Евгений Греков
«Хитрая» контора

Татьяна Владимировна уже несколько раз поглядывала в окно: улица на глазах пустела, а муж и дочь где-то задержались.

Со всех сторон сквозь стены доносился приглушенный шум и гам: возвратившиеся с работы женщины гремели тарелками и кастрюлями, предоставленные на это время сами себе визжали шалившие ребятишки, папы шумно плескались над умывальниками, а потом шелестели газетами или накручивали потрескивающие радиоприемники в ожидании ужина.

Вздохнув, хозяйка чиркнула спичкой, отрегулировала на газовой горелке слабенькое пламя и поставила на плиту кастрюлю. «Плов хорош лишь сразу с огня, а после подогрева – не тот вкус», – сердито поджав губы, подумала она, внутренне готовая вот-вот махнуть на кулинарию рукой. Но телефон, как всегда, задребезжал неожиданно. Все еще не выпуская кухонного полотенца из рук, Татьяна выбежала в прихожую, где на крохотном круглом столике заливался голосистый польский аппаратик. Она сняла трубку и услышала голос Леночки:

– Мама, это ты?.. А это я!.. – вымолвить слово Татьяне Владимировне она не дала, выпалив скороговоркой: – Мамочка, ты извини, я знаю, что ты ждешь, но здесь на Некрасовской ЧП. Вы вдвоем с папулей поужинайте, хорошо? Все мам, машина уже сигналит. Пока!

Мать только и успела сказать:

– А я тебе настоятельно советовала идти в педагогический… – но в трубке уже звучали гудки отбоя. Она представила, как в этот момент дочь, вылетев из своего кабинета, устремляется вниз, отстукивая по лестнице дробь каблуками туфель.

Грустно вздохнув, Обручева возвратилась к плите, но тут уже в дверь знакомо звякнули. «Ну слава богу, хоть Володя явился!» – обрадовалась она и устремилась в прихожую.

– Золотце мое, здравствуй! – прямо с порога проговорил Владимир Сергеевич. Закрыв за собой дверь, он обнял жену и, как юный влюбленный, поцеловал долгим поцелуем. – Наша попрыгунья-то дома?

– Да ну ее!.. – отмахнулась Татьяна. – Звонила минуту назад, – принялась она объяснять с сердитыми нотками в голосе. – Что-то там на Некрасовской, а что именно не сказала, торопилась очень!.. Вот так и будет всегда: вечная спешка, волнения, бессонные ночи! Сколько я убеждала поступать на литфак, да что толку!.. Ты-то – нет, чтобы повлиять на дочь – спрячешься за газетой, будто бы ничего и не слышишь.

– Ты наоборот гордись, дорогая моя, что Ленка пошла по твоим стопам! А так, что уж теперь рассуждать… – Владимир Сергеевич обнял жену, чуть прижав ее к себе, затем ласково отстранил и протиснулся в кладовку, где стояли его шлепанцы и висела домашняя одежда.

* * *

Здание учреждения, в которое проникли злоумышленники, выглядело невзрачным и старым. Проще говоря, это было двухэтажное деревянное строение, имеющее один-единственный вход-выход да несколько окон, нижние из которых защищались от внешних поползновений жиденькими решетками.

Елена взглянула на часики: итак, ровно половина седьмого. Сообщение в горотдел о том, что в организацию проникли посторонние, поступило пятнадцать минут назад. В милицию позвонил сам начальник учреждения Лесков Михаил Герасимович, а тому о происшествии сообщила уборщица.

В тот день уборщица тетя Шура, как обычно, за час-полтора размела по углам грязь и уже топталась на автобусной остановке, когда вдруг вспомнила, что оставила свой зонтик. С утра-то моросил дождь, а вот под вечер развеяло, разогнало тучи, и тетя Шура как-то совсем упустила из виду свой зонт. Пожилая женщина не поленилась вернуться назад, поскольку уверенности не было, что дождь не польет и завтра. Отперев входную дверь и по внутренней деревянной лестнице поднявшись на верхний этаж, так как зонт лежал именно там, она от изумления и испуга буквально окаменела на месте. Минуло не более получаса, как она закончила здесь уборку – а теперь стол, за которым обычно сидела приемщица Лида, оказался опрокинутым на бок, и по всему помещению валялись разные бумаги. Справившись с испугом, тетя Шура присела на корточки и, подслеповато прищурившись, внимательно присмотрелась: повсюду разбросаны накладные, командировочные удостоверения и даже талоны на бензин. Талоны-то она хорошо знала (ее зять шоферил в продснабе, а когда приходил пьяным, раскидывал по квартире документы, деньги, ну и эти самые талоны, доказывая жене, что из зарплаты он не взял себе ни копейки), поэтому не упустила возможности и прихватила несколько розоватых бумажек, засунув их в кармашек своего жакета, но обеспокоившись, как бы не потерять, перепрятала их в платочек и деловито запихала в лифчик. Такой же беспорядок творился и в кабинете Лескова, а к тому же был еще взломан сейф. Все это всерьез обеспокоило тетю Шуру, а так как почему-то не работал и телефон, она опрометью помчалась к пункту ремонта обуви, что был через дорогу, и уж оттуда дозвонилась до начальника.

Прибывшие на место происшествия работники милиции сразу принялись за скрупулезный осмотр. В бухгалтерии преступники перевернули вверх дном книжный шкаф, и из него беспорядочной грудой повысыпались справочники, книжки, брошюры и циркуляры. Далеко сдвинутым с места и взломанным стоял и стандартный сейф.

– Елена! – в лестничном проеме, что вел на первый этаж, возникла голова подполковника Яснова. – Отвлекись на минутку, спустись-ка сюда! – обратился он к следователю Елене Владимировне Обручевой.

– Сей момент, Виктор Палыч! – отозвалась она и, словно подброшенная пружиной, выпрямилась в рост: до этого она сидела на корточках и что-то рассматривала на полу близ опрокинутого стола. Постукивая каблучками, она вслед за Ясновым спустилась вниз и, так ничего и не спрашивая, прошествовала за ним. Помещение, в котором они оказались, представляло собой комнату площадью приблизительно два на семь и, похоже, было кладовой. Вдоль стены до самого потолка шли стеллажи. На них хранились наждачная бумага в рулонах, небольшие банки с краской, молотки, гвозди, веники и метлы. Следователь сразу обратила внимание на дверь в торцевой стене кладовки. Видно было, что она неплотно прикрыта, поскольку с той стороны явно проглядывал свет. Обручева приблизилась к двери: ручки на ней не было, зато шляпками наружу из нее торчали несколько изогнутых и ржавых гвоздей. Яснов толкнул дверь – она распахнулась, открывая вход во внутренней двор.

– Отпечатков ноль? – скромненько поинтересовалась Елена.

– Лично я их не обнаружил, но подождем, что скажет эксперт. Он ведь у нас технически вооружен…

Следователь согласно кивнула и, внимательно осмотрев пол рядом с дверью, сказала:

– Здесь в углу есть нечто похожее на следы от обуви, правда все сверху присыпано сухой известкой и пылью. Наверное, с потолка и полок валилось, когда рвали дверь.

– Похоже… Будем надеяться, что Бариновский разберется и в этом.

– Тогда осмотрим двор? – предложила Обручева и снизу вверх глянула на подполковника.

– Видишь хибару? Это жилой дом, – выходя вслед за ней, проговорил Яснов.

– Вижу, прямо на нас окнами смотрит; а вот то, что жилой, только по тюлевым занавесочкам и можно определить. Очень уж неприглядный у домика вид – хибара, иначе не скажешь. Кстати, а не смогут ли нам помочь ее жители?

– Сейчас разузнаем, кто в нем живет, – не очень уверенно отозвался Яснов, а сам подумал, что когда люди существуют в таких условиях, то не слишком-то они разговорчивы с любыми представителями властей.

– Ой, товарищ подполковник, да здесь замок висит! – разочарованно воскликнула следовательша.

– Ну и ладно. Время еще не позднее, пока суть да дело, смотришь – и хозяева подойдут, – рассудил спокойно Яснов.

Во дворе показался лейтенант Сопрунов.

– Бухгалтерша приехала! – отчего-то радостно сообщил он.

– А мы как раз идем, – за двоих откликнулся Виктор Павлович. – У меня такие соображения, – он повернул голову в сторону Обручевой, – если верить уборщице, то все произошло за каких-то полчаса, и за эту малую толику времени сотворен настоящий погром: взломаны двери, вскрыты два сейфа – пусть хоть и слабеньких, да еще металлический ящик. Твердо уверен – одному так не справиться. Но если понадобится, проведем эксперимент.

… Бухгалтершей оказалась полноватая женщина лет пятидесяти. При появлении Яснова и Обручевой она не проявила ровно никаких эмоций и лишь поправила свои очки в позолоченной тонкой оправе.

– Здравствуйте! – первой поздоровалась с ней Елена и сразу предупредила: – Вы пока не трогайте ничего…

– Да, конечно, – понимающе согласилась женщина.

Лишь только переступив порог родной бухгалтерии, она заявила без обиняков:

– Я полагаю, что это не иначе, как наших пьянчуг работа!

А поскольку более того она ничего не добавила, следователь спросила:

– Поясните, пожалуйста, кого вы конкретно подозреваете?

– Конкретно… – протянула она. – Это уже сложный вопрос. Я просто высказала первое, что пришло на ум. Ведь деньги у нас сравнительно небольшие, кто путный на них позарится?

– Резонно, – согласилась Обручева и здесь же подкинула ей пару вопросов: – А сколько денег всего оставалось? Вы где их обычно хранили?

– Вот в нем, – женщина указала рукой на раскрытый сейф. – В картонной коробке лежали, вон она валяется. А денег оставалось двести шестьдесят тысяч, копейка в копейку. Головы бы за такие дела пакостникам пооткручивать! – в сердцах заключила она, как никто другой представляя, сколько теперь предстоит переделать дополнительной работы.

«Вероятно, начнет объяснять, почему они здесь «залежались», а не были выданы или сданы в банк, как предусматривается инструкцией», – подумала Лена.

Однако бухгалтерша, вопреки ее предположению, ничего не добавила к сказанному и объяснять ничего не стала.

– А как вы считаете, – заговорил молчавший до того подполковник, – для чего взломщики перерыли все ваши столы, да еще и вытряхнули содержимое книжного шкафа? Вы что, хранили в нем ценные бумаги или, может быть, что-то личное, которое могло бы кого-то заинтересовать?

– Да ну, какое там личное! – отмахнулась бухгалтерша и с усмешкой добавила: – Я не состою в мафиозной структуре.

– Проверьте, где печати вашего учреждения, – строго заметила Обручева.

Бухгалтерша поправила очки и нагнулась над ворохом бумаг. Потом, не разгибаясь, сделала через них аккуратный шаг и, заглянув за сейф, присела на корточки, присматриваясь.

– Кажется, вон они под батареей, печать и штамп, валяются, – облегченно сообщила она.

Яснов нагнулся и коротко подтвердил:

– Точно.

– Действительно, я ума не приложу, кому это все понадобилось, – выпрямляясь, пожала плечами бухгалтерша. – Бумаги, книжки эти в шкафу – все столетнее… Я и сама их все толком не знаю, – призналась она, а затем, повернув голову в сторону подполковника, спросила: – Они как попали сюда? замок сломан?

– Нет, через дверь в кладовой. Знаете о такой?

– Понятия не имею. Тут у них столько закутков, а я наверху сижу. Контора маленькая, но работы хватает. Все преимущественно на сдельной оплате, плюс поступление денег от населения за электросчетчики, да еще перечисления от организаций, – объяснила бухгалтерша и прямо спросила: – Можно полюбопытствовать, что там еще за таинственная дверь?

– Конечно, только попозже, хорошо? – отозвалась Обручева. – У нас пока просьба к вам, проверьте у себя все хорошенько вместе с лейтенантом, – она кивнула в сторону подошедшего Сопрунова. – Возможно еще обнаружится какая пропажа…

Следователь подняла с пола небольшую картонную коробку и подержала ее на ладони, словно определяя на вес, могли в ней уместится 260 тысяч, как выразилась бухгалтерша, «копейка в копейку». «По теперешним ценам деньги, конечно, не велики, – мысленно согласилась с оценкой главбуха Обручева. – Неужели весь камуфляж из-за них?»

Из бухгалтерии Обручева с Ясновым направились в кабинет начальника, где вовсю с лупой в руках орудовал их эксперт Миша Барановский. С ним рядом на стуле стоял раскрытым его коричневый чемоданчик. Кроме эксперта здесь присутствовал и сам хозяин кабинета Михаил Герасимович Лесков, здоровенный и плотный мужчина.

– А тут у вас что стояло? – спросил у Лескова Миша, указывая на верхнюю полку раскрытого сейфа. На запылившейся поверхности пустой металлической полки выделялся отчетливый круг. – Вероятней всего самая обыкновенная бутылка ноль пять, – опережая ответ Лескова, высказал предположение Барановский.

– Бутылка, – коротко подтвердил Лесков.

– А что в ней было? – первой полюбопытствовала Елена.

– В ней, девушка, содержался спирт. Обыкновенный этиловый спирт, о котором вы знаете из уроков химии! – вопрос отчего-то рассердил Михаила Герасимовича, так что он даже хотел ей сказать из какой именно химии, но в последний момент усомнился в собственных познаниях: «Черт его знает этот спирт – органический он или неорганический? Главное – вполне съедобный на вкус! Лук тоже горький!» Он опустил руки и, по-прежнему стоя спиной к окну, с силой надавил ими на подоконник. Дерево сухо щелкнуло, давая трещину. Лесков поспешно убрал руки и виновато улыбнулся.

Нисколько не рассердившись, Обручева не сдержала легкой улыбки:

– Наверно, ваши мужчины не только знают, но и любят этиловый эликсир?

– В праздники я и сам люблю, – уж совсем незлобно усмехнулся Михаил Герасимович. – А ребятишки, к сожалению, грешат и без праздников, – начальник отступил от окна на шаг в сторону и облокотился всей могучей фигурой на металлическую этажерку. И тем не менее, пытаясь хоть как-то защитить «ребятишек» от своего же откровения, добавил: – Работа у них тяжелая, вся в разъездах. Больше половины холостяков, молодежи… Разрешите, я закурю? – соблюдая правила хорошего тона, обратился он к Елене Владимировне. – Как я понял, вы следователь, а при вашей работе…

– Конечно, курите! – отмахнулась Елена. – И подскажите нам, кто проживает в доме, который в вашем дворе?

– Супруги Сергеевы, Гена и Валя, – сразу ответил начальник и пояснил: – Генка раньше работал у нас шофером, а теперь на рафике разъезжает, от бюро обрядовых услуг.

– А давно он от вас уволился и в связи с чем? Работа-то находилась прямо под носом, удобней не придумаешь, да и гараж я видела во дворе…

– Приблизительно года четыре как он уволился, а в связи с чем?.. – Лесков не сдержал саркастической нотки в голосе: – Жена его посчитала, что в бюро обрядовых услуг меньше пьют, чем у нас.

– М-да… – неопределенно отреагировала на эту информацию Лена и вздохнула. – Вы ни на кого не грешите? Что ценного вы хранили в сейфе?

– Ценней бутылки – ничего, – и в шутку, и всерьез отозвался Михаил Герасимович.

Обручева положительно оценила его чувство юмора, но решила напомнить свой первый вопрос:

– Ваши работники могли до такого додуматься? Меня интересует лишь ваше мнение.

– Трудно сказать, чужая душа – потемки. Хотя весь погром, конечно же, отвлекающий маневр от чего-то главного. Денег я в сейфе не держу – наши об этом знают, ну а лезть в него из-за бутылки спирта мог решиться лишь ненормальный.

– Михаил Герасимович, за последний год вы сколько человек уволили с работы? – быстренько подбросила новый вопрос Елена.

– К собственному удивлению, ни одного. Раньше случалось.

– Видимо, вы многих из них и помните…

– За шестнадцать лет своей работы начальником помню всех!

– Я очень прошу вас составить нам пофамильный список тех, кто уволился в течение последних трех лет. У вас какой штат?

– Двадцать человек, да и половина из них в вечных разъездах, разве что за исключением декабря. А список сделаем.

– Значит, встретиться с каждым проблематично? Как нам заручиться вашей поддержкой? Поимка преступников, в определенной мере, может зависеть и от вашей помощи.

– Что в моих силах, пожалуйста! Из командировок мы людей отзовем, – легко разрешил проблему Лесков.

В дверях показался сержант.

– Товарищ подполковник, разрешите доложить!

Начальник угрозыска кивнул.

– Собака через рынок провела меня к центральному гастроному, а там заскулила и завертелась волчком. Дальше она уже не смогла взять след. Время вечернее: после работы столько ног протопало, да еще уборщица умудряется взад-вперед ездить на швабре, – недовольно закончил кинолог.

Яснов отпустил проводника, но тут через минуту возник лейтенант Сопрунов.

– Елена Владимировна! Ты просила подсказать, если кто из хозяев домишки появится… Мне там из окна бухгалтерии весь двор, как на ладони. Смотрю какая-то дама замок открывает, правда не разобрать со спины, симпатичная или нет…

– А тебе-то какая разница, симпатичная она или нет? Замужем она, понял? – Обручева смерила его насмешливым взглядом. – Лучше похвастайся, что нового в бухгалтерии!

– А там ни нового, ни старого, потому что сама бухгалтерша старовата. Вот если бы мы с тобой там улики искали… – дальше продолжать в том же духе Сопрунов не решился (благо бы еще один на один) и украдкой покосился на своего шефа.

– Поменьше балагурства, лейтенант, побольше дела! – сухо заметил Яснов.

– Так точно, товарищ подполковник! – готовно козырнул Сопрунов.

«Одни донжуаны собрались в отделе! – сердито подумал Виктор Павлович. – Такую бы прыть проявляли в работе!»

Следователь и шеф угрозыска покинули кабинет Лескова и прошли во двор. В окнах хибары за тюлевыми занавесками промелькнул расплывчатый силуэт. Подполковник первым ступил на низенькое крыльцо и постучал в двухстворчатую дверь, которая тотчас же распахнулась. Перед ними босиком стояла дородная женщина лет тридцати – тридцати пяти.

– Вам кого? – разглядывая Яснова и лишь мельком бросив взгляд на Елену, спросила она.

– Вас! Мы из милиции, – ответил за двоих подполковник. – Ваших могучих соседей обворовали, и нам бы хотелось поговорить, – без обиняков выложил он причину визита.

– Ах, вот оно что! – женщина посторонилась, пропустила их в дом и уже с интересом взглянула на Елену. Она провела их в довольно просторную комнату и указала на кресло:

– Присаживайтесь! Гораздо смешней, что их не обворовали еще лет десять назад!

– Это почему же? – спросил Яснов, опускаясь в кресло и осматриваясь.

Изнутри вид жилья оставлял приятное впечатление: во всю стену висел здоровый толстый ковер, телевизор, кассетный магнитофон, светомузыкальная установка, с корешками толстых книг и шикарным чайным сервизом внутри сверкала темной полировкой стенка, на полу покоился солидный палас, посередине него – стол с высокой хрустальной вазой.

– Вы и впрямь заинтриговали нас своей фразой, – поддержала подполковника Обручева.

– Все очень просто. В той шарашкиной конторе мой муж отработал три года с гаком. Тот, кто не пьет, там не работает, да еще собутыльники со стороны крутятся с утра и до вечера. Михаил Герасимович, бедный, замучился их гонять! Спасибо еще, он хоть вон какой здоровяк и на руку скорый! Вы сейчас наверняка спросите, не видели ли мы подозрительных личностей… А разве их разберешь, если там проходной двор! Самые интересные ответы вы можете получить за стеной. Наверняка там и сейчас очередная гулянка идет!

– Оказывается, у вас еще и соседи есть? – искренне удивился Яснов.

– О, господи! – женщина всплеснула руками. – Есть, да еще и какие! Окно соседа с торца и выходит прямо на территорию ветстанции, а вход – с противоположной стороны, в углу. Снаружи он кажется входом в какой-то сарай. Хотя в нашем городе это далеко не один такой дом! – с чувством горечи заметила хозяйка. – Короче, живет у нас за стеной горемычный сосед Коля Лученок, а работает он как раз в этой хитрой конторе.

– Он что, один там живет? – спросила Обручева.

– Официально, да. Но ему не скучно: Коля через день водит к себе новых баб. Самое удивительное, когда со мной повстречается, всегда объясняет, что сегодня у него гостит двоюродная сестра, вчера, мол, приезжала тетя, а позавчера племянницу черт принес! – Валя неожиданно засмеялась. – По сути, парень он неплохой, жалко его… Если бы он только девок водил, можно было бы мириться, а то ведь в последнее время там и уголовник какой-то поселился! Шум, гам, матерщина! По этой причине и ковер такой толстый купили.

– Лена, побеседуй, пожалуйста, с хозяйкой одна, а я загляну на огонек к этому соседу, – тут же направляясь к выходу, сказал Яснов.

Подполковник обошел дом и неопределенно хмыкнул, остановившись перед низкой дверью в самом углу, со скобой под висячий замок. Во всю длину наружной стены никаких окон; вокруг глухой забор и дремучая, прущая во всю дурь полынь.

Виктор Павлович потянул дверь на себя и шагнул в нечто, похожее на захламленное подсобное помещение, где едва разглядел еще две двери. Из-за той, что была обита какими-то драными тряпками, доносились глухие голоса. Подполковник, заслонивший собственным телом свет, проникавший с улицы, с трудом отыскал в тряпичных лохмотьях ручку, и за тут минуту, что он здесь ковырялся, успел различить выделяющийся в общем хоре сипловатый голос. Сиплый ежесекундно сыпал отборным матом, а в унисон ему восторженным повизгиванием вливался отчетливый женский смех.

Яснов, пригнувшись, переступил через высокий порог. «Натуральный притон, а я и не знал!» – мелькнула первая мысль.

Комната оказалась довольно просторная. За столом, уставленным множеством бутылок, спиной и в пол-оборота к Яснову сидели трое мужиков. Прокуренные неровные стены и потолок, черный от времени, и столь же древний по дизайну шифоньер. Рядом с ним покрытая затасканным одеялом кровать. На ней развалились темноволосый мужик и по левую сторону от него две девицы. Пьяным блеском сверкали их размалеванные глаза, а разлохматившиеся волосы неопрятными косками торчали во все стороны. Темноволосый пускал сигаретный дым в лицо особе с длинными тощими ногами, а она дурашливо хихикала и вертелась, привлекая к себе внимание. Ее подруга, с толстыми ляжками, завистливо наблюдала за ней и, протягивая руки за спиной тонконогой, дергала мужика за рубаху. Яснов еще раз окинул комнату взглядом: по правую сторону от него вообще ничего не было, если не считать печки и «девятки»¹ на ней. «Шикарно живет народ!» Тишина наступила как-то разом, а головы присутствующих одновременно повернулись в сторону подполковника.

– Ничего себе чего! – присвистнул темноволосый, отпуская длинноногую. Его глаза стали приобретать осмысленное выражение.

– Это чем же мы удостоились такой чести, что сам начальник уголовки к нам заглянул? – хихикнул темноволосый. – А… Ну-ну! Хоромы наши не нравятся Виктору Палычу! Оно конечно, не хрустально-алмазный дворец, а всего-навсего российская действительность, – говоривший умышленно избрал фамильярный тон, рисуясь перед компанией, так как был уверен, что сегодняшнюю ночь судьба уготовила провести в камере. Уж если сам начальник уголовного розыска почтил их своим визитом, то это неспроста на все сто процентов. Видя, что подполковник не спешит высказываться, темноволосый решил продолжить в том же духе: – Кому это, интересно, мы помешали, а, начальник? Может кому девочки наши не нравятся? А я, гражданин начальник, считаю, что они первый сорт. Жизнь по высшему сорту не для меня… Понимаешь, начальник, на рестораны и интердевочек долларов тю-тю. Лично мне подавай хоть волка мороженного, лишь бы жопа талою была.

За столом пьяно и одобрительно засмеялись. Компашка уже отошла от первого шока и сейчас с интересом ожидала последующих событий, а Яснов продолжал молчать, и это вновь подстегнуло темноволосого.

– Слышь, Виктор Палыч! Ты, наверно, с претензиями, а я на полном серьезе. Решаем мы здесь, какой нам кооператив открыть: а дорогое все стало. Вон Нинке с Наташкой деньжат не хватает материальчика прикупить на юбки, а то бы они макси себе пошили…

Девицы хихикнули, и в это время подполковник вспомнил-таки фамилию говорившего.

– Достаточно юродствовать, Нестеров! – оборвал его Яснов. – Может, пригласишь присесть?.. Я долго и внимательно выслушивал тебя стоя – прошу оценить! А поговорить нам надо, и серьезно, – твердо завершил он фразу.

– Виктор Павлович, дорогой! Надо же, вспомнил меня, бедолагу! – искренно обрадовался темноволосый. – Наташа! Ну-ка, стул гражданину начальнику!

Наташкой оказалась длинноногая в полосатых чулках. Она и впрямь быстро вскочила с кровати и поставила рядом с Ясновым какой-то стул.

– Так разговаривать будем серьезно или же нет? Времени у меня в обрез, а вопросов много, да к тому же я страдаю недостатком неожиданно сердиться, а вы здесь все потенциальные клиенты медвытрезвителя.

– А за что в вытрезвитель? – первым возмутился один из парней, в синей и, видать, с чужого плеча рубахе, и нервно заерзал на стуле.

– Когда есть за что, обычно в КПЗ доставляют, а в вытрезвитель – проспаться. После того голова у человека становится ясной, и он нормально разговаривает и отвечает на вопросы, – спокойно пояснил ему подполковник.

Дверь отворилась, и в помещение ввалился лейтенант Сопрунов.

– Чуть не потеряли вас, Виктор Павлович!

– Ко времени зашли, лейтенант! Направьте сюда двоих человек, – распорядился он, и уже обращаясь к компании: – Сейчас здесь проведут допрос, и это время вам придется побыть в нашей машине. Если не обнаружим улик, то вы спокойненько разойдетесь по домам. Минутку! – упредил Яснов парня в синей рубахе: – Еще я не все сказал, чтоб не шумели потом, что вас в чем-то обманули. Домой смогут уйти только мужчины, а девушкам придется проехать с нами – к ним имеются другие вопросы, и задавать их будет другой человек.

– Очень нам нужно шарахаться по ментовке! – сразу же взвилась та, что подавала Яснову стул. – Мы только и мечтали, чтоб отвечать на вопросы, да еще там!

– Тебя Наташа, кажется, звать?.. Ну так вот, Наташа! О чем ты мечтала, это твое дело! А я не твой ухажер и уговаривать не стану. Будешь кобениться, начнем с вытрезвителя, а вопросы и впрямь отложатся на потом. Итак, первое: с которого времени вы здесь собрались?

– Ровно с четырех, гражданин начальник! – вдруг первым проявляя покладистость, отозвался темноволосый. – Это абсолютно точно. У нас на зоне проверки объявлялись в четыре, а теперь на свободе я люблю в это время расслабляться. Особенно в кругу девочек и своих кентов, – пояснил он.

– Молодец, Нестеров! Обстоятельный ответ, – похвалил подполковник. – Ты, кажется, по краже из галантерейного у нас проходил?

– Абсолютно в душу, гражданин начальник! – с готовностью подтвердил Нестеров.

– Сколько на свободе уже?

– Два месяца, начальник! – он профессионально скривил одну половину лица, как любят делать завзятые уголовники, и принялся объяснять: – На работу устраиваюсь пока… Куда хочешь – не берут, а куда берут – сам не хочу. Демократическо-бюрократический аппарат, как и в застой, ставит рогатки на дороге твердо вставшего на путь исправления.

– Твою философию на потом оставь, – оборвал его Яснов. – Сегодня у меня другие задачи. Вопрос ко всем: помимо вас, кто еще сюда приходил или уходил?

– Никого не было, – на этот раз первым и вполне миролюбиво отозвался парень в синей рубашке.

– Ты хозяин квартиры? – поинтересовался начальник угрозыска.

– Вроде я.

– Вот именно, вроде… – как от зубной боли, поморщился Виктор Павлович. – Небось бывал у соседей… Под одной крышей живете, а разница великая!

– Разрешите приступать, товарищ подполковник! – обратился к Яснову лейтенант Сопрунов, только что переступивший порог, и кивая головой на двух сержантов, входящих следом за ним.

– Сначала, на время, всех ребят определите в машине, а девчонок отправьте в дежурную часть. Как только Елена Владимировна освободится, я попрошу ее побеседовать с ними.

Когда вся компания в сопровождении сержантов вывалилась на улицу, Яснов приблизился к шифоньеру и заглянул внутрь.

– Сопрунов, пригласи эксперта! – приказал он.

После тщательного осмотра комнаты, кладовки и прилегающей территории никаких улик, хоть как-то относящихся к краже, обнаружено не было. Миша Барановский в высшей степени профессионально снял «пальчики» со всех стаканов и бутылок и собрал себе целую коллекцию из окурков, и лишь затем смешно задергал бровями – это у него означало, что его работа закончена.

– Типичная блат-хата, – фыркнул Сопрунов, двумя пальцами стаскивая с кровати подзатертую простыню в пятнах известного происхождения. Он брезгливо поморщился, бросил обратно постельную принадлежность и, оглядевшись по сторонам, направился к умывальнику, висевшему за печкой в самом углу.

Подполковник терпеливо дождался, когда он вымоет руки и сказал:

– Лейтенант! Приведите из машины хозяина этого терема, молодой такой, еще не запитый, в синей рубахе. Остальных по домам, кроме девок. Предупредите, чтоб все ждали повесток и чтобы без фокусов. Ездить их потом собирать по домам – большая честь!

Однако назад лейтенант возвратился не с одним, а с двумя мужиками.

– А Нестеров нам для чего? – сердито взглянул на подчиненного Яснов.

– Он объяснил, что, как с зоны откинулся, здесь и живет.

– Ладно, поговорим с обоими. Начнем с хозяина. Назовите мне фамилию, имя, где работаете…

– Лученок Николай. Работаю по соседству, в этой вот конторе, – он не понятно в какую сторону мотнул головой.

– Кем?

– Ясное дело, не директором, – скривился Лученок.

Подполковник не стал добиваться ответа по существу и спросил:

– От кого ты узнал, что вашу «хитрую» контору обворовали?

– Кто это обокрал, когда? – Лученок хоть и вяло, но тем не менее встрепенулся, медленно переваривая услышанное.

– Про то мы и сами бы знать желали…

– Ну и дела! Я про это ни слухом, ни духом, товарищ подполковник, – протянул хозяин жилища. В душе он сразу обрадовался: «Теперь Герасимычу не до того будет, чтоб со мной разбираться, если узнает, что заявку я так и не выполнил!»

– В натуре, начальник, он говорит! – поддержал друга темноволосый.

– Ты помолчи пока, Нестеров! До тебя очередь еще не дошла. Лейтенант, побеседуйте с ним в машине, а то он мне мешает.

Подполковник и Лученок остались вдвоем.

– Расскажи-ка мне, Николай, что за гости у тебя сегодня собрались… Что они за люди, откуда? Да так, чтоб я не понукал тебя постоянно вопросами.

– А что рассказывать-то, товарищ подполковник… Встретились мы все у первого гастронома, сам я только из командировки вернулся, денег нет, а у них четыре бутылки. Я один живу, к кому еще идти? За углом-то выпивать не очень удобно… Притопали ко мне – опять плохо?!

– Притопали-то во сколько?

– Точняком в четыре часа. Я еще на часы посмотрел. Вот новые себе в Преображенке купил, – Лученок вытянул руку, показывая Яснову, какие часы он купил в Преображенке.

– Это хорошо, что часы купил… – в раздумье согласился подполковник. – А когда вы через двор проходили, посторонние там не отирались?

– Во дворе никого не было, разве что в самой конторе… Замок открытым висел – но это, вероятно, тетя Шура там убиралась.

– А соседи твои за стеной – что за люди, ты их хорошо знаешь?

– Генка Сергеев у нас и шоферил, и слесарил, а Валька, жена его, медсестрой в больнице работает.

– Про дверь на первом этаже, которая ведет в кладовую, ты знаешь?

– Да так-то про нее все знают, только ей не пользовались – она сто лет назад наглухо заколочена.

– Значит при тебе ее не заколачивали?

– Да-ну, откуда, товарищ подполковник! Здание-то с екатерининских времен…

– Понятно, Николай, понятно… Видать, дверь эту еще сам Меньшиков посадил на гвозди, – он невесело усмехнулся собственной шутке и, тяжело вздохнув, достал сигарету. – А девочки эти к тебе частенько захаживали? – Яснов черкнул зажигалкой.

– Да-ну, где частенько? Может, от силы три раза будет.

– А где и как познакомились, в том числе и с Нестеровым? Давай, рассказывай, Николай! Мне уже показалось, что мы начинаем находить общий язык.

– Ваньку Нестерова я еще до того знал, как он срок хапанул, – Лученок порылся в карманах, отыскивая курево, и наконец, затянувшись дымом, продолжил: – Он тут недалеко от рынка работает, в художке, а жили они вдвоем с папашей. Батя у него деловым мужиком слыл, и классный телемастер считался. Пока Ванька сидел, отец умер, а в квартиру других людей вселили. Куда мужику оставалось податься? Теперь временно у меня. А девки те на квартире у тети Тоси живут, сразу за рынком. Они в СГПТУ учатся: то ли на швей-мотористок, то ли на кондитеров.

«Совсем смежные профессии, – Виктор Павлович улыбнулся последней фразе Лученка. – А впрочем, почему бы не смежные: сделал стежок – трюфелинку в рот, сделал второй – запихивай целиком «Сникерс»… Собственно, запихивать там нечего, глотай зараз, да и все! Постигай азы кондитерского искусства!..»

– А кто еще из ребят знает этих девочек, а Николай?

– Да их, по правде сказать, весь околоток знает! – Лученок состроил пошлую мину. – Так-то они не местные, а из какой-то деревни. Но здесь в городе их первыми «распечатывали» Гришка Родькин и Алик.

– Эти Гриша и Алик с тобой работают?

– Вы что, собираетесь и их вызывать? – мгновенно струсил Лученок, судя по его враз осевшему голосу.

– Если ты, Николай, будешь со мной откровенным, то твоя фамилия не будет отражена ни в одном протоколе. Это в моих силах.

Лученок вроде приободрился, хотя голос его зазвучал достаточно кисло:

– Родькин сейчас в командировке, но в каком районе – наверняка знают лишь Герасимыч и Лидка. А Яшин у нас давно не работает, его, как шеф вытурил, так я с тех пор и не видел.

Яснов раскурил погаснувшую сигарету и доверительным тоном спросил:

– Как ты думаешь, Николай, кого из ваших могли заинтересовать бумаги, которые хранились в бухгалтерии? Дело в том, что помимо кражи денег поразбросали наряды, инструкции, бланки, – объяснил ему подполковник.

– Кроме Лидки, Герасимыча и бухгалтерши бумаги никому не нужны! – уверенно заявил Лученок и добавил, – Это они там свое крутят…

– А что они могут крутить? – попробовал ухватиться Яснов за его слова. – Тебя обманывали в зарплате, что-то неправильно начисляли?

– Да нет, просто я так считаю, что в бухгалтерии все крутят. Всегда у них все правильно: дебет-кредит! Моя половина, твоя половина, а то, что осталось, еще пополам, – парень усмехнулся со всезнающим выражением.

На этом беседа Яснова и Лученка себя исчерпала, подполковник и так убил здесь уйму времени. Назад с Некрасовской Виктор Павлович и Елена возвращались не слишком веселыми. Они делились между собой возникшими соображениями, и многие из них были совершенно противоположными. А вот мнение о том, что кража эта с двойным дном, сложилось у них единым.

– Для меня, Виктор Павлович, – говорила Обручева, – главный парадокс этого дела заключается в том, что улики нам оставили либо искусственно, либо полные неумехи от уголовного промысла, но от того, что мы не находим для этого достаточных объяснений, все-таки попахивает здесь чьим-то профессионализмом, либо же богатой фантазией. Так что от банальной кражи можно вполне ожидать увлекательного продолжения!

– Ты уже успела себе голову достаточно поломать, и тебе же еще предстоит сегодня беседа с этими девицами… – Яснов сочувствующе вздохнул.

– Ничего страшного, Виктор Палыч! – успокоила его Лена. – Я еще на завтра попросила Лескова подъехать с утра и планирую с Сопруновым все досконально осмотреть вновь, на свежую голову. День завтра субботний – никто из посторонних не будет надоедать и толкаться.

– А почему именно с Сопруновым, Елена Владимировна? Обижаете! Неужто опыт начальника уголовного розыска окажется в этом деле лишним?..

– Ой, да что вы, Виктор Палыч! Мне просто неудобно беспокоить вас в выходной… – она сидела на переднем сиденье вполоборота к нему, и подполковник заметил, что следовательша смутилась и поспешно опустила глаза.

– Тогда договоримся, девушка, так. Раз завтра суббота, то пусть мой подчиненный и отдыхает, а мы поработаем. Хорошо? – Яснов изучающе глянул на Лену, но произошло это в тот момент, когда и она подняла на него свой взор. Наступала очередь подполковника ощутить неловкость. Спасибо еще водитель резко притормозил и крутанул руль вправо перед перебегавшей дорогу кошкой.

– Мне думается, – как ни в чем не бывало вновь заговорила Обручева, – что в бумагах все-таки что-то искали, и весь этот погром не что иное, как маскарад. Деньги – всего лишь дополнительная добыча. Другой вариант, что польстились все же на деньги, зная, что отсюда их легко взять. Тогда кто эти всезнайки? Да конечно же, работающие или работавшие. Но меня по-прежнему смущает грандиозный хаос: его так старательно наводили, что явно переусердствовали! Зачем? Чтоб натолкнуть нас на мысль: случайные воры упорно искали денежки?

– Что-то ты, Лена, и впрямь с запасом нафантазировала для такой заурядной кражи… – улыбнулся начальник УгРо.

* * *

Нинку с Наташкой в кабинет к Обручевой сопроводили мигом, стоило только ей позвонить дежурному.

Девочки не испытывали ни грамма растерянности и повели себя крайне развязано. Высокая и худая, в полосатых ярких чулках – это была Наташка Костромская – принялась дерзить прямо с порога, причем самым бесцеремонным образом:

– Ой, Нинка! – она прыснула в кулачок. – Я думала здесь мерин будет сидеть, а тут такая девочка… Ух! – тонконогая подмигнула следовательше накрашенным глазом. Однако видя, что та не отреагировала на ее выпад, продолжила с пущей наглостью: – Раскинем базарчик, да лейтенантша? Кабинетик у тебя маленький, но ничего; костюмчик зелененький на тебе нормально сидит, под цвет глаз…

– Девушка, хватит ломаться! Вы не артистка варьете! – попыталась охладить ее пыл Обручева.

– Ой, Нинка, я балдею! – длинноногая повернулась к подруге. – Она про варьете вспомнила!.. – и вновь в сторону Обручевой: – Это почему же не артистка? Мы что, хуже тебя? Как раз в варьете мы и готовились, да твои менты обломали.

– С таким поведением вам только в тюрьму готовиться, девушки! – по-прежнему оставаясь спокойной, проговорила Елена.

– Да брось ты пугать, лейтенантша! – отмахнулась Костромская в то время, как ее пышногрудая подруга продолжала молчаливо рассматривать потолок. – Ты ведь молодая, должна понимать в современной жизни. Вот старшина, – девица обернулась в сторону притулившегося к стене милиционера, лет пятидесяти, сопровождавшего их, – он хоть и старенький уже малость, но сойдет… Если бы ты сходила куда прогуляться, мы бы с Нинкой его в раз совратили. И он бы помолодел, и нам в кайф.

Девицы одновременно захохотали, а старшина, багровея, досадливо крякнул. Он не знал, как повести себя в присутствии незнакомой молодой следовательши.

Непрекращающееся нахальство девиц в конце концов возмутило Елену Владимировну.

– Ну вот что! – она было потянулась к телефонной трубке, однако вспомнила для чего здесь стоит старшина и закончила: – Хотела я по-хорошему, но да черт с вами, начинайте с распределителя!

– Да ладно тебе, Наташка! Чего придуриваться-то щас, – наконец подала голос вторая девица, пытаясь образумить подругу. – Мы больше не будем! – по-детски заверила она Обручеву и для достоверности хлюпнула носом. – Что мы, преступницы какие?! За что нас сюда привезли?

– Хватит тебе слюнявиться, крыса несчастная! – возмутилась длинноногая. – Нашла место, где слезы в жилетку пускать! – она резко дернула Нинку за руку.

Но Елена медлила с окончательным решением, и возможно это повлияло-таки на Костромскую – она заговорила вполне серьезно.

– А чо, действительно! Мы чо, обокрали кого? Парней и то не повезли в этот клетушник – обидно все-таки! Вы что-то выискиваете, а у вас не выходит. Вот вы со зла нас и поволокли! Или, может, я не имею права распоряжаться собственными ляжками, как мне этого хочется?! Но я у интуриста не стою, за валюту трусы не снимаю, хоть Ельцин давно разрешил торговать всем и везде! – Наташка победно поглядела на следовательшу.

– Девушки, к чему эта пустая демагогия?! Лично ты, Наташа, какие претензии предъявляешь ко мне? Твое заявление, что ты не стоишь у интуриста, выглядит так, будто это я там стою, а теперь еще смею задавать какие-то вопросы! У всех есть свои обиды… А проблемы нашего общества ты знаешь не хуже меня! Я же, в данный момент, исполняю свою работу, за которую мне платят деньги. Что касается ваших личных затруднений – а я их не знаю, – то в любом случае они не решаются в этом кабинете. Правила же приличия и нормы морали существуют в любом государстве и поддерживаются между людьми.

Замолчав, Обручева подумала, что эти слова, конечно, набили оскомину, но иначе не скажешь.

– Красиво, лейтенантша, ты говоришь, только это давно использованная жвачка. Я многие сказки изучила еще в школе. Помню, в седьмом классе училась… Банальная история называется… Мамаша напьется – ей не до меня, да и у трезвой полтинник не выпросишь! Короче, преподавал у нас в школе гражданскую оборону один молодой дяденька. Девчонки с девятых-десятых классов все от него без ума ходили… У нас в школьном подвале тир был, и он там стрельбу преподавал, а мне ужасно хотелось научиться стрелять, однако разрешалось это лишь с девятого класса. Но я хоть и тощая была, зато самая длинная в своем седьмом бэ, и стала я регулярно отираться около того тира. Заметил меня Григорий Александрович Печорин (так его девки наши между собой называли), а настоящая-то фамилия у него была Северин, Олег Иванович, ну и спросил, что я здесь делаю. Я сказала, что хочу научиться стрелять, а он поинтересовался, из какого я класса. Нельзя, говорит, директор узнает – мигом взбучку устроит. Стала я его уговаривать, ну и, короче, он согласился заниматься со мной вечерами, чтоб никто не знал. Внимательным он дядечкой оказался: кроме занятий, каждый вечер давай угощать меня то пирожными, то мороженым, а потом зонтик красивый подарил ни с того ни с сего. В тот вечер мы с ним не стреляли, и я сразу почуяла, что что-то произойдет. Сидели мы рядышком, он мне неожиданно руку на коленку положил, я и затихла, как мышь в норе. Вот тогда Печорин и начал действовать потихоньку. Платье на мне школьное было – так, фантазия одна, поэтому я поняла, что к чему, уже когда он под плавочками вовсю рукой гладил. Мне и стыдно, и плакать хочется, а язык словно к зубам прирос – ведь он столько обо мне беспокоился … Короче, так и попробовала, а дальше уж пошло-поехало как по маслу.

Елена затихла, слушала нежданное откровение девушки. Правда, ей до безобразия хотелось поесть: уж одиннадцать стукнуло, а она сегодня и не обедала. «Ну да, главное – кажется, потихоньку наметился контакт с этой занозистой хулиганкой», – с гордостью подумала Лена. Себя она считала следователем новейшего типа, обязанного понять каждого конкретного человека. Для нее был чуждым и неприемлемым подход к задержанным по некогда широко известному принципу: «Всегда что-то есть… Человек зачат во грехе и рожден в мерзости. Путь его – от пеленки зловонной, до смердящего савана». Так что плевать на время: слава богу, что девчонка разоткровенничалась, но Обручеву несколько смущал старшина, маячивший у дверей. Лена подняла глаза на милиционера, собираясь сказать, что он свободен, но тот как раз пристально смотрел на нее, и она, от того смутившись, но чтобы хоть как-то смягчить возникшую неловкость, взглянула на часы. Однако этот-то взгляд заметила и длинноногая, а расценила его по-своему.

– Ой, блин, ну и кобыла же я припудренная! Расчувствовалась я здесь не на шутку, экскурс в прошлое совершила! И как я забыла, что вам всем некогда! Раньше все верещали с трибуны: человеческий фактор, все во имя человека, все ему внимание… Но спасибо, что хоть теперь бросили притворяться. Не было и нет ни у кого времени для другого! Ладно, ты еще молодая, тебе прощается: саму небось хахаль давно заждался, – по-своему смягчилась Наташка. – Мы сейчас здесь одни девочки–целочки остались, ты бы нам и призналась, куда спешишь? Тоже ведь на ночь чешется? – Костромская с наглой ухмылкой уставилась в лицо Обручевой.

– Тебе сколько лет, Наташа? – совершенно спокойно спросила Елена Владимировна.

– Семнадцать, а что? – удивилась та не столько вопросу следовательши, сколько ее невозмутимости. А ведь Наташке опять так хотелось позлить эту сидящую за столом особу в строгом и ладно подогнанном костюмчике.

– Все поражаюсь, откуда ты столько грязи насобирала – на двоих хватит, – тихо проговорила Елена.

– В вашем социалистическо-демократическом обществе и насобирали, – неожиданно подключилась к разговору полногрудая, как будто сказанное в первую очередь затрагивало лично ее. – Мы недавно старую «Литературку» нашли, за 89-ый год, и там прочитали про Щелокова…

– Знаешь такого? – перебила подругу Наташка, обращаясь к Елене, и сама же ответила: – Знаешь! Сколько он там, пять или десять лет, олицетворял собой правопорядок? А что сам? Меня меньше поразило, что он девять «Мерседесов» захапал и хрустальную люстрищу к себе на дачу упер, чем то, что он бабам надарил одних цветочков на тридцать шесть тысяч… Это по тем-то деньгам – обалдеть! А между прочим, цветочки те предназначались павшим воинам к какому-то юбилею! Мозги ты нам здесь заправляешь о нормах морали! – презрительно завершила девчонка свою речь и скривила губы. Однако в последний момент не сдержалась и решила добавить: – Всегда и у всех имеется свой показатель: просиди-ка день – трудодень, человеко-час и в глаз, человеко-койка, затем попойка – вся жизнь помойка! Всем правит экономика, никакой совести – все строится из выгоды!

– Девушки, поймите, это бесконечный разговор; и меня, и вас он ни к чему не приведет. Наше прошлое уже не изменить, реальнее попытаться улучшить будущее. В частности, постарайтесь больше ценить самих себя, вас будут меньше таскать по милициям. А вообще, обязательно нужно во что-то верить, сколько бы тебя не обманывали. Но давайте, девушки, о деле, из-за которого мы и встретились. Вы, конечно, знаете, где работает ваш знакомый Лученок Коля…

– Ну и что из того? – поспешила Наташа с вопросом. – Можно я закурю?

– Кури… Ту организацию, где он работает, обворовали, – сообщила им следователь.

– А мы здесь при чем? – в один возмущенный голос воскликнули девицы.

– А вы вникните в ситуацию: милиция прибывает на место преступления и, кроме всего прочего, начинает искать свидетелей. Заходит в рядом стоящий дом, а там целая гоп-компания, распивающая спиртное. Ну а в конторе, коме денег, украли и спирт.

– Но мы-то не спирт пили, а водку! У вас, что, нет экспертизы проверить, что мы пили? Правильно Ванька рассказал, что у нас, если прицепятся, любое дело пришьют, вплоть до диверсии! Если бы мы вылакали столько спирта, то давно бы валялись под столом! Вот Алик, когда еще с Лученком работал, хотел со мной переспать. Купил пузырь белой и собрался с него упоить нас с Нинкой… В общем, не вышло у него ничего, и тогда на следующий день он с настойкой к нам подкатился. Настоечка, говорил, вещь, и что его бабка по бразильскому рецепту ее делала за большие деньги специально для женщин – от нее, мол, цвет лица особым становится. С этой настоечки мы и вырубились; тут он, сволота, стянул с нас трусы, а на утро признался, что обычное повидло из магазина развел на спирту.

– И вы его за это простили?

– Я лично презирать его сначала собралась, а он разнылся, что любит меня, – донельзя просто объяснила Костромская.

– Ну вы и даете, с таким подонком до сих пор поддерживаете отношения?! Чем он вас привязал? Своей шикарной квартирой с ананасами на столе?

– Не хитри, лейтенантша! – вдруг насторожилась Наташа. – Не знаем мы, где он живет. За изнасилование вы его не возьмете: времени много прошло, а мы заявление не напишем. На этом деле ты себе новую лычку не заработаешь!

– Наташа, прекращай выпендриваться! Сама сказала, что Алик вместе с Лученком работал, а мне свидетели нужны.

– Он давно с Лученком работал, и про эту кражу ничего знать не может, – пришла на помощь подруге пышногрудая Нинка.

– Нам нужно знать всех: и тех, кто работает, и тех, кто работал. В том числе и всех их друзей, – все еще пыталась протолкнуть свой вопрос Елена.

– Клюнешь сейчас на твои уговоры – и начнут мужиков по кабинетам таскать! А мы потом им доказывай, что не работаем на ментов! – Наташка закинула ногу на ногу и подперла кулаком подбородок, ясно давая понять, что с ней разговор окончен.

– Ну что ж, девушки… Не хотите помочь следствию – обойдемся без вас, – вдруг быстро смирившись, сказала Обручева и встала из-за стола. – Подумайте обо всем по дороге, что плохо и что хорошо! Вы свободны.

– Обязательно подумаем, – с ехидством отозвалась тонконогая, а пышногрудая поспешила подтолкнуть ее в спину.

* * *

– Слушай, Нино! – заговорила Костромская, когда они выскочили из милиции в ночную прохладную темень, – Фраернулась я, кажется, малость, что про Алика вякнула… Если он узнает об этом, то голову еще оторвет!

– С чего это вдруг ты стала такой боязливой? – усмехнулась подруга. – Покудахтать тебя просто тянет сегодня и все! За что и где его станут искать? Сама говорила, что он в Татьяновске не прописан. Да и потом, Алик что ли обворовал… – попыталась успокоить она Наташку.

– Что-то подозрительно эта ментовка все выспрашивала, я только сейчас об этом подумала. Когда Ванька Нестеров токма освободился, они вместе с Аликом здорово набухались, и Алик блатовал его обчистить аптеку или контору на Некрасовской. Я, говорит, там работал и знаю, что и где можно взять. И что гарантия сто процентов.

– Дела… – задумчиво протянула Нинка после сказанного подругой.

– Дела в спецчасти, дура, а у нас только делишки! – попыталась за этой шуткой успокоить себя Костромская. – Ты не обижайся, Нинусик! – она хлопнула ее по спине. – Самой тошно. Правда, Ванька на это не подписался тогда. Судимых, говорит, в первую очередь начинают таскать, даже за мелочевку. Потом я ушла, но водки у них оставалось навалом, и они могли добазариться до чего хочешь.

– Вот, что… Поскакали прямо до Алика, – загорелась идеей Нинка. – Расскажем ему что и как, а то утром менты зашевелятся с новой силой. Видала, как эта следовательша мягко стелила! Прямо без хозяйственного мыла норовила влезть тебе в жопу.

* * *

Татьяна Владимировна с умилением посмотрела на дочь: разметав по подушке пышные волосы и подложив под щеку ладонь, Леночка безмятежно и сладко посапывала. Мать задержала руку около лица дочери – ей было приятно ощутить теплоту ее дыхания. Наверное, она проснулась все-таки от ее присутствия. Дочь перевернулась на спину, медленно открыла глаза и выпустила из-под одеяла розоватую пятку.

– Сколь времени, а мамуль? – Лена сладко потянулась и здесь же, не давая телу безвольно расслабиться, резким движением скинула с себя одеяло и, как была в ночной рубашке, вскочила на кровати. Обняв мать, она сверху уткнулась ей в волосы, а потом с силой потянула к себе. Падая на кровать вместе с ней, Лена попыталась завернуть мать в одеяло. Татьяна Владимировна не поддавалась, и они принялись хохотать и барахтаться на постели. На их смех и шум и появился из кухни глава семейства.

– Замуж тебя, Ленок, пора выдавать, а ты все с матерью воюешь! – с ласковой насмешливостью проговорил Владимир Сергеевич.

– Пап, ты бы лучше поставил чайничек, а? – никак не реагируя на его слова, пропела дочь. – Мама вон знает, что в девять мне надо быть на работе. Неудобно, если Виктор Павлович станет ждать, – она попыталась придать лицу озабоченность.

Владимир Семенович в ответ вздохнул, но вполне согласно побрел на кухню. Татьяна Владимировна, усаживаясь на кровать, поправила волосы.

– Кстати, я об этой краже… – заговорила она. – Вчера ты протарахтела-протараторила все с пятое на десятое… Ты, главное, не расстраивайся, у нас половина дел начинается с отработки фантастических версий. Нет прямых свидетелей – начинай с косвенных, расширяй круг их знакомых, только разумно, чтобы не влезть в непролазные дебри. И о бумагах… Как их переворошили: возможно, в какой-то последовательности, а то и вообще выборочно? Вариантов здесь уйма. Но если убедишься, что в бумагах рылись целенаправленно, значит это не фикция, и цепляйся за них мертвой хваткой. Правильно, сегодняшний осмотр вам многое может дать: вчера вы увидели одно, сегодня обнаружится что-то другое. Хотя я лично думаю, что там все проще. Свои же и поработали под пришельцев со стороны, прикарманили 260 тысяч и успокоились. Не исключено, если и руководство погрязло в аферах. Свяжись с Никишкиным, пусть даст ребят, без ОБЭП вам не обойтись.

Елена, зажавшись в уголке, слушала мать и вдруг неожиданно спросила:

– Мам, а почему ты ушла из облпрокуратуры, и мы снова переехали в Татьяновск?

Татьяна Владимировна удивленно взглянула на дочь:

– Почему столь внезапно? Вопрос сложный, а ответ долгий.

– Я думаю это было связано с делом Ромашинского, – не унималась дочь.

– Давай, в другой раз, – отмахнулась Обручева-старшая. Чтобы закончить на том разговор, она щелкнула Лену по носу, и та, легко клюнув на это, вновь забарахталась с матерью на кровати, пока сердитый голос Владимира Сергеевича не позвал их на завтрак.

Лена сразу забралась на стул с ногами, поджала их под себя и шумно потянула из чашки чай.

– Вчера опять Сережа звонил, тебя спрашивал, – сообщила Татьяна Владимировна.

– Ну понятно, что не папу, – сострила дочь.

– Лен, я не пойму, о чем ты думаешь? – рассердилась мать. – Тебе все-таки двадцать пять, а парень, по-моему, неплохой. Эгоисткой ты выросла. Родители беспокоятся, а ей хоть бы что! – Татьяна Владимировна отодвинула от себя розетку с джемом.

– Я и не говорила, что он плохой! Только разве обязательно бежать завтра в ЗАГС? – возмутилась Лена.

– Ладно, дочка, смотри сама. Ты уже взрослый человек, – мать не очень довольно поджала губы.

Владимир Сергеевич в это время молча и сосредоточенно жевал бутерброд с сыром, никак не выказывая своего отношения к их разговору.

– Все, мам, буду собираться. Спасибо папочке за чаек! – она проворно соскочила со стула и скрылась в своей комнате.

– Таня, ты чего к Лене пристала? Она и без нас разберется в своем деле. Нужно во всем оставаться современной! – закончил глава семейства назидательным тоном.

– Ой, насмешил! – Татьяна Владимировна и впрямь засмеялась. – Жена твоя и не ведала, что ты шагаешь в ногу со временем и перестраиваешься на современный лад. Оказывается, в нашей семье одна я консервативный элемент!

– Хватит, Танечка, хватит… Пусть решает сама, без толкача. Такая красивущая девка разве засидится одна? – Владимир Сергеевич поднялся из-за стола и обнял жену. Потом неожиданно и легко подхватил на руки и поцеловал в ухо.

Татьяна Владимировна усмехнулась довольная и обняла мужа за шею:

– Ладно, отпускай меня, и без этого убедил, а то надорвешься еще… Потолстела я, правда?..– она хитровато заглянула ему в лицо.

… Лена взялась уже за ручку наружной двери:

– Мама, если Сережа позвонит, скажи, что в десять вечера, самое позднее, я буду у него, как штык. Сегодня мы с ним обо всем поговорим! – многозначительно пригрозила она неизвестно кому. Затем добавила: – Машину я забираю, ага? Вы, если поедете на Улуйку, то автобусиком доберетесь, ага? Они в субботу хорошо ходят! – представила она родителям окончательный аргумент.

– Ага! – в тон ей отозвалась из комнаты Татьяна Владимировна.

* * *

Ленины «Жигули» миновали Хлебный переулок. Под желтый сигнал светофора, на скорости 80 км в час, она проскочила перекресток на улице Ленина (по-новому Большая Рыночная), потом немного сбросила скорость, под скрип резины свернула налево и затормозила свою вишневую восьмерку прямо у крыльца горотдела.

В здании сохранялась относительная субботняя тишина, и шум ее быстрых шагов здесь же взлетел под потолок вестибюля, отдаваясь там гулким эхом. Елена поздоровались с дежурным, взяла от кабинета ключи и бегом поднялась к себе на третий этаж.

Минут через пять в дверь стукнули для порядка, и вошел Яснов.

– Опередила подполковника! Здравствуйте, Елена! Как отдохнулось?

– Нормально, Виктор Павлович! Работоспособна, с вполне приличным КПД. Размышляю только, как его лучше сегодня использовать.

– Мне Барановский в семь утра домой позвонил, сказал, что бессонница его мучает, и похвалился, что обследовал те зеленые волосинки с дверного косяка… Химия, не шерсть – я записал у себя на календаре название материи. Предположительно так, что некто в свитере зеленого цвета из искусственного волокна, пролезая в дверь, нечаянно шаркнулся о косяк. При этом есть два интересных момента, это когда я подумал… Мы ведь с тобой замеряли расстояние, на которое раскрывалась дверь – 58 сантиметров, правильно? Нам такого прохода оказалось вполне достаточно, чтобы запросто проходить из кладовки на улицу и обратно, а вот неизвестному он пришелся не в пору, то есть мал. И я сделал вывод, что-либо взломщики были пьяны, да так, что теряли координацию движений, либо же умышленно потерлись о косяк, чтоб и нам продемонстрировать свой свитерок. Второе: под слоем сухой штукатурки оставлен след от обувки 42-го размера. Очень похоже, что со стеллажей что-то стаскивали… И если да, а это что-то могло быть громоздким, то в этом случае преступники и впрямь вполне естественно могли задеть о косяк. Нужно разузнать у Лескова, что ценного и солидных габаритов хранилось на стеллажах. И все-таки маловероятно, что они здесь прихватили что-то громоздкое, ведь собака привела кинолога прямо в гастроном! Теперь третье: канистра с олифой! Кто ее поставил в угол за дверью? Если не хозяева, тогда однозначно пришельцы, а поступить таким образом они могли по одной причине, чтобы выглядело естественным зацепиться в дверном проеме: канистра помешала отворить дверь до конца, и проход оказался недостаточным. Если поверить этому, что нас столь профессионально выводят на след, тогда разгадку лучше искать только в бумагах, – закончил говорить подполковник.

– Я такого же мнения, Виктор Палыч! Браться следует за бумаги, но вначале мы выясним, кто поставил в угол канистру. Про то, что хранилось на стеллажах – это само собой. Меня сбивает с толку бутылка спирта… Двести шестьдесят тысяч украли, так еще и из-за нее мелочиться! Зато за каких-то тридцать-сорок минут сумели взломать два сейфа и плюс металлический ящик, но при этом не оставили следов для дактилоскопии! Нет, Виктор Палыч, я двинусь методом от сложного к простому! Первая зацепка – что преступники хорошо знали внутреннюю структуру организации и в ней работающих. Их даже не смутило «глазастое» расположение окон в доме Сергеевых. Нам бы попробовать поискать улики среди завсегдатаев апартаментов Лученка. И за девчонок мы взялись не зря, они наверняка в курсе многих событий. Хотя трудно рассчитывать на их помощь, уж слишком испорчены девочки. А еще нужно просить помощь у Никишкина, без его вмешательства нет гарантии, что здесь не замешан кто-то из руководства.

– И это верно. Лученок мне вчера подарил реплику – он считает, что бумаги разбросаны потому, что в бухгалтерии «крутят».

– Вот-вот, Виктор Палыч, вы и позвоните Никишкину, вам-то поудобнее это сделать в субботу. Помните, как вам однажды говорил какой-то задержанный: позвоните, мол, сами, гражданин начальник, вы-то в паспортном в шоколадных отношениях со всеми.

Яснов засмеялся:

– И действительно, лучше малознакомый черт, чем совсем незнакомый ангел! – пошутил он, сразу снимая телефонную трубку.

Разговаривал он недолго, однако результат был положительным, и Елена обрадовалась.

– Мы сейчас заедем за ним, Виктор Палыч! – заявила она. – Я ведь сегодня у мамы ключи отняла от машины, – Лена лукаво и озорно сверкнула глазами. – Где живет подполковник?

– Рядом совсем, у «Фиалки», – отозвался Яснов. – Машина в руках – это уже половина проблемы! Только Татьяна Владимировна-то не обиделась на тебя? – для порядка поинтересовался он.

– Она, товарищ подполковник, прогрессивная женщина и понимает, раз я в выходной работаю, значит мне нужней. Татьяна Владимировна обижается на одно, что Яснов совсем перестал заходить в гости… как подполковника получил, – последнее, сделав паузу, Лена добавила уже от себя.

– Ну-ну… Таня наговорит… – усмехнулся Яснов. – Мы все в делах, – уже с иронией буркнул он, но тут же с подъемом заверил Лену: – В конце той недели обязательно соберусь, а уж если нагряну, то вы не вдруг меня выгоните!

– Посмотрим-посмотрим! – с нескрываемым оттенком кокетства отозвалась младшая Обручева.

… Елена плавно повернула жигуль на Большую рыночную и, хотя здесь движение автотранспорта оказалось довольно бодрым, смело даванула на акселератор.

– Ты, Лена, смотри! – поостерег ее Яснов. – Во время демократии и рядовой дорожный инспектор может не посмотреть на наши удостоверения и отчитает так, что уши завянут.

– А я ему глазки сострою, товарищ подполковник! Это ведь всегда действует на мужчин, а?.. – она озорно глянула на Яснова.

– М-да… – Виктор Павлович в смущении почесал затылок. – Много лет, как я знаю дочь Обручевой, а оказалось, что я ее и вовсе не знаю… ну вот хоть бы как автогонщицу, – поспешно добавил он.

– Это от того, что редко бываете у Обручевых, – с самым серьезным выражением на лице парировала Елена.

– Я уже свою ошибку признал, так что гарантирую исправление! А вон и Никишкин из-за угла выплывает… Молодец, как и пообещал – ровно через три минуты показаться на улице.

* * *

Наташка и Нинка до дома, в котором обитал Яшин, добрались во втором часу ночи.

– Ой, Нинка, обожди! Что-то чулок сполз с ноги, – сообщила подруга, когда они в спящем подъезде остановились перед дверьми квартиры Алика, при этом запуская руку под юбку и для чего-то вытягиваясь на цыпочки.

Нинка хихикнула:

– Ты Алика прямо из-за двери чуешь, сразу начала прихорашиваться.

– Дура! Он же меня немножечко любит! – всерьез огрызнулась Наташка.

– Ну еще бы! Руку-то промежду ног он тебе быстро запустит! Любитель он за что-нибудь ухватиться! – Нинка снова хихикнула.

– Стала бы я сюда приходить, если бы только руку!.. Он худеньких уважает, а вот Гришке Родькину подавай минимум, как тебя!

– Чой-то ты про Родькина вспомнила?! – с непонятным раздражением отозвалась та.

– К слову пришлось. Ты давай, звони, если взялась за звонок! – подстегнула ее Костромская.

Из-за двери долго не доносилось никаких звуков.

– Спит, как сурок, – шепотом произнесла Нинка.

Наконец-то послышались ленивые шаги и хриплый со сна голос спросил:

– Кого еще принесло?

– Алик, это мы, открывай! – первой отозвалась Наташка.

Щелкнул замок. Неразличимый субъект посторонился, пропуская их в темноту прихожей.

– Где-то вы подозрительно блудите, – пробурчал он, закрывая за ними дверь и включая крохотный светильник в виде лилии.

Яшиным оказался плотный мужчина, чуть выше среднего роста, по виду лет тридцати. В тапочках на босу ногу и в семейных синих трусах Алик завел руки за голову и потягиваясь, обнажил мощную мускулатуру. Длинноногая на его потягивание отреагировала с завидной реакцией: она мгновенно оттянула резинку его трусов и с дурашливым видом заглянула во внутрь.

– Хочешь?.. Это дело не возбраняется! – произнес Алик степенно и, засмеявшись, добавил: – Молодец…

– На нее внимание обращать? Дура, она и в Африке дура! – сказала Нинка. – Ты, Алик, дай нам сразу полотенце и мыло, мы помоемся с ней.

– Это дельная мысль, – согласился Яшин. Он включил в ванной свет и протянул пышногрудой два полотенца. – Мыло на полочке, есть шампунь, и красную мочалку берите. Чистенькие – оно всегда в кайф!

Подруги с хихиканьем и смешками быстро закрылись в ванной.

– Ну, Нинка, у тебя и вымя! – тонконогая изумленно присвистнула, когда та сбросила с себя лифчик. – Дай подержаться! – она бесцеремонно ухватила подругу за сосок.

– Хватит придуриваться! – Иванова отобрала у нее грудь. – Тебе другой сосок нужен, – она сердито оглядела Наташку, успевшую догола раздеться, и вызывающе закончила: – Бедное дитя Союза Нищих и Голодных!

– Ладно, Нинок, чего заводишься? Уж и пошутить нельзя! – подруга примирительно брызнула на Нинку водой. – У меня идея возникла, – она понизила голос до шёпота, – Ты знаешь, как бабы кайфуют в зоне друг с дружкой?..

– Да-ну тебе, Натаха, со своими выдумками! Нам что, парней не хватает? Я не только слышала, но и сама лично читала про лесбиянок. Сейчас об этом в каждой газете пишут, как и про голубых…

– Ну и пускай на здоровье пишут, а мы сами попробуем! Нинулечка, ну какая тебе разница… – еще больше распалялась Наташка, уговаривая ее. – Я ведь люблю тебя, ну что ты такая упрямая…

– Ладно, уговорила… Только мы немножко попробуем, хорошо? Чудно…

– Полезай в ванну и в воду садись, – взволнованно зашептала Наташка, сглатывая сухую слюну, – а я за тобой следом залезу.

Иванова осторожно заступила в воду одной, затем другой ногой. Опустившись в ложе ванны и поджав к животу колени, она затихла, прижав ладони к груди. Наташка проворно влезла следом за ней, устраиваясь к подруге лицом.

– Ты, давай, вытягивайся, на спину ложись, а я ноги раздвину и сяду тебе на грудь, – принялась выдумывать Костромская и одновременно раздражаясь на ее непонятливость. В то же время она потянулась рукой вниз Нинкиного живота, но последняя неожиданно дернулась, расплескивая из ванны воду на пол.

– Иди ты, знаешь куда, с этим кайфом! – довольно громко заявила она, окончательно взъерепениваясь. – Про любовь базарит, а сама раскомандовалась, как прапорщица! – Иванова ухватила с полочки мыло и, обмакнув в воду, принялась натирать им голову.

– Ты чего орешь, кобылица ненормальная! – испугалась Наташка. – Не дай бог, Алик услышит, я тебе тогда всю сопатку разобью! – пригрозила она.

Подруга в ответ усиленно засопела и с еще большим остервенением принялась намыливать голову. Вступать с Костромской в перебранку ей не хотелось, к тому же Нинка знала, что на расправу Наташка была скорой, а драться умела не хуже обычного парня.

Она молча поплескалась еще минут пять, а потом Костромская сказала:

– Короче все, по рукам. У нас мир. Вытираемся, одеваемся и побыстрей к Алику, пока не уснул, – она примирительно шлепнула Нинку по мокрой спине. – Сейчас мы его еще на сто грамм расколем! – доверительно сообщила Наташка и засмеялась как ни в чем не бывало.

– Ты иногда умная становишься, страсть! – искренне обрадовалась такому повороту событий Нинка. – Да и одеваться нам вроде бы ни к чему, будто он нас голыми не видел!

– Умница! Одна голова хорошо, а две вообще убийство! Мы с ним сейчас в сюрприз поиграем: я только чулки натяну. Знаешь, я заметила, что мужики почему-то любят, когда мы голые и в капроновых чулках! Вот если бы импортные достать с пояском на подтяжках, тогда бы они от нас вообще с ума посходили! Или раздобыть сапоги выше коленок, – размечталась она. – Пошлепали, что ли … – она расправила на ноге второй чулок и окольцевала ляжку широкой белой резинкой.

Алик с открытыми глазами лежал на широкой тахте при успокаивающем свете ночника и пялился в никуда. Увидев голых девчонок, появившихся одна за другой, он встрепенулся.

– Ничего вы даете … Вот это прогресс! – от прихлынувшей в тело жаркой волны у него даже голос осел.

Длинноногая подмигнула Алику, молча повалилась спиной на тахту рядом с ним. При этом она одну ногу забросила на него, а вторую, согнутую в колене, умудрилась оставить на полу. Изворачиваясь на бок, тот поймал рукой маленькую Наташкину грудь, а второй скользнул ей по животу, однако же словно бы обжегся его теплом, потому что его ладонь с растопыренными веером пальцами взметнулись наверх и, описав в воздухе полукруг, опустилась на островатое колено, обтянутое тонким чулком. Медленно поведя рукой вверх по ее ноге, он почувствовал, что дрожит вместе с ней. Притягивая девочку к себе и одновременно наваливаясь на нее всем телом, он отыскал мягкие и чуть приоткрытые губы. Всеохватывающий и неописуемый жар все неотвратимей захлестывал их тела, неподвластные сознанию. Лишь на одно мгновение Наташка замерла позже него, чтобы с небывалой силой вновь прижаться к нему. Ему казалось, что она буквально вжалась в него. Глубоко вздохнув, Наташка словно обиженно всхлипнула и, вскидывая к верху обе ноги, крепко притиснула на подушке его голову.

Какое-то время они расслабленно полежали в полнейшей недвижимости. Наконец она первой повела в сторону головой и, не отрываясь щекой от подушки, завороженно прошептала: – Ну ты и титан! Ты мой настоящий половой гангстер! – помолчав затем пару минут, огорченно вздохнула: – Ты ведь не только мой… Вот Нинка тебя ждет…

Алик повернул голову в сторону позабытой свидетельницы их сексуальной игры. Пышногрудая скорее с интересом, чем с неприязнью и обидой следила за ними во все глаза. Он попытался что-то шепнуть на ухо своей партнерше.

– Не надо шептаться… Я же видела, что вам и без меня хорошо, – спокойно сказала она и рассудительно добавила: – Третий лишний.

Незаметным движением локтя, Наташка подтолкнула в бок Алика. Он послушно свалился с тахты и развалился на паласе рядом с Нинкой. Она полулежала на ворсистом покрытии, подперев щеку рукой, и Яшин отчетливо видел, как подрагивают у нее ресницы и колышется необъятная идеальной телесной белизны грудь. «Словно глаза, – вдруг подумал он – поверху не достает только бровей, а остальное все точно: белизна – белок, потом коричневый круг и по центру зрачок-сосок». Алик протянул руку, накрывая ладонью ее «зрачок». Нинка пошевелилась, с леностью вытягивая ноги. Он схватил рукой за холодное и крутое бедро, стараясь пристроить свое тело у нее между ног, но пышногрудая непокорно сжала колени.

Костромская, лежавшая на тахте, в этот момент резко дернулась и завернулась с головой в одеяло.

– Обожди, лучше я встану… – хрипловато зашептала Нинка. Алик повиновался, выпуская ее из своих объятий. Она поднялась с пола и, развернув боковиной кресло, нагнулась вперед, опираясь в подлокотник двумя руками. Взору Яшина предстали ее необъятные гладкие ягодицы.

В этот момент лежавшая под одеялом высунула из-под него свой нос. Нинка старалась, ее волосы закрывали ей все лицо. Подруга видела ее ухо с болтавшейся на нем, совершенно сейчас никчемной сережкой. Костромская ревниво закусила губу, силясь прикрыть глаза, но любопытство оказалось сильнее. Нинка постанывала, но движения Алика были вялыми и вскоре он замер совсем. Наташка увидела лицо Яшина – оно было осмысленным и капельку виноватым. Иванова попробовала еще совершать замысловатые движения своим толстым задом, но Алик оставил ее, направляясь в сторону ванной.

Губы тонконогой растянула удовлетворенная и победная улыбка. Наташка заново закрыла лицо одеялом и потянулась до ломоты в суставах. И в душе, и в теле ощущалось необычная легкость.

Скрипнула половая доска, потом возник шум от сдвигаемого кресла и прилипчивых шагов босых ног, минутная тишина и затем характерная поступь Алика. Наташка высвободила из-под одеяла голову: он словно бы крадучись приближался к ней.

Бегающий взгляд похотливо скользнул поверх одеяла, затем мазнул по лицу лежащей:

– Ты у меня одна секс-звезда… – признался он, наклоняясь и припадая к ее распухшим губам.

Наташкин рот готовно повиновался ему, и Алик сразу же ощутил, как вместе с дрожью его тело наполняется новой силой.

…Вновь он подминал под собой длинноногую, и она яростно билась под ним буквально каждою жилкой своего существа. Извиваясь змеей и высоко задирая ноги, она то и дело раскладывала их во всю ширь. Упругая гибкость ее тела сводила мужчину с ума, а ощущение твердоватости бедер приводило в трепет. Время от времени она плотно сжимала коленки, и у Алика в полном смысле не находилось сил, чтобы совершить следующее движение.

Настенные часы пробили четыре раза, когда они, обессилев, лежали отодвинувшись друг от друга, чтобы хоть немного остыть.

Бой часов видимо подстегнул в Наташке давно трепыхавшееся желание выпить.

– Аль, у тебя есть выпить? – спросила она.

– У меня есть все! – вслед за ней оживился и Яшин. – Пара бутылок допинга у Алика найдется всегда! Тем более сегодня, когда ты творила искусство!

– Правда?.. – сжеманничала она.

– На все сто двадцать восемь процентов! – Алик поднялся с постели, облачаясь в трико.

– А куда подевалась наша Нино? – обеспокоилась вдруг Костромская.

Однако подружка оказалась легка на помине, в тот же миг объявляясь в комнате. Она предстала расчесанной и одетой, но Наташка заметила ее припухшие и чуток покрасневшие глаза.

– Нинка! Закуску начинай варганить, у Алика выпить есть! – почти заорала она. – Я пока полетела мыться! – словно ужаленная, Костромская выпрыгнула из-под одеяла, выпрямляясь на тахте во весь рост, зачем-то на ней подпрыгнула и, скаканув на пол, скрылась за дверью.

– Ты не обижайся, Нинок, я ведь не виноват… Физиология тонкая штука! – веско изрек Яшин собственный постулат. – Сейчас мы выпьем, и жизнь станет прекрасна! – с этими словами он открыл холодильник и вытащил из него две запотевшие бутылки абрикосового ликера, целый батон вареной колбасы и три плавленых сырка. – Вот все богатство! – сообщил он и, положив его на стол, с силой ткнул пальцем в один из сырков: – В застойные времена я даже за углом такой пакостью не закусывал!

Нинка, пока еще молча, протянула руку и принялась внимательно разглядывать бутылочную этикетку.

– У нас в училище один пацан собирает такие наклейки, – проговорила она и поставила емкость на стол. Потом взяла колбасу и принялась сдирать с нее прозрачную обертку. – Хлеб, ножик давай! – настраиваясь на деловой лад приказала она.

– Нож перед твоими глазами лежит, а хлебушка нет! Я холостяк… мне простительно, – с этими словами он стал беззаботно возиться с кассетным магнитофоном.

– Ликер пьешь, а хлеба нет – удивительно! – Нинка недоверчиво мотнула головой.

– А ликер, между прочим, хлебом не закусывают! – поучительно отозвался хозяин. – Со мной повелась, так пора бы и к культурной жизни привыкать…

– Ой, ты меня застрелил! – расхохоталась Иванова. – Дяденька-интеллигент…

В комнату быстро вошла Наташка, разлохмаченная, с влажными волосами, но в руках она держала две тарелки и вилку.

– Хватит этого, – пояснила она. – Не в пансионе благородных девиц собрались! – она скользнула взглядом по Нинкиному лицу, потом внимательно посмотрела на Яшина. – Правильно я прихватила тарелки, потому что знала, что вы без меня и бутылку-то не сможете открыть!

Иванова молча взяла нож и принялась кромсать колбасу. Наташка поспешила откупоривать бутылку.

– Натуральный кайф! – авторитетно заверила она и лишь после того ткнулась носом в раскрытое горлышко, а через секунду заорала: – Нинка, ты что одурела! Куда ты столько колбасы наворотила?!

– Заткнись! – огрызнулась она. – Я жрать хочу!

– Пусть кромсает! Что тебе жалко моей колбасы? – криво ухмыляясь заступилась за Нинку Яшин, конечно же вкладывая в свои слова двойной смысл.

– Да-а я что? Пусть режет! Я так просто сказала… – и наконец улавливая полный смысл им сказанных слов, прыснула в ладонь.

– Поехали… Время идет! – хозяин первым опрокинул в себя стакан киселевидной жидкости.

Девчонки тут же последовали его примеру, а потом дружно накинулись на колбасу, используя к ней в качестве хлеба плавленые сырки.

– Алик, а ты выдержанный мужик! Не полез с расспросами, откуда мы притопали да почему! – с набитым ртом похвалила его Наташка.

– А зачем это делать?! – назидательно отозвался Яшин, хотя в душе он остался доволен ее словами. – Сама расскажешь, по ком сердце болит…

– По тебе оно болит, по кому же еще! Мы ведь с Нинкой только около часу ночи из ментовки вырвались и сразу к тебе. Неувязка у меня получилась… – призналась наконец тонконогая.

– Это какая же неувязка? – Яшин, успевший лишь откусить кусок колбасы да пару раз перебросить его с зуба на зуб, перестал жевать.

Наташка помедлила, и в это самое время он решил проглотить недожеванное.

– Чего замолчала, выкладывай, если что серьезное, и не буксуй! – приказал он.

– Понимаешь, Алик, на Некрасовской контору обворовали, а мы в тот момент дома были у Лученка, вот с ней сидели… – длинноногая кивнула в сторону подруги, как бы ища подтверждения сказанному.

Нинка и впрямь согласно кивнула головой.

– А вы-то лично при чем? Хотя нет-нет, чую, есть в чем-то грешок… – он пытливо заглянул обеим в лицо. – Значит, накрыли у Лученка вас менты! А дальше что? Дальше?! Все шляетесь по квартирам, ищете у кого потолще?!. – он разочарованно помотал головой.

– Да нет, – попыталась оправдаться Костромская.

– Что нет! Кого еще забирали в милицию? Что вы там наплели? Ну! Я слушаю, не перебиваю: рассказывайте все как на духу!

Наташкины слова о краже в конторе мигом насторожили Яшина, тем более он помнил, хотя и был тогда пьяным, о чем они разговаривали с Нестеровым в ее присутствии.

– Ребят вроде точно никуда не возили, а нас с Нинкой в Центральный… Вначале подержали в дежурке, а потом на третий этаж привели. Там следовательша сидела, молодая совсем, с зелеными глазами – я ее хорошо запомнила. Фамилия – Обручева. Я даже, Алик, не знаю, как так получилось, всегда на себя надеялась, а здесь затмение на меня нашло. Расчувствовалась по-глупому, как в старом кино. Сидит она за своим столом и нам заявляет, якобы мы спирт пили и что в конторе тоже украли спирт. Ну я и завелась ей, дура, доказывать, что не спирт мы пили, а водку. А здесь еще вспомнила, как ты нас спиртом поил на магазинном повидле, ну в смысле того, что если нас Алик действительно угощал спиртом, то мы и обалдели. Так вот, короче, и слетело с языка твое имя. Я бы, может, этому и внимания не придала, но она, стерва, мигом зацепилась за твое имя и давай вокруг нас жопой крутить, все адрес узнать твой надеялась. Но я уже врубилась, что к чему, и мы с Нинкой в один голос сказали, что не знаем ничего и не помним. Ох и испугалась я тогда за тебя, да еще вспомнила, что ты не прописан!

– Ну ладно, спасибо на том, что адрес не заложила, – он облегченно вздохнул и распечатал вторую бутылку. – Я-то, осел, думал, что на тебя положиться можно, а оказалось, нет. На тебя можно только ложиться. Да и это следует делать с опаской, если ты до сих пор по Лученкам шляешься. Пока Алик спит, ты ему СПИД, сука, притащишь! Я надеялся из тебя человека сделать, на смазливую твою рожу позарился, а ты как была б…, так ей и останешься! – Яшин пристукнул кулаком по столу.

– Аль, ну зачем ты так?.. – Наташка всхлипнула. – Я-то тебе во всем призналась! И никакие нам Лученки не нужны! Сам знаешь, что мы с Нинкой только твои…

– Нинка мне не давала обет на целомудрие! – оборвал ее Яшин. – В данный момент разговор о тебе! Тебя послушать со стороны, так и в самом деле можно подумать, что перед тобой весталка!

– Я-то, Алечка, уже полгода, как завязала со всеми, зато ты, и месяца не прошло с тех пор, как продал меня Ваньке Нестерову! И за что?! Всего-навсего за кассету Владимира Кузьмина. А ты что нам тогда с Нинкой сказал?.. Мужик, мол, только с зоны откинулся, голодный, дайте ему Христа ради… Да если бы ты так не сказал, я бы ему в жизни не дала! Я еще тогда поняла, для чего ты меня уговаривал с Нестером переспать. Ты просто тень на плетень наводил, что тебе жалко парня из зоны. Кассетка тебе оказалась дороже меня; и за кого ты нас с Нинкой держишь, я тоже знаю! Ты с Ванькой-то, когда начал базарить, трепанулся, что у тебя баб, хоть пруд пруди! И я, дура, чтоб твой авторитет не подводить, легла под него! Потому что я все равно тебя гада люблю! – она совсем неожиданно шмыгнула носом, и маленькие слезинки поползли по ее щекам к уголкам скривившихся губ.

– Ладно, хватит… На первый раз я тебя прощаю, потому что тоже люблю. Правду сама рассказала, и это тебе плюс. Но выяснить нам кое-что было б надо… Вдруг кто там из знакомых ребят под колпаком у ментов! Раскидываем мозгами, чтоб нам быть в курсе событий. Значит так: ты Нинка к восьми дуешь на рынок – по утру у пивнушки обязательно кто-нибудь будет с Некрасовской. Ты там вокруг покрутишься и послушаешь, что станут базарить. Пацаны тебя знают многие, так что особо шушукаться им ни к чему. Возьми вон сразу в комоде рублик с тремя нулями, если что – скинешься в компании с ребятишками. Да, если встретишь Родькина, то с ним ты пивка хлебни, а уж если на философию его развезет, знай кивай себе гривой. Короче, не тебя учить! А надумает спрашивать обо мне, скажи, что я обещал с тобой повстречаться во вторник в парке, у вольера с обезьянами. Сама понимаешь, к чему эти сказки: я без документов и без прописки, а он трепло. И последнее напутствие – я мужик не жадный и добрый, а ты деваха спокойная и надежная, и за это я тебя уважаю! Но предупредить все же хочу, если вякнешь обо мне хоть слово, не поминай лихом! Буду расценивать, как личное предательство, и в первом подвернувшемся подъезде накину на шею удавку. Поняла? – не повышая голос спросил Яшин.

– Все поняла, Алик. Ты теперь за нас с Натахой не беспокойся!

– Ну и добро! Короче, собирайся, а то пока доберешься… Наташка займется уборкой квартиры, а я винишка схожу куплю, да и к ужину чего-нибудь надо.

Когда за Нинкой закрылась дверь, Костромская допила из своего стакана остатки ликера и, облизнувшись, исподлобья посмотрела на Яшина, словно оценивая, на что он еще способен. Алик в задумчивости присел на тахту. Одеяло и простыня лежали с ним рядом бесформенным комком. Наташка бесшумно приблизилась к Яшину и присела перед ним на корточки.

– Ну что, так и будем сидеть? – она толкнула его в колено, и сама же уселась на пол, вытягивая ноги.

– Не приставай к мужику, а то изнасилую! – Алик состроил свирепую рожу.

Наташка разразилась гомерическим хохотом, а успокоившись, предложила:

– А что, может, попробуем? Это будет здорово интересно, когда я начну сопротивляться! Да ты не бойся, я не собираюсь царапаться и кусаться! – с этими словами она ухватила его за лодыжку и с силой дернула на себя.

Копчиком приземлившись на пол, Алик молниеносно изменил положение, так что за считанные секунды грубо подмял под собой девчонку. «Роль насильника мне по нутру, только смотри не пищи!» – прорычал он Наташке в самое ухо и на самом деле входя во вкус. Он сцепил своей пятерней пальцы обоих ее рук и беспрепятственно полез второй пятерней под юбку. Задыхаясь от смеха и от возбуждения, она что было сил сжала ноги, но он больно надавил ей на коленные чашечки да так, что она громко ойкнула, совершенно непроизвольно разбросала их в сторону, и здесь же грубая шершавая рука словно прилипла внизу живота, не давая сжимать ей ноги. Именно это прилипчивое прикосновение потной рукой неожиданно подвергло Наташкино тело гадливому ощущению. Еще не совсем обдуманно она изо всех сил рванулась из-под него, извиваясь спиралью, словно придавленная рогатиной змея. Ей почти уже удалось вырваться, когда Алик боком свалился с ней на пол, однако он успел сполна войти в предложенную ему роль и не думал с ней так просто расстаться. Он быстренько извернулся и жилистой рукой, как железным обручем сдавливая ей грудь, попытался поймать ее губы, и тогда она с настоящим злом, сильно укусила его за подбородок, аж до самой крови. Пожалуй, она и сама не ожидала от себя этого – неуправляемые чувства сработали сами по себе, чисто инстинктивно, опережая разум. На мгновение Яшин оторопел, а затем ударил ее по лицу с одной и другой стороны. Приходя в себя, она затихла, а когда он ударил ее по лицу в третий раз, неудержимо расплакалась.

Спустя полчаса он помирились, правда у Наташки под обоими глазами появились синяки.

* * *

Восьмерка Обручевой вкатилась во двор на Некрасовской, когда Михаил Герасимович Лесков открывал входную дверь учреждения.

Михаил Герасимович поприветствовал Лену почтительным наклоном головы и сдержанной улыбкой. С Ясновым он поздоровался за руку, когда тот уже выбрался из машины.

– Бухгалтер с приемщицей вместе подъедут с минуты на минуту, – сообщил Лесков, и протянул руку Никишкину, который задержался в салоне «Жигулей» из-за развязавшегося шнурка на ботинке.

Шум москвичевского двигателя Елена расслышала уже в помещении.

– Вот и Лида с Верой Елисеевной приехали! – громко сказал начальник.

– Дисциплинированные товарищи, молодцы! – похвалил Яснов.

Как только он это проговорил, показались две женщины. Никишкин, придерживающий за ними дверь, вошел последним. Бухгалтерша была в своих прежних очках в тонкой оправе, и в руке она держала коричневую сумку. «Значит, вторая – это и есть Лида», – поняла Елена. «Вторая» – полноватая блондинка, первой поздоровалась с присутствующими и (как показалось Яснову) без видимой надобностью прищурила почти такие же зеленые, как и у Обручевой, глаза.

«Нет, у Лены они все-таки зеленей и колоритней! – решил Яснов. – На вид приемщице лет двадцать семь, два года плюс-минус».

Все дружно поднялись на верхний этаж. Увидев погром и хаос, блондинка деланно всплеснула руками, но, по-видимому, в действительности он ее нисколько не удивил.

Подполковник Никишкин без лишних вопросов сразу же двинулся за бухгалтершей. Он во все стороны повертел головой на ходу, но его маршрут был уже безошибочно избран. Стройный, хотя по возрасту далеко уже за пятьдесят, в шикарном гражданском костюме модного пошива, по мысленному сравнению Лены, он выглядел эдаким щеголеватым петушком. «Неблагодарная! Человек оказал нам любезность в свой выходной, а я подобрала такое сравнение начальнику ОБЭП!» – пристыдила себя Обручева. Хотя причина такому сравнению все же имелась: в общем-то важно шествуя за бухгалтершей, Никишкин два раза смешно скакнул через разбросанные бумаги.

Приемщица, по первому впечатлению, показалась Обручевой контактной и общительной женщиной. В модном зеленом платье, с золотым перстеньком на пальце и золотыми сережками в ушах, она прекрасно выглядела, и Елена сразу воздала должное ее изысканному вкусу. По внешнему виду ей с самой большой натяжкой можно было дать лет 25-26, хотя своим женским чутьем Обручева чувствовала, что тридцать приемщице есть.

Фамилия Лиды была Ларионова. На пару со следовательшей, сидя на корточках, они разбирали, раскладывали и сортировали разбросанные бумаги. Еще Ларионова время от времени отвечала на незначительные вопросы Елены или давала необходимые пояснения.

– Лида, перечислите мне, пожалуйста, все, что хранилось в вашем ящике-сейфе, – попросила Обручева.

– Главное – это деньги. В пятницу там оставалось 76 тысяч 550 рублей… Минуточку, сейчас я все точно скажу, – она подняла с пола потрепанные журнал, что лежал рядом со взломанным ящиком. – Деньги я у Веры Елисеевны беру, чтобы выдавать командировочные, когда сто, когда пятьдесят тысяч. Вот, – приемщица отыскала нужную страницу, – последним получил Родькин восемь тысяч пятьсот рулей, и у меня осталось 76 тысяч 550, – окончательно подтвердила она ранее названную сумму.

– Получается, и эти деньги пропали?

– Понятное дело! Неужели они их оставят? – удивилась такому вопросу Ларионова.

– И журналы эти тоже из вашего ящика? – Лена взяла в руки синюю книгу, на которой было написано: «Выдача талонов на бензин».

– Да, в этом помещении только мое хозяйство, – Лида описала рукой полукруг.

Видимо бензиновый вопрос Обручеву к себе не привлек, потому что она здесь же ухватила другой экземпляр в коричневой обложке с надписью: «Регистрация поступающих на работу».

– Давно ведете? – следователь раскрыла первую страницу и прочитала верхнюю запись: Николаев Семен Петрович, год рождения 1940, 14 ноября; принят 18.04.75, слесарь 4-го разряда; домашний адрес: Николаевская, 22-11.

Лида неопределенно повела бровями.

– Здесь, по-моему, очень наглядно – с 18 апреля 1975-го года, – однако она не стала раздражаться непонятливости следовательши, а напротив сказала: – Сама я в 81-ом сюда поступила. На прошлой неделе я эту книжечку подшила заново, – Ларионова протянула руку, намереваясь показать следователю свою работу, но Елена как-то проигнорировала ее жест, а может просто не поняла, и не выпуская книги из рук перелистнула раз-другой по нескольку страниц.

– Одну секундочку, Лида, – с запозданием отозвалась она, принявшись торопливо перекидывать листы.

Ларионова отошла к окну и, забарабанив пальцами по подоконнику, уставилась в него.

– Лида, посмотрите, пожалуйста… – Обручева с раскрытой книгой приблизилась к приемщице. – Вы только, что мне говорили, что подшивали книгу, но здесь нет страниц. Я уже просмотрела, они аккуратно пронумерованы, и записи идут в строгом хронологическом порядке… Видите, после 94-ой страницы сразу идет 97-ая – получается, что нет одного листа. Смотрим дальше. Так, так, так… Ага, вот еще! Здесь отсутствуют 121-ая и 122-ая. Короче говоря, в книге вырвали один двойной лист, – констатировала она.

– Вообще-то, когда я с ней занималась, то не обращала внимания на нумерацию… Хотя для меня самой это новость, для чего книгу-то понадобилось рвать?

– Вот уже действительно, – согласилась Елена. – Мне, знаете, что интересно, то что записи ведутся одной рукой… Это везде вы писали?

– Да, почерк мой, – подтвердила приемщица. – Только что в этом интересного? – удивилась она.

– Ну, как же? – не согласилась с ней следовательша. – Вы мне сами сказали, что поступили сюда в 81-ом году, а книга заполнена вашей рукой с 18 апреля 1975 года… Вы что же, прежде, чем вести записи на работу в свою бытность, переписали из старой тех, кто поступил до вас на работу в течение шести лет?!

– Ах, вот оно что!.. – в лице Ларионовой отразилось секундное замешательство. Наклонившись над книгой, она полистала несколько первых страниц, будто удостоверилась, действительно ли заполняла все с самого начала. – Да, почерк мой, и по логике значит, что переписывала. Думаю, что делалось это мной по глупости… – она помолчала, открыто обдумывая причину тогдашнего поступка, и наконец сказала: – Прежняя книга, видимо, истрепалась, и я решила проявить инициативу и блеснуть аккуратностью. Молодая была! – двумя словами подытожила она смысл сказанного, переступая при этом с ноги на ногу.

На лестнице, ведущей с нижнего этажа, показался Яснов. Преодолев последнюю ступеньку, он напрямую направился к женщинам.

– Виктор Палыч, посмотрите! – Лена прихлопнула книгу ладонью, а сама вновь обратилась к Ларионовой: – Лида, вспомните, пожалуйста, куда подевали прежнюю книгу регистрации?

– Помнить о таких вещах… – приемщица усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались морщинки, а лицо как-то враз поблекло.

– А кто не знает особенности человеческой памяти! – воскликнула Обручева. Иногда мы забываем о крупных событиях и порой помним о незначительных моментах. Вы согласны со мной?

Поскольку Ларионова промолчала, Лена вздохнула и добавила:

– Ну не помните, так не помните.

– Здесь не хватает двух листов, – вслух проговорил Яснов, – а точнее, одного двойного, и таким образом отсутствуют 95-я, 96-я, 121-я и 122-я страницы. Хм… довольно занимательно! На 94-ой странице записи оканчиваются декабрем 1982-го года, на 97-ой они начинаются тоже декабрем, но уже 1983-го. Вы, девушка, можете позаниматься пока личными делами, – обратился он к Ларионовой.

Приемщица понимающе кивнула и тотчас направилась на первый этаж, а подполковник сказал:

– По-моему, ты зацепила интересную деталюшку, не правда ли?

– Я с сомнением отношусь к тому, кто быстро цепляется, – пошутила Лена.

– Полистаем дальше, – не воспринял шутку Яснов, поглощенный множеством мыслей. – На 120-ой странице последняя запись от 24 октября 1986-го года, а на 123-ей она начинается 3 января 1988-го. То есть в первом случае из поля зрения выпадает весь 1983 год, а во втором и того больше. Если предположить, что преступников интересовали записанные на этих страницах фамилии, то нам придется их выяснить. Какая-то нелепость и только! Разве просто бумага кому понадобилась, чтобы чего-нибудь завернуть?

– Я в этом глубоко сомневаюсь, – проговорила Обручева. – Здесь вместе с этой книжечкой всплыла странная вещь… Ларионова работает с 81-го, а книга ведется ее рукой с 18 апреля 1975 года! – подбросила она ему информацию для размышления.

– Оч-чень любопытно. И как же она объясняет сей факт? – живо откликнулся начальник угрозыска.

– Да никак! Молодая, говорит, была, глупая!

– М-да… – подполковник почесал затылок. – Давай попробуем поискать ту старую книженцию. Надо поговорить с бухгалтершей и Лесковым и подкинуть мыслишку Никишкину насчет этой книги. А теперь слушай отчет по первому этажу, только пошли, спустимся вниз.

Когда они оказались в кладовке, Яснов заговорил вновь:

– Вот смотри, канистру с олифой стянули со стеллажа, со средней полки – это мне подтвердил Лесков. Никаких дрелей, электродвижков и тому подобного дефицита здесь не хранили. Михаил Герасимович вторично просмотрел все свое хозяйство и утверждает, что кроме того, что уже нам известно, из учреждения ничего не пропало. Следовательно, когда взломщики проникли сюда, они сняли со стеллажа канистру с олифой, поставили ее к дверным петлям, чтобы она не позволили им как следует распахнуть эту самую дверь. А тогда и причина оставленных нам улик в виде волокон с одежды выглядит абсолютно естественной.

– То есть нам технически кого-то засвечивают? – Елена вскинула брови.

– Выходит, что так.

В проеме показался подполковник Никишкин:

– О чем спор, ребята? А я вот решил размяться… Ну и порадовать вас заодно, что в бухгалтерии исчезли все платежные документы за 83-ий год.

– Фью-ю…– присвистнула Лена. – А у нас листы из книги поступающих на работу пропали, и тоже за 1983 год!

– Пожалуй, делать внизу больше нечего, – проговорил Яснов, осматриваясь по углам при выходе из кладовки еще раз. В это время он и заметил, что между стеной и стеллажной стойкой валяются подозрительные обрывки бумаг. Виктор Павлович нагнулся, вытаскивая измятые исписанные листы. Никишкина это находка не заинтересовала, и он ушел опять в «свою» бухгалтерию, зато сам Яснов и Елена очень живо закопошились на первом же подоконнике, расправляя куски измятой бумаги. Ими оказался исчезнувший лист со страницами 95-96. Облазив внизу, и кроме кладовки, все закутки, второй части злополучного двойного листа они так и не обнаружили.

– Ну и дела! – на сей раз Яснов не то, чтобы почесал затылок, как иногда это делал в момент крайней озадаченности, но и буквально поскреб его. – Зачем, спрашивается, его вырывали, и где вторая половина? Если их интересовали 121-ая и 122-ая страницы, то им что, так трудно было забрать весь лист целиком? Та-ак… Преступники опять подкидывают нам улики против самих себя!

– Вот именно. Кто-то запутанно и тонко, однако в конечном итоге умело и доходчиво выводит на нас нужный ему след, – поддержала его Лена. – Прямо как в занимательном детективе! Что ж, с этой страницы я сплясать и попробую.

Уже находясь на втором этаже, они пришли в кабинет Лескова. Начальник сидел у окна и читал «Огонек» – любимый журнал Обручевой. При их появлении Михаил Герасимович отложил журнал и сказал:

– Я разрешил Ларионовой на полчасика отлучиться: она на сегодня договорилась о встрече с закройщиком – новое платье собирается себе справить. Уехала на своей машине и скоро вернется, – пояснил он.

– Ничего страшного, Михаил Герасимыч! – успокоила его следовательша. – Вы и так оказали нам любезность в свой выходной! Да, Михаил Герасимыч, я заметила, что вы зачем-то сдвигали шкаф? – неожиданно спросила Елена. Она хорошо помнила, как вчера стоял этот шкаф. Его никто из сотрудников не трогал, лишь один раз заглянули внутрь: там находились три большие стеклянные колбы в виде древних сосудов. Сосуды были пусты, а полки, на которых они размещались, покрывал солидный слой пыли без малейшего намека на то, что к нему когда-то прикасались.

– Ах да, действительно! – оживленно встрепенулся Лесков. – Лида мне сказала, что в книге поступающих на работу вырвали какую-то страницу… Она считает, что вы не там ищете.

– Она так и сказала? – удивилась Обручева.

– Так и сказала. Но простите, товарищи, я тоже ведь так считаю. Бог с ней, с этой страницей! Кто вас интересует? Я здесь работаю начальником уже пятнадцать лет и совсем не страдаю склерозом. А если про кого забуду, мы все равно установим его данные по другим бумагам. Вот! – Михаил Герасимович протянул Лене какую-то амбарную книгу, которая до этого лежала на стуле с ним рядом, прикрытая другим «Огоньком». На обложке просматривалась полузатертая чернильная надпись: «Регистрация поступающих на работу. 1970-1983 гг.»

– Спасибо, Михаил Герасимыч, удружили! – она улыбнулась. – Мы как раз и намеревались спросить вас об этой книге… Где вы ее отыскали?

– Если бы Лида не завела о ней разговор, сам бы я, конечно, не вспомнил, а так вот взял, да и вынул из-под этого шкафа! – с видом победителя объяснил Лесков. – Она не один год служила этому шкафу вместо задних ножек.

– А сама Лида что, не знала, где она находится? – спросил подполковник, одновременно вглядываясь в уже перелистываемые Леной страницы.

– Зачем ей помнить про всякий утиль, у нее и без того работы по горло! Просто я в свое время передвигал этот шкаф и сломал задние ножки, а тут и попалась под руку ненужная книга. Я-то знал, что Лидка себе новую завела, – разговорился начальник, а в душе подумал: «Чепухой занимаются следователи! Сами не знают, что ищут, так хоть создают видимость работы. Особенно это зеленоглазая красавица. Молодая! Ей за ухажерами надо бегать, а она здесь, да еще в выходной!»

– Михаил Герасимыч! – не отрываясь от книги, обратилась зеленоглазая. – Вот если бы вы не вспомнили про эту книгу, то что, так бы и восстановили по памяти пофамильно всех, кто и когда работал? Ну ладно, вы еще говорили, что это можно выяснить и по другим бумагам… Хорошо, если бы так, но у нас, к сожалению, нет такой уверенности. Вы в курсе, что из бухгалтерии исчезли все платежные документы за 83-й год?.. То-то же! Так где гарантия, что та же участь не постигла и другие интересующие нас документы? – Обручева оторвалась от книги поступающих на работу и подняла на Лескова вопрошающие глаза.

– Честное слово, для меня это новости! – воскликнул начальник конторы.

– А как вы объясните, для какой цели ваша приемщица заводила новую книгу поступающих на работу, не закончив старой? Вот, взгляните, сколько еще здесь чистых листов! – она протянула ему только что найденную им самим книгу. – Вы ее просили об этом?

– Нет…

– Правильно, нет! Вы же считаете, что она по горло работой загружена…– с саркастическими нотками в голосе заметила следовательша. – И это еще не все. Заводя новую книгу, Лида не стала ее заполнять текущим днем, а зачем-то полезла в прошлое… Аж на шесть лет назад забралась, считая с того момента, как сама поступила к вам на работу! Видите последнюю запись: декабрь 1983-го? Значит, с какого времени должна заполняться новая книга? – с нажимом вопросила Обручева и, не дожидаясь его ответа, сказала: – Теперь лицезрите сюда, – она открыла ее на первой странице. – Апрель… 1975-го!

– Ради бога, поймите, я не в курсе подобных фокусов! – обескураженно развел руками Лесков. – Ларионова совсем не глупая женщина, чтоб заниматься такой ерундой! И сейчас, и когда она только поступила сюда девчонкой, работу Лида делала аккуратно, но лишних минут в конторе она не сидела.

Разговаривая с хозяином кабинета, Лена в конце концов отвлеклась от своего занятия, а вот Яснов, напротив, уткнулся в регистрационную книгу.

– Лена, взгляни-ка сюда, – обратился он к ней. – Все, что переписано из старой в новую, идет в той же строгой хронологической последовательности, и лишь в одном месте допущен пропуск фамилии. Видишь? Но последующий порядок нумерации от этого не нарушился!

В это время за дверью кабинета раздалось характерное цоканье женских каблучков. Ларионова вошла без стука и, лишь мельком окинув взглядом присутствовавших, небрежно повесила на дверцу шкафа небольшую сумочку.

– Лида! – сразу обратилась к ней Обручева, – Пока вы отлучались, мы нашли старую книгу. Михаил Герасимыч говорит, что понятия не имеет, зачем вы занимались перепиской.

– Да, Лида, зачем? – вмешался начальник конторы, но следовательша остановила его движением руки.

– Что вы, на самом деле, привязались ко мне с этой дурацкой книгой?! – вспылила приемщица. – Вместо того, чтобы искать воришек, спрашиваете черт знает что! Я же не отказалась от своего почерка, а вам лично объяснила, – она вперила свой взгляд в Обручеву, – что маялась дурью по молодости! Неужели не понятно?!

– Вы напрасно сердитесь, – успокоил ее Яснов. – Задавать вопросы – наша работа. Как их задавать и о чем, я думаю, нам видней. А уж что вы будете говорить – это ваше дело. Вам знакома фамилия Дунаев? – без всякого перехода спросил он.

– Нет! Такой у нас не работает, – по ее лицу пробежала неясная тень.

– Ну, зачем же утрировать, Лида! Сейчас не работает, раньше работал.

Я всего лишь спросил, знакома ли вам такая фамилия. Дунаев Олег Савельевич…

– Да откуда же я всех упомню! – еще сильнее рассердилась Ларионова.

Лесков, по-видимому, собрался что-то сказать, но приемщица поняла это и сразу осадила его.

– А вы, Михаил Герасимыч, поимейте чувства такта и дождитесь, когда женщина закончит говорить! – и вновь в сторону подполковника: – Я думала, что вы действительно проявите серьезный подход к делу, а вы так, только убиваете наш выходной! Я даже у закройщика не смогла по-человечески посидеть!

В это время в кабинет, в сопровождении Никишкина, заглянула бухгалтерша.

– На сегодня мы свои дела завершили, Михаил Герасимыч! – доложила она. – У меня исчезли документы за 1983 год… Фактически они давно не нужны, и все-таки странно.

Как только работники милиции уехали, Михаил Герасимович с раздражением подступился к приемщице:

– Тебе что, делать нечего?! Раньше ладно, ты от глупости переписывала старую книгу, а сейчас? Своим дурацким поведением ты удлиняешь у нас пребывание милиции, а нам с Верой Елисеевной радости это не доставляет! Ты что, позабыла, как ревела у Дунаева на похоронах? Ишь ты, не знает она Дунаева! Если накрутила чего за моей спиной, то с этой-то никому ненужной историей зачем ваньку валять? Человек давно умер, а она и об этом врет какого-то дьявола! Уж я-то знаю, кого ты помнишь и кого нет! – не успокаивался Лесков.

– В том-то и беда твоя, Михаил Герасимыч, что ты слишком много знаешь! – зло прищурившись, оборвала его Ларионова. – Что же ты не проявил свою гражданскую честность! Ты волк старый, и учуял, что я не хочу про него говорить, а поэтому побоялся осложнений, если я обозлюсь! То-то! Я же не бегаю, не кричу на всю улицу, кто и зачем к вам с Верой Елисеевной ходит!

– Ну, хватит тебе выступать! – грубовато и между тем примирительно сказал начальник. – Меня просто задело, что ты врешь в мелочах, от которых, кроме вреда, никакой пользы. Докопаются они до какой-нибудь ерунды и увидят, что мы соврали. Что они подумают? А то, что раз врут в пустяках, значит, для этого есть причины, и будут они нам здесь нервы мотать! Может, ты, Лидка, имеешь какое отношение к этой краже? – Михаил Герасимович тяжело присел на стул.

– Да вы что, товарищ Лесков Михаил Герасимович! – Лида громко расхохоталась. – Вы в поликлинику сходите, у вас головка болит! Неужто вы думаете, что я стану мараться об эти жалкие гроши? Болеешь ты, Михаил Герасимыч, болеешь, – перешла она на доверительное «ты», – никак от нервного потрясения. Да, я действительно в мелочи соврала – наверное, не подумала. Только с чего бы это я начала душу здесь нараспашку?! Помню – не помню! Как понравилось, так и сказала! И вам, кстати, советую говорить то, что касается лично вас, – она вновь начала на «вы». – Так нам всем будет гораздо спокойней, хорошо? – Лида приблизила к начальнику лицо почти вплотную и вызывающе заглянула ему в глаза.

– Ну ладно, хватит! Что-то много строить начала из себя! – вскипел Лесков, впрочем, тотчас же сменив гнев на милость. – Лучше нам бы разъехаться по домам, чтоб не разругаться по пустякам, а?

– Дельное предложение, Михаил Герасимыч! Мы расстаемся друзьями, – приемщица ласково коснулась рукой плеча начальника. – Я видела, вы без машины сегодня, так давайте я отвезу вас с Верой Елисеевной… – она расплылась в любезной улыбке.

– Спасибо, Лидочка! – молчавшая до того бухгалтерша облегченно вздохнула. – Ты поезжай, а мы с Михаилом Герасимовичем еще задержимся на полчасика.

* * *

Ларионова вышла во двор и не спеша пересекла дорогу, где на другой стороне улицы грелся на солнце ее белый «Москвич». Лида степенно уселась за руль, достала из импортной сумочки, лежавшей на заднем сиденье, маленькое зеркало-пудреницу и внимательно посмотрелась. Лишь по окончании сей процедуры она воткнула в замок ключ зажигания и, взглянув на себя еще раз уже в автомобильное зеркальце, взялась за рычаг скоростей. «Ничего, и это перемелется! Зато он точно никуда не денется, все равно он будет мой!» – закончила она свою мысль словами из песни и сразу включила приемник. Салон наполнился звуками голоса Ольги Зарубиной. Под музыку хорошо думалось: «Мой мужчина снова мается ерундой. Кроме него никто не мог придумать эту комедию! Годы идут, а он не меняется. В его возрасте нужно вести совсем иную жизнь, иметь свой угол, ребенка, а он по-прежнему выбрыкивает и выделывает немыслимые номера, все экспериментирует над своей судьбой, да и над моей тоже. Даже теперь он не спешит показываться на глаза! Подцепил себе где-то очередную выдру… А ведь всегда убеждал меня, что я его очень даже устраиваю. Да и на самом деле, чего ему не хватало?.. Деньжата какие-никакие у меня водятся: худо-бедно, но все-таки, считай, каждый день удается прибавить к своей скудной зарплате тысчонку-другую…А так бы сидеть на одной зарплате, хоть и числюсь слесарем 4-го разряда, волком завоешь! Я давно имела реальный шанс построить с ним личную жизнь, как мечталось, но тогда проклятая «баскетболистка» перешла дорогу и спутала всю колоду! Ему без разницы, за какую юбку цепляться, лишь бы разрез был побольше…Понимала ли я это тогда? Безусловно. А вот поделать с собой ничего не могла. Прошло столько времени – встретились… И опять ничего не могу поделать с собой. Ух, дура! Вновь, ради него расписала себе диету…» Лида вздохнула, и ее мысли скакнули немного в сторону: «Целый год длится роман с этим хлыщем из исполкома – одними тортами и конфетами закормил! Я еще переживала тогда, что разнесет, как чушку, а ему напротив хотелось, чтоб я потолстела. Это моему желанному подавай тонконогих! Из-за этой чертовой диеты второй день валяется в сумочке шоколадка. Помнится, когда-то Пугачева аж по телевизору заявила, что садится на особую диету… Но ей было проще, она и на диете могла себе позволить полкурицы, со скидкой на знаменитость. А я никому не известная приемщица никому не известной «хитрой» конторы, поэтому скидок нет, и полкурицы из своего рациона исключить придется!»

Лида свободной рукой подтянула к животу узковатое платье – так было удобней управляться с педалями, – в очередной раз отжала сцепление и при этом скользнула критическим взглядом по своим полным ляжкам. «Это еще их светлые колготки скрадывают…»

Раскованно покручивая баранку, Лида вывела «Москвич» на улицу Ворошилова (которую до сих пор не переименовали), сходу обогнала переполненный, как всегда, автобус, именуемый в обиходе «скотовозом», затем еще какого-то пенсионера на мопеде с рюкзаком за спиной, но в это время на перекрестке неудачно перемигнул светофор и загорелся красным оком. Ларионова резко тормознула, автомобиль встал, как вкопанный, и заглох. Чертыхнувшись, она снова запустила двигатель и в тот миг заметила бегущего к ней с правой стороны улицы Родькина.

– Да садись ты шустрей! – подосадовала Лида. Она резко тронула «Москвич» с места, и Родькин уже на ходу захлопнул за собой дверцу. – Тебе в командировке положено быть, а ты по городу шляешься! Куда тебе?

– Куда? Никуда!

– А что тогда влез?

– По тебе соскучился!

– Ладно, Гриша, хорош болтать! Ты и без меня живешь весело. Мне в окно кое-что видать: у Лученка блат-хату открыли, через день новых малолеток водите. А короче, говори дело – некогда мне!

– Тормози тогда, поговорить и впрямь надо! Я к тебе и домой звонил, но там сплошные гудки. Кто стучится в дверь моя, видишь дома нет никто, – неуклюже и не совсем к месту пошутил Родькин.

– Зачем я тебе понадобилась? – хмуро спросила она – Наверное, командировочные матери на косынку потратил? – свернув на обочину, Ларионова остановила машину и повернула ключ.

– Слышь, Лидок! Ты так сидишь, аж крапивница по шкуре пошла, честное слово! Есть у тебя за что подержаться! – уважительно подытожил Родькин и бессовестно уставился на ее ноги.

– Есть, да не про твою честь! – не очень смущаясь, огрызнулась она. Привстав с сиденья, Лида натянула на колени платье. – Если ты только затем, чтоб раскидывать свои комплименты, то проваливай! Я сказала, что некогда мне!

– Все-все-все… Уже о деле! – Родькин отвалился на спинку сиденья. – Слышала, что нашу шарашку обворовали?.. – вкрадчиво спросил он.

– Ну и что из того? Сейчас вот оттуда…

– Милиции, наверное, понаехало… Что говорят-то, слышала?

– Я не прислушивалась. Лазают взад-вперед, да и все! – отрезала Ларионова.

– Ладно, ты завтра Лученка так и так увидишь. Скажи ему, что мне с Яшиным позарез увидеться надо. Пусть передаст ему через Нестерова – это тот мужик, что живет сейчас у него, ну короче, ты видела, такой, руки в наколках… – нашел объяснение Родькин самого главного, по его мнению, в облике того мужика.

– Завтра воскресенье, – напомнила Ларионова.

– Тогда в понедельник! – не сдавался Родькин. – Мне самому-то в конторе никак появляться нельзя, я ведь в командировке числюсь. Стоит показаться, еще милиция прицепится, раз такое дело. Сама говоришь, лазают взад-вперед! Ничего не найдут, а привяжутся к честным людям: почему числишься в командировке, а находишься в городе! Не маленькая, знаешь, как делают люди в серых шинелях… Поняла?

– Поняла, честный человек, – она криво усмехнулась. – Не поняла другое, что ты-то засуетился! Впрочем, все: твои дела – твои проблемы.

– Засуетишься! На рынок с утра заглядывал, пивка попил… Мужиков повстречал знакомых, про кражу болтают. Вроде, в понедельник всех начнут к следователю таскать, а кому охота… Мы, как на грех, с Безродным не уехали в командировку – машина сломалась, – взялся он объясняться перед приемщицей.

– Брось трепаться! Дуру во мне что ли увидел? – возмутилась Лида.

– А что… – испугавшись, он не договорил фразы и обеспокоенно посмотрел на приемщицу.

– А то… Нашел свободные уши, что машина у них сломалась! Сказал бы прямо, пропьянствовал, да и все. Я тебя не видела, будь спокоен – это ты хотел от меня услышать?

– Молчу, Лидок, молчу… – поспешно и с облегчением согласился Родькин со сказанным. – У Безродного огород, ну а я Нинку случайно встретил… Может, видела у Лученка когда: здоровая такая деваха, пышная, как сдобная булка! – он прицокнул языком и подмигнул Ларионовой. – Если что не так, вы уже извиняйте, Лидия Захаровна!

– Да не кривляйся ты, – поморщилась она. – А ту вульгарную девку я действительно видела с Лученком; с ними была и еще одна тощая, так та вообще раскрашенная и материлась на весь двор. Ну, давай разбегаемся, Гриша! – прервала она себя. – Мне все абсолютно понятно. Ого, уже сколько времени! – воскликнула Ларионова, посмотрев на часы.

– Ну, как скажешь, Захаровна! Я на тебя надеюсь, – Родькин открыл дверцу машины.

– Как просил, так и скажу, – успокоила она его еще раз, трогая автомобиль с места.

В зеркало заднего вида Лида заметила, как он сделал ей выкрутас ручкой. Через десять минут она заперла «Москвич» в гараже и поднялась в свою квартиру на третьем этаже. Захлопнув за собой дверь, Лида с истинным удовольствием сбросила в прихожей туфли и, пройдя в комнату, вплотную приблизилась к большущему зеркалу – это был единственный подарок Дунаева. Некоторое время она в застывшей позе смотрелась в свое отражение, потом повернулась к окну и стала медленно стягивать с себя платье вместе с комбинацией.

После прохладного душа она в одних плавочках закружилась по комнате, энергично растираясь махровым, или, как она его называла, мохнатым, полотенцем. Тело чудесно взбодрилось. Лида расхаживала по квартире почти нагишом и напевала: «Давай поженимся, давай поженимся…» – стараясь подражать певице Светлане Лазаревой. Потом включила импортный музыкальный центр, приобретенный совсем недавно, и, пританцовывая, закружилась на паласе. К сожалению, ее внешняя беззаботность не являлась аутентичным состоянием души: ощущение приближающихся неприятностей не покидало. «Этот дурак, Герасимыч, чуть не наболтал лишнего. Ишь ты, помнит он до сих пор, как я ревела у Олега на похоронах! Эта нелепая история и так перевернула всю жизнь. Уже давно у них бы выросли сын или дочь. Без детей плохо, но ведь сама так хотела, чтоб если были, то непременно лишь от него! Потом случилось два раза делать аборты, теперь и они не нужны стали… Что вообще лично мне требовалось для жизни? Перво-наперво, конечно, любимый человек: в этом заключается счастье для каждой здоровой женщины. Послушные дети, кухня с газовой плитой и минимум, как двухкамерный, холодильник с мороженой гусятиной вместо минтая. Ну и еще, лисий воротник и соболья шапка, которые бы он сам купил, да золотое колечко на пальце, даже когда стираешь белье вручную. Это большинству мужиков нужна только власть. Правда тем, что попроще, и она не нужна – им подавай лишь водку и баб. А так бы спросить у них, для чего им эта самая власть? Да для одного: пленить за столом их, женщин, и менять, менять и менять! Странная психология… Неужели в постели мы столь разительно отличаемся одна от другой? По-моему, им все равно, с кем лежать под одним одеялом. Разница для них только тогда, когда включаешь свет, но и то, от эгоизма и болезненного самолюбия. Какое из этого резюме? Пока я не застарела и не бью им по самолюбию, надо спешить».

Протяжный звонок прервал Лидины мысли. «Он!» – она метнулась в угол комнаты и сорвала телефонную трубку. Как всегда, голос желанного был глуховат, а когда он переставал говорить, она отчетливо слышала дыхание на том конце провода.

– Ты по-прежнему не считаешься и не советуешься со мной! – захлебываясь словами, заспешила она, когда он замолчал. – На все вопросы ты отвечаешь: так нужно, потом объясню! Раз за разом ты выкидываешь такие вещи, которые не укладываются в голове! Кому нужна эта странная и дикая игра в прятки, если ты уверяешь, что любишь меня?! – Лида всхлипнула и закончила: – Я боюсь за тебя…

– Все будет в норме, моя цветущая Лилия! – он всегда так ее звал. – Не позволяй себе лишних эмоций, поняла? На следующей неделе я сам тебя разыщу. Целую в губки.

После этих слов в трубке пошли частые гудки. Некоторое время она так и стояла, сжимая ее в руке, потом медленно опустила на аппарат. Пройдя в спаленку и повалившись вниз лицом на кровать, Лида тихо заплакала.

* * *

Яснов сверил свои часы с настенными: ровно семь часов вечера.

– Елена Владимировна, сегодня ведь суббота, – настойчиво напомнил он. – За раз все не переделать!

– У меня, Виктор Палыч, писанины много скопилось по угону мотоциклов. Да еще и обвинительное надо на Демирчана готовить, – отозвалась Обручева.

– Про то и говорю тебе, девушка, – подполковник затянулся сигаретой, – Просидишь здесь за этими кражами, мотоциклами и заключениями, пока все женихи не разбегутся. И день и ночь ждет тебя кто-то с цветами, а ты ни грамма сочувствия даже к себе…

– Не разбегутся, товарищ подполковник, – она слегка заалела. И уже вполне серьезно добавила: – Тот, кто любит, дождется, и терпения ему хватит, – Лена подняла на него глаза, отрываясь от своих бумаг.

Впрочем, Обручевой и впрямь пора было собираться, и она тотчас потянулась в сторону раскрытого сейфа, укладывая туда документы, и, к сожалению, не увидела той грустной улыбки, что пробежала по лицу Яснова. Вспомнив, что она обещала маме съездить к Сереже, она заспешила, тем более, что надеялась вкусно дома поужинать, чтоб не испытывать соблазна в гостях.

«Если судить по общим меркам, то Сережа очень даже положительный парень. Как пишут в объявлениях службы знакомств: любит домашний уют, вредных привычек не имеет», – рассуждая сим образом, Лена автоматически притормаживала на выбоинах в асфальте, а потом вновь резко поддавала газу своей восьмерке. Она одним глазом покосилась в сторону: подполковник, сидящий с ней рядом, тоже задумался о чем-то своем. «Несомненно, Виктор Павлович не даст себе права о чем-то догадываться, да и мне самой не понятно, зачем я затевала с Сережей это затянувшееся знакомство? Ради того, чтоб Виктор Павлович об этом знакомстве узнал, и я смогла прочитать его мысли? Глупо и несерьезно. Инфантильная я какая-то!»

Когда она свернула машину во двор его дома и направила прямо к подъезду, Яснов было запротестовал против «такого мещанства», как он выражался в подобном случаях.

– Спасибо тебе, Леночка! Но ты развращаешь подполковника милиции в период демократических преобразований излишними почестями! – пошутил он. – До понедельника! – Яснов захлопнул за собой дверцу автомашины.

Лена молча улыбнулась, кивнула ему головой и неожиданно для себя заглушила мотор. Яснов, уже заступивший на крыльцо своего подъезда, с удивлением обернулся. Она смотрела ему вслед, и глаза их встретились. Обручева запоздало сморгнула и поспешно завела двигатель. Восьмерка, как испуганная лошадь, рванула с места, да так, что ее колеса с пробуксовкой прошли по сухому асфальту, оставляя за собой две пунктирные черные полосы. Пацан, стоявший с велосипедом у соседнего подъезда, покрутил у виска пальцем.

«Во, дура! – рассуждала Елена, когда загоняла автомобиль в гараж. – Теперь Виктор Павлович наверняка подумает: «Психопатка и хулиганка!» А возможно, как раз все к лучшему: он ведь умный человек, догадается, что к чему! Точно, это хорошо, что у меня произошел такой срыв. Не хочу, чтоб он и дальше воспринимал меня только школьницей, какой запомнил когда-то, и теперь собирается вечно нести эту память, вовсе не замечая, как я смотрю на него!»

– Ну, слава богу, хоть один раз явилась вовремя! – воскликнула Татьяна Владимировна, открывая дочери дверь. Она приобняла Лену и, сама же, мешая ей раздеваться, заприговаривала: – Туфельки снимай; иди умывайся; что ты долго топчешься; пельмени вот-вот сварила; небось и Виктор Павлович сидел около тебя до конца…

– Почему около меня? – с надеждой поговорить на эту тему, зацепилась за слова дочь. – Каждый из нас в продиктованном обстановкой месте занимался своими функциями! – вычурно заявила она.

– Все равно, ездили-то вы вместе! – к ее тайной радости не унималась мать. – Неплохо было бы и Яснова пригласить на пельмени!

– С утра-то ты мне не доложила, что пельмени собираешься стряпать! Утром ты лишь одно сообщение и сделала, что Сережа звонил, ну и пожелание соответствующее высказала, – куснула она Татьяну Владимировну.

– Что-то ты взвинченная немножко? – в форме вопроса заметила мать, но, проявляя покладистость, добавила: – Впрочем, мы не ко времени затеяли разговоры: отец всегда злится, когда горячее на столе, а никто не спешит, – и она легко подтолкнула дочь в сторону ванной комнаты.

Свежая после умывания, в новом легком халатике, купленном всего лишь на прошлой неделе, Лена описала рукой полукруг, здороваясь с отцом. Они часто так с ним здоровались: она с размаху вкладывала ладошку в его крепкую грубоватую ладонь, и отец бережно пожимал руку дочери и улыбался.

– Мам, ты хоть сказала, когда братик от тети Виктории приедет! Что-то Андрюха у них загостил, тебе не кажется, а пап? – обратилась она за поддержкой к отцу, при этом первой выхватывая из общей тарелки пельмень и тыкая его в центр масленки.

– Приедет, как только старшая сестренка научиться подавать пример за столом, – заметила Татьяна Владимировна, отрезая кусочек масла и кладя ей на тарелку, стоящую под носом. – Кстати, Сережа звонил, – словно случайно спохватилась она.

– Ну… – скорее не нукнула, а промычала Лена, втягивая в рот горячий пельмень.

– Что, му?.. – передразнила ее мать. – Сказала, как ты и велела, что приедешь не позже десяти вечера.

– Зря сказала… устала я. Ты и говорить что-то, мам, стала как бабушка Вера: «Велела»… Съезжу, раз обещала, куда денешься!

– Ты будто повинность собираешься какую нести! – Татьяна Владимировна сердито отхлебнула из ложки бульон. Она всегда ела пельмени исключительно с бульоном, сама Лена – чаще всего со сливочным маслом, а папа в любом виде, в котором ему подадут – это зависело от того, кто их ему накладывал: если мама, то, значит, с бульоном, а если Лена, то без такового, как и себе. Однако при любой трапезе папа оставался неизменным себе: он абсолютно все ел с хлебом, по крайней мере это было действительно так, сколько помнила сама Лена, хотя однажды до ее ушей дошла реплика матери, адресованная отцу: «Теперь тебя приучили есть все подряд…»

Недовольная словами матери, а также собой, промолчав, Лена задумалась: во-первых, тащиться к Бобрышкиным придется автобусом, так как бензина практически оставалось на нуле, и завтра дай бог добраться на нем до заправки. Во-вторых, ей эта встреча с Сережей абсолютно была не нужна, так как для себя она уже твердо решила прекратить эти ненужные свидания. И остается лишь две причины, по которым к Бобрышкиным ехать все же придется: это чтобы сейчас все не выкладывать матери, пока она не объяснилась с Виктором, ну и еще из чувства приличия – честно и в глаза сказать Сереже обо всем.

С Сережей Бобрышкиным Лена познакомилась в Технологическом техникуме, где он преподавал черчение, а она прибыла туда расследовать одно мелкое хищение. Разговорились они совершенно случайно, а потом молодой мужчина в очках предложил ей сходить в цирк. Цирковое представление обещали со слоном и дрессированными медведями, а она так и вообще была в цирке лишь один раз, да и то в детстве. Короче, она согласилась, и вот потом их встречи растянулись на год. Так что, если бы Татьяна Владимировна в один прекрасный день заявила дочери, что сундук с приданным для нее готов, в этом не было бы ничего удивительного.

Покончив с ужином и поблагодарив мать, которая занялась мытьем посуды, Лена быстренько улизнула из кухни.

Включив в своей комнате маленький телевизор и время от времени подглядывая на экран, младшая Обручева стала нехотя собираться, чтобы, как она сама выразилась, посмотреть знакомый репертуар.

«А что, и на самом деле, вначале мы усядемся у него в комнате, затем он обязательно включит магнитофон, потом станет показывать уже опостывшие мне значки и наконец, рассказывая, где и при каких обстоятельствах он достал тот или иной, начнет примериваться, как дотронуться до моего плеча, да и то словно бы ненароком. А ведь знакомы двенадцать месяцев! За девять месяцев ребенок успевает появиться на свет! Вот и оказывается, что все хорошо в меру. А дальше… Дальше, Сережина мама, Лариса Евдокимовна, толстая, холеная женщина, пригласит нас к столу (Бобрышкины вообще очень поздно ужинают). Она так и скажет, не просто: идите ужинать или попейте чайку, а непременно: «Дети, прошу к столу». Но правда здесь в том, что это и в действительности будет стол по всем показателям. За ним Лариса Евдокимовна попытается скрупулезно рассказать все подробности, которые произошли с сыном на его преподавательской стезе, и несколько раз заострит внимание присутствующих на негативных явлениях, процветающих в преподавательской среде. Отец Сережи, Николай Николаевич, обязательно в течение всего ужина будет читать «Науку и жизнь», и разве что кот Лукреций внесет разнообразие в этот дом. Как только она усядется за столом, он раздобревшей, пушистой тушкой бабахнется гостье на колени, зная, что здесь его будут подкармливать прямо из рук. Лариса Евдокимовна станет конечно же ужасаться с умением провинциальной актрисы и не преминет подсунуть добрую дюжину салфеток – благо, что сосед по площадке работал в ресторане швейцаром и, таская их пачками, снабжал ими в достатке Ларису Евдокимовну за лишь двоим им ведомые услуги».

Тем не менее, прихорашиваясь перед зеркалом, Лене захотелось вздохнуть, но в комнате объявилась Татьяна Владимировна, и она раздумала это делать.

Уже облачившись в светло-голубой брючный костюм, Лена еще раз прошлась расческой по своим шелковым волосам и, вполне удовлетворенная собой, выбежала на улицу.

До автобусной остановки было недалеко. Она терпеливо дождалась «тройку» и уселась на свободном сиденье посередине салона. Народу в автобусе было мало, зато на следующей остановке в него шумно повпрыгивала компания молодых ребят, приблизительно лет 18 – 20-ти. Один из них был с гитарой в руках. Расположившись в кругу своих, на задней площадке, он ударил по струнам и, ни чуточку не фальшивя, приятным баритоном запел «Аэропорт». Песню эту уже года четыре как отпели, но здесь, в салоне автобуса, она была как нельзя кстати, ибо «тройка» как раз ходила в аэропорт. Сидящая впереди Обручевой пожилая женщина обернулась назад, и у нее оказалось такое возмущенно-сердитое выражение лица, что Лена не выдержала и прыснула в кулак. Лицо женщины дернулось и, враз изменившись, отпечатало на себе гримасу презрения. Она пронизывающим взглядом смерила Лену с головы до ног и, не удержавшись, сказала:

– Смеешься, бессовестная! А на вид-то вроде порядочная девушка. Совсем перевернулся весь мир! И по телевизору-то показывают такое, что стыд и срам! Ухватят эту гитару, что парни, что девки не разобрать, и туда-сюда по этой сцене, туда-сюда! – женщина очень уж энергичными движениями рук показала, как девки и парни носятся по сцене туда-сюда. – Вот они-то и в автобусе не могут проехать прилично, как все добрые люди! – наверное, она еще все надеялась на понимание со стороны девушки в брючном костюме. Но что поделаешь, если уже смешинка попала Елене в рот, тем более, что попутчица так комично жестикулировала, и поэтому она уже не просто прыснула в кулачек, а рассмеялась во весь голос, прежде чем что-то ответить.

По-видимому, это сценка привлекла внимание парней к девушке в голубом, потому что один, очень высокий, в вязанном пуловере, отделился от компании и приблизился к ней. Когда он наклонился в ее сторону, Лена заметила на его тонкой жилистой шее еле заметную цепочку с изящным крестиком.

– Девушка! – обратился он к ней. – Идемте в наш коллектив, ребята мы музыкальные, у нас будет вам веселей.

– Спасибо за приглашение, но мне выходить через остановку, где меня ожидает ревнивый жених, – пошутила она с лучезарной улыбкой.

– Тогда прошу прощения. Честное пионерское, обидно! – потоптавшись, он возвратился к своим, однако здесь же вернулся назад и протянул ей невесть откуда взявшуюся у них большущую фиолетовую астру. – Это вам!

– Спасибо… – Елена осторожно взяла цветок, поднимаясь с сиденья. Автобус начинал притормаживать – это была ее остановка.

– Девушка, вас как зовут!? – крикнул парень, когда она уже выскочила наружу.

Мотор с усилием заурчал, и тогда Лена вместо ответа приложила к губам кончики пальцев и послала ему воздушный поцелуй.

Пару минут ходьбы. Она стремительной птицей взлетела на нужный этаж и два раза звякнула в обитую черным дерматином дверь с овальной табличкой «36» и до неприличия здоровым глазком.

Послышались мягкие шаги, потом «неприличный» глазок потемнел, звякнула скидываемая цепочка, стукнула задвижка замка, и дверь отворилась.

– Ах, это Леночка к нам приехала! – с вполне искренней радостью заворковала Лариса Евдокимовна. – Сережа уже беспокоился, и мы с Николаем Николаевичем задумались, уж не обиделась ли на что…

Между тем Лариса Евдокимовна не стала дожидаться Лениных объяснений, а, закрыв дверь, увлеченно завозилась с цепочкой, с которой у нее что-то не ладилось. Елена достаточно изучила Сережиных родителей да и его самого, но и сие знание не избавляло её от скованности. Она молча сняла туфли и подала астру Сереже, который наконец догадался, что это она, и вышел встречать. Первоначально цветок предназначался его маме.

Бобрышкин-младший провел невесту к себе в комнату и, обходя ее то с одной, то с другой стороны, выразил таким образом свою радость по поводу состоявшейся встречи, а затем сразу же сообщил «сногсшибательную» новость, что выменял вчера в клубе, почти даром, значок «35-летие Комсомольска-на-Амуре».

– Поздравляю! – не пытаясь скрывать сарказма, сказала Елена.

Сережа, видимо, понял, что допускает в своем поведении какую-то глупость.

– Я сейчас врублю музыку поинтересней, да? А потом ты расскажешь, как живешь, хорошо? – поспешно предложил он, поправляя очки.

– Хорошо, хорошо, – вынужденно улыбнулась она. – Но сначала ты расскажи, как у тебя дела, а то все звонишь и звонишь…

«Надоел уже!» завершила она в душе недосказанное, но все-таки застеснялась собственных мыслей и пожала его локоть. «Как-никак целый год вместе проходили в кино!..»

В ответ Бобрышкин сделал неловкое движение, похожее на то, что хочет ее обнять, но то ли Лена ошиблась, то ли его вспугнула Лариса Евдокимовна, заглянувшая без стука в комнату и сообщившая, что ужин будет через пятнадцать минут на столе; во всяком случае, последующие события развертывались по знакомому гостье сценарию. Сережа часто и подолгу перематывал магнитофонную ленту, а она в одиночестве скучала на диване. А потом он не выдержал и полез в письменный стол, где у него хранилась коллекция значков. Лена безразлично перебрасывала знакомые поролоновые листы альбома, на которых крепились металлические миниатюры, и думала-гадала о том, чем сейчас занимается Яснов. Ей почему-то представлялось, что он жарит в этот момент яичницу в своей холостяцкой квартире и при этом поминутно заглядывает в комнату, где по телевизору показывают хоккейный матч. «Нет!» – укротила она неудачное воображение, в сегодняшней программе хоккейного матча не было – это Обручева знала точно.

– Сереж, ты знаешь, – вдруг очень серьезно заговорила она, – тебе здорово подходят очки…

– Неужели, Лена? – откровенно удивился он. – Раньше ты этого не говорила, – Бобрышкин близоруко прищурился.

– А я только сегодня разобралась во всем до конца. Понимаешь?

– Нет, не совсем, – с неприсущей ему уклончивостью отозвался он.

– Я попробую объяснить. Дело в том, что до какого-то времени мы, каждый по-своему, пребываем в очках. Одни на всю жизнь так и проходят в розовых очках-окулярах, другие в черных, третьи в голубых, – она заглянула ему в лицо. – Я не знаю, какого цвета стекла моих очков, зато я поняла, что они искажают действительность, а с нею и того, кого я, может быть, мечтала увидеть, поэтому я вынуждена их снять.

В это время в дверях показалась Лариса Евдокимовна. В светлом, чуть ли не в белом халате, охваченном красным поясом поверх ее могучей фигуры, она предстала для сына в этот момент как спасательный круг.

– Сереженька! Леночка! Все уже приготовлено, прошу к столу! – с этими словами, расплывшись в улыбке, она чуть ли не подарила им книксен.

– Мы потом договорим, хорошо, Лена? – он просительно посмотрел ей в лицо, первым вставая с дивана.

«Не лучше ли отказаться от этого высиживания за столом и до конца объясниться?» – подумала девушка, но вслух так и не решилась ответить отказом и поплелась за ним следом, ругая себя за слабость.

Заступив в зал, Лена поздоровалась с Николаем Николаевичем, который уже расположился за столом и, к ее удивлению, вместо «Науки и Жизнь» изучал «Науку и Религию».

Это незначительное обстоятельство здорово развеселило Обручеву. «Человек из сплошной науки!» – подумала она, осветившись естественной улыбкой и усаживаясь за стол.

– Ну как, девушка, ваши дела, как чувствуют себя родители? – без выражения и не очень внятно осведомился Сережин папа.

– Нормально, – лаконично засвидетельствовала Елена.

Николай Николаевич чинно кивнул и, видимо удовлетворенный ответом, снова уткнулся в журнал.

А вот за умение готовить Ларисе Евдокимовне следовало отдать должное. На этот раз на столе стояла жаренная утка с зеленью, да еще и под майонезом. Возле каждой тарелочки лежали серебряные вилка и нож и, конечно, неизменный стаканчик с салфетками. Как по предварительному заказу, лишь стоило гостье поудобнее усесться на стуле, кот Лукреций совершил свой коронный прыжок и завел неизменную песню «Мур-мур». Лена обрадованно погладила кота и, подумав, положила себе на тарелку кусочек утятины. Серебряным ножом от этого куска она отпилила кусочек и, незаметно положив его себе на ладошку, сунула под нос Лукрецию. Понадобилось немного времени, чтобы хозяйка заметила котово пиршество.

– Леночка, да вы что?! Какой ужас! У него целый день лежит колбаса! – Сережина мама всплеснула руками.

Чтобы подавить в себе смех от этой повторяющейся комедии и изменить ситуацию, Лена немедленно шлепнула пушистое создание по спине.

– О, господи! Неужто испачкалась? – Лариса Евдокимовна привстала со стула, протягивая гостье салфетки.

Николай Николаевич, оторвавшись от чтения, осматривался, пытаясь понять суть происшедшего.

– Лена, ты что, и в самом деле измазала костюм? – проявил озабоченность Бобрышкин-младший, только что истово раздиравший кусок утки, с глуповатым выражением на лице.

До окончания этой трапезы Обручева досидела с трудом. Вместе с Сережей они мыли над умывальником руки туалетным мылом, судя по навязчивому запаху, явно приехавшим из-за рубежа. Ей пора, пора было прощаться и договорить все напрямик, но, чтоб на это осмелиться, ей все еще не хватило какой-то малости.

– У меня что-то разболелась голова, и я буду собираться домой…

– Может, дать тебе цитрамон… – растерянно произнес Сергей. – У нас есть, он хорошо помогает.

– Спасибо, он не поможет… – Лена принялась обувать в прихожей туфельки. «Хотя бы сейчас попытался поцеловать или обнять в память о себе, – подумала она. – Нет, я не в чем не ошиблась, и прекрасно, что так заканчивается!»

Наступал решающий момент, и Сережа окончательно помог этому.

– Лена, мне грустно, что ты уходишь… что же ты так… Обожди, я сейчас позову маму…

– И папу… – жестко добавила она. – Сережа, ты больше мне не звони, хорошо? – и объяснила: – Мы не подходим друг другу. Рассуждать об этом долго и ни к чему. А главное, я люблю другого человека! – мужественно закончила она.

– Ух! – облегченно выдохнула Елена на улице и вслух сказала: – Если дурак, то это на долго!

* * *

Утро. Понедельник. Центральное РОВД города Татьяновска.

После утренней оперативки, которую лично проводил полковник Аллегров и которая, на удивление, прошла быстро и без нахлобучек, Яснов и Обручева поднялись на третий этаж. Виктор Павлович конечно же помнил, как Лена в субботу удирала от его подъезда на своих «Жигулях». Однако удержался заводить разговор на беспокоящую его тему и сразу забрал деловую инициативу в свои руки.

– Елена Владимировна! Я хотел предложить четко распланировать наш сегодняшний день. То есть позвонить на Некрасовскую и вызвать для беседы человек десять: половина тебе, половина мне. Всего у них работает двадцать человек, а мы познакомились с начальником, бухгалтером, приемщицей, уборщицей и Лученком. Так что за день мы охватим почти всех, за исключением командированных. Ну и на всякий случай возьмем на заметку этих, со стороны: Нестеров – раз, Костромская и Иванова – два.

– Согласна, товарищ подполковник. Но мне не дает покоя эта злополучная 95-ая страница, где пропущен Дунаев. Пока Лесков развернется – а там вообще неизвестно, как будут подходить эти люди, – я составлю себе списочек на всех с 95-ой страницы, включая и Дунаева, и с этим списочком спущусь в паспортный, чтоб нам знать заранее, все ли на месте и не сменили ли адреса. Не отыщем интересных биографий с этой страницы – возьмемся за 96, 121, 122-ую.

– Годится! Я исчезаю к себе и звоню Лескову, а ты, значит, если что, находишься в паспортном.

Обручева осталась одна и, отпирая сейф, подумала с замиранием сердца: «Догадался или не догадался, отчего я в субботу дала стрекача?! Явно подозрительно он молчит. И с утра: Елена Владимировна!»

Выписав на отдельном листочке пять фамилий: Копров, Яшин, Дунаев, Алексевичюс, Грибкова, она вновь спрятала в сейф книгу регистрации работающих и покинула кабинет, направляясь в паспортный стол.

– Привет, Иринка! – сказала Обручева, сидевшей там девушке в форме младшего лейтенанта, светловолосой, крепенькой и круглолицей, которая неизвестно где отыскала допотопную чернильную ручку с открытым пером и сейчас что-то царапала ей на бумаге.

Девушка подняла голову, затем тряхнула соломенной челкой и радостно округлила глаза:

– Ленок, неужто ты?! И как это про нас прямо с утра следственный отдел вспомнил? Вы ведь там на переднем фронте борьбы с мафиози, а мы так, канцелярские крыски…

– Да ладно тебе, Ирин, заприбеднялась! Я к тебе по срочному делу, вот и прилетела с утра пораньше. Помоги по блату отыскать этих людишек, а? – Лена, подбоченясь, уперлась рукой о стол.

– Пойдем тогда сразу до картотеки, заодно поболтаем, пока я ищу, – охотно согласилась Ирина.

– Дополнительных приглашений не требуется! – обрадовалась Обручева. – Сейчас ты как главнокомандующий! О, вспомнила! Сегодня мама мне обещала пару билетиков на «Сыщики и воры» в 22.15. Пойдем?

– Кому про любовь, а ей только бы воры да сыщики, – добродушно проворчала подруга, которая уже забралась в картотеку. – Собственно, я бы и на «Сыщиков» сходила, но сама говоришь, что билетиков пара, а он?

– Кто он? – Лена сделала непонимающее лицо.

– Ты что прикидываешься, Сережа твой, кто же еще! Или у тебя их десять? – Ирина на минутку оторвалась от своих карточек и заглянула подруге в глаза. – Ой, Лена! А у тебя и точно они лживые! – воскликнула она. – Вы что, поругались? Ну-ка, давай рассказывай! – приказала Иринка, оставляя картотеку.

– Ты про карточки-то не забывай! – подстегнула ее Обручева, пытаясь хоть как-то защититься.

– Есть, товарищ не страшный лейтенант! Но зубки ты все равно не заговаривай! Ну, рассказывай, живенько!

– А что рассказывать… – Лена потеребила прядку волос. – Сказала, чтоб не звонил. – Она помолчала и, решив в это время осторожно пооткровенничать с подругой, проговорила, как бы в задумчивости: – Думаешь, мы за год погуляли хоть раз с ним по-человечески? Разве что в кино бывали, а остальное время просидели в квартире за его дурацкими значками. И вообще, от ихней семейки нафталином пахнет! На дверях запоров, как в швейцарском банке! Говорок, исключительно на «будьте любезны», короче, меня и саму у них в доме книксен сделать тянуло. Там у Бобрышкиных один Николай Николаевич молодец: тот хоть не скрывает, что я ему до лампочки. Кстати, когда я в автобусе к Бобрышкиным ехала, там компания парней собралась, и один обалденно играл на гитаре. Так ты знаешь, одна тетка недовольная развыступалась, руками машет, и глазки злые-презлые, как у зверюшки. А потом мне один из тех парней, длинный-предлинный такой, цветок подарил! – похвалилась она.

– Ну и ты влюбилась, да, старушка? – высказал догадку подруга.

– Ты, моя милая, совсем того что ли? – Лена не поленилась разобрать волосы, чтобы недвусмысленно покрутить у себя пальцем поблизости с ухом.

– А что же тогда? С Серегой совсем или просто временное явление? – допытывалась подруга. – Вообще-то я тебе давно хотела сказать, хочешь обижайся, хочешь нет, но он мне не нравится. Теленкообразный какой-то…

– А чего обижаться, ты в самую точку его охарактеризовала, если за год мы с ним не поцеловались ни разу!

– Да ну! – изумилась Ирина, округлив глаза. – Врешь ведь! Целый год были знакомы и не целовались?!

– Вот тебе истинный крест! – побожилась подруге Елена.

– Тогда все правильно, нечего о нем и вспоминать! – коротко резюмировала она.

Какое-то время они помолчали. Наконец Иринка отыскала первую нужную карточку и спросила:

– А так, Ленок, если серьезно, то кто у тебя еще на примете? Крути, не крути, а в этом месяце тебе двадцать пять… Это мне еще всего двадцать три…

– Ох, Иринка-Иринка! Я уже восемь лет, как люблю одного человека! – неожиданно для самой себя призналась Обручева, – Только кажется, это все пустое… Он даже не догадывается об этом!

– Ничего себе новости, я буквально в трансе! Восемь лет любит, и никто об этом не знает! Он что, женат, или у вас безответная любовь? Платоническая, как ее по-литературному называют, – младшая лейтенантша опять позабыла про карточку и подалась к подруге вперед.

– Не знаю… – обронила Лена, вдруг залезая с ответом под черепаший панцирь.

– Да ты признайся мне, дура, легче станет! Я ведь не побегу на площадь Октябрьской Революции всем рассказывать! А хочешь, я сама с ним поговорю! – решительно предложила Иринка. – Еще не хватало, чтоб такая красотулечка сохла по ком-то!

– С ума сошла! Никто ничего не знает. Даже я сама…

– А Татьяна Владимировна догадывается о чем-нибудь? – избрала подруга другую тактику.

– Этого я больше всего и боюсь! Я даже представить себе не могу, если мама узнает… А насчет Бобрышкина я ей уже намекала, что гулять с ним дальше сандалии жмут.

– Ладно, – совсем внезапно усмирила свое любопытство Иринка. – Заинтриговала ты меня основательно, но до кино я потерплю. А то в кино не пойдем! – по-детски пригрозила она, при этом быстро вынув из ячейки последнюю карточку и, взглянув еще раз в принесенный подругой список, удовлетворенно прихлопнула по столу ладошкой. – Всех нашла, кроме Дунаева! – сообщила она.

– А Дунаев куда подевался? – проявила нетерпение Обручева.

– Садись тут за столом, выписывай пока этих, – посоветовала Ира. – Не знаю пока, куда он исчез. Или уехал куда давно-предавно, а может, убили… Что, сейчас мало людей пропадает? – она вновь заглянула в ее список, – Это у тебя не бичи какие-нибудь?

– А что, если он действительно умер? – медленно проговорила Лена, осененная нехорошим предположением. – Тогда как?

– А что как! Нужные справки я тебе наведу через ЗАГС. Лишь бы там оперативно сработали, но я их пошевелю.

В помещение вошла начальник паспортного стола и увела за собой Ирину. Обручева аккуратно выписала из карточек себе на бумагу нужные сведения на Копрова, Яшина, Алексевичюса и Грибкову и через вестибюль направилась в кабинет к начальнику отдела уголовного розыска. Около двери подполковника топтались двое каких-то мужчин. Лена окинула их быстрым взглядом и без стука проникла в апартаменты Яснова. Там, кроме хозяина, еще находились трое незнакомых типов; они собрались уже уходить и сейчас в три пары глаз с любопытством уставились на молодую женщину в милицейской форме.

Когда они наконец удалились, Обручева присела на стул, а Яснов сказал:

– В общем, у этих троих железное алиби. Контора Лескова, оказывается, принимает долевое участие в строительстве жилого дома, и эти товарищи ссылаются на множество конкретных свидетелей, с которыми они там работали в пятницу. Сейчас в коридоре – ты их наверно видела – стоят Родькин и Безродный. Мы считали, что они в командировке (помнишь, приемщица говорила, что Родькин самым последним получил у нее командировочные), да и Лесков подтверждал, что оба в Волнистом Яру, но вот факт налицо, что они в городе, зато сами проявили инициативу прийти к нам… У тебя есть новость, а то пусть они постоят в коридоре минут пять?

– Четверых в картотеке мы отыскали, а вот пятого не нашли. И кого бы вы думали? А того, что пропустила приемщица при переписывании книги!

– Дунаева?

– Его самого!

– Оч-чень интересно… – начальник УгРо почесал макушку.

– Особенно тогда, когда я ваши же слова вспомнила, что надо обратить внимание на всякого рода неординарные события, связанные с конторой и именами тех, кого случайно или умышленно пытались предать забвению, – как бы продолжила его мысли Обручева. – Из заслуживающих внимания событий в жизни скромной организации могут быть: пожар, арест коллеги, смерть (даже из весьма отдаленного круга лиц), любовные интрижки, в том числе и вокруг конторских красавиц. В нашем поле зрения их пока две: приемщица и Вера Елисеевна, причем в отношении последней следует сделать поправку во времени. Уборщица, мне думается, здесь не в счет, ну а с Грибковой нам еще предстоит познакомиться, – она кончила говорить и облокотилась на стол.

– Тогда, Леночка, поступаем так: я беру твой листок и проскакиваю по адресам всех четверых, а останется время – сам наведаюсь в ЗАГС. А ты пока занимайся с Родькиным и Безродным. Возможно, и кроме них кто-нибудь еще подойдет.

– Обязанности вы, Виктор Палыч, распредели вроде бы поровну, и все же осмелюсь спросить: почему именно вам надо мотаться по городу, а не мне? Вы, кроме прочего, еще начальник отдела, административное лицо. Неприлично, конечно, спорить со старшим по всем статьям, но я женщина… – одаривая его улыбкой, Лена неприкрыто кокетничала.

– Именно, Леночка, по этой причине, что ты женщина, а я мужчина, – внешне сохраняя серьезность и сдержанность, ответил Яснов, хотя и от улыбки, и от тембра ее голоса его сердца учащенно забилось. – Для мужского пола в разъездах как-то удобней. Глядишь, ненароком где и пивка кружечку перехватишь, – захитрил он, но здесь же решился: – В нашем коллективе ты такая одна: самая красивая и самая молодая. Так что, пока есть возможность, занимайся делами на месте и не забывай время от времени смотреться в зеркальце, чтоб вспоминать, что говорил тебе Яснов.

– Да ну вас, товарищ подполковник! Наговорили мне здесь миллион доводов, да еще и смутили, – следовательша и на самом деле покрылась легким румянцем.

– Работай, работай на месте! Все лишний раз хулиганы к тебе не пристанут… – подполковник пружинисто поднялся из-за стола, весь подтянутый и молодцеватый, сразу устремляясь к двери.

– Родькин, заходите, пожалуйста! Следователь вас ждет! – сказал в коридор Виктор Павлович и, когда тот бочком проскользнул в кабинет, плотно прикрыл за собой дверь с той стороны и заспешил в дежурку.

Родькиным оказался мужчина годов сорока, с ясно проступающими залысинами и несколько одутловатым лицом. Был он аккуратно выбрит, в отглаженных брюках и в неумело подглаженном пиджаке, уже по значительной части своей поверхности явно терпящим бедствие, но зато в абсолютно новой светлой рубашке, правда с бурым пятном на воротнике, посаженном, по всей видимости, совсем недавно. Неопределенного цвета глаза Родькина бегло, но вместе с тем цепко осмотрели весь кабинет и с забранного фигурной решеткой окна переметнулись на следовательшу.

Прежде чем пригласить присесть посетителя, Обручева заправила чернилами поршневую авторучку, а уж затем сказала:

– Присаживайтесь, пожалуйста, где вам удобно.

Удобней всего Родькину оказалось на стуле, что стоял напротив молодой следовательши с низким голосом. Те двенадцать стульев, что стояли в ясновском кабинете вдоль стен, он не удостоил своим вниманием.

«Когда следователь женщина – это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что добрей и доверчивей, а плохо, потому что дотошней и придирчивей», – принялся незатейливо рассуждать Григорий Иванович, но в это время лейтенантша заговорила:

– Григорий Иванович, что послужило причиной того, что вы сами, без вызова, пришли в милицию?

Мужчина довольно долго молчал, по всей видимости, совсем не предвидя такого вопроса, но наконец произнес:

– Так у нас говорили, что всех вызывать будут…

– Кто такое сказал вам конкретно?

– Да я и не помню, – он замялся. – Все говорили…

– Не беспокойтесь, это не плохо, что вы пришли, особенно если окажетесь полезны в раскрытии преступления. Я правильно поняла, что вы решили помочь нам?

Мужчина утвердительно кивнул головой.

– Тогда расскажите, где вы были в пятницу и чем занимались?

– Я находился в командировке в Волнистом Яру. Это Раздольнинского района. Мы были вдвоем с шофером, он стоит в коридоре и может подтвердить.

– Ну, подтверждений пока не надо. Когда вы узнали о совершенной краже и от кого?

– Сегодня утром от начальника узнал, как все остальные.

– Григорий Иванович, вы что, всего на два дня уезжали в командировку?

– Почему? Оформляли на три недели, да машина нас подвела.

–А каким образом она вас подвела?

– Сломалась, да и все.

– Что-то, Григорий Иванович, вы сами пришли, да не очень охотно отвечаете на мои вопросы, – высказав свое замечание, Обручева подумала: «С какой целью он начал с вранья? Из разговора с Лесковым, который происходил утром, стало случайно известно, что двое работников, Безродный и Родькин, почему-то болтаются по Татьяновску, вместо того чтобы находиться в Волнистом Яру. Сам Лесков об этом узнал в воскресенье от уборщицы, которая лично видела Григория Ивановича на базаре еще в субботу с какой-то девушкой или женщиной. Вот теперь и остается гадать, а ездили ли они в Волнистый Яр вообще? А пока, в данном случае, слишком уж интересно, что заставило Родькина среди первых спешить в милицию, да еще и по собственной инициативе?»

После затянувшейся паузы, и так как мужчина так и не отреагировал на ее реплику, она спросила:

– На чем вы добирались в Татьяновск из Волнистого Яра? Если мне не изменяет память, то это где-то сто десять километров!

– На чем же еще, если не на машине?

После такого его ответа молчание зеленоглазой следовательши основательно затянулись, и Гриша уже физически ощутил растущее в нем беспокойство. Еще с первых минут, после того как он переступил порог этого кабинета, Родькин проклял себя за то, что черт его дернул приволочься в милицию да, кроме того, и уговорить Безродного на такой же поступок. А ведь прежде, чем принять такое решение, Гриша всю ночь проворочался на постели, разрабатывая свой гениальный план. Узнав от ребят и от Нинки, что собираются проверять всех работников, чем те занимались в пятницу, он вознамерился предпринять ход конем, ясно осознавая, что его командировочное удостоверение – ерундовое алиби, если их с Безродным серьезно удумают проверять. Так он и сделал свой первый шаг к этому кабинету, пытаясь продемонстрировать свою гражданскую зрелость и тем самым сразу отвести от себя все подозрения. «Да, мол, действительно, мы были в командировке, но подвела машина, и мы вернулись. По приезду прослышали про беду, что постигла родную контору, и вот явились по первому зову родной милиции!»

– Естественно, Григорий Иванович, естественно, что добирались вы автомобильным транспортом, а не пешком топали. Мне нужно точнее: если на машине – то какая марка, какого она цвета, в какое время, а если автобусом – то каким рейсом и где ваши билеты? Ведь проезд вам оплатят. Вы, конечно, добирались на попутке… – зеленоглазая следовательша открыто усмехнулась.

– Именно на попутке, – автоматически подтвердил Родькин, а уж затем почувствовал, как от ее внимательного взгляда по его спине расползается холод. – Вы так и сыплете вопросами! – рассердился он. – Между прочим, хочу напомнить, что мы с товарищем прибыли к вам по собственной инициативе! Не посчитались с личным временем и со всем остальным, что намучились там с этой машиной до чертиков! До сих пор от суеты ноги гудят! Вы что, нас подозреваете?! – чуть не до крика возвысил он голос.

– Зачем так сразу, Григорий Иванович, да еще и с амбициями?.. – Обручева решила поиграть в кошки-мышки, чтобы поудобней уложить его на лопатки. – Здесь перед вами побывали трое ваших товарищей по работе, и никто не нервничал от наших вопросов. А как из задавать – это уж мои трудности.

– Да, извините, усталость, и, видимо, я не выспался, – вдруг резко изменил тактику Родькин. Внутренне он собрался в кулак, готовый к поединку, хотя энтузиазм, с которым он поначалу сюда шел, улетучился окончательно.

– Очень рада, что вы наконец настраиваетесь на серьезный разговор, – следовательша подарила ему обворожительную улыбку. – Вы вместе с шофером добирались в Татьяновск?

– Нет, он же не мог бросить машину…

– Скажите честно, когда вы возвратились из Волнистого Яра?

– В воскресенье, а время не помню, стемнело уже.

– То есть вечером, шестнадцатого числа? – уточнила Лена.

– Ну если воскресенье было шестнадцатое, то значит шестнадцатого, – съехидничал Гриша помимо собственной воли и лишь затем подумал, что наверняка себе же во вред.

– Ладно, приехали вы в город, добрались до дома, а дальше?

– Нет, я не заходил домой…

– А куда же?

– С подругой решил погулять.

– Григорий Иванович, вы или огромный шутник, или за дурочку меня принимаете! Только что говорили, что устали с дороги до чертиков и ноги гудят до сих пор! Да и действительно, пока пытались наладить машину, потом ловили попутку, наконец преодолели более ста километров, стемнело уже, а вы, конечно, голодный и небритый, – попыталась убедить она Родькина в нелепости избранной позиции. – Как-никак вам за сорок, и после такой неудачной поездки нет, чтобы спешить домой, вы гуляете до утра с какой-то подругой… Ну хорошо, как зовут вашу подругу и где она живет? Если вы сразу направились к ней домой – это еще будет правдоподобно.

– Нет, я не был у Нинки дома: она живет где-то у черта на куличках! – выпалил он очередную ложь, хотя женское имя Гриша не с потолка взял, а вспомнил в тот момент о пышногрудой, о том, как повстречались они в субботу на рынке.

– Вы Иванову Нину имеете в виду? – наобум сказала Лена и тотчас поняла, что попала в точку.

Лишь стоило Грише услышать эту фамилию из уст следовательши, как его мгновенно бросило в жар: «Следили! За мной следили! Надо срочно признаваться, что никуда мы с Безродным не ездили и крутиться как-то иначе. Точно эта крыса ничего толком не знает – если бы знала, то сидел бы уже я на нарах. Сказать, что случайно встретились с Нинкой, но что это меняет? За Нинку зацепятся, а там и на Яшина выйдут… Алик же и в тюрьме оторвет мне башку!»

И тогда Григорий Иванович почти заорал:

– Почему вы влезаете в мою личную жизнь?! Почему я должен рассказывать, где, когда и с кем проводил время?! Раз вы беспричинно мотаете из меня душу, то я ничего не видел, не слышал и ни черта не знаю!

– Давайте, начнем разбираться, – в полную противоположность посетителю тихо проговорила Обручева. – Есть общеизвестная истина: маленькая неправда порождает большую ложь. Я задавала вам простые вопросы, а вы начали путаться, что-то скрывать, вводить меня в заблуждение. А с какой целью что-то скрывать, если совесть чиста? Отвечай вы по существу, точно и честно, я бы наверняка не стала ничего переспрашивать и перепроверять. А теперь… – она беспомощно развела руками. – Да, в начале действительно все выглядело похвально: без приглашений прибыли в милицию, как бы проявляя чувство гражданской ответственности. Но вот ведь в чем дело, Григорий Иванович, – почти ласково продолжала Лена, – вас видели в субботу в Татьяновске… Столь упорно убеждая меня, что с обеда 14-го числа по вечер 16-го вы находились в командировке, вы вольно или невольно зарабатывали себе алиби на то время, когда в вашей организации произошла кража! Еще вы упомянули некую Нину, а когда я назвала ее фамилию, то заметьте, что вы и не подтвердили, и не опровергли меня, а принялись «брызгать слюной», дескать я, беспардонная женщина, влезаю в вашу личную жизнь. М-да … Сейчас я сомневаюсь и в этом, что вы действительно с Ивановой встречались, а не печатали фальшивые деньги с каким-нибудь Динозавровым! Как вы думаете, что остается мне делать в сложившейся ситуации? А ничто иное, как взять с вас подписку о невыезде, и тогда вы, Григорий Иванович, перейдете в разряд подозреваемых. В своих действиях я руководствуюсь презумпцией невиновности, а если бы это было иначе, я бы распорядилась поместить вас в ИВС, а проще – арестовать.

Минуту, а может быть две, Родькин находился словно в замороженном состоянии, но наконец, справившись с собой, быстро заговорил:

– Не надо никаких подписок, товарищ следователь! Я и так все объясню. Да, мы не были в Волнистом Яре: какой дурак ездит в командировку в пятницу! Получили мы деньги (это и Лида–приемщица подтвердит), машину – на прикол, прямо у Безродного во дворе, ну и выпили там понемногу да разбежались. Мать моя подтвердить может, что я все время дома сидел, когда контору обокрали.

– А откуда ваша мать и вы сами знаете, когда обворовали учреждение?

– Ну, я не так выразился, – он надолго закашлялся, а сам лихорадочно соображал: «Запутала, сука, совсем запутала! Черт с ней, с подпиской, лишь бы до дома успеть добраться вовремя, а мать что хочешь подтвердит. Безродный пусть рассказывает, что пожелает, а во сколько мы разошлись он не скажет, так как никогда на часы не смотрит. А дальше один путь – срочно вылавливать Яшина, и пускай придумывает, как быть!»

– Так-так, Григорий Иванович… Вынудила я вас приблизиться к правде? Расскажите, чем вы занимались в субботу?

– В субботу я посетил рынок, пивка попил, потом Нинку встретил. Вы не подумайте, у меня с ней ничего серьезного, а то припишите сожительство с малолетней… – наигранно забеспокоился он. – Девочки они, конечно, легкого поведения, но в компании поговорить с ними весело. Не хотелось мне себя компрометировать, но вам признаваться надо. Вы хоть и молодая, а хитрая! – Родькин на ходу менял заигранные «пластинки». – Знаете, шагаешь по городу с молодой под ручку, а люди оглядываются!..

Слушая этого гражданина, Обручева все более склонялась во мнении к тому, что перед ней один из мелких соучастников совершенной кражи, как раз такой, который никогда не погнушается прихватить в карман и бутылку спирта, даже если за минуту до этого положил в другой карман миллион. Но оснований для задержания Григория Ивановича у нее не было, зато была надежда, что такая мелкая рыбешка, как он, обязательно забьет хвостом на самой поверхности, и на эти брызги непременно подплывет кто-нибудь покрупнее. И оптимальный вариант в данном случае – это взять с Родькина подписку о невыезде.

– Я, если вам очень понадобится, Нинку-то в городе разыщу, она все подтвердит, – продолжал свое Гриша. – Не хотелось мне поначалу об этих мелочах говорить, да я не учел с кем дело имею, вот и расхлебываю теперь… Да-а-а… – он горестно покачал головой. – Целый детектив вы здесь раздули!

– Детектив, гражданин Родькин, вы раздували, а не я. Поэтому по своей профессиональной обязанности мне и пришлось искать в нем криминал. Но ладно об этом… Мы узнали, что вы работаете на Некрасовской аж с 1983-го года, и почти в одно время с вами туда же поступили работать Копров, Яшин, Алексевичюс и Грибков. Вы их помните?

– Хм… Кого помню, кого не очень, чтобы очень, – он замолчал.

– Возможно, кто-то из них и до сих пор заходит к вам на работу, по старой памяти, так сказать…

– Не-е… Их не видать и на горизонте, – при упоминании Аликовой фамилии у Гриши нехорошо защемило под ложечкой.

– Тогда расскажите, что помните хотя бы о Копрове и Яшине, – коротко попросила следовательша, нанеся ему дополнительный удар в то место, которое и само по себе не успело еще «отщемить».

– Разрешите, закурить, а то невмоготу уже! – попросил Родькин.

– Пожалуйста, Григорий Иванович! – любезно разрешила Обручева. – Мужиков вокруг много, и я      к табачному дыму привыкла.

Гриша по-быстрому вынул из кармана пачку «Опала», чиркнул спичкой и затянулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Девятка –металлический бачок для пищи

Вернуться