили: «Не беспокойтесь, все обойдется, увидите… Ведь с Германией – договор!»

В горотдел непрерывно поступали сведения обо всем, что происходит в городе: самолеты с черными крестами сбросили бомбы на базарную площадь, убито несколько крестьян; около райисполкома сразило постового милиционера; на вокзал сброшены зажигательные бомбы; на нефтебазе загорелась цистерна с нефтью; пожар угрожал бакам с бензином, краны перекрыл сам заведующий нефтебазой, но это стоило ему жизни: он сгорел; пожар ликвидирован подоспевшими воинскими частями, которые уже заправляют свои бензовозы и танки…

Под конец примчалась городская пожарная команда. Долговязому начальнику команды намяли бока…

Евгений уехал с сотрудниками горотдела на пикапе к границе. На окраине города у развилки дорог красноармеец-регулировщик взмахнул флажком. Пикап остановился. На обочине стояла молодая женщина в нарядном белом платье. На руках она держала пухленького мальчика в матроске с игрушечной саблей через плечо. Регулировщик попросил довезти жену командира из пограничной части до деревни Вулканешты.

Сотрудник горотдела и шофер ответили, что они недавно оттуда и что сейчас там идет бой, но женщина стала упрашивать взять ее. Рыдая, она объясняла, что приехала накануне с границы к врачу, что дома остались две маленькие девочки, и все порывалась взобраться в кузовок пикапа. Сотрудник уступил женщине с мальчиком место в кабине, и пикап помчался по дорожным ухабам. Навстречу шли санитарные машины и повозки, а к границе подтягивались артиллерия и пехота. Где-то в районе железнодорожного моста загрохотали зенитки. Далеко в небе вспыхнули белые шарики разрывов, в воздухе нарастал гул моторов. Приближались бомбардировщики с черными крестами. Они летели на большой высоте и, судя по всему, держали курс на военный аэродром.

Пикап мчался к границе. Жара в этот день была невыносимой. В пыльном мареве двигались войска. Красноармейцы шли с полной боевой выкладкой: в касках, со скатками, противогазами, саперными лопатками, флягами, котелками…

Пикап то останавливался, когда впереди создавалась пробка или шли встречные транспорты, то вновь срывался с места. У длинного и узкого деревянного моста, где брало свое начало тридцатикилометровое озеро Ялпуг, движение и вовсе замерло. Женщина с мальчиком решила… идти пешком, надеясь найти по ту сторону моста другую попутную машину.

Наконец передние машины тронулись. Юркий пикап вырвался вперед, но через некоторое время снова остановился. Из-под пробки радиатора со свистом выбивался пар.

– Окончательно перегрелся! – сказал шофер и выключил мотор. – Пойду к болоту за водой, иначе заклинит поршни – и тогда нам хана…

Женщина с ребенком тотчас же вышла из кабины. Ей удалось остановить обходившую пикап легковую автомашину, и она, забыв даже проститься со своими прежними попутчиками, уехала.

Вернулся шофер, ему помогли залить воду, потом по очереди крутили ручку. Наконец мотор заурчал, и пикап снова тронулся в путь.

Далеко впереди послышались глухие взрывы. Вскоре из-за бугра поползло вверх и стало растекаться в стороны облако густого черного дыма. Когда пикап добрался наконец до гребня бугра, Евгений впервые по-настоящему ощутил, что война началась…

Перед железнодорожным переездом творилось нечто невообразимое. Горели грузовые машины. Бушевало пламя вокруг трехтонного бензовоза, опрокинутого в придорожный кювет. Из разорванной взрывом цистерны ползли огненные языки. Темное облако дыма заволакивало небо. Люди метались среди этого хаоса: одни сбрасывали грузы с горевших машин, другие пытались сбить с них пламя. Отовсюду подносили раненых и грузили их в уцелевшие машины.

Пикап затормозил у самого переезда. В жиденьком кустарнике Евгений заметил ту самую машину с двумя запасными колесами сзади, в которую пересела женщина с мальчиком. Машина уткнулась в кустарник, боковые дверцы были распахнуты. Она напоминала подбитую птицу с распростертыми крыльями. Евгений подбежал к машине. Возле нее лежал убитый подполковник. Шофер сидел за рулем, безжизненно свесив окровавленную голову. От ветрового стекла остались одни осколки в углах. Но где же женщина с мальчиком? Озираясь вокруг, он заметил поодаль, в кустарнике, белое пятно. То, что увидел Евгений, приблизившись, заставило его содрогнуться. На земле, раскинув руки, лежала та самая женщина. Ее лицо было залито кровью. Возле нее, ухватившись ручонками за ее шею, сидел мальчик и, всхлипывая, твердил: «Мамочка, мамочка…» Подбежавший шофер пытался взять его на руки, но малыш кричал, отбивался и еще крепче прижимался к матери.

«Что же это такое?» – подумал Евгений и зажмурился. Из состояния полной растерянности его вывел окрик. Надо было ехать. Он взял на руки обессилевшего от крика малыша и направился к машине.

До границы они не доехали. Оттуда в переполненных машинах и на подводах везли раненых. Пришлось пикап тоже отдать. Сотрудник горотдела поехал к границе на подножке попутной машины с боеприпасами, а Евгений с малышом вернулся обратно в город. Там он передал мальчика родительскому комитету, только что образованному при Доме Красной армии. Детей, оставшихся без родителей, было уже немало.

За эти несколько часов болградцы переменились неузнаваемо. Все как-то посуровели, повзрослели. Радио передавало правительственное сообщение о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. У госпиталя, разместившегося в школе, толпились молочницы. Они бесплатно раздавали молоко раненым.

Значит, не провокация, а настоящая война! Но неужели же везде так? По всей границе? Мысли Евгения путались…

Вечером Евгений пришел в горотдел. Кое-кого из сотрудников уже не было в живых, несколько человек ранило, их отправили санитарным поездом в Одессу. Ранен был и начальник отдела Михаил Игнатьевич Студенцов, но работу не оставил. А ее прибавилось. Из разных мест поступали сведения о появлении парашютистов-диверсантов. Вести об этом быстро распространялись среди населения. Лазутчиков искали повсюду, хотя, как оказалось, их сбросили не так уж много. Но слухи! Они ползли и ползли: говорили, что диверсанты убивают крестьян, едущих в город на рынок; клялись, что видели в нескошенных хлебах несколько человек в необычной одежде; утверждали, что приземлилась группа головорезов во главе с бывшим жандармским офицером – сынком местного помещика и что они в какой-то деревне уже перерезали весь сельсовет; одни говорили, что наши войска отступают, другие, напротив, уверяли, что Красная армия перешла в контрнаступление и теперь гонит врага на его территории…

С началом военных действий личный состав городского отдела полностью влился в действующую армию. Его сотрудники остались в частях, а Студенцова направили в распоряжение штаба корпуса. Туда же был откомандирован и Евгений Алексеев. Студенцов взял его в отдел, который ему было приказано возглавить. Вчерашние чекисты стали военными.

Как-то вечером Алексеев забежал домой. Мать поставила на стол молоко и пирог – пусть сынок поужинает. Но не успел Евгений сделать и двух глотков, как за ним зашел Смилянный. Он носил уже другую форму. Вместо синих петлиц на его гимнастерке алели малиновые и вместо двух «звездочек» выстроились в ряд четыре «треугольника». Оказалось, что начальника пожарной охраны за плохую подготовку команды уже сняли с должности и направили в распоряжение военкомата. По званию Смилянный был старшиной, и надо же было случиться, чтобы он попал в тот же отдел, куда был зачислен и Евгений. В отделе Смилянного назначили завхозом. Правда, вид у него был уже не такой заносчивый, однако он не преминул уязвить своего соседа:

– Для вас, молодой человек, война будто и не начиналась! Прохлаждаетесь… Молочко попиваете… Идите скорее, вас начальник требует!

* * *

Студенцов начал разговор издалека. Военное командование интересовалось положением в тылу вражеских войск, наличием резервов немецкой армии и их передвижением по румынской территории.

– Установить все эти данные можно, только взяв «языка», – сказал Студенцов. – Но сделать это не так просто. Противник осторожен. Время от времени он пытается форсировать Прут, но при этом не проявляет особой настойчивости. По мнению начальника штаба полковника Крылова, это ложный маневр. По-видимому, главный удар враг попытается нанести на севере Бессарабии, чтобы таким образом отрезать наши войска, расположенные южнее…

Студенцов замолчал. Достав из коробки папиросу, постучал мундштуком о крышку и, поглядывая на карту, висевшую на стене, добавил:

– Нам приказано уточнить наличие резервов по ту сторону Дуная и Прута… И выполнить задание в данный момент, Женя, можно, только переправив на ту сторону разведчиков…

У Евгения учащенно забилось сердце. Он уже представил себя разведчиком.

– Речь, однако, идет не об обычной разведке… – словно угадывая его мысли, продолжал Студенцов. – Нужны надежные парни, которые бы знали местность, язык, обычаи и могли бы проникнуть далеко в глубь страны. Кого ты можешь рекомендовать из местных ребят?

Алексеев сказал, что это задание может выполнить он сам.

– Знаю, Женя, – ответил Студенцов. – Но тебе, возможно, придется поручить другое дело. Ты знаешь кое-каких людей там, может случиться, что надо будет установить с ними связь. Ведь настоящие патриоты-румыны на нашей стороне… Так как же?

– Что ж, ребят найду, Михаил Игнатьевич. Есть хорошие, смелые…

В тот же день Евгений отправился к Каракулакову, своему хорошему приятелю, с которым несколько лет тому назад учился в местном лицее «Его Величества короля Карла Второго». Теперь Каракулаков работал в горкомхозе счетоводом. Парень он был уравновешенный, много читал, а в свободное время увлекался футболом. Фашистов Каракулаков ненавидел, это Алексеев знал. Еще год назад, когда советские войска только подходили к городу, они вдвоем подняли красное знамя на пожарной каланче. По ним стреляли, пулеметная очередь скосила флагшток, и полотнище упало. Парни уцелели чудом. Но как только последние жандармы покинули город, они раздобыли новое полотнище и снова водрузили флаг. Позднее Валентина Каракулакова и Евгения Алексеева одними из первых приняли в комсомол.

Вот почему Алексеев без раздумий направился к Каракулакову. Узнав, в чем дело, Валентин сразу согласился. Вместе они зашли к Иону Патрашку – тоже комсомольцу, но моложе года на два. Этот приземистый парень с пушистыми, черными как смоль бровями, по-девичьи стеснительный, тоже дал согласие.

В тот же день Евгений Алексеев подыскал еще нескольких ребят. Все они с нетерпением ждали, когда военкомат призовет их в армию, и теперь охотно согласились пойти на выполнение задания.

Поздно ночью в штабе корпуса Студенцов беседовал с будущими разведчиками. Самым энергичным оказался Будашицкий – один из лучших игроков команды «Ялпуг». Это был высокий широкоплечий блондин с крупным мясистым носом. Работал он судебным исполнителем.

– Румынский язык мы все знаем. Он для нас как родной. Немецкий тоже… – встряхивая пышной золотистой шевелюрой, говорил Будашицкий. – У меня и гимназическая форма сохранилась. Есть даже старое удостоверение бухарестского лицея «Лазэр»… Тоже может пригодиться! А уж местность как свой карман знаю…

– Не беспокойтесь, товарищ капитан… Задание мы выполним! – поддержал Цолев, слывший одним из лучших гимнастов в городе.

Студенцов подчеркнул, что знание языка, обычаев и местности – это, конечно, важный фактор, но нужна еще и трезвая голова, смелость и, разумеется, преданность делу.

Будашицкий кивнул головой, дескать, этого им не занимать.

Было организовано несколько пар. Обстановка к тому времени уже достаточно накалилась: на северо-западе немецко-фашистские войска рвались вперед. Каждый день радио приносило тревожные вести: немцы уже шагали по Прибалтике, Украине, Белоруссии.

Подготовка разведчиков заняла немного времени. Гораздо сложней было подобрать место для переправы. В течение двух дней Евгений вместе с пограничниками и армейскими разведчиками под вражеским огнем изучал местность: исследовали подходы к реке Прут и особенно противоположный берег.

Наконец место нашли. Первыми на задание шли комсомольцы Валентин Каракулаков и Ион Патрашку. Переправить их удалось благополучно. Но уже на следующую ночь они вернулись. Оказалось, что в течение всего дня разведчики пролежали в камышах и дальше одного километра от реки не продвинулись. Всюду были войска. И то, что им удалось узнать, не представляло особого интереса. В ту же ночь была послана вторая группа. Переправа происходила уже в другом месте и тоже прошла благополучно. Разведчики сошли на вражеский берег незамеченными и сразу же скрылись в темноте. Но когда Алексеев и два бойца, переправлявшие ребят на лодке, вернулись на свой берег, на противоположной стороне, где-то недалеко от Прута, началась стрельба, в небе вспыхнули осветительные ракеты…

На следующий день бухарестское радио сообщило о поимке двух «диверсантов», пытавшихся проникнуть в глубь страны…

Наступил черед идти Будашицкому и Цолеву. Они уже знали о несчастье, постигшем товарищей, но ни тот, ни другой внешне не выдавали своего волнения. Переправить их должны были ночью. Но перед вечером Будашицкий пришел с забинтованным горлом, хотя жара стояла невыносимая.

– Утром поел мороженого. Наверное, схватил ангину, – просипел он и закашлялся.

Студенцов поморщился и, будто не придавая значения случившемуся, предложил Цолеву пойти на задание с другим парнем. Тот побледнел, замялся, но все же сказал, что хотел бы пойти только с Будашицким. Студенцову стало все ясно.

Раздосадованный Евгений, присутствовавший при этой сцене, не знал, что сказать, как объяснить начальнику поступок товарищей. Он готов был схватить обоих за шиворот и крикнуть им в лицо: «Струсили, неженки!..»

На задание вновь пошли Каракулаков и Патрашку. Они сами попросили снова послать их. Особую настойчивость проявлял порывистый Ион Патрашку. Он был уверен, что задание они выполнят. Разведчики должны были доехать до Бухареста, по пути наблюдать, в каких направлениях происходит передвижение войск, установить их род, количество тяжелого оружия и, главное, много ли немецких войск и есть ли итальянцы или венгры?

Два дня Каракулаков и Патрашку не давали о себе знать. Лишь на третьи сутки поздно ночью с противоположного берега подали условный световой сигнал. Туда тотчас же направился на надувной резиновой лодке Алексеев с двумя пограничниками. Вдруг в том месте раздались выстрелы, и снова все смолкло. Однако немного спустя условный сигнал блеснул несколько в стороне. Алексеев направил лодку туда. И снова поднялась стрельба. В небо взлетело несколько осветительных ракет. С советского берега открыли артиллерийский огонь, чтобы прикрыть переправу разведчиков.

Алексеев и пограничники причалили к тому месту, откуда подали последний сигнал. В воздухе вновь вспыхнул ослепительный шарик. Стало светло как днем. Евгений и пограничники залегли. Но что это? В стороне, почти у самой воды, кто-то, скорчившись, сидит на земле и раскачивается. Алексеев бросился туда. Это был Каракулаков. Он был ранен в живот. Пограничники тотчас же понесли его к лодке. Каракулаков успел сказать, что на обратном пути они наткнулись на дозорных. Патрашку ранило в обе ноги. Каракулаков пытался подтащить товарища к реке, но сам был ранен, еле дополз… Не договорив, он потерял сознание. Его уложили в лодку и отчалили. Весь участок фронта теперь гремел: трещали пулеметы, били минометы и пушки, лопались в воздухе осветительные ракеты, оглушительно грохотали взрывы. Вдруг лодка стала тонуть. На Каракулакова накинули два спасательных круга и, придерживая за руки, поплыли. Посреди реки ранило одного бойца, спасти его не удалось: он сразу скрылся под водой. На поверхности реки то и дело вздымались фонтанчики от пуль. Но навстречу им от родного берега уже шла лодка…

Каракулакова доставили в санитарную часть. Попытки спасти его ни к чему не привели. Не приходя в себя, Валентин Каракулаков скончался.

В кармане его гимназических брюк был обнаружен железнодорожный билет от Галаца до Бухареста, где оба разведчика, очевидно, были в течение целого дня. Об этом свидетельствовали найденные у него бухарестские трамвайные билеты компании «СТБ», счет какой-то молочной на бульваре Короля Фердинанда и проездной билет в обратную сторону. Нашли и свежие газеты «Универсул» и «Ултима орэ». Разведчики выполнили задание, но сообщить результаты разведки им не пришлось.

Итак, снова неудача.

А в полдень бухарестское радио уже передавало в «специальном выпуске» сообщение Верховного командования сухопутных войск об уничтожении «большой группы большевистских диверсантов, пытавшихся проникнуть в глубь страны». В сообщении также говорилось, что «пойманный большевистский диверсант был ранен в обе ноги и в правое плечо стрелками доблестных войск фюрера и храбрыми солдатами одного из подразделений нашего горно-егерского полка. В ближайшие дни красный диверсант, принадлежащий к одной из коммунистических партий под названием “Комсомол”, предстанет перед Куртя марциалэ. Принадлежность к партии “Комсомол” подтверждается фанатизмом большевика, упорно не отвечающего на вопросы. Поэтому ни имя, ни фамилия диверсанта пока не могут быть названы…»

Один из радиокомментаторов, главный редактор газеты «Курентул», Панфил Шейкару, выступивший после передачи официального сообщения, сулил комсомольцу-разведчику смертную казнь через повешение.

Погибло еще два замечательных парня, а положение за Дунаем и Прутом по-прежнему оставалось неясным.

На следующий день Евгений пришел к Студенцову.

– Михаил Игнатьевич! – сказал он. – Разрешите мне отправиться на задание. Я в Бухаресте не сойду, поеду до самой болгарской границы, потом обратно. В Галаце возьму билет до Джурджу. Там меня никто не знает. Разрешите!

Студенцов пристально посмотрел на Алексеева:

– Завтра решим, что делать.

Весь день Евгений ходил расстроенный: «Неужели после случая с Цолевым и Будашицким мне не доверяют?» Поздно ночью его разбудили. Пришел Смилянный, дежуривший по отделу.

– Начальство вас вызывает, молодой человек, – сказал он.

Студенцов, как всегда, был чисто выбрит, из-под воротника гимнастерки виднелась узкая белоснежная полоска.

К Студенцову Евгений относился с большим уважением. Скромность, простота, внимательность к людям были отличительными качествами этого человека. Его работоспособность удивляла всех. Он никогда не повышал голоса, никто не видел его хмурым. Говорил он короткими, ясными фразами. И особенно нравились Евгению его прямота и справедливость.

Увидев входящего Алексеева, Студенцов вышел из-за стола и пошел ему навстречу.

– Вот что, Женя, – заговорил он. – Я сейчас уезжаю. Вызывают в штаб армии. За меня остается Гундоров. Имей в виду, задание командования мы с тобой не выполнили. И это лежит на нашей совести… Понимаешь? На нашей совести…

Алексеев был готов провалиться сквозь землю.

– Так вот, – продолжал Студенцов, – завтра ночью будь готов. Я постараюсь к этому времени вернуться, до границы поеду с тобой… А ты за это время продумай все до мелочей. Гундоров в курсе дела. У него есть на примете один парень, который пойдет с тобой.

Евгений вздохнул полной грудью: «Все-таки доверили. Но кого же ему хотят дать в напарники? Э, да не все ли равно! Не струсит – пойдем вместе, а будет крутить – пойду один».

На прощание Студенцов пожал Алексееву руку и, задержав ее в своей, сказал:

– Смотри, Женя, не подведи! Дело серьезное!..

Еще до войны, когда Евгений был вольнонаемным сотрудником горотдела, он бывал у Студенцова дома, не раз и обедал у него. Студенцов увлекательно рассказывал ему историю ВЧК, много интересного он знал и о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском, читал наизусть стихи Пушкина, Лермонтова. Алексеев всегда уходил от своего начальника, приобщившись к чему-то новому, светлому.

Студенцов приехал из Москвы. В Болграде он жил со старушкой-матерью и воспитывал племянника, сына сестры.

На следующий день утром Евгения вызвал Гундоров. В дверях он столкнулся со Смилянным. «А этому что здесь надо?» – подумал Евгений и вошел в кабинет.

Гундоров встретил Алексеева доброжелательно.

– Значит, сегодня будем переправляться? – сказал он, здороваясь.

– Так точно!

– Так вот, тот парень, о котором я говорил Михаилу Игнатьевичу, дал согласие…

– А кто он? – спросил Евгений.

Гундоров многозначительно подмигнул:

– Скоро узнаешь. Нужно еще кое-что проверить, а ты готовься…

Через четверть часа Евгений был уже дома. Попросил мать привести в порядок его старую летную форму. Со Студенцовым он условился, что пойдет на задание в форме летчика-курсанта, она у него сохранилась с той поры, когда учился в авиационной школе под Бухарестом. К френчу надо было пришить крылатую эмблему, начистить пуговицы, найти и аксельбант: он все еще валялся где-то в комоде.

Вскоре его снова вызвал Гундоров. Велико было изумление Евгения, когда в кабинете Гундорова он увидел военторговского парикмахера Мировского и завхоза Смилянного. Какое они имеют отношение к возложенному на него заданию?

Мировского Евгений знал давно. Когда-то они были даже соседями, правда, близко никогда не сходились. Парикмахер был старше, но внешне выглядел даже моложе. Хиловатый, невзрачный, он пользовался большим успехом у девушек. Неизвестно, что их пленяло: то ли золотые ручные часы и два перстня, с которыми он не расставался, то ли модные костюмы, в которых он щеголял, то ли незаурядные способности танцора? Его напомаженная черная шевелюра выделялась в толпе танцующих, а его галантному обхождению с девицами мог позавидовать любой кавалер.

Насколько Евгений помнил, Мировский всегда был парикмахером. Сперва он работал в Болграде, потом уехал в Бухарест. Мастер он был первоклассный, ремесло свое знал отлично, к нему постоянно стояла очередь. С клиентами был обходителен, умел и слушать, и развлекать их разговором. По любому поводу высказывал свое мнение, желая показать, что не лыком шит. И надо сказать, что при первом знакомстве Мировский производил впечатление образованного человека. Но стоило приглядеться к нему пристальней, как бросались в глаза его ограниченность и узкий внутренний мирок обывателя. Может быть, поэтому Евгений не питал к Мировскому симпатии.

Когда в Бессарабии была установлена советская власть, Мировский, работавший в то время в Бухаресте, как и многие другие, вернулся в свой родной Болград и опять стал парикмахером. В это время Евгений несколько изменил к нему отношение. Ведь не случайно фотография Мировского не сходила с Доски почета для вольнонаемных работников местного Дома Красной армии! Он и в самом деле работал безупречно, и если случалось, что в парикмахерскую в неурочное время заходили военные, никогда им не отказывал, задерживался после окончания рабочего дня. Знали его в ДКА почти все, комендант города здоровался с ним за руку. А уж с начальниками милиции и пожарной охраны Мировский был буквально запанибрата. Любое общественное поручение выполнял быстро и точно.

Часто Мировский выступал на собраниях. Он умел произносить зажигательные речи, сдобренные лозунгами, заимствованными из газетных передовиц. В небольшом городке человек, обладающий такими качествами, кое-что значил!..

Но вот грянула война, и Мировский решил сменить профессию парикмахера на трудное ремесло разведчика: он добровольно изъявил желание отправиться в тыл врага. Евгений никогда не ожидал от Коти Мировского такой отваги. Прежде он считал, что слова Мировского не всегда в ладу с его делами. Только сейчас Евгений узнал, что все это время Котя Мировский помогал милиции, был активистом. И, оказывается, одно нашумевшее дело о хищении было раскрыто именно благодаря Мировскому. Кто бы мог подумать, что он обладает такими достоинствами! Ведь Будашицкий и Цолев струсили! Евгений был удивлен и в то же время доволен – война выявляет настоящих людей! Правда, нет-нет да и мелькала мысль: «Он еще не знает, что такое разведка. Одна переправа чего стоит!»

Смилянный был доволен, вид у него был напыщенный: ведь это он рекомендовал Мировского и его рекомендация принята.

– Что там эти гимназистики Алексеева! Мировский знает тот берег как свои пять пальцев! Он Румынию изъездил вдоль и поперек, – говорил Смилянный Гундорову, – будьте уверены… Это находка!

Мысль, что Мировский в последнюю минуту может подвести, не покидала Евгения. Он хотел поделиться этим с Гундоровым, но опасался, что тот заподозрит его самого в трусости. И все же он сказал, что пойдет сам, если Мировский почему-либо откажется. Гундоров не возражал, но выразил уверенность, что напарник не подведет.

– А зря ты не веришь в него… Уж если мы рекомендуем, так значит, знаем. Всё знаем! И кто у него была бабушка, и чем занимался дедушка, и когда умер отец, и за кого вторично вышла замуж мать, и чем занимается сестра… Всё знаем! От нас, брат, ничего не скроешь…

Ты ведь тоже в королевской авиации служил. Однако доверяем? Доверяем!.. Не беспокойся, все досконально проверено.

Евгений сдвинул брови. Напоминание об авиашколе ему не понравилось. Ведь из школы он был исключен как неблагонадежный, а после этого сидел в румынской тюрьме… Он ничего не ответил, но про себя подумал: «Знать, кто были бабушка и дедушка, конечно, надо, но вот самого Котю Мировского хорошо ли ты знаешь?» В заключение Евгений намекнул, что хотел бы взять с собой оружие.

Гундоров вздернул голову, расширил глаза:

– Ни в коем разе! И пушку свою, – указал он на висевший сбоку у Евгения наган, – сдай на склад Смилянному. В такую разведку оружие брать не положено… Поймают без оружия, могут ничего не заподозрить, а с оружием – конец!

– Я же иду туда в форме курсанта!..

– Ни в коем разе! – вновь повторил Гундоров. – Сейчас же сдай оружие на хранение.

Алексеев не стал спорить, хотя доводы Гундорова показались ему неубедительными. Об этом человеке он знал только то, что его недавно призвали в армию, а до этого он был преподавателем немецкого языка.

Евгений спустился в склад. Там было сыро, пахло кожей и оружейным маслом, но прохладно. Этот июльский день еще жарче, чем предыдущие. Лето было в разгаре.

От перегородки из железных прутьев отошел шофер пикапа и, кивнув на Смилянного, шепнул:

– Так воевать можно и двадцать лет!

Смилянный пил чай и, разумеется, не первую чашку. То и дело он вытирал голую, как бильярдный шар, потную голову. Увидев Евгения, он степенно, не отрываясь от блюдца, произнес:

– Во всем, молодой человек, нужен порядок! Сейчас – обед.

«Что ж, обождем, – подумал Евгений, – хоть и маленькое, а все же начальство!»

Вдруг со двора послышался голос только что вышедшего шофера:

– Воздух!.. Самолеты!..

– Потом! Потом отдашь. Надо акт составить. Слышь, тревога, – заметался Смилянный, выпроваживая Евгения.

– Так мы же в подвале!

– Вот и завалит тут…

Смилянный торопливо закрывал дверь на засовы, когда сверху послышался тот же голос:

– Отбой! Ошибка вышла, наши…

Однако Смилянный все же навесил замок и опрометью бросился вверх по лестнице.

– Товарищ Смилянный, ошибка же! Отбой! – с раздражением крикнул ему вслед Евгений, но напрасно: Смилянный исчез. Евгений махнул рукой и вышел наверх.

Солнце еще не зашло, а Евгений Алексеев и Котя Мировский уже тряслись в новенькой полуторке, вымазанной для маскировки серо-желтой глиной. Гундоров отбыл к границе раньше. Он должен был подготовить переправу.

Мировский, к удивлению Алексеева, как обычно, шутил и не проявлял ни малейшего беспокойства.

Темнело медленно. С противоположного берега, как всегда с наступлением вечера, начался артиллерийский обстрел. Кое-где постреливали из пулеметов, а позднее в небо изредка стали взвиваться белые шарики осветительных ракет.

В штабе одного из полков 25-й стрелковой Чапаевской дивизии, расположенном в километре от реки, Евгения уже хорошо знали, но в форме курсанта румынской авиашколы видели впервые и с интересом разглядывали.

Френч Евгению стал уже тесноват, сукно выгорело, и лишь на подкладке френча, как новый, белел фирменный ярлык: «Бухарест, Каля Викторией, 6-бис». Фуражка тоже была не первой свежести. Все эти годы она валялась в кладовой. Мать как-то хотела отдать ее нищему, но тот отказался. Кто же подаст ему милостыню, если он будет щеголять в фуражке с расшитой золотом и серебром королевской кокардой? Правда, Евгений захватил белый чехол, чтобы уже там, в Румынии, обтянуть им верх фуражки, как это делал летом весь летный и морской состав, но и это не очень обновляло ее.

Евгений непрерывно курил, он волновался. Что его ждет? Удастся ли выполнить задание? А Мировский каков?! Превзошел самые оптимистические предположения! Шутит, смеется, вспоминает свою прошлую жизнь в Румынии. И откуда такое хладнокровие?

Около полуночи с командного пункта прибыл Гундоров, чтобы дать разведчикам последние указания. Но в это время совершенно неожиданно появился Смилянный. Лицо его выражало негодование. Он молча прошел в комнату, где находился Гундоров. Вскоре туда же был вызван Евгений.

– Ты что ж, Алексеев, не выполняешь приказ? – недовольно спросил Гундоров. – За такие дела под суд отдают!

Оказалось, что завхоз после отъезда разведчиков вспомнил про наган, который ему должен был сдать на хранение Евгений. Смилянный помчался вслед, решив, что он хотел присвоить оружие, утверждал это и теперь.

Евгений растерянно смотрел на Гундорова и только собрался объяснить свой поступок, как в комнату вошел Студенцов. Он ехал прямо из штаба армии. Гундоров доложил ему о готовности разведчиков к отправке на задание. И, конечно, рассказал о проступке Евгения.

Студенцов вызвал Мировского, а Евгению приказал выйти и подождать его во дворе.

У Евгения на душе заскребли кошки. «И надо же этому Смилянному вспомнить! Могут и на задание не послать…

Гундоров и Смилянный теперь вовсю там расписывают Мировского. Вот и пошлют его одного… Ну и пусть! А я попрошусь в часть, там тоже нужны разведчики…»

На плечо Алексеева легла чья-то рука. Он обернулся. Возле него стоял Студенцов.

– Ты что же, Женя, подводишь меня? Зачем тебе понадобился револьвер?

Алексеев объяснил, как это произошло.

– Ну, знаешь, с этой бандурой ходить на такое задание очень глупо… Уж если брать оружие, то вот это. Не подведет. А главное – маленький и легкий. Для такого случая самое подходящее…

Студенцов вынул из заднего кармана маленький пистолет.

– Бери. Дарю на память…

Евгений скупо поблагодарил начальника, а про себя ликовал: «Значит, верит мне! Точно камень с сердца свалился…»

Несколько пограничников, отлично знавших местность, проводили разведчиков к месту переправы около деревеньки Вылены. Едва заметная возвышенность, словно шрамами, была испещрена извилистыми траншеями и окопами. Тут проходил передний край. Он огибал лежащее вдоль реки болото, заросшее камышом.

Но вот и река… Тихий ветерок чуть заметно колышет камыши, еле слышно перешептывается листва ив. Резиновая лодка уже спущена на воду. Два знакомых Евгению пограничника, побывавшие только что на том берегу, уже знают, куда нужно пристать. К лодке, на всякий случай, привязана веревка. По мере удаления лодки от берега веревка разматывается. Другой ее конец привязан к вальку, в который впряжена пара лошадей. В случае неудачи кони должны пуститься вскачь и лодка стремительно пойдет обратно.

Но все шло хорошо, и вскоре они причалили к противоположному берегу. Тишину нарушает лишь кваканье лягушек. Неподалеку взвилась в небо осветительная ракета и вскоре упала куда-то в заросли. Высадились быстро. Один из пограничников тихо сказал:

– Держите правее вон того темного пятна. Видите? То Татарка. Там у них артиллерия… Если зайдете чуток вправо, не страшно, выйдете к Шивице или на худой конец к Лидиленам. Только влево не забирайте!

Алексеев поблагодарил бойца и пошел за Мировским, который сразу, даже не простившись, направился к зарослям.

Он и сейчас держался спокойно, будто не в тыл врага шел, а на прогулку. Евгений шагал сзади, то и дело прислушиваясь. На душе у него было тревожно. Ухо ловило каждый шорох, каждый шелест. Вдруг неподалеку вспыхнула ракета. Евгений присел. Мировский вздрогнул, съежился, но секунду-другую спустя махнул рукой, как бы говоря: «Пошли дальше, чепуха!» Шли рядом. Где-то вдалеке послышался протяжный крик, потом смолк, но через несколько секунд повторился. Сперва было трудно разобрать слова, однако вскоре они уже доносились отчетливо. Разведчики остановились и прислушались.

– Пост номер три – хорошо-о!..

Откуда-то левее ответили:

– Пост номер четыре – хорошо-о!..

Еще дальше тоже откликнулись, но уже глуше:

– …ост номер пять… шо-о-о!

Перекличка румынских часовых помогла разведчикам благополучно обойти дозоры.

На горизонте появилась светлая полоска, она все росла и ширилась. Нельзя было терять время, до железной дороги следовало дойти не позднее рассвета. Наконец впереди они заметили железнодорожную насыпь и вскоре услышали шум идущего поезда. Пропустив шедший из Галаца товарный состав, разведчики пересекли полотно и пошли вдоль линии к едва видневшейся впереди станции. Около семафора встретили стрелочника.

Он равнодушно ответил на их приветствие и присоединился к ним. Мировский мигом сочинил, будто они ехали на автомашине, но отказал мотор и вот теперь приходится идти на своих двоих.

Стрелочник усмехнулся:

– Рухлядь, наверное, какая-нибудь досталась по реквизиции… Владельцы тоже не дураки отдавать в армию хорошие машины. Суют что попало… Они у Прута ломаются, а мы собираемся на них до Одессы доехать…

Разведчикам повезло. У полустанка Шивице параллельно железной дороге лежало шоссе на Галац. И тут они увидели легковую машину. Шофер менял колесо.

– Куда путь держишь? – спросил Мировский.

– В Браил. Если вам в эту сторону, могу подвезти. Я уже готов, – радушно ответил водитель.

– Вполне устраивает!

С этими словами Мировский влез в машину и сел рядом с шофером.

Шофер оказался словоохотливым. Он сообщил, что машина принадлежит браильской епископии, что в ближайшие дни, по-видимому, начнется решающее наступление, так как в Браил понаехало много священников, которые будут освящать земли, «зараженные большевизмом».

Не прошло и часа, как въехали в Галац. Продолжать путешествие до самого Браила на машине не входило в планы разведчиков. Надо было проследить за передвижением войск противника по железнодорожной магистрали Бухарест – Галац. Около военного госпиталя Евгений попросил шофера остановиться. Пассажиры расплатились и пешком пошли по еще пустынным улицам.

Раннее утро было солнечное, тихое. На рекламных витринах, а то и просто на воротах пестрело множество плакатов с портретами короля Михая, его матери королевы Елены, Адольфа Гитлера, генерала Антонеску. Возле одного из плакатов с пространным текстом разведчики остановились, Мировский читал вслух, читал с пафосом. Евгению порою казалось, что пафос этот не иронический, а вполне искренний. И опять в душу закрадывались сомнения. А Мировский увлеченно читал:

«Более ста двадцати пяти лет тому назад французский император Наполеон перед вторжением в Россию сказал: “Чтобы владеть миром на Сене, нам надлежит совершить три похода за Вислу!”

Нам три похода не нужно! Нынешнее Германское государство не наполеоновская Франция, национал-социалистическая власть не бонапартизм, вермахт не наполеоновское войско! Фюрер Третьего рейха четко и ясно сказал: “Нам надлежит сделать один бросок в глубь России, чтобы овладеть цитаделью большевизма! Тогда коммунизм рухнет, и в мире будет установлен новый, тысячелетний порядок!”

Мужчины и женщины!

Пехота большевиков разгромлена и пленена, кавалерия казаков истреблена, авиация сожжена в воздухе и на аэродромах, флот потоплен! Большевистский строй разваливается под непрерывными ударами доблестных войск Германского рейха. Брошенная на днях большевиками в бой последняя, 132-я армия уже окружена в районе Кричева и уничтожается. Близок час, когда мы все будем свидетелями установления нового порядка в Европе, столь прозорливо предсказанного фюрером!

С Богом, вперед, на Москву!»

Город просыпался. С грохотом поднимали владельцы железные шторы своих лавочек. На улице Текуч друзья зашли в парикмахерскую. Хозяин в куцем халатике, похожем на пиджачок, уже побрил Мировского и усадил Евгения, когда с улицы донеслись какие-то выкрики, сливавшиеся с лаем собак. В парикмахерскую вошла женщина. Она на мгновение смутилась, увидев человека в форме, но потом решительно подошла к парикмахеру, что-то шепнула ему на ухо и ушла.

Парикмахер извинился, что вынужден на минуту отлучиться, зашел за ширму и появился оттуда с буханкой хлеба. Он тоже вышел на улицу. В окно разведчики увидели проходившую в сопровождении конвоя колонну оборванных, истощенных людей. Это были пленные.

Многие из них были с забинтованными головами, руками… Бинты грязные, в запекшейся крови. Были среди пленных еле стоявшие на ногах, их поддерживали товарищи.

Парикмахер вернулся, хлеба у него в руках уже не было. Он еще раз извинился и поспешно завершил туалет «господина летчика».

Колонна прошла, позади громыхали телеги, на которых везли тяжелораненых и мертвых. Разведчики догнали хвост колонны. Из ворот и подъездов выбегали люди, преимущественно женщины. В руках у них были свертки, которые они бросали пленным. А конвоиры кричали, натравливали на них овчарок, грозили автоматами и нещадно ругались по-немецки. Однако свертки по-прежнему летели в колонну. Жандармский фельдфебель с раскрасневшейся физиономией, стараясь выслужиться перед немцами, кричал:

– Вы позорите румынскую нацию! Это – сочувствие красным варварам! Мы не дадим распространиться большевистской чуме. Каждого, кто будет оказывать помощь пленным, посадят в прохладное место!..

Тяжело было Евгению смотреть на пленных бойцов Красной армии, которой он так гордился, которую считал самой сильной на свете. Только одно утешало его – простые люди Румынии протягивают руку помощи пленным красноармейцам. И делают они это не страшась последствий.

Колонна свернула на Браильское шоссе.

– Чего мы за ними плетемся? – с раздражением спросил Мировский.

Алексеев не мог не согласиться. «В самом деле, чем мы можем помочь?» Но тон, каким сказал это Мировский, ему не понравился. Свернув в переулок, они шли несколько минут молча.

– Вот тебе и «будем воевать на чужой территории»! – вдруг сказал Мировский.

Евгений не сразу его понял, и тот, как бы желая объяснить, добавил:

– Собственно, они уже на «чужой территории». Только в каком виде! Значит, есть тут силенки, если сразу заставили их поднять лапы…

Евгений тяжело вздохнул. Отвечать Мировскому не хотелось, но про себя подумал, что «силенок» и у нас хватит, да, видно, плохо подготовились к войне, если так пошли дела. И странно, почему-то он считал себя ответственным за это. Надо было раньше, намного раньше узнать о готовящемся ударе, раньше узнать, какими силами здесь располагает противник… Разве это было трудно? Нет! Если бы знать заранее, наверняка можно было лучше подготовиться и встретить их первые удары…

Мировский предложил добираться к центру на трамвае. Евгений не возражал. Вообще теперь командовал Мировский. Он чувствовал, что его спутник раскис.

Сошли в центре. Со стороны улицы Домняскэ из репродукторов неслась песня: «Проснись, румын, ото сна векового!» Неподалеку от памятника Костаке Негри стояло десятка три крестьянских плугов. Их охраняли два жандарма, вооруженные карабинами. На огромном плакате, приклеенном к щиту, выделялись слова:

«Бравые воины!

Эти плуги предназначены вам в подарок, когда вы отвоюете у большевиков их земли. Германский рейхсканцлер Адольф Гитлер и вождь нашего великого государства генерал Ион Антонеску по воле Господней и с монаршего благословения торжественно обещают вам, доблестным воинам-завоевателям, бесплатно земли на завоеванных просторах большевистской России!

Да поможет вам Бог выполнить эту священную миссию!»

Неподалеку от вокзала их окликнул чистильщик обуви:

– Господин авиатор, прошу, почистим?!

Разведчики прошли мимо, не обращая на него внимания. Но чистильщик не унимался.

– Господин, товарыше, давай наведем блеск! – кричал он им вслед, ритмично постукивая щетками по своему сундучку.

Мировский оглянулся, словно его окликнули по имени, а Евгений даже прикусил губу. Шутка ли, их назвали товарищами!

– Давай, товарыше, почистим! Блестеть будут, как русакам сроду не снилось!

«Теперь уходить нельзя, – подумал Евгений. – Это может показаться подозрительным!» И, недолго думая, он круто повернулся, подошел к чистильщику. Ставя ногу на сундучок, огрызнулся:

– Ты что брешешь? Какие мы «товарыше»? Ну-ка, посмотрю, какой ты наведешь блеск!

Чистильщик засуетился.

– О господин авиатор, не беспокойтесь, ботинки будут начищены «а-ля 101»! Меня знает пол-Галаца и весь Бухарест!.. А вот у цивильного, вашего приятеля туфли, наверное, от «товарищей», из-за Дуная…

Евгению казалось, что он проваливается сквозь землю. Откуда чистильщику это известно? Кто он такой? Он глянул на обувь Мировского. Полуботинки как полуботинки – обычные, ничего особенного! Ни надписи на них, ни ярлыка!

– А ты, голубчик, не пьян?

– Я говорю серьезно, господин авиатор. Туфли русской фирмы «Марш рапид»!..

Мировский стоял с невинным видом и улыбался. А чистильщик, довольный впечатлением, которое произвела на клиентов его осведомленность, охотно рассказал, что еще недавно он работал в Бухаресте, на шоссе Киселева, вблизи советского посольства. Его услугами постоянно пользовались работники посольства. И у всех у них был один и тот же фасон обуви, совершенно такой же, как у Мировского. Без всякого умысла он щегольнул своей осведомленностью, которая бросила Евгения в дрожь. Мировский же отнесся к этому эпизоду очень спокойно. Но что значит «Марш рапид»? Это разведчики поняли, когда отошли от наблюдательного чистильщика.

Чистильщик своеобразно перевел на румынский язык название фабрики «Скороход», расчленив это слово на два: «скорый» и «ход».

Евгений предложил Мировскому, как только откроются магазины, немедленно купить другие полуботинки.

– Из-за такой «мелочи» можно угодить на виселицу!

Мировский усмехнулся, но возражать не стал.

На вокзале они купили билеты. Автомотриса[4] на Бухарест отходила только в одиннадцать часов. В зале ожидания было много людей, преимущественно солдат. Они лежали на скамейках и на голом полу. Евгений хотел остаться здесь, но Мировский возразил: в зале мало гражданских лиц, и его присутствие может вызвать излишнее любопытство жандармских патрулей, которые то прохаживались по залу, то выходили на перрон.

– Кроме того, – сказал Мировский, – я хочу пройтись по городу; скоро откроются магазины, и тогда, чтобы «не угодить на виселицу», я исполню твое горячее желание – куплю ботинки!

Игриво-иронический тон Мировского показался Евгению неуместным.

– Будет дурить, – сказал он. – Пошли вместе.

Мировский согласился без энтузиазма, а когда они вышли на перрон, сморщился и закрыл глаза.

– Что-то мне нехорошо… – сказал он и потер лоб. – Пойду-ка в туалет, освежусь немного…

Он действительно побледнел. Условились встретиться в ресторане. Мировский пошел вдоль перрона, а Евгений направился в ресторан. Хотел заказать чашку кофе, но в зале еще никого не было. Оставаться одному не хотелось. Он осмотрел выставленные в буфете закуски и медленно направился к выходу. Каково же было его удивление, когда в конце перрона он увидел Мировского, разговаривавшего с одним из жандармов. У Евгения замерло сердце. Неужели проверяют документы? Мировский, конечно, заметил его, но не подал вида и продолжал разговаривать с жандармами. Они указывали ему куда-то рукой, что-то объясняли. Наконец Мировский вежливо откланялся и направился к Евгению.

– Понимаешь, – тихо начал он, – когда я шел в туалет, жандармы как-то странно на меня посматривали. Казалось, вот-вот остановят. Тут меня надоумило самому подойти к ним и спросить, не знают ли они, где в городе помещается епископия? Помнишь шофера? Они очень обстоятельно пояснили мне, как туда доехать. Я, конечно, вежливенько поблагодарил и… отчалил. В общем, теперь я с ними уже знаком… Неплохо?

Евгений был доволен находчивостью напарника, и все же его охватило безотчетное беспокойство. От былой самоуверенности Коти Мировского не осталось и следа. Он стал будто ниже ростом, потускнел, наигранная улыбка мелькала на его лице, глаза виновато бегали… «Что с ним происходит?» – подумал Евгений. И только хотел спросить, чем он встревожен, как к станции подошел скорый из Бухареста. На перрон сразу хлынуло много военных, преимущественно офицеров стрелковых и артиллерийских частей. Летчиков было мало.

На вокзале стало шумно. Со всех сторон слышались выкрики продавцов булочек, лимонада, конфет, мороженого… Особенно галдели газетчики. Они наперебой выкрикивали названия газет и статей, восхвалявших победное продвижение немецкой армии в глубь Советского Союза.

– «Универсул»! «Курентул»! «Фолькишер беобахтер»!..

– «Чрезвычайный посол Третьего рейха Манфред фон Киллингер вручил вчера вечером от имени фюрера и германского канцлера Адольфа Гитлера высшую награду августейшему монарху Михаю Первому!..»

– «Курентул»! «Тимпул»! Едицие спечиалэ![5] «Универсул»!

– «Госпожа Антонеску в течение целого часа находилась среди раненых солдат и офицеров!», «Экспорт нефти и зерна в Германию»…

– «Универсул»! «Курентул»! «Ултима орэ»!..

– «Тысячи русских пленных за один день!»

– «Грандиозный банкет в королевском дворце по случаю присвоения госпоже Антонеску почетного звания сестры милосердия…»

– «Курентул»! «Ултима орэ-о»!

Евгений купил газету и, отойдя в сторону, бегло перелистал страницы. Его внимание привлекло сообщение с фронтов:

«Доблестные войска фюрера, преодолевая сопротивление остатков разбитой Красной армии, заняли Львов, Тарнополь, Минск, Могилев… Колоссальное число пленных! Громадные трофеи! Вождь государства генерал Ион Антонеску вернулся с фронта и выдал первые пособия матерям и женам павших за победу нашего оружия!..»

Евгений сложил газету. Сердце сжала щемящая боль. Что же это происходит? Чем объяснить такое стремительное продвижение немцев? Ему хотелось сделать что-то такое, что сразу стерло бы самодовольство с противных рож, выглядывавших из окон вагонов. Оттуда доносились звуки аккордеона и нестройное пение:

О донна Клара-а,
Я видел в танце тебя,
О донна Клара,
Я видел в ванне тебя!

Евгений подошел к задумчиво стоявшему Мировскому, который одной рукой держал газету, другой тер лоб.

– Слушай, знаешь, что-то мне опять не по себе. Придется все-таки освежиться как следует.

На этот раз Евгений пошел с ним. Может, устал парень или обстановка сказывается? Надо как-то его подбодрить.

Когда они подходили к главному входу в вокзал, навстречу попались жандармы, с которыми Мировский разговаривал на перроне. Вот уже год как обоим не приходилось видеть напыщенных жандармов с широкими белыми аксельбантами, в черных лакированных касках с бронзовыми орлами. Один из них на ходу спросил Мировского:

– Ну как, нашли префектуру? Или еще не ездили?

Мировский пригладил ладонями шевелюру и несколько растерянно ответил:

– Да нет… Благодарю вас… Мне еще надо в епископию съездить…

Жандарм понимающе кивнул и зашагал рядом со своим напарником. Евгений был очень удивлен: «В какую префектуру должен поехать Мировский?»

Угадывая его мысли, Мировский поспешил объяснить:

– Забыл тебе сказать… Понимаешь, я нарочно у них тогда спросил, где находится префектура. Сделал вид, будто у меня и туда дело есть… Пусть считают меня «своим»…

Евгений ничего не ответил, эта история ему очень не нравилась. «Ни к чему это!» – подумал он. Овладевшее им беспокойство теперь стало еще сильнее. «Хотя бы скорее подошла автомотриса!» – подумал Евгений и решил, что от Мировского больше не следует отходить.

Они вошли в туалет. Запах хлорки ударил в нос. У раковины какой-то плутониер[6] старательно причесывался. Когда он отошел, Мировский принялся смачивать голову и укладывать свои густые волосы. Евгений наблюдал за ним: движения его были нервными, неуклюжими. Евгений молча помыл руки и вытер их носовым платком. Тут Мировский подошел к нему вплотную и, не глядя в глаза, тихо сказал:

– Слушай, знаешь что… Я… туда больше не вернусь…

– О чем ты? Куда не вернешься?

– Туда, откуда нас послали, понял? – злобно огрызнулся Мировский. Он сразу переменился в лице, выпрямился, жесты его стали четки, определенны, словно до сих пор, сутулясь и жалуясь на головную боль, он только играл какую-то надоевшую ему роль.

Евгений обомлел. «Вот оно что! Мне не доверяют… – подумал он. – Мировскому поручили проверить меня здесь. Как же, за него Смилянный ручался головой! Все ясно…»

Он вспомнил, что застал Мировского и Смилянного в кабинете Гундорова; вспомнил, как Студенцов отослал его из помещения штаба полка, а Мировского, наоборот, вызвал к себе… Горькая обида закипела в груди.

– Послушай меня, останься и ты, – снова начал Мировский, но уже более твердым тоном. Теперь он совсем не походил на парикмахера Котю, всегда услужливого и любезного. – Ты ведь здесь был уже почти летчиком!

А у них кем стал? На побегушках! Я всю жизнь мечтал иметь свою парикмахерскую, своих мастеров, а что получилось? Холуем в артели вкалывал! Даже чаевые за свой труд не разрешали брать…

Алексеев неестественно рассмеялся, машинально продолжая вытирать платком уже давно сухие руки.

– Брось, Котя, валять дурака! – тихо, но внушительно проговорил он. – Тебе поручили меня проверить?.. Выслуживаешься? Думаешь, я не видел, как ты лебезил перед Смилянным и как он носился с тобою?

Пришла очередь удивляться Мировскому:

– Да нет! Что ты? Я только делал вид, будто вполне лоялен, а на деле выполнял поручения наших… Понимаешь? Наших, отсюда… Ты не беспокойся, меня давно здесь ждут… Вернее, не здесь, а в Яссах… Не веришь?

Евгений выжидающе молчал и, бросая на Мировского недоверчивые взгляды, мучительно искал ответ на вопрос: «Меня проверяет или просто предатель?»

– Что, не веришь? – повторил Мировский. – Тогда идем, я кое-что тебе покажу…

С этими словами он потянул Евгения в кабину.

Тот машинально последовал за ним. Войдя в кабину, притянул за собой дверь и запер на задвижку.

Мировский почему-то стал отстегивать подтяжки, а Евгений с ужасом думал: «Неужели предатель? Это же удар в спину!» Он стоял как пришибленный. Но вот наконец Мировский обнажил бедро. Сразу все стало ясно: Евгений увидел эмалевый жетон на узенькой бело-розовой тесемке. Это был тот самый жетон, который агенты румынской тайной полиции – сигуранцы носят обычно под лацканом пиджака и который удостоверяет их принадлежность к королевской охранке. Он хорошо знал эти жетоны. Его кинуло в жар, на мгновение он ощутил невероятную слабость во всем теле. Перед глазами в течение нескольких секунд промелькнула вся его жизнь – вот он курсант авиашколы, потом комсомолец, тюрьма… потом дом, мать, друзья и, наконец, задание, которое хотел выполнить во что бы то ни стало. И вот всему конец! Мировский – тайный агент сигуранцы! Лестью, угодничеством, краснобайством опутал стольких людей… Что же делать? Бежать? Но как это сделать, когда сидишь, как в капкане, и кругом враги…

Показав жетон, Мировский положил его в карман и стал приводить себя в порядок, продолжая убеждать Евгения:

– Опасаться тебе нечего. Ты многое знаешь, расскажешь все и, будь уверен, снова сможешь стать летчиком! Несомненно, всё простят. К тому же и я пришел не с пустыми руками, с моим словом посчитаются, а я поддержу тебя, будь уверен…

Евгений слушал медоточивую речь предателя, а мыслями был там, в Болграде, на Родине. «Самое страшное, – думал он, – что дома никто не узнает правду, сочтут изменником. А каково матери? Сын – изменник… Неужели поверят? А если не поверят, скажут “струсил”. И Студенцов скажет – струсил! Но разве я трушу? И неужели дам этой гадине взять себя голыми руками?»

Мировский самодовольно улыбался. Он чувствовал себя так, словно сбросил с плеч невероятную тяжесть. Ему уже некого бояться. Работу свою выполнил и напарника-большевика заарканил.

– Пойдем, все будет в порядке! – уверенно сказал он. – Видел, сколько войск в городе? Скоро опять дома будем, поверь! А шофер что говорил? Уже священники приготовлены! А газетчики что кричали? Немцы подходят к Киеву! А те пленные! Скоро всем им петля. Не будь глупцом, такого случая нельзя упускать!

Евгений понимал, что сейчас же надо что-то предпринять. «Но что? Что? Застрелить гада? Тогда и сам погибну, ничего не сделав». От волнения у него пересохло во рту, язык стал резиновым, его трясло от ярости, но он сдерживался, старался не выдать своего состояния. Инстинктивно принял вид окончательно растерявшегося человека, машинально кивал головой, как бы подтверждая, что согласен с Мировским.

– Ты думаешь, я за спасибо целый год там рисковал? Нет, брат! – продолжал предатель. Он уже чувствовал себя победителем. – На спасибо далеко не уедешь, карьеры не сделаешь, да и штанов не сошьешь! Пора бы тебе это понять! Человеку, как и всякой твари, Господом Богом дана одна жизнь, а вот какая она будет, жизнь, это зависит от тебя самого.

Евгений смотрел на Мировского наивными глазами, словно только теперь ему открылся смысл жизни. Он вошел в роль кающегося юнца, доверившегося умудренному житейским опытом другу.

– Может, ты и прав, Котя, – произнес он смиренно. – Даже наверняка прав, но… в первый момент я так растерялся… Да уж не буду скрывать, просто испугался, насмерть испугался… Ведь ты-то здесь свой, а мне-то, Котя, каково!

А про себя сокрушенно твердил: «Эх, товарищ Гундоров! Так-то оно “все проверено” да еще “досконально”?» Евгений посмотрел на предателя. «Небось, эта гнида думает, что я размяк, что я у него в руках… Пусть думает», – и заискивающе продолжал:

– Уж ты, Котя, скажи там за меня пару добрых слов. Ладно? Все же мы земляки, знаем друг друга почти с детства. Поддержи, пожалуйста… А уж я для тебя все сделаю. Я, действительно, многое знаю и, если хочешь, расскажу тебе. А ты там от себя рассказывай…

Мировскому, очевидно, это предложение понравилось. Он деловито сказал:

– Хорошо. Выйдем, поговорим. Тут эта хлорка, будь она проклята… Дышать нечем.

Но тут, как бы между прочим, Евгений сказал:

– Погоди, Котя. А как мне быть с оружием?

Мировский сразу насторожился, глаза его потемнели и сузились, руки напряглись, он словно приготовился к обороне.

– У меня есть пистолет, Котя. Ты разве не знал?

Взгляд Мировского скользнул по двери, которую Евгений загораживал собою.

Евгений удивленно пожал плечами и приподнял руки, разводя их в стороны.

– Пожалуйста, Котя, на… бери сам. Он в правом кармане.

Евгений рассчитывал, что Мировский полезет к нему в карман и тогда он его «приголубит»… Но тот отшатнулся и поспешно ответил:

– Не надо, не надо!.. Там… после…

«Не хочет, гад, боится!» – подумал Евгений и сунул руку в карман. Мировский не спускал глаз с его руки и, казалось, был уже готов закричать, броситься к двери, но Евгений опередил. Он вынул пистолет и теперь держал его на открытой ладони, дулом к себе. Это подействовало на предателя успокаивающе. Евгений продолжал умоляющим тоном, протягивая лежащий на ладони пистолет:

– Возьми… Скажешь, что это твой…

Мировский сконфуженно улыбнулся. Ему стало неловко за то, что он выдал свой страх. Теперь напряжение ослабело, и когда он протянул руку, чтобы взять оружие, молниеносным и обдуманным заранее приемом Евгений нанес ему со всей силой один за другим удары рукояткой – по голове, в переносицу, в висок, еще и еще… Град ударов был настолько стремительным и неожиданным, что предатель не успел и вскрикнуть. Обтирая спиной стену уборной, он беззвучно сполз на цементный пол.

Неожиданно дверь кабины дернули. Евгений вздрогнул, несколько мгновений стоял с пистолетом наготове, затаив дыхание. Из-за двери донесся звук удаляющихся шагов человека в кованых сапогах. Потом где-то недалеко скрипнула дверь кабины, щелкнула задвижка…

Евгений несколько успокоился. Торопливо вывернув карманы брюк и пиджака Мировского, взял его документы, жетон сигуранцы и три перевязанных ниткой школьных тетради. Однако оставить предателя на полу нельзя. В кабину могут зайти тотчас же, как только Евгений выйдет. Пришлось усадить предателя на унитаз, привязав его бесчувственное тело подтяжками к трубе спускного бачка. Теперь для всякого, кто заглянет в кабину, его поза покажется естественной…

Еле сдерживая дыхание, он прислушался. В туалетной был слышен говор, но около кабины как будто никого не было. «Надо уходить! Уходить как можно скорее!»

Осторожно приоткрыл дверь. Несколько солдат в серо-зеленоватых френчах стояли лицом к противоположной стене. Одни подходили, другие уходили. Алексеев вышел с таким ощущением, будто протискивается сквозь ушко иголки. Он поднял голову (она почему-то упрямо втягивалась в плечи) и твердым шагом направился к выходу. «Кажется, сошло! Только бы выйти за пределы вокзала, а там…»

На перроне толпились солдаты, и Алексеев затерялся в толпе. «Пронесло! – подумал он. – Теперь поскорее, поскорее убраться отсюда». И вдруг до него донеслось:

– Послушайте, господин авиатор!

Алексеев оглянулся. В нескольких шагах от него стоял офицер королевской гвардии. Только офицеры полка «Михай Витязул»[7] носили причудливые, почти канареечного цвета аксельбанты. Похлопывая кожаным хлыстом по ботфортам, офицер подозвал его.

«Что ему надо?» – подумал Евгений и, чеканя шаг, направился к офицеру.

Офицер окинул его высокомерным взглядом и с пренебрежением спросил:

– Это почему же господин авиатор не приветствует старших?

– Здравия желаю, господин капитан! – четко, с некоторым облегчением проговорил Евгений. – Честь имею приветствовать офицера прославленного полка «Михай Витязул», но, прошу прощения, господин капитан, не могу это сделать по уставу.

– Да-а-?! – протянул офицер. – Почему же?

– Недавно попал в переделку, господин капитан, и вот – не могу еще поднять руки… – И как бы испытывая страшную боль, Евгений с усилием приподнял правую руку лишь чуть выше пояса.

– Ах вот оно что! – уже другим тоном произнес офицер. – Вы участвовали в схватке? Весьма похвально! Однако рубашку вам следовало бы все же сменить… Щеголять с пятнами крови на воротничке не следует… Это дурной тон, господин авиатор!

Алексеев невольно вздрогнул, однако нашелся:

– К сожалению, господин капитан, теперь у меня часто из носа идет кровь, и только что опять случилась эта неприятность…

Алексеев начал волноваться. По перрону прохаживались жандармы, которые видели его с Мировским, а тут разговор затягивается.

Капитан отвлекся: он проводил оценивающим взглядом проходившую мимо сестру милосердия. Наконец обернулся к Евгению, но в это время над вокзалом появилась эскадрилья тяжелых бомбардировщиков. Шли они на большой высоте. Капитан вскинул голову и самодовольно подмигнул Евгению:

– На Одессу! А?

Тот кивнул головой и хотел тоже посмотреть вверх, но глаза его невольно косили в сторону уборной.

– Что ж, – сказал офицер. – Не смею вас задерживать. Честь имею! – И он вскинул руку к козырьку.

Евгений щелкнул каблуками и по привычке чуть тоже не отдал честь, забыв про руку. Но вовремя спохватился, хотя ладонь уже прошла «аварийную линию»: она была почти у самого плеча… Капитан, однако, этого не заметил, он прислушивался к тревожным свисткам и смотрел в ту сторону, куда уже спешили патрулировавшие на перроне жандармы. Евгений успел заметить, как на перрон вынесли на руках человека. Это был, конечно, Мировский. Вскоре вокруг образовалась толпа. Воспользовавшись суматохой, Евгений через тамбур вагона, стоявшего у перрона состава, быстро прошел на соседний путь. Там как раз отходил на север товарный поезд. Евгений вскочил на подножку вагона и тотчас же скрылся в тормозной будке. Сняв фуражку, он осторожно выглянул и убедился, что его никто не видел. И все же сердце усиленно билось.

Поезд шел вдоль большого озера. Евгений узнал местность: Братеш. Железная дорога лежала параллельно шоссе. По нему они ехали в Галац в машине епископии. С тех пор прошло всего несколько часов, а Евгению казалось, что это было очень, очень давно! Сколько пережито за одно только утро!

По шоссе непрерывным потоком шли войска, тащились обозы, громыхала артиллерия. То и дело проносились машины, и легковые и грузовые: «Опель-Блицы», «Маны», «Бюссинги». Они мчались, оставляя за собой черные клубы дыма от дизельной солярки и облака сухой серой пыли. Транспорты шли не только по шоссе, но и по хорошо укатанным обочинам. Небо было ясное, ни облачка. «Вот бы куда нашу авиацию!» – подумал Евгений, но авиация не показывалась, будто и вправду была уничтожена, как писалось в румынских газетах.

Поезд подошел к Татарке, значит, скоро и Шивице, а там и зона перехода через Прут… «Но как теперь быть с заданием? Опять останется невыполненным?» – Евгений с ужасом подумал о такой перспективе.

Прошло около часа, однако поезд не отправляли. Выйти из тамбура Евгений не решался, да и ни к чему. Состав может каждую минуту тронуться, а опять забираться на ходу опасно. И он сидел. А солнце, казалось, зацепилось за что-то и не двигалось с места. Покрытая жестью крыша раскалилась, было душно как в кочегарке. К дверной ручке нельзя притронуться. Из головы не выходил Мировский. Евгений был уверен, что убил его, и это вызывало неприятное ощущение. Прежде он не раз говорил, что предателей нужно уничтожать. «Они в тысячу раз хуже открытых врагов!» Но одно дело говорить, другое – убивать. Мировский получил то, что заслужил. У предателей одна дорога, и умирают они не своей смертью. Им не верят даже те, кому они служат. И все же…

Состав не трогался, о нем будто забыли. Где-то бухала артиллерия, время от времени слышались взрывы. Сидя в душной будке, Алексеев обливался потом. Хотелось пить и спать, но и заснуть он не мог: жара, подозрительные шорохи, да и Мировский… А главное, задание опять не выполнено! Вернуться с пустыми руками?! Нет, это невозможно. И он опять и опять начинал размышлять, прикидывать и так и этак.

Ясно, что следовать по ранее намеченному маршруту было бы глупо. Обнаружив труп Мировского, жандармы наверняка вспомнили о нем, тем более что он исчез. Показываться где-либо на близлежащих станциях теперь было бы неразумным. Из Галаца, несомненно, уже сообщили его приметы.

Задуманный им план действий был довольно дерзким, рискованным, но время шло, а другого решения он не находил. План состоял в том, чтобы, подкараулив попутную машину, добраться до города Текуч. Здесь размещались авиационное училище и военный аэродром. Среди летчиков, пусть даже на вокзале, он не будет особо приметен. А из Текуча, уже другим маршрутом, Евгений надеялся доехать до Бухареста или даже до Джурджу. Разница во времени – менее суток…

Лишь под вечер поезд тронулся. На полустанке Шивице он не остановился. Евгений хотел спрыгнуть на ходу, но было еще светло, его могли заметить, да и поезд шел слишком быстро. Без остановки проследовали и мимо станции Фрумушица. Когда мелькнул полустанок Тэмыйоара, совсем стемнело. Дальше дорога начинала отклоняться от Прута на запад. Поезд шел довольно быстро. Евгений выглянул из тамбура. Справа тянулись камышовые заросли, где-то за ними лежал Прут. Слева едва виднелся поселок, а вдали уже темнел какой-то полустанок. Состав начал понемногу сбавлять скорость. Евгений снял с фуражки белый чехол, подтянул туже ремень, оглянулся по сторонам и… спрыгнул. Обошлось благополучно. Отряхнувшись, он оглянулся – кругом никого. Перед глазами мелькали товарные вагоны. Вот и последний, а вскоре красный огонек хвостового фонаря тоже исчез в темноте. Евгений проверил, на месте ли оружие, и круто свернул вправо.

Он шел зарослями напрямик, перпендикулярно железнодорожному полотну. По его расчетам, поблизости должно быть шоссе, но через полчаса он вышел на хорошо укатанную проселочную дорогу. По ней добрался до шоссе. Спустя несколько минут донесся шум мотора. Евгений свернул в тянувшуюся вдоль дороги кукурузу. Остановить машину не решился, хотел чуточку освоиться… Мимо пропыхтел грузовик. Пыль еще не успела улечься, как Евгений вновь тронулся в путь, но почти сразу же по замолчавшему мотору определил, что грузовик остановился. Подойдя ближе, он увидел, что машина стоит у колодца. Прислушался: судя по голосам, там было два человека. Евгений достал из кармана белый чехол, натянул на фуражку. Откашливаясь, чтобы появление его не было неожиданным, он смело пошел к машине.

– Стой, кто? – послышался голос стоявшего у машины.

– Ладно, не шуми!.. – отозвался бесшабашным тоном Евгений. – «Кто» да «кто»? Не черт же!..

Из темноты на Евгения смотрел военный и направлял на него карабин, но, увидев белую фуражку, видимо, успокоился. От колодца отошел второй – в гражданской одежде. Это был шофер. Он держал в руке не то флягу, не то термос.

– Что, ночных привидений боитесь? – шутливо спросил Евгений.

Подойдя вплотную к военному и не обращая внимания на его карабин, он сказал:

– Добрый вечер! В какую сторону путь держите?

– А тебе в какую надо? – настороженно и грубовато спросил военный.

– Во-первых, не «тебе», а «вам», господин сержант-инструктор!.. Кажется, так или в темноте я плохо разглядел? – спокойно и чуть задиристо ответил Евгений, разглядев погоны военного. – Во-вторых, мне нужно в сторону Фолтешт… Если это по дороге, прошу захватить, иначе превращусь в пехотинца, будь они неладны… – И, добавив хлесткое выражение, принятое среди королевских летчиков, в нескольких словах объяснил, что ходил к девушке, которая живет недалеко отсюда.

– Ладно, садитесь. Кабина у меня просторная, – ответил шофер.

Сержант-инструктор оказался тоже попутчиком.

Евгений попросил шофера подождать минутку и побежал к колодцу. Но едва припал к ледяной воде, как к колодцу подползла маленькая машина военного образца, без дверок, с двумя дополнительными посреди кузова колесами, предохранявшими ее от посадки «на брюхо». Шофер тотчас же выскочил из машины и направился с объемистой банкой к колодцу.

Проходя мимо машины, Евгений заметил на переднем сиденье какого-то военного в очках и обычной солдатской «капеле»[8]. Но вдруг на «капеле» блеснула солнцеобразная кокарда. «Генерал! А что если попытаться?.. И соблазнительно, и опасно, а главное, непродуманно… Но упустить такой случай?» Эти длившиеся несколько секунд сомнения прервал шофер грузовика. Он окликнул авиатора, приглашая его садиться. И тут, подчиняясь какому-то внутреннему, подсознательному велению, Евгений подошел к машине, вытянулся во фронт и отрекомендовался:

– Здравия желаю, господин генерал! Пилот аджутант[9] из Третьей истребительной флотилии Галац… Прошу разрешения доехать с вами до ближайшего населенного пункта… У меня срочное донесение. Выполняю здесь особое задание!

– Хм… Осопое! А документ у фас ест, что виполняйт «осопое» заданий? – буркнул генерал с ужасным немецко-трансильванским акцентом.

– Разумеется, господин генерал! – охотно отозвался Алексеев и, сделав еще шаг вперед, отвернул лацкан френча. На внутренней его стороне был прикреплен отобранный у Мировского жетон. – Прошу, господин генерал!..

– Что там у фас? – Нащупав на сиденье фонарик, генерал осветил лицо Алексеева, потом лацкан. – О, сигуранц?..

– Так точно, господин генерал.

– Хм… Пожалюста… Ми можем дофести фас до Бэрлад. Устрайфает?

– Вполне, господин генерал. Благодарю вас!.. Я сойду раньше… – ответил Алексеев и подбежал к грузовику сказать, чтобы его не ждали.

Когда Алексеев вернулся к генеральской машине, шофер кончал заливать воду в радиатор. Евгений залез в машину, сердце билось учащенно. Мысли подгоняли одна другую. «Как сделать? Когда?» Нервная дрожь пробежала по телу, когда вдруг решил: «Сейчас. Потом будет поздно. Далеко уедем от Прута».

Алексеев нащупал в кармане пистолет, оглянулся по сторонам, прислушался. Было темно, где-то бухала артиллерия. Шофер уже сел на место и нажал на стартер. Евгений выхватил пистолет и, вскочив на ноги, нажал курок. Почти одновременно с выстрелом крикнул:

– Руки вверх!

Шофер вывалился из машины, мотор сразу заглох. Евгений направил пистолет на трясущегося генерала. Подняв руки, тот взмолился:

– Господин пилот! Прошу фас, не упифайте! У меня дети…

– Быстро! Подчиняйтесь и будете жить. Иначе стреляю без предупреждения!

– Да, да, господин пилот, я понимай, понимай…

Задыхаясь, генерал поспешно выбрался из машины. С пистолетом в руке Евгений указывал ему путь. Они почти бежали. Но вскоре генерал остановился и, с трудом переводя дыхание, проговорил:

– Господин пилот! Разрешите опустить руки… Сил польше нет…

Пришлось разрешить. В эту минуту Евгений заметил на поясном ремне генерала кобуру с пистолетом. Он даже забыл обезоружить его. Однако близко подойти не решился. Приказал самому отстегнуть ремень с портупеей и опустить их на землю, а затем сделать два шага вперед. Генерал послушно выполнил приказания. Евгений поднял ремень с кобурой и пистолетом. Снова тронулись в путь. Минут через двадцать миновали железнодорожное полотно и углубились в камышовые заросли. Но вскоре Евгений убедился, что здесь не пройти. Впереди было болото. Пришлось вернуться, обойти стороной.

Неожиданно Евгению послышался шум и будто даже кашель. Мгновенно он остановил пленного и стал вслушиваться: в десяти шагах появилась цепочка солдат. Генерал воспрянул духом, однако приставленный к лопатке ствол его же парабеллума послужил предупреждением. Секунды казались вечностью. Евгений уже был готов нажать на курок и броситься в заросли. Но солдаты проследовали своим путем. И Евгений, и пленник стояли как вкопанные. Когда наконец исчез последний солдат, Евгений, переждав еще несколько минут, подтолкнул генерала. Тропинку, по которой только что прошел взвод, они миновали благополучно. Генерал все чаще спотыкался, отдувался, кряхтел. Устал и Евгений, однако шага не сбавлял. Надо было преодолеть эту последнюю преграду, добраться до реки. Там свои начеку. Помогут. Только бы добраться до нее незамеченными.

В небе послышался гул советских самолетов. Евгений узнал их по звуку моторов. Правда, было их немного и летели они на большой высоте, но Евгений обрадовался. Где-то в стороне вспыхнули лучи прожекторов, потом застучали зенитки и опять все замолкло. А немного спустя послышалось подряд несколько взрывов. Далеко на западе небо окрасилось оранжевым цветом.

Евгений тихонько подталкивал генерала, который совсем выдохся. Это все больше и больше тревожило Евгения, но он продолжал толкать пленного и твердить про себя: «Ничего, ничего… Еще немного!..»

Он произносил эти слова, как какое-то магическое заклинание, без помощи которого не достичь поставленной цели. А целью всей его жизни теперь было одно – доставить пленного генерала на левый берег Прута. Ему казалось, что это может изменить весь ход войны.

Они шли уже больше часа. Кое-где впереди то загорались, то исчезали огни ракет. Стало быть, Прут близко. «Еще немного! Еще… еще!..»

Как и в прошлую ночь, неожиданно он услышал протяжные выкрики часовых:

– Пост номер три – хорошо-о-о!

– Пост нумер четыре – хорошо-о-о!

– Пост номер пять – хорошо-о-о!

Генерал печально вздохнул. Он-то себя чувствовал, конечно, далеко не хорошо. А Евгением овладело какое-то новое чувство, какого он не испытывал прежде, чувство возвратившейся и окрепшей уверенности в своих силах.

Вот и Прут. Горизонт за ним пылал, как разгневанный вулкан. Алексеев невольно оглянулся: позади густая плотная темнота. «Долго ли так будет?»

Он достал зажигалку и подал условный сигнал. На родном берегу должны были его ждать каждую ночь. Там непрерывно наблюдали за определенными местами вражеской стороны. Однако ответного сигнала не последовало. Генерал стоял молча, очевидно, надеясь, что переправиться на тот берег им не удастся. Он даже счел нужным сказать, что плавать не умеет. Евгений в свою очередь дал понять генералу, что и назад для него пути нет. Пленный снова запричитал, моля о пощаде.

– Молчать! – зашипел Алексеев.

Время от времени он подавал условные сигналы. Но никто не отвечал. Евгения охватило беспокойство: «Неужели наши отступили?» Решив сделать плот, он достал нож и стал срезать ветви прибрежных ив. Пот с него лился градом, но он продолжал с остервенением работать. Генерал со связанными его же портупеей руками стоял рядом.

Может быть, и не так уж долго Евгений ждал ответных сигналов, но после всего пережитого минуты поистине казались часами. Неужели напрасны были все терзания минувшего дня?

На востоке уже забрезжила заря, небо окрашивалось голубоватым цветом. Евгений снова подал сигнал, и снова противоположный берег не отвечал.

Но что это? На реке появилось темное пятно. Оно медленно приближалось, и Алексеев наконец убедился, что это была знакомая резиновая лодка. Он торопливо полез за зажигалкой. В кармане ее не оказалось. Вероятно, выпала. Тогда, забыв обо всем, он крикнул:

– Сюда! Сюда!

С лодки едва слышно донеслось:

– Десять!

– Шесть!.. – Это был отзыв на пароль. – Сюда, сюда!.. Скорей!

– О косподи! – запричитал генерал. – Теперь фсе коншено… Коншено ф самом начале такой попедоносной фойны!..

Лодка причалила. Два бойца, сидевшие в ней, развернули ее носом вперед. Пленного усадили на дно.

Все произошло мгновенно, но, когда лодка уже была на середине реки, ее заметили. Раздались одиночные выстрелы, в небе вспыхнули ракеты, и сразу ударили пулеметы. Огненные линии трассирующих пуль прорезали темноту, вокруг стали рваться мины. Евгений накинул на пленного спасательный круг. «Только бы мой “миленький” не утонул у самого берега!» – подумал он. Но тут «заговорил» родной берег. Ударили орудия, послышалась знакомая дробь «максимов»…

Стрельба еще не затихла, а Евгений, бойцы и пленный уже шагали к штабу. Из-за Прута слышался рев самолетов. Бомбардировщики с крестами и трехцветными кругами на плоскостях со свистом пикировали на передний край нашей обороны; другая волна самолетов бомбила близлежащие к границе деревни. Уже рассветало, и теперь было видно, как один наш тупоносенький истребитель вступил в неравный бой с бомбардировщиками.

В предрассветной мгле все отчетливо видели, как наш летчик выбросился из горящего самолета. И вдруг вынырнули из-за облаков немецкие истребители и стали обстреливать длинными очередями покачивавшегося на парашюте летчика.

– Вот варвары, а?! Смотрите, смотрите, что делают! – гневно закричал один из бойцов.

Бомбежка еще не прекратилась, когда примчался знакомый пикап. В нем, конечно, был Студенцов. Он первый встретил Евгения и расцеловал его. По пути в город Евгений рассказал обо всем, что произошло за минувшие сутки.

– А ведь если бы не ваш пистолет, Михаил Игнатьевич, мне бы конец!..

Слушая Евгения, Студенцов невольно подумал: «Что бы произошло, если бы я не успел приехать на заставу и в последнюю минуту не дал ему свой пистолет?»

В дверь кабинета постучали. Вошел Смилянный. Он уже слышал, что из-за Прута доставлен пленный генерал. Увидев Алексеева, он обрадовался:

– Что я говорил? Помните, товарищ начальник? Ручаюсь головой! Молодец Мировский – генерала зацапал! Вот это находка!.. Но где же он? Я его что-то…

Смилянный осекся, заметив, что лица собравшихся не выражают восторга.

Студенцов пристально смотрел на начхоза:

– «Находка», говорите? Головой ручаетесь?.. Вот и будете отвечать, – сказал он, бросив укоризненный взгляд на Гундорова.

…Под вечер Студенцов и Алексеев стояли у открытого настежь окна кабинета и смотрели, как конвоиры усаживали генерала в пикап.

– Что ж, Женя, – положив руку на плечо Алексеева, мягко и в то же время серьезно сказал Студенцов, – не знаю, долго ли нам придется работать вместе. Сам понимаешь, война… Но для начала – хорошо! Разведчик, где бы ни находился, в какой бы обстановке ни оказывался, какие бы неожиданности его ни подстерегали, всегда и везде должен найти выход из положения…

И знай, что даже этот «единственный» выход из положения в действительности всегда имеет еще два-три «запасных» выхода…

Ангел над бездной

Шла третья неделя войны.

Заседание Государственного Комитета Обороны давно закончилось. Последний задержавшийся в кабинете генсека ВКП(б), нарком внутренних дел Берия, выдержав паузу после затянувшегося разговора, тоже собрался уходить. День клонился к вечеру, что означало наступление перерыва на обед.

Берия уже стоял с папкой в руке, когда Сталин вышел из-за стола и в некоторой задумчивости медленно направился к двери. Однако, сделав несколько шагов, остановился, не торопясь повернул голову в сторону Берии и как бы между прочим спросил:

– Где тот эсер, который уложил начальника жандармского управления Могилева?

Память наркома мгновенно подсказала исполнителя акции, но он не был уверен в том, кого именно имеет в виду генсек. Ошибиться очень не хотелось.

Сталин искоса скользнул взглядом по озабоченному лицу Берии и, недовольный недогадливостью соратника, нехотя пояснил:

– В Париже возился с бандой Кутепова. Потом неплохо помогал немецким фашистам вывозить сырье из Норвегии.

– Серебрянский? – выпалил Берия, довольный, что память не подвела, но продолжать на всякий случай не стал. Все-таки разговор шел о человеке, находящемся в тюрьме.

Он хорошо знал своего хозяина. И не ошибся: Сталин спрашивал о том, что ему самому было хорошо известно. В то же время с иронией сказал, что Серебрянский «помогал фашистам», или что-то другое имел в виду? Определить сразу было непросто. Немецкие суда, загруженные в Нарвике никелевой и цинковой рудой, редко достигали порта назначения. Причину он тоже знал.

Сталин спросил:

– Чем он занимается?

У Берии перехватило дыхание. Несколько сдавленным голосом он ответил:

– В камере смертников дожидается приведения приговора.

– Что за чушь! Есть у вас голова на плечах?

Берия невольно подумал: «Пока есть» – и объяснил, что отдал распоряжение воздержаться от исполнения приговора суда.

Оборвав его, Сталин неожиданно участливо поинтересовался:

– Как он себя чувствует?

– Ничего, здоров.

– Это очень хорошо.

Явно удовлетворенный ответом, Сталин решительно шагнул к выходу. Стало ясно: именно это, последнее, интересовало его.

Берия поспешил открыть перед Сталиным первую дверь, затем, изловчившись, вторую и посторонился, давая хозяину первому выйти из кабинета.

В приемной, проходя мимо поднявшегося из-за стола начальника канцелярии, генсек на ходу бросил:

– Желаю приятного аппетита.

Из этих слов явствовало, что он пошел обедать. Следовательно, другие могут заняться тем же.

Берия поторопился к выходу. Садясь в поджидавший у подъезда длинный «Линкольн» с брезентовым верхом, он обратился к стоявшему навытяжку адъютанту:

– Поднимитесь в секретариат товарища Сталина и скажите, что там, где я сидел у длинного стола, остался мой большой желтый конверт. Заберите и тут же доставьте мне в наркомат.

Водителю он отрывисто бросил:

– В наркомат!

По интонации тот понял, что прежнее намерение наркома изменилось. Однако, трогаясь, он с сочувствием, характерным для слуг больших начальников, которым очень редко позволялось подать реплику, заметил:

– Опять нарушаете режим питания, Лаврентий Павлович. Оттого потом изжога.

Берия пропустил мимо ушей слова шофера. Тот почти тут же очень деликатным, сожалеющим, как бы исходящим из самого сердца голосом тихо повторил:

– Извините, пожалуйста… но, может, сначала вам пообедать?

– Нет, – резко отреагировал нарком. – Сначала в наркомат!

Он помолчал, затем, как бы в ответ на заботу водителя, соизволил поделиться своими мыслями:

– Неблагополучно на фронте.

Шофер не упустил случая поддержать разговор, который обычно не велся; а тут, словно сам с собой рассуждая, с горечью и удивлением заметил, выезжая из Спасских ворот Кремля:

– Чтобы наши просто так отступали? Не иначе здесь измена!

Он не знал, отчего на фронте наши отступают, зато хорошо знал, в каком учреждении служит, как истолковывают там неблагополучные явления и как реагирует на них сам нарком. А шофер, разумеется, хотел служить именно в этом ведомстве, а не там, где сейчас отступают.

– Всего хватает… Больше, конечно, головотяпство. И паникерство.

– Этих паникеров я бы на месте расстреливал! Они хуже фашистов, честное слово.

Водитель старался угодить, попасть «в струю». Но Берия не замечал стараний шофера и, видимо, отвечая своим мыслям, задумчиво произнес:

– Всех не перестреляешь, – и почему-то вздохнул, словно сожалел об отсутствии такой возможности, а быть может, на самом деле говорил искренне.

Машина неслась на большой скорости по узкой улице Куйбышева.

Москву было не узнать: многие здания перекрашены в маскировочные цвета, создающие причудливую серо-зеленую чересполосицу, стекла окон обклеены крест-накрест бумажными полосками. В глаза бросались покрывавшие торцы некоторых домов лозунги: «Все для фронта!», «Все для победы!», «Разобьем фашистского зверя!».

Изменились и люди: они стали как-то собраннее, строже, немногословнее. Личные планы, заботы, волнения – все теперь было связано с войной и полностью подчинено только ей. На улицах – лишь спешащие по делам.

Повернув к исполосованному черно-зелено-серыми мазками Политехническому музею, водитель подал длинный и вслед два очень коротких сигнала. Бошевский гудок был услышан не только вздрогнувшими прохожими и топтавшимися подле арок музея молодыми людьми службы наружного наблюдения за трассой, но и регулировщиками уличного движения, уже заметавшимися на площади Дзержинского.

Выехав на площадь, водитель резко сбавил ход: со стороны бывшей Мясницкой, переименованной в улицу Кирова, один за другим двигались к Охотному Ряду три огромных, как дирижабли, матово-голубых аэростата противовоздушного заграждения. Дело шло к ночи. Придерживаемые девушками в красноармейской форме, аэростаты замерли вместе с испуганно застывшими регулировщиками, поднявшими жезлы.

Тяжелый «Линкольн» с гончей на радиаторе подкатил к темно-серому, разукрашенному под зебру старинному зданию, некогда принадлежавшему Его Императорского Величества Страховому обществу Российской империи.

Дежурный первого подъезда настежь раскрыл перед вышедшим из машины наркомом дверь с зеркальными стеклами, всегда завешенными темно-зелеными в сборочку занавесками. Проходя через приемную, Берия на ходу бросил секретарю:

– Баштакова с делом Серебрянского срочно ко мне!

Секретарь тут же набрал по внутреннему телефону нужный номер, чтобы передать распоряжение наркома начальнику Первого спецотдела Баштакову, но того не оказалось на месте.

В высшем звене аппарата Народного комиссариата внутренних дел уже знали об уходе Сталина на перерыв; стало быть, уехал и нарком. Можно и о себе подумать. Как правило, Берия уезжал обедать немного позже Сталина и примерно за четверть часа до его возвращения уже находился у себя в кабинете, заканчивая бдение после полуночи, а зачастую и намного позже.

Такому порядку следовал весь руководящий состав наркомата и присоединенного к нему недавно Наркомата государственной безопасности. Впрочем, подобного правила придерживались не только здесь, но и практически во всех партийных и советских органах, в государственных учреждениях и ведомствах. Этот никем формально не установленный, но незыблемый распорядок утвердился и за пределами столицы и неукоснительно соблюдался ответственными работниками всех союзных и автономных республик, краев, областей, наркоматов и крупных предприятий.

Исключение составляли лишь отдаленные районы, где была большая разница во времени с Москвой. Но в кабинетах, имевших особые телефоны ВЧ («кремлевка»), в поздние вечерние, а то и ночные часы специальные дежурные были готовы тотчас же ответить на московский звонок.

С началом военных действий все без исключения партийные, советские, хозяйственные и прочие крупные предприятия перешли на круглосуточное дежурство, а руководители – на казарменное положение. Об отклонении от этого правила не могло быть и речи.

Секретариат наркома бросился на поиски Баштакова. А так как при казарменном положении, на котором с первого дня войны находился весь оперативный состав НКВД, Баштаков мог уйти лишь в столовую, то там его и разыскали.

Через считаные минуты, с трудом переводя дыхание, он появился в секретариате главы ведомства. И почти тут же предстал перед наркомом с делом Серебрянского, как ему было велено.

Не удостоив подчиненного взглядом, Берия спросил:

– Его настроение?

– Депрессивное, Лаврентий Павлович, – спокойно ответил Баштаков и усмехнулся, показывая, что иного, дескать, в его положении быть не может.

Хотел добавить, что тот психологически надломлен, но передумал.

– Знает, что Германия напала на нас?

– Полагаю, догадывается, – ответил Баштаков.

– На основании чего?

– Воздушные тревоги, Лаврентий Павлович. Пальба зениток, грохот взрывов.

Нарком спрашивал быстро, нетерпеливо. Баштаков, напротив, тянул слова, обдумывал ответ.

– Садитесь, – кивнул Берия на стул и принялся листать дело.

Баштаков осторожно присел на край стула, стоявшего у самого стола наркома. Садиться поудобнее, поглубже не стал. И не потому, что не решался даже на малую вольность в присутствии высокого руководителя, а потому, что в этом случае его ноги болтались бы на добрый вершок от пола. Стало быть, по меньшей мере несолидно. Удобная поза к тому же может вызвать недовольство начальства, да и расслабляет, а здесь постоянно надо оставаться начеку. Это Баштаков давно усвоил и всегда придерживался данного правила. Что касается ощущения общей атмосферы и настроения наркома, то в этом он был отменным специалистом.

Начальник грозного спецотдела НКВД майор государственной безопасности, стало быть, генерал-майор Леонид Фокеевич Баштаков был очень маленького роста. Его сапоги были тридцать восьмого размера. Не будь на нем коверкотовой гимнастерки с ромбом в петлице, блестевших черным лаком голенищ начальственных сапог, трудно было бы поверить, что он занимает столь высокий пост.

Русский народ не отличался особой рослостью. Века тяжелого, порой непосильного труда и скудная пища не могли не сказаться на росте людей. Может быть, поэтому в стране всегда с уважением и даже почтением относились к статным, высоким, солидным. Для успешной карьеры в России рост и фигура всегда имели немаловажное значение. И потому исключение из правила зачастую вызывало удивление.

Учитывая развитие событий на фронте, Баштаков быстро связал вызов к наркому с его интересом к прошлой деятельности Серебрянского, с которой он был достаточно хорошо знаком.

Баштаков прекрасно понимал также, что, не окажись страна в столь тяжелом положении, вряд ли кто-либо поинтересовался бы участью верой и правдой служившего режиму разведчика-чекиста, как и освобождаемых в последнее время из тюрем и лагерей военачальников. Правда, далеко не всех. И не всегда достойных.

Невзирая на начавшуюся войну, только на днях был приведен в исполнение смертный приговор над многими еще недавно прославленными военными высокого ранга из числа ранее арестованных, включая генералов и маршалов. Один из уничтоженных был и вовсе дважды Героем Советского Союза, получившим высочайшую награду в числе первых трех человек в СССР. Это был командующий Военно-воздушными силами РККА Яков Смушкевич. (Какие подвиги надо было совершить, чтобы заслужить звание Героя, а уж дважды!.. Ведь более высокого звания в стране не существовало!)

Искать логику в зигзагах политики высокого руководства было занятием непродуктивным и небезопасным, и Баштаков никогда не пытался этим заниматься.

Берия оторвал взгляд от дела, посмотрел на Баштакова, спросил:

– Состояние его какое?

– Теперь, думаю, пойдет на лад. Очухается.

– А вы хитрец, Баштаков! Когда речь заходит о какой-то там сошке, так вы порой долдоните, будто он святой. А тут – чекист старой гвардии, и ни слова в его защиту. Это как понимать?

Баштаков не был так прост, чтобы не найти нужного ответа на столь пустяковый вопрос, хотя почувствовал себя неуютно.

– Не хитрю я, Лаврентий Павлович, – ответил он спокойно и по привычке слегка хихикнул. – Иногда действительно заступаюсь, когда в деле непорядок и вам может быть тот или иной осужденный недостаточно известен. И ваше недавнее решение о возможной замене Серебрянскому высшей меры на срок заключения основано, я уверен, на знании личности и степени его вины. Что мне тут говорить? Да еще заступаться!

– Сказали ему о намеченном решении смягчить приговор?

– В тот же день передал. Как приказали, Лаврентий Павлович.

– А он?

– Ничего не ответил. Слегка пожал плечом. Мог не поверить. Кто знает, что у него на душе?

Баштаков умышленно умолчал о том, что вслед за действительно молчаливой реакцией, которую можно было расценить как психологический шок, Серебрянский заявил, что предпочитает высшую меру тюремному заключению. Баштаков считал, что, скажи он об этом, Берия в гневе еще неизвестно как поступит. А Серебрянский был ему симпатичен. Разумеется, прежде всего результатами агентурной работы, налаженной чуть ли не во всем мире. Но этим он ни с кем не делился и вслух об этом не рассуждал. Поэтому теперь попытался повернуть разговор в другую сторону:

– Полагаю, не очень поверил.

– Жаль, – разочарованно протянул Берия. – Я думал, он оценит такой поворот дела.

– Нет, почему же? Оценил. Еще бы! – поторопился успокоить наркома Баштаков. – Просто натерпелся и… видимо, засомневался.

Берия перестал листать дело и, вскинув голову, устремил пронзительный взгляд на начспецотдела.

– Хорошо. С него сняты все обвинения.

– С Серебрянского? – удивился Баштаков.

– А о ком мы, по-вашему, говорим? – хмуро отреагировал Берия. – В течение ближайшего часа надо будет поднять дело наверх. Направим бумагу на его восстановление во всех правах. То же и в отношении жены.

– Теперь совсем обрадуется. Хотя вначале может усомниться…

– А вы все-таки хитрец, Баштаков, – насупился Берия. – Если он во всем сомневается, как же тогда мог оценить замену меры наказания?

– Вы правильно подметили, Лаврентий Павлович. Тут есть, конечно, противоречие. Но его ведь тоже можно понять. Не считал себя жильцом на этом свете, и вдруг…

Берия, однако, уже думал о чем-то другом. И, очевидно, с этими мыслями были связаны брошенные в сердцах слова:

– Почему-то всех надо понять, только нас никто не хочет понимать!.. А вы знаете, что германские войска прорвались к столице Украины?

Баштаков поджал тоненькие губы, склонил голову набок, удивленно приподнял гладкие, будто нарисованные, брови и с ноткой недоумения спросил:

– Десант выбросили?

– Какой, к черту, десант! Наши очередной номер выкинули, – резко возразил Берия. – Житомир сдали.

Баштаков поморщился, как от зубной боли. Но что-то, видимо, вспомнив, неожиданно улыбнулся своим мыслям.

Берию, естественно, удивила эта, явно не к месту, улыбка начальника Первого спецотдела. Невольно вспомнился случай, когда в бытность его службы на Кавказе поступил материал на одну женщину, которая, придя домой вся в слезах, поведала семилетнему сыну, что умер Ленин. Мальчишка тоже было взгрустнул, но неожиданно, осененный радостной мыслью, воскликнул счастливым голосом: «Вот хорошо! Завтра не пойдем в школу!»

Тогда еще за подобные высказывания родителей не лишали жизни, но все же отреагировать пришлось. Теперь Берия почему-то вспомнил об этом, но тут же и забыл. Глаза за стеклами пенсне пытливо смотрели на Баштакова. Тот, поняв свою оплошность, поторопился внести ясность:

– Очень своевременно, Лаврентий Павлович, вы отдали приказ о срочной эвакуации из мест заключенных. Как в воду глядели! Иначе сейчас было бы худо.

Баштаков был опытным аппаратчиком. Знал, что эта сторона вопроса крайне беспокоила главу ведомства и, значит, напоминание о дальновидности, несомненно, обрадует его. Он не ошибся. Берии понравились слова подчиненного: «В корень смотрит начспецотдела. Молодец!»

– Если и дальше положение будет складываться подобным образом, – быстро проговорил Берия, – вам придется выехать в Куйбышев и на месте завершить со всеми по пятьдесят восьмой… Без всяких скидок и проволочек. Оперативно! Мы не имеем права рисковать такой публикой.

– Понял вас, Лаврентий Павлович, – с готовностью, но с плохо скрытой тревогой в голосе ответил Баштаков. Судорожно глотнув, он уловил, что за работа предстоит: – Все будет исполнено, но…

Берия вмиг насторожился: что еще за «но»?

– Почему не договариваете? Я слушаю, Баштаков!

– Хотел сказать, что все это было бы желательно как-то заранее оформить.

– Что оформить? – недружелюбно спросил Берия и отодвинул в сторону дело.

– Решение соответствующее, – покраснев, быстро ответил, как бы в оправдание своей заминки, Баштаков. – Чтобы, как вы сказали, действовать оперативно и чтобы, как говорится, все прошло без сучка и задоринки.

Берия встрепенулся, поджал губы:

– Не понимаю. При чем тут «сучок» и какая может быть «задоринка»? Что вы имеете в виду?

Баштаков дернул узенькими плечами:

– Это я так, на всякий случай, Лаврентий Павлович. Чтобы как-то узаконить мероприятие.

Лицо наркома побагровело, глаза еще больше вылупились, блеснули за стеклами.

– Слушай, Баштаков, – намеренно тихо и медленно, переходя на «ты», проговорил нарком уже другим тоном. – Понимаешь, что мелешь? Я тебе говорю: фашисты на подступах к Киеву! Рвутся к Смоленску. Могут ринуться и на Москву. А ты о чем долдонишь? Или на тебя подействовало продвижение немцев? На всякий случай хочешь им угодить?

– Извините меня, пожалуйста, Лаврентий Павлович! – нервно откашливаясь, взмолился Баштаков. – С пятьдесят восьмой одних только вывезенных из Западной Украины и Белоруссии, не считая прибалтийских, наберется приличное число. С тысячу, наверное! Это кроме тех, кто еще находится в пути.

– И что? Пусть их будет хоть миллион! – тихо, на вид спокойно произнес Берия. – Твое какое дело? Ты кто, чтобы совать нос в решение этих вопросов?

Баштаков уловил в интонации наркома затишье перед бурей и тут же пошел на попятную. Уж кто-кто, а он-то понимал, как легко могут на нем отыграться, не дожидаясь очередной кампании, демонстрирующей справедливость высшего руководства.

– Я все понял, Лаврентий Павлович! Спасибо за разъяснение. Вы совершенно правы. Извините, пожалуйста… Если разрешите, Лаврентий Павлович, я позволю себе только напомнить, что эти заключенные уже получили сроки… Вот почему считаю своим долгом отметить… – Он снова в нерешительности запнулся. – Перерешать, как говорится, заново, да на всю катушку? И без соответствующего на то постановления, Лаврентий Пав…

– Погоди! – слегка повысив голос, оборвал его Берия. – Какое еще «постановление» тебе нужно?

– ЦК, Лаврентий Павлович…

– Какого… ЦК?!

Баштаков съежился. Казалось, стал еще меньше ростом, еще более щуплым, едва заметным. Растерянно произнес, как само собой разумеющееся:

– Нашей партии, Лаврентий Павлович… ЦК ВКП(б).

– А я тебе – не ЦК ВКП(б)?

– Что вы, Лаврентий Павлович?! Вы – выше, Лаврентий Павлович… – сконфуженно, теряясь в догадках, Баштаков изо всех сил старался как-то выйти из положения, которое уже, кажется, сулило то, о чем и подумать страшно. Поэтому он еще более заискивающе продолжал: – Безусловно! Я только хотел, Лаврентий Пав…

– Ты прекрати долдонить: «Лаврентий Палыч», «Лаврентий Палыч…»

Берию задело за живое. И не столько сама постановка вопроса, сколько тот факт, что какой-то ничтожный начальник из собственного ведомства не признает безграничности его власти. Он тихо произнес:

– Ты отвечай: кто я?

Баштаков оторвался от края стула, выпрямился, но при этом невольно втянул голову в плечи. Берии показалось, что начспецотдела встал на колени. Он приподнялся в кресле, бросил на него взгляд.

У Баштакова дрогнул голос:

– Дорогой Лаврентий Павлович! Вы член Политбюро! Вы наш нарком, Лаврентий Павлович! Вы самый близкий и самый… Вы наш бог!

Берия оборвал Баштакова:

– Не твой. Понял? Я сталинский народный комиссар над всеми народными и антинародными комиссарами!.. Это ты заруби себе на носу!

– Так точно! – выпалил Баштаков с некоторым облегчением. – Это знают все. Вся страна! Весь…

Берия уже наклонился к Баштакову, словно намеревался поведать ему нечто сокровенное. Еле слышно сказал:

– Уходи отсюда, пока тебя самого не отправил туда, – и он ткнул в потолок пальцем, – раньше всех.

Начспецотдела сорвался с места, точно пушинка, уносимая ураганом. Подкашивались ноги. На беду, у самого выхода подвела мастика, которой накануне до зеркального блеска натерли паркет: он поскользнулся и распластался на съехавшем вместе с ним ковре. Впопыхах вскочил, с трудом открыл сначала первую, затем вторую высоченные тяжелые двери и, не обращая внимания на присутствовавших в приемной, быстро прошмыгнул мимо.

Естественно, никто из свидетелей этой сцены не шелохнулся и не только ни с кем не переглянулся, но и глазом не повел. На некоторое время все замерли.

Установилась зловещая тишина. Здесь привыкли ко многому и потому действовали по старому, известному принципу: «Ничего не видел, ничего не слышал и тем более ничего не знаю». Вместе с тем каждый понимал, что если, не приведи нечистая, потребуют говорить, то любой расскажет не только то, что видел, но и то, чего не видел, чего не слышал и чего вообще никогда не мог себе представить даже во сне.

Баштаков понимал, чем для него может кончиться этот разговор. Он-то знал, что следует в подобных случаях.

Однако шло время, и ничего, как ни странно, в жизни начспецотдела Леонида Фокеевича Баштакова не изменилось: по-прежнему «Интернационалом» рано утром начиналась и в полночь прекращалась радиотрансляция.

В Куйбышев он не поехал. Вроде бы никто другой тоже. Он бы наверняка знал об этом. И вообще ни слова больше не слышал о тех, кого нужно ликвидировать. Будто и речь о них не шла! Для начспецотдела это было невероятной загадкой: «Выходит, за всем стоит сам Главный бог? – не переставал он терзаться в догадках. – А этот, значит, от дикого страха перед ним хотел перестраховаться?»

Безрадостные мысли ни днем ни ночью не покидали Баштакова. Без конца всплывали различные эпизоды, отдельные разговоры. Перед глазами стояли те же удручающие сценки, лица. Попытки успокоиться и не придавать этому большого значения не имели успеха. Он видел наркома, слышал его слова.

Он круглосуточно пребывал в ожидании «итога». Мучила бессонница, одолевали ночные кошмары, почти полностью пропал аппетит, исчезло желание общаться с сослуживцами, видеть близких. Опротивела и сама жизнь. Уже стало чудиться, будто он отстранен от должности и лишь ожидает исполнения окончательного приговора.

Баштаков занимал высокое положение в иерархии самого грозного наркомата огромной страны. Был удовлетворен своим положением, хотя порой чувствовал себя неуютно. Между тем некоторые его поступки явно отличались от поступков сослуживцев.

В наркомате сотрудники за глаза называли Баштакова «высший начальничек». Прозвище выражало не столько ироническое отношение к его росту, сколько то, что в ведении Первого спецотдела находились «дела», по которым следовала только высшая мера. Расстрел. Дела поступали сюда после вынесения приговора для его исполнения. Поэтому считалось, что от «высшего начальничка» ничего не зависит. Но это было не совсем так.

Разумеется, для Баштакова решение Военной коллегии Верховного суда, трибунала или «тройки» было незыблемым. Как для упавшей с облака капли дождя невозможен возврат, так и здесь исключалась отмена приговора. Однако крохотная лазейка все же иногда появлялась.

Начальник Первого спецотдела не имел права заменять высшую меру наказания или переносить срок приведения приговора в исполнение. Не допускалось даже внесение самого незначительного изменения в процесс экзекуции. Малейшее нарушение и даже отклонение от установленной процедуры влекло за собой аналогичную меру наказания в отношении виновника.

Все было регламентировано предельно четко, отработано до мелочей. Но, поразительное дело, при желании можно было все же что-то изменить в этой чудовищной машине насилия. Баштаков порой отыскивал для этого разные поводы, находил щель. Иногда ссылался на неправильное оформление дела, иногда на несоблюдение какого-то пункта или параграфа… Но, конечно, это бывало крайне редко.

Чтобы приостановить исполнение приговора, а это случалось, он обязан был в течение двадцати четырех часов представить прокуратуре обоснованный протест. Такое право ему предоставляло соответствующее предписание. Пользоваться им Баштаков решался лишь в случае, если осужденный не являлся известной «в верхах» личностью.

Бывали случаи, когда его претензии к оформлению документации заканчивались пересмотром всего дела. И потом оно больше не возвращалось в спецотдел. Естественно, Баштаков все это время находился в напряженном состоянии.

В прокуратуре по-разному относились к редким демаршам Баштакова. Дело не в том, конечно, что мало кто горел желанием игнорировать мнение Первого спецотдела НКВД. Дело в другом. Прокуратура осуществляла надзор за ходом следствия и вынесением приговора. Так было принято считать.

В главном здании НКВД на Лубянке прокуратуре была отведена небольшая часть этажа. Люди там были тоже разные, в том числе и нормальные, которым не по душе был поточный конвейер приговоров. Они, конечно, не рисковали говорить об этом, но если Баштаков опротестовывал то или иное дело, были рады. Все зависело от того, к кому попадет протест.

Это с одной стороны. С другой, любая придирка Баштакова, имевшая логическое обоснование (надо иметь в виду абсолютную условность этого понятия, ибо за редкими, а точнее, редчайшими исключениями о какой логике могла идти речь при полной подчас надуманности дел?!), бросала тень на работу следственного аппарата, на прокуратуру.

Защищая честь мундира, там «дооформляли» завернутое им дело, насколько это было в их силах. Справедливо полагали при этом, что после подобной косметики комар носа не подточит… если, разумеется, жизнь кому-то не слишком надоела. Здесь уже Баштаков и не пытался упрямиться.

Бывали редкие случаи, когда протест спецотдела попадал к мужественным и порядочным людям. Они пользовались уникальной, предоставленной им службой Баштакова возможностью, и невинный, ранее осужденный к смерти, рождался заново. Естественно, он не знал, кому обязан жизнью.

То, что генерал-майору госбезопасности Леониду Фокеевичу Баштакову подобные демарши, при всей их редкости, сходили с рук, удивляло его коллег. Некоторые считали, что и без этих «особенностей» несения службы его долгое пребывание на столь специфическом посту имеет какие-то таинственные веские причины. Кстати, многие сотрудники НКВД стремились при встрече с Баштаковым пройти незамеченными. Но были и более дальновидные. Эти старательно заискивали перед ним, словно ощущали себя потенциальными подопечными Первого спецотдела. Их можно было понять. Пути Господни неисповедимы…

Ему отдавали должное – общителен, прост, хитер.

Главным, что помогало Баштакову держаться на плаву, было то обстоятельство, что ему не завидовали. Ни положению, ни профессии, ни обязанностям, ни высокому званию, которого он добился усердием, проявляя его в каждом поручаемом ему деле. В этом ряду, бесспорно, имела значение и внешность – малорослый, узкоплечий, худощавый, в общем, неказистый – ему и впрямь не позавидуешь.

Сам Баштаков по натуре не был завистлив, любил повторять, что зависть – это пропасть, заполненная кровью. Уж он-то знал, где кроются причины обрушивающихся на человека бед.

Польститься на занимаемое им положение могли лишь люди определенного сорта – склонные к садизму, к власти над людьми как источнику наслаждения, мстительные, ограниченные.

Однако подобные типы не могли составить конкуренцию Баштакову. Он устраивал высшее начальство по многим причинам – знал свои обязанности и умело исполнял их, был всегда уравновешен, вежлив, корректен, отличался четкостью и скрупулезностью. И даже то, что время от времени он опротестовывал отдельные дела, воспринималось как положительный фактор. Тем более что его позиция, как правило, одерживала верх. Кроме того, начспецотдела был трезвенник. Это качество особенно ценилось. (Однако порой, когда нервы не выдерживали и он готов был лезть на стенку, под утро выходного дня позволял себе опрокинуть почти стакан «белой головки». Из любимого граненого графинчика.)

Понятно, что Баштаков имел дело с весьма специфической сферой бытия, о которой не только к ночи, но и светлым днем нормальные люди старались не думать.

Здесь были свои особые правила. Например, одежда, личные вещи казненного подлежали сожжению. Во избежание наживы. Зловещий произвол соседствовал с заботой о нравственных нормах. А по сути, конечно, с заботой о том, чтобы информация о совершенных в подвалах акциях не пробивалась наверх, к людям.

Но все равно до начспецотдела порой доходила информация о нарушениях на «вещевой» почве. Так, однажды кто-то из родных погибшего узнал на ком-то свитер, принадлежавший «врагу народа». След привел к исполнителю акта, то бишь палачу, продавшему «трофей». Баштаков принял самые суровые меры к нарушителю общепринятого порядка. Провинившегося тоже казнили.

Дотошность Баштакова в исполнении инструкций изжила эту раздражавшую начальство практику. И была зачислена в актив начальника спецотдела.

Баштаков редко появлялся на улице в форме. Если такое все же случалось, то он не без удовлетворения наблюдал, как прохожие, увидев ромб в петлице на гимнастерке, изумлялись и, обернувшись, некоторое время смотрели ему вслед. А те, кто знал толк в значении нашивок, обнаружив на рукаве чекистскую эмблему, сразу втягивали голову в плечи и старались быстрее разминуться с ним. Такая опасливость посторонних портила ему настроение, угнетала, заставляла основательно призадуматься.

Глубокой ночью, а чаще под утро, когда Баштаков возвращался домой на Большую Калужскую улицу, где жил с рослой, полноватой супругой и миловидной дочерью, дворники в белых фартуках встречали его неизменным глубоким поклоном.

Жильцы дома поначалу любопытствовали и специально уже где-то поближе к полудню, когда Баштаков обычно уезжал на службу, прогуливались около дома, чтобы убедиться в правоте соседей, утверждавших, что за малорослым квартиросъемщиком приезжает шикарный семиместный «ЗиС-101». Убедившись в правоте слухов, старались избегать с ним встреч. От греха подальше.

Баштаков любил поэзию, мог прочесть отрывок из «Фауста», особенно любил в литературных беседах сравнивать Пушкина и Лермонтова, предпочитая второго первому, был в курсе и современных новинок, критически относился к конъюнктурным произведениям, обожал балет, коллекционировал пластинки, в основном симфоническую музыку. С отличием окончил Менделеевский институт, сразу был рекомендован в аспирантуру, гордился темой будущей диссертации, но партком института рекомендовал его на работу в ОГПУ. По всем данным он подходил: и по происхождению, и по трудолюбию, и по добросовестности, и прежде всего по тому, что был кандидатом в члены ВКП(б).

Он неплохо играл в шахматы и всегда радовался победе. Проигрывать, как и все, не любил, но умел сохранять при этом невозмутимый вид, удачно острил и даже иногда посмеивался. Эти достоинства особенно ценили в семье – жена, женщина добрая и сговорчивая, заботилась о нем, как о малом ребенке, но в отличие от супруга была азартным игроком на бегах… Едва в ее руки попадали деньги, она тотчас же отправлялась на ипподром, где, конечно, за редким исключением, просаживала зарплату мужа. Он дулся и терпел. До скандалов не доходило. Относился с сочувствием, считал увлечение жены недугом. Дочь соглашалась с мнением отца, любила его и гордилась им. Наверняка не знала, чем именно он занят на службе.

Жизнь приучила его не доверять людям – в слишком мрачном виде они представали перед ним. Жалость давно покинула его душу, притупилась, а мерзости, которые он обнаруживал в поведении не только палачей, но и порой их жертв, не внушали к ним ни любви, ни уважения, ни сострадания. Но не ко всем одинаково. Частенько кому-то из жертв сочувствовал.

Естественно, каждый воспринимает окружающее сквозь призму собственной судьбы. Баштаков не был исключением. В одном он был твердо уверен: ничего просто так с неба не падает, и зависть, наговоры, мстительность тоже имеют под собой причину. Поэтому глядеть надо в оба. «Вот при коммунизме, – говорил он частенько, – наверное, будет иначе».

– А пока надо ухо держать востро и язык прикусить зубами, – советовал он своим близким, улыбаясь. – Это и спокойнее, и безопаснее.

Начспецотдела обожал собак, хотя дома их иметь не хотел, аргументируя это противоречие тем, что животное со временем неизбежно становится членом семьи, за которого так же переживаешь, как за близкого человека. А это он считал непозволительной роскошью. Переживаний ему хватало на службе.

Его сочувствие к собакам, особенно к бездомным, покалеченным, замечали лишь жена, дочь да дворники домоуправления. В редко выпадавшие на его долю выходные дни он с раннего утра уходил в Нескучный сад, что располагался через дорогу, прихватывал с собой сверток с костями или другими припасами и, зная овраг, где собираются бездомные, всеми гонимые четвероногие, кормил их. Получал от этого удовольствие.

Что им руководило в этих прогулках, трудно сказать. Может быть, обычная сентиментальность, которая нередко свойственна людям, не испытывающим в то же время жалости к своим собратьям. А может быть, таким образом он как бы искупал свою неискупимую вину перед людьми?..

Деятельность спецотдела не занимала мысли тех, чьи дела направлялись туда как в заключительную инстанцию. Но получилось так, что судьбы некоторых резко изменились на этом завершающем и казавшемся безысходным этапе. Они и предположить не могли, что именно здесь, возможно, будет приостановлено движение к пропасти. И если такое случалось, то сам факт – непостижимый с точки зрения логики действия запущенного механизма – сохранялся в памяти человека на всю оставшуюся жизнь.

Будучи для спасенных невидимкой, Баштаков знал наперечет всех действующих лиц этих пересмотров. Они были для него словно лучи света в темном, длинном тоннеле, движение по которому было особенно тягостным, мучительным из-за творившегося там зла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бургомистр (рум.).

Вернуться

2

Политическая полиция в королевской Румынии.

Вернуться

3

Тюрьма в Бухаресте.

Вернуться

4

Самоходный рельсовый вагон.

Вернуться

5

Специальный выпуск (рум.).

Вернуться

6

Фельдфебель (рум.).

Вернуться

7

Михай Бравый (рум.).

Вернуться

8

Фельдфебель (рум.).

Вернуться

9

Михай Бравый (рум.).

Вернуться