Наталия Терентьева
Птица, летящая к небу

© Н. Терентьева, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков:

итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.

Евангелие от Матфея, 10:16

Глава первая

Минуты тянулись длинной нескончаемой вереницей, застывали и никак не складывались в часы.

– Тина, Тина! Эй, Кулебяка! Кри-и-ис! – Плужин безуспешно пытался привлечь мое внимание разными способами. Шипел, свистел, звал на разные лады, шептал ерунду, бросал в меня ластиком, карандашом.

– Плужин, ты успокоишься? – Нина Ивановна, печатавшая нам тест, подняла голову от ксерокса. – Что ты хочешь? Тебя выключить?

– Себя выключи… – негромко, но внятно проговорил с последней парты Сомов, человек неуправляемый и опасный.

Нина Ивановна пропустила его замечание мимо ушей. Как и большинство учителей, она старается вообще не обращать на него внимания. Себе дороже.

Плужин наконец попал мне в голову карандашом, мне пришлось обернуться.

– У тебя тапки разные! – прошептал он.

– Плужин! – повысила голос Нина Ивановна. – Сейчас есть шанс повторить три последние темы, на которые будет контрольная. А ты чем занят? Что ты не успокоишься никак?

– Это… у Кулебяки… у Кулебиной ботинки разные, гы-гы-гы… – Плужин стал смеяться, оглядываясь, призывая и остальных к веселью.

Кто-то из мальчиков, не вдаваясь, в чем дело, тут же заржал. Сомов лениво выматерился, и почему-то в общем шуме его липкий бессмысленный мат был очень хорошо слышен.

Нина Ивановна цыкнула на всех сразу и, продолжая быстро раскладывать тесты по вариантам, мельком взглянула на него, на меня, перевела взгляд на мои ноги, я задвинула их как можно дальше под стул.

– Кулебина, помоги-ка мне тесты разложить. И посчитай народ, сколько на втором варианте сидит? Не пересаживаться! – прикрикнула она на девочек, которые, пользуясь заминкой, пытались быстро поменяться, пересесть так, чтобы оказаться в одном варианте с нашей отличницей, крупной, тяжелой Норой Иванян, единственным человеком, с которым я пока поделилась своими странными новостями.

Поделилась и жалею, потому что Нора, человек большой и добрый, но очень необычный, всё время смотрит теперь на меня долгим взглядом, в котором много жалости, печали, понимания, в общем, всего, отчего мне хочется свернуться в клубочек, закатиться под стул и совсем исчезнуть. Чтобы возродиться в новой жизни кем-нибудь другим. Не Тиной Кулебиной, у которой одна нога к четырнадцати годам оказалась короче другой. Или так – одна нога длиннее другой. Так позитивнее, мне пытался объяснить врач, который определил это и выписал мне носить особый ботинок, удлиняющий ногу и заставляющий своей тяжестью ее расти.

Мама моя пока просто отчаивается, плачет и ничего не объясняет. Папа же только повторяет: «Я в шоке, я в шоке», – и легко матерится. Папа всегда от слабости матерится, так говорит мама.

Мама моя человек верующий, а папа – нет. Маме ее вера не разрешает плакать и убиваться, потому что всё, что происходит на земле, даже самое плохое, это от нашего Бога, который лучше знает, кому что нужно, и за всем следит. Но мама всё равно плачет, потому что не может пережить мое неожиданное уродство.

Мама плачет и молится, просит прощения у Бога за слезы и недостаточную веру, а также просит за меня, чтобы у меня поскорее выросла вторая нога, если Бог сочтет это нужным, папа вздыхает и разводит руками, а Вова, мой старший брат, смеется. И мне советует смеяться, потому что это смешно, когда ты смотришь на свои ноги, а они разные.

Однажды в аэропорту, когда мы летели на Черное море, я видела женщину, у которой глаза были на разном уровне. Это было страшно. Я смотрела на нее, пока мама насильно не повернула меня к себе и не сказала: «Прекрати пялиться! Всё от Бога!» А я смотрела, потому что это было необычно, странно, страшно, и еще потому, что рядом с этой женщиной был ее муж, а сама она ждала ребенка, у нее был уже довольно большой живот. И я поняла, что, наверное, мама права.

Отношения с Богом и к Богу у меня очень сложные, потому что я нахожусь между двух враждующих и одновременно любящих друг друга сторон. Одна сторона – мама, главная в нашей семье. Другая сторона – папа с Вовой. Папа – тоже главный, но не во всем. Он тоже может заорать в ответ и часто не соглашается с мамой, но последнее слово – всегда за ней. И не потому, что она кричит громче папы – это на самом деле так, у мамы сильный звонкий голос, но это не самое важное. У мамы – твердые аргументы. А у папы только эмоции. Когда у мамы кончаются аргументы, она выкладывает козырь. Мамин главный и последний аргумент – это Бог. И с этим не поспоришь, потому что доказать, что Бога нет, папа не может. А мама встает на защиту Бога, как скала. И стоит до победы. Победа иногда наступает под утро.

Всю ночь мои родители ругаются, у них хватает сил и задора. Мы с Вовой десять раз засыпаем и просыпаемся – я не так крепко сплю, как Вова, поэтому просыпаюсь чаще и засыпаю труднее, а родители все ругаются. Потому что для папы все мамины аргументы – не аргументы. А для мамы – Бог во всем, и он для нее важнее всего.

Вот так они и живут. Сбоку – Вова, он умудряется не попадать под огонь, а посередине – я. Между Богом и землей, как я для себя это однажды определила. Потому что мама – с Богом, а папа – на земле. А я люблю обоих и, когда слушаю папу, верю ему, а когда слушаю маму – то ей. Папа знает всё или почти всё об устройстве нашего мира. Он учился на инженера и должен был прокладывать трубы, но работает водителем в какой-то фирме, развозит товары по магазинам и еще на огромном бензовозе, там работа не каждый день, но зато хорошо платят. Папа понимает, почему перышко медленно летит к земле, а камень быстро, знает все законы физики, астрономии, механики и всегда с удовольствием объясняет, если его спросишь. Мама лишь пожимает плечами, слушая наши разговоры, хотя сама она тоже когда-то училась на инженера, причем вместе с папой. Но ее знания утонули под огромной верой, спасающей ее в любой ситуации.

Моя мама не ходит в длинных платьях, не прячет волосы, не носит платков – только в церковь. Но строго соблюдает все посты и заставляет соблюдать меня, поскольку больше никого не заставишь. Раньше она заставляла и Вову, но, когда у него стали расти усы, он посты соблюдать перестал. Мама так и говорит: «Пока ты не закобелился, мне было с тобой проще». А Вова молчит и усмехается, нашел для себя удобную позицию – он просто молчит. Если я молчу, мама упорно добивается от меня ответа, а Вове дает подзатыльник и… оставляет в покое. Не знаю почему, может быть, больше его любит.

– Кулебина, а ты что расселась? Я же тебя позвала! – Нина Ивановна подняла на меня глаза, и в этих глазах было всё. И усталость от нас всех, и раздражение, и еще что-то, из-за чего я подальше задвинула ноги под стул и даже взялась руками за стол, интуитивно, конечно. Чтобы меня никто с моего места не сдвинул. Потому что аттракцион был обеспечен. Ведь Плужин уже всё проорал. Не все услышали, но некоторые очень заинтересовались.

Я молча смотрела на Нину Ивановну, хоть это было и непросто. Проще было бы сейчас раствориться, исчезнуть, стать маленькой и вылететь в окно. Или спрятаться в своем собственном кармане. Пиджак бы мой синий остался, а меня в нем нет, точнее, я сижу у себя в кармане, и меня никто не видит, никто надо мной не смеется, никто с любопытством не разглядывает мои ботинки. Один нормальный, обычный, черный, похожий на мужской, никакой, средний. А второй – огромный, на увеличенной подошве. Как будто обычный ботинок взяли и раздули во все стороны. И надели мне на правую ногу.

Я хорошо танцую. И я хорошо пою. Я занимаюсь в детском музыкальном театре. Я играю Герду в спектакле «Снежная королева». Точнее, нет. Танцевала. Пела. Занималась. Играла Герду. Позавчера мама долго разговаривала с нашим худруком и объясняла ему, почему я не могу заниматься. Я умоляла маму не говорить правду. Сначала она не соглашалась, говорила, что Бог все равно всё знает. Но я ей пыталась объяснить, что Бог – это одно, а наши – это совсем другое. Я так и не поняла, сказала ли мама Валерию Викторовичу правду. Мама отводит глаза, из чего я делаю вывод, что сказала.

Валерий Викторович может заставить сказать правду, потому что он учился на актера и может сыграть вообще всё, что угодно. И Герду, и Кая, и королеву, и зайчика, и разбойницу – всё. А уж вытянуть из моей мамы правду он наверняка смог. Главное, чтобы он теперь не рассказал это всем. Скажем, в назидание. Например, кто-то будет отвлекаться, болтать, сидеть в телефоне на репетиции, а он возьмет и скажет: «Что, захотел, чтобы у тебя ноги были разные, как у нашей звезды? Вот звездила, и теперь где она? Дома кукует!» Он за словом в карман не полезет, он сам так всегда говорит.

Я, конечно, никакая не звезда и никогда не «звездила», но не все были рады, что во втором спектакле подряд я играю главную роль. На каждую главную роль в спектакле Валерий Викторович устраивает «кастинги», мы целый месяц «пробуемся» на роли. Он снимает это на пленку, потом смотрит дома и еще вместе с нами. Смотреть это так смешно, что педагог из соседнего кабинета приходит к нам с возмущенным лицом и строгим выговором, а Валерий Викторович обнимает ее и, что-то нашептывая, уводит обратно к ней в кабинет. Он довольно симпатичный, хоть и немолодой человек, ему точно есть сорок лет. И некоторые наши самые старшие девочки пытаются с ним переписываться «ВКонтакте», хотя видят его на занятиях четыре раза в неделю.

Мы с нашими спектаклями ездили и в Тамбов, и в Тулу, и уже два лета подряд собираемся поехать в Париж. В прошлом году опять чуть не поехали, но продолжилась эпидемия, и наши гастроли отменили. А так бы мы обязательно поехали. Мой папа говорит, что он не уверен, что нас кто-нибудь ждет в Париже с нашими двумя новогодними спектаклями, а мама одергивает его, напоминая, что все равно билеты на самолет такие дорогие, что вряд ли я поеду. Но это всё теперь в прошлом.

– Кулебина? – Нина Ивановна отложила тесты и смотрела на меня. Брови ее, как в цирковом номере у клоуна, ползли и ползли наверх и никак не останавливались.

Я закрыла глаза и представила, что я – в далекой-далекой стране, где все умеют летать. И я сейчас лечу – над морем, легкая, воздушная. Я еще закрыла руками уши, чтобы ничего не слышать.

Я почувствовала, как кто-то толкнул меня в плечо, и открыла глаза. Нина Ивановна подошла ко мне и встала близко. Это такой прием. Трудно не подчиниться, когда учитель стоит рядом и нависает над тобой. Понятно, что он тебя не ударит по-настоящему, не раздавит, не сметет со стула мощной звуковой волной… Хотя – как сказать… Именно Нина Ивановна может и очень громкие звуки издавать, у нее мощный низкий голос. Но сейчас она, пихнув меня, заставив открыть глаза, сказала тихо и вкрадчиво:

– Что с тобой? Тебя отвести к врачу?

Нормальный человек на такой вопрос скажет «нет», потому что никакого врача у нас нет, есть фельдшер, человек, которого боятся все. Просто так от него не выйдешь. Он заставит любого раздеться до трусов, чтобы убедиться, что на теле нет сыпи и пятен, говорящих об остром инфекционном заболевании. Если пятен нет, а ты жалуешься на что-то, он заставит выпить большую белую таблетку, которую невозможно проглотить целиком, и прожевать тоже невозможно, она не раскусывается. Никто не знает, что это за таблетка, но давились ею многие.

Еще ходит много разных слухов: кому-то он якобы ставит клизму, – кладет человека на кушетку, говорит: «Ну-ка, перевернись на живот, нет ли у тебя высыпаний на спине?» и – р-раз! – ставит огромную клизму… Что происходит с человеком дальше – можно спросить у наших мальчиков, они это точно знают, расписывают в деталях, наверное, кто-то из них точно попадал в такую ситуацию. Но кроме огромной клизмы есть и другие страшные вещи. Кому-то он делает укол в плечо, рука синеет или даже чернеет, и потом невозможно неделю поднять руку, кого-то заставляет пить воду, похожую на ту, что из луж пьют бродячие собаки и кошки, вроде как это вода с размешанным углем, а вроде и грязь…

Я была у него только один раз и убежала. У меня в прошлом году заболела голова, я пожаловалась на уроке английского, а учительница возьми и отведи меня к фельдшеру, потому что в тот день все подряд врали про голову, и ей это надоело.

Я к тому времени про фельдшера уже всё знала. Но когда оказалась вблизи, почувствовала густой запах лекарств, увидела его странное, темно-желтое лицо с большим количеством выбоин и пятен, как будто на его лице пробовали разные техники грима (я видела такие фотографии в Сети), услышала хриплый булькающий голос, то нервы мои сдали.

Он сказал: «Раздевайся!» Я кивнула, наклонилась, как будто чтобы снять туфли. Он стоял рядом, не отходил. Тогда я на самом деле сняла туфли, стала копаться, расстегивать блузку. А он, убедившись, что всё в порядке, отошел к столику, чтобы взять какие-то инструменты – загремел чем-то, залязгал… Зачем нормальному врачу лязгающие инструменты, если ты жалуешься на боль в висках? А я подхватила туфли и рванулась к двери. Конечно, он бросился за мной. Но шансов у него не было, я оказалась гораздо проворнее.

Мы часто в театре делаем такие упражнения – бегаем по нашему залу и ловим друг друга. Валерий Викторович говорит, что это развивает внимание и чувство партнера и что все великие актеры так начинали свою карьеру – часами ловили друг друга на занятиях по актерскому мастерству, вырабатывали «чувство локтя». Фельдшер булькал и хрипел мне вслед, но я, не оборачиваясь, понеслась по коридору, и поймать он меня не смог. Тогда я еще могла нестись как ветер. А теперь – только представлять, что я перышко и лечу.

Поэтому на вопрос Нины Ивановны, не отвести ли меня к врачу, я помотала головой.

– Не понимаю языка глухонемых, – четко отрезала Нина Ивановна.

– Нет, – ответила я как можно более нормально, чтобы она перестала думать, что со мной что-то не в порядке.

– Хорошо, – кивнула Нина Ивановна.

На мое счастье, она решила провести на этом уроке тест, а тест – это святое, она сама всегда так говорит. Тест отменяет все войны, скандалы, разбирательства. Тест на время примиряет врагов, потому что у Нины Ивановны пересдать нельзя. По всем предметам можно, а по русскому – нельзя. А у нас есть люди, которые и сами убьются за свои пятерки, и других убьют. Как будто от их пятерки зависит будущее планеты, так говорит мой папа. Мы с Вовой учимся на двоих на четыре с плюсом. Когда Вова еще учился в школе, он маме на вопрос «Как оценки?» всегда отвечал: «Три-и-и… четы-ы-ре… пять!!!» И мама смеялась. У Вовы в школе пять было только по физкультуре. А у меня – по математике, несмотря на мое увлечение театром, и еще по литературе, потому что я обычно читаю сами произведения, а не краткое содержание, и Нина Ивановна это ценит.

Мама не очень переживает о наших пятерках, особенно о моих, ее больше волнует, чтобы Вова удержался в своем «универе». Он не смог поступить на бюджет, потому что экзамены в школе сдал плохо. Но нашел «универ», где был совсем низкий проходной балл и небольшая оплата. Туда ездить неудобно и нет общежития, но ему и не надо. Зато есть военная кафедра для тех, кто сможет на нее поступить – пробежит на время, отожмется. Вова собирается следующим летом начать тренироваться. Иначе его после учебы заберут в армию. А Вова, по мнению мамы, совершенно не готов взять в руки оружие. Это тоже старый спор мамы с папой.

Папа настаивает, что Вова должен «стать мужиком», послужить, помаяться в казарме. Сам папа служил, причем в морской пехоте, и забыть этого не может. У нас висит папина фотография в форме и раз в год он встречается с товарищами, чтобы «вспомнить, вздрогнуть и обмыть», как выражается папа. Но мама говорит, что времена другие, что всё очень страшно и что папа ради красного словца готов рисковать сыном.

Я понимаю, что истина, как обычно, в их спорах где-то посередине, но середину эту определить не могу. Я знаю, что когда я найду, пойму и сформулирую середину в родительских спорах, я стану взрослой. И тогда уже никто мне не сможет сказать: «Сядь и сиди молча!» или «У нас вообще-то пост, не надо пялиться на мясо!.. Ты забыла, что сегодня среда? Какой еще омлет? Постный день!», или: «Я решила Валерию Викторовичу сказать правду о твоей ноге, зачем лгать хорошему человеку!» Может показаться, что я всё время спорю именно с мамой. Или это так и есть? С папой легче, потому что папа проще относится ко многим вещам и не вникает так глубоко, как мама.

Когда я была младше, некоторые родственники и знакомые родителей постоянно задавали мне два вопроса: кем я хочу быть и кого больше люблю, маму или папу. Наверное, они просто не знали, о чем еще спросить. До какого-то времени я пыталась отвечать, хотя оба эти вопроса очень сложные и очень странные. А потом перестала. Вдруг поняла, что не важно, кем я хочу стать. Вряд ли меня спросят об этом, когда надо будет поступать. И ответить честно, кого я люблю больше, я тоже не могу. Потому что иногда я больше люблю маму, когда меня отсылали летом в лагерь, или родители уезжают на выходные на дачу, оставляют нас с Вовой одних, я с самого первого дня начинаю скучать почему-то именно о маме. А когда я дома, то, конечно, я больше люблю папу, потому что он меня не пилит, не ругает, не заставляет поститься, молиться, не подходит сзади с внезапными проверками и не отнимает телефон на два дня, застав меня с ним в неположенное время, когда я должна делать уроки.

Хотя у меня в телефоне даже нет Интернета, я могу лишь писать смс Норе Иванян и читать ее длинные, путаные ответы, в которых она рассказывает о своей непростой жизни отличницы и дает мне советы. Я знаю, что она всегда относилась ко мне искренне, когда я всё свободное время проводила в нашем театре и училась так себе, и сейчас, когда я вдруг стала пугалом для наших мальчиков и кошмаром для самой себя, она наверняка будет на моей стороне.

После русского, который закончился как-то неожиданно (почти никто не успел доделать тест, и Нина Ивановна, заранее отругав нас за неисправляемые двойки, которые снизят ей самой зарплату, собрала листочки и выгнала нас из своего класса), ко мне вразвалочку подвалил Сомов.

– Чё это у тебя? – ухмыляясь, спросил он, затянулся, выпустил облачко вонючего, почти бесцветного дымка из айкоса и поддал носком своей бело-голубой спортивной кроссовки по моему большому черному ботинку.

Я постаралась молча проскользнуть мимо него. Не знаю как, рядом оказался и Плужин.

– Гы-гы-гы! – стал он ржать и показывать на мой ботинок другим мальчикам, как будто на экскурсии. – Зырьте, пацаны!

Их смёл поток старшеклассников, которые стали выходить из соседнего кабинета, а я, подхватив рюкзак, юркнула на лестницу и побежала вниз – насколько я могу теперь бегать в этом уродском ботинке. В уродском, проклятом, чудовищном ботинке, из-за которого я теперь – изгой. Ведь пока ботинка не было, никто ничего не знал. Никто не замечал моего прихрамывания, и оно мне почти не мешало. Так, чуть-чуть – я стала очень быстро уставать – от бега, от танца, просто от жизни. Прошла по улице до школы – устала, взбежала по лестнице – устала… Но всё равно это было гораздо лучше, чем сейчас.

До конца учебного дня оставалось два урока – география и физкультура, от которой я теперь освобождена. Я понимала, что надо развернуться и пойти обратно. Потому что прогулять географию – себе дороже. С нашей географичкой шутки плохи. Один раз в чем-то провинишься – наживешь себе врага надолго. Причем я знаю, что некоторые девочки умудряются как-то с ней дружить. Шепчутся с ней, переглядываются, улыбаются со значением, когда географичка рассказывает какие-то школьные истории – она обычно всё обо всех знает. Я же не знаю, как к ней подойти, и, наверное, не очень хочу знать, иначе давно бы научилась.

Таисья Матвеевна, наша географичка, – странный человек. Однажды мне приснилось, что она выкалывает мне глаза. И это было не просто так. Таисья может взглядом остановить драку в коридоре или одним словом или вопросом так тебя хлестнуть, что ты долго будешь снова возвращать свое обычное самочувствие и место в классе. Мне пока не доставалось. Иногда она выбирает себе неожиданную жертву. Я пытаюсь понять ее логику – кого же именно она уничтожает и за что. И это не всегда очевидно. За грубость и мат? За «расхлебанный» вид, как она сама выражается? За неподчинение? За нелюбовь к предмету? Но вот Сомова, к примеру, она не трогает. А Сомов откровенно презирает и ее, и ее предмет, и всех учителей вообще.

И при этом Таисья Матвеевна мне нравится. Как это может быть? Я ее боюсь, и она мне нравится. Чем? Я пыталась это понять. Силой, наверное. Она идет по коридору, и от нее во все стороны расходится особое силовое поле. Можно тихо ржать, и строить рожи за ее спиной, и показывать неприличные жесты – так делают некоторые мальчики, чтобы доказать, что они ее не боятся. И всё равно они тоже попадают в ее поле. И оно их меняет. Шепотом материться и трусливо показывать средний палец, пока Таисья движется по этажу, окидывая зорким взглядом всё вокруг, – это еще не победа. Победа – это выдержать ее взгляд. А взгляда Таисьи выдержать не может никто.

Я встала в углу на первом этаже между поворотом в маленькую учительскую раздевалку и кабинетом ОБЖ, где было тихо, и пыталась убедить себя, что мне нужно пойти наверх и высидеть географию. А что, если Плужин продолжит тему моей ноги и ботинка, и Таисья услышит, заинтересуется? Я не могу сказать, что она меня очень не любит, это будет неправда. Скорее, не выделяет. И это самое прекрасное, что может быть во взаимоотношениях с нашей географичкой. Пришел, посидел, получил свою четверку и ушел. Ее глаза тебя не испепелили, слово не уничтожило. Да и вообще. География – интереснейший предмет. И я иногда думаю – не стать ли мне географом. Не знаю точно, что делают сейчас географы, когда открыты все острова на Земле. Но ведь тайн всё равно очень много. Про океан и его глубины, к примеру, мы по-прежнему мало знаем. И мало знаем про те места, где нет исторических достопримечательностей или хороших пляжей, где просто живут люди, у которых другой язык, другие песни, другая еда, другие боги. Таисья часто нам говорит, что интересно может быть везде, главное, смотреть на мир, а не в свой собственный пупок.

Мои размышления прервал Константин Игоревич, учитель ОБЖ, который подкрался незаметно и дунул мне в ухо. Два или три года назад он окончил нашу школу, поступил в институт и сразу вернулся уже учителем.

– Ты что здесь прячешься? А?

Я молча проскользнула мимо него. У нас ОБЖ первый год, все считают, что это самый глупый предмет, но зато преподаватель отличный, потому что молодой и веселый. Я решила сейчас ничего ему не говорить. Я видела, так иногда делают некоторые старшие девочки. Молча улыбаются, накручивают волосы на палец. Молчать и улыбаться – это ведь не хамство? Может, человек не знает, что сказать.

Константин Игоревич не стал за мной гнаться, два раза крикнул вслед: «Как фамилия? Как фамилия?» Все говорят, что, как только он окончит институт, он станет завучем, наверное, потому что он всегда участвует во всех школьных конфликтах и разбирательствах. Мою фамилию он сейчас почему-то забыл, хотя на прошлом уроке смеялся, что мне с такой фамилией нужно обязательно изобрести вечный двигатель или хотя бы вечный самокат, чтобы у него не отлетали колеса на второй день. Я не стала его поправлять, что у меня «е», а у изобретателя «и» в фамилии, потому что учителей вообще лучше никогда не поправлять, если не хочешь нажить себе врага. Это нам объяснила еще в пятом классе Нина Ивановна, когда Нора Иванян подняла руку и сказала, что ее полное имя не Элеонора, а Нора. И ее назвали в честь героини какой-то знаменитой пьесы. А Нина Ивановна засмеялась, сказала: «У-у-умная…» и невзлюбила ее.

Я стала подниматься по лестнице, увидела в пролете между вторым и третьим этажом Плужина. И он меня увидел. Я поняла, что на сегодняшний день – я самая лучшая приманка для Плужина. Ему нужно во что-то играть, и сегодня он играет в то, что смеется надо мной.

Я только что читала книгу о норвежской девочке, которая потеряла один глаз и всю семью, у нее осталась лишь собака. Девочку почему-то не забрали в приют или в другую семью, она жила одна, собака везде с ней ходила, даже в школу, терпеливо ждала ее у дверей весь день. И над той девочкой смеялись и травили ее, старались подходить с той стороны, где у нее нет глаза, и строить рожи, показывать неприличные жесты.

Когда я читала это, я еще не знала о своем собственном уродстве. И я думала, что наши так никогда себя вести не будут, не знаю почему. У нас вообще-то веселый и довольно дружный класс. Портит всё Сомов, сидит на последней парте и портит. И потихоньку начали портиться и другие мальчики.

Вот, например, Плужин. Он недавно стал расти вверх и очень меняться. Раньше он иногда приходил к нам во двор со своей таксой, и мы вместе гуляли. Мне даже казалось, что я ему нравлюсь. Он посылал мне всякие картинки «ВКонтакте» – это было счастливое время, у меня был старый Вовин телефон, в котором был Интернет, и я могла общаться со всеми друзьями. Однажды Плужин пришел на спектакль со своей младшей сестрой, где я играла. И потом тоже посылал мне большие пальцы и мишек с сердечками. Кто бы мог подумать, что именно Плужин будет сейчас доводить меня и смеяться над моим ботинком.

Я в нерешительности стояла в гардеробе. Уйти? Остаться? Как уйти? Если уходить, то прямо сейчас. Пальто у меня серое, скромное, это важно, в нем легче незаметно проскользнуть мимо охранницы вместе с пяти- и шестиклассниками, у которых уже закончились уроки. Старших она всех останавливает и спрашивает, куда они, собственно, идут. Ни одного не пропустила. Вот только что на моих глазах остановила двух высоких парней. Остановит меня – начнется всеобщее веселье. Уж охранница точно разглядит мои ботинки и начнет привязываться.

Я увидела в углу валяющиеся черные балетки, старые, поношенные. Вряд ли их выбросили. Кто-то принес на дополнительные занятия и потерял. Не слишком раздумывая, я быстро взяла эти балетки. Через урок верну их обратно, на это же место. Всё равно все дополнительные – вечером. Это же не воровство? Думаю, что нет.

Врач сказал никогда не менять ботинки, я и на улице, и в школе должна в них ходить, у меня пока всего одна пара, внесезонная, а мне заказали еще одну, летнюю, которую я буду носить и дома. А пока, приходя домой, я три дня уже как тщательно мою подошву и снова надеваю эти проклятые ботинки, из-за которых у меня теперь жизни в школе не будет. Интересно, а зимой как? Не хочу даже думать пока про зиму. Но ведь сплю я без ботинок? Значит, их все-таки можно снимать. Врач сказал: «Если будешь снимать – всё!» Что – всё? Я так поняла, что моя маленькая нога расти не будет, а будет расти только большая, и разница между ними станет всё больше и больше. Но за сорок пять минут ничего не изменится, можно просто представить, что я сплю.

Балетки пришлись мне впору, легко налезли. Свои ботинки я сунула в какой-то полупустой мешок и повесила на крючок. Всё, теперь пусть Плужин и Сомов попробуют мне что-то сказать.

Перемена закончилась быстрее, чем я рассчитывала. Пока я раздумывала, шла по лестнице вниз, разговаривала с учителем ОБЖ, меняла ботинки на чьи-то балетки, пятнадцать минут и пролетели. Звонок зазвенел, когда я была между первым и вторым этажом. Я попробовала припуститься бегом, но то ли балетки были слишком маленькие, то ли я так привыкла к новому тяжелому ботинку, то ли у меня вообще что-то ужасное произошло с ногами, но полететь наверх я не смогла.

Таисья недавно рассказывала нам о том, что есть такие школы, за границей и в Москве тоже, где и звонков не бывает, и ты можешь ходить в школу в чем хочешь, в любом виде, кроме голого, и на уроке можно спать или заниматься своими делами, если тебе не интересно.

Таисья рассказывала это с возмущением и назиданием, но чем больше она говорила, тем мне было непонятнее – что же ее так возмущает? А главное, зачем она это рассказывает нам, потому что любой согласился бы учиться в такой школе, где на уроке можно лечь на пол, начать рисовать прямо на полу или на стене или взять и выйти в коридор, если ты считаешь, что тебе неинтересно, какие именно обезьяны живут в Конго – с длинными хвостами или совершенно бесхвостые, и когда они потеряли эти хвосты – не тогда же ведь, когда и мы?

Плужин с Сомовым как будто ждали меня у входа в класс географии. Увидев меня издалека, они заорали, заулюлюкали, стали прыгать на месте, привлекая общее внимание. Сомов что-то выкрикивал, я никак не могла разобрать что, какое-то одно слово. Потом поняла, он кричал «урод».

Я в нерешительности замерла, потому что к ним как-то подозрительно стали присоединяться еще и другие мальчики.

Неожиданно дверь класса открылась – Таисья, оказывается, была внутри, просто запиралась, наверное, пила кофе с конфетами, и теперь в классе будет приятный томительный запах кофе и шоколада. И она, может быть, еще кого-то угостит шоколадными конфетами – кто будет лучше всех, по ее мнению, одет или готов к сегодняшнему уроку. Например, принесет особую линейку для измерения углов на карте, тонко отточенный карандаш, мягкий ластик, обернет тетрадь, атлас, контурные карты и учебник в новенькую обложку и аккуратно сложит это на парте, десять сантиметров от края и семь сантиметров от верха. Таисья подойдет, померит расстояние, подмигнет, всплеснет руками и громко, нараспев скажет: «Во-о-от! Человек готов! Человек готов меняться и постепенно превращаться из обезьяны в разумное существо! Потому что – когда оно слезло с дерева? Когда ему захотелось выглядеть как английский денди и поменять все свои драные обложки на тетрадях!»

Загадочный «английский денди» не дает покоя Таисье, и она приводит его в пример к месту и не к месту. Я, естественно, после самого первого урока географии в шестом классе прочитала вечером, кто такой денди, и не поняла, при чем тут мы. Но Таисья его очень любит и во всем на него равняется.

Денди никогда не опаздывает на урок, денди не носит грязные носки, в которых он много раз пропотел, денди не прикрепляет к парте жвачку, денди, само собой, матом не орет и даже не шепчет, денди умеет разговаривать с Таисьей, не косит в угол, как будто у него все в роду косые до седьмого колена, не шепелявит, как будто у него молочные выпали, а коренные он потерял в боях за чужую котлету в нашей столовке, денди не курит вейп, денди вообще ничего не курит, бросил или не начинал, бережет легкие и зубы, в которых он не ковыряется на уроке, денди, разумеется, знает все реки, столицы мира, самые высокие вершины и залежи полезных ископаемых. Денди тоже восьмиклассник, но он не любит разглядывать чужие задницы в телефоне и абсолютно не озабочен процессом размножения.

– О чем орём? – поинтересовалась, посмеиваясь, Таисья, внимательно всматриваясь в наши лица. Дверь она открыла так резко, что две девочки, прислонившиеся к двери, упали. – На полу не лежим, встаем и заходим в класс! Кто так накурился, что за мерзкий запах опять, что вы курите? Проходим, проходим, не стесняемся! Плужин, что с лицом? Лицо попроще сделай и в класс заходи.

Сомову, который стоял рядом с Плужиным с совершенно гадостной ухмылочкой, она ничего не сказала. Наверное, учителя его боятся. Потому что если Сомов ответит им матом, они ничего не смогут сделать. А мат у Сомова особый, какой-то мерзкий, от которого хочется долго отмываться с мылом, потом закрыться подушкой и не слышать некоторое время больше ничего.

Папа вчера зачитывал нам вслух статью какой-то преподавательницы, доктора наук, которая занимается изучением матерной лексики и пишет разные статьи на тему сохранения мата, как ценной составляющей русского языка. Мама громко возмущалась, требовала, чтобы папа прекратил читать вредоносную статью, которую нашел на каком-то «левом» сайте, а папа читал и читал, дразня маму, пока та не стала отбирать у него телефон и они не поссорились всерьез. Иногда я смотрю на своих родителей и думаю, что я никогда не выйду замуж. Я рожу ребенка, может быть, двух, но жить с мужем в одной квартире не буду никогда. Буду раз в неделю с ним встречаться, показывать ему детей – и всё.

У меня есть одна подружка, Ангелина, в нашем театре. Сейчас она как раз будет играть все мои роли, она мне вчера уже написала об этом с плачущими смайликами. Плачут они из-за того, что им очень меня жалко. У Ангелины самый любимый смайлик – розовый пушистый котенок. И он плачет всегда, когда Ангелине кого-то жалко, или стыдно за что-то, или она хочет о чем-то меня попросить. Она почему-то выбирает именно эту эмоцию.

Ангелина живет с мамой, раньше у них была еще бабушка, спала в одной комнате с Ангелиной. Но потом бабушка умерла, и теперь Ангелина с мамой живут вдвоем в такой же двухкомнатной квартире, как и мы. Если бы мне предложили вернуться в какой-то исторический момент и там что-то изменить, и надо было бы выбрать только один-единственный момент, я бы растерялась. Может быть, выбрала бы тот момент, когда на Земле построили первый многоэтажный дом. И люди стали жить в крохотных тесных помещениях, друг над другом. И все теснее и теснее, больше и больше людей вместе, всё ближе и ближе друг к другу, сбиваясь в большой запутанный комок из несчастных душ. И всё в мире с тех пор пошло не так. В нашем мире вообще очень многое не так, мы часто говорим об этом на уроках с Таисьей. Убийства, голод, куча страшного оружия, мусора, болезни, страх… Но в какую точку нашей истории надо вернуться, чтобы всего этого не было? В самое далекое прошлое, где мы еще, по мнению Таисьи, спали на деревьях, обмотав свой тонкий хвост об ветку, чтобы случайно не свалиться во сне и не достаться голодному саблезубому тигру, подстерегающему нас внизу?

У Ангелины есть отец, но они никогда не были женаты с ее мамой. И при этом у них очень хорошие отношения. Отец часто приходит к Ангелине, раз в неделю уж точно, приносит ей подарки, водит в театр, ресторан, покупает одежду. Они никогда не ругаются с Ангелининой мамой, наоборот, дружат, так говорит Ангелина. Наверное, это правда.

Однажды мы видели их в нашем парке в субботу. Они шли втроем, весело смеялись, родители подмигивали друг другу, а Ангелина крепко держала за руку обоих. А мои, как назло, именно в этот момент начали ругаться. У мамы даже есть специальное название для таких ссор – «прогулочная драка». Мои родители не дерутся, точнее, не дерутся на улице, могут только слегка подраться дома – не страшно, просто кинуть что-то друг в друга, толкнуть, может быть, пару раз ударить. Они довольно быстро мирятся после этого. Но я каждый раз боюсь, что, как это было однажды, маленькая ссора превратится в огромный страшный скандал.

Мне было шесть или семь лет, и так сильно родители больше никогда не ссорились. Я помню, из-за чего это было. Тогда я не очень поняла, в чем дело, но я услышала, что папа обижает маминого Бога, потому что Бог – мамин. У папы Бога нет, он в него не верит. И мама стала защищать Бога, а папа смеялся. И тогда мама толкнула папу, а он – ее. Мама отлетела в сторону, полежала немножко, а потом вскочила и стала бросать в папу всё, что было под рукой, – мои игрушки, Вовины тетради, разрывая их зачем-то напополам, чашки, ножи – мы как раз обедали в комнате, потому что все вместе в кухне мы можем только перекусить, и в выходные или вечером мы обычно едим в большой комнате, где ночью спят родители. Папа схватил маму, скрутил ей сзади руки.

Тогда я думала, что он хочет ее убить. Но теперь я думаю, что, наверное, он хотел, чтобы она успокоилась. Потому что он часто ее спрашивает: «Тебя скрутить или сама успокоишься?» Мама отвечает: «Попробуй, увидишь, что будет!» При этом они могут смеяться и продолжать как ни в чем не бывало разговаривать, но я всегда боюсь.

И я бы не отказалась быть на месте Ангелины. Чтобы мои родители не ругались с утра до вечера. Они тоже иногда ходят вечером вместе гулять, вдвоем, вокруг нашей пятиэтажки. Но бывает, что выйдут веселые, а вернутся злые и разобиженные друг на друга. Как-то я слышала, что мама объясняла своей подруге, что у них с папой такая форма существования – в вечной борьбе. Но мне не кажется, что им самим это нравится.

– Оригинальненько… – Я не поняла сначала, что Таисья смотрит на меня. Она возвышалась посреди класса, покручивая свои крупные желтые бусы, похожие на медовые сливы, у которых тонкая упругая кожица и сладкая мякоть, сочная, тут же стекающая по подбородку, по рукам густым липким соком. – Ну, Кулебина, поделись лайфхаком – чё, модно нынче в разных балетках ходить?

Я замерла. В смысле – в «разных»? Так я же вроде надела чьи-то балетки… Она и говорит «в балетках»… А почему – в разных? Они же обе черные…

– Тебе, тебе говорю… Мой кот вот так же – я ему говорю, уши помой, ходишь грязный, а он сидит, как будто не к нему обращаются, и смотрит на меня королем. Кулебина! Что за обувь на тебе?

Если бы я была смелой, я бы подняла голову и спокойно, глядя ей в глаза, сказала: «Какая вам разница, что за обувь на мне? Разве это имеет отношение к географии?» Но я трусливая овца, я это знаю. Мне папа это объяснил еще в прошлом году. Шел Великий пост, мама, понятное дело, готовила только постное. Точнее, мама готовила нам с ней постную еду, а папе и Вове обычную. Потому что если им не готовить, папа всё равно покупает готовые пельмени, котлеты в коробочках или жареную курицу. А это плохая, вредная и дорогая еда. Поэтому мама, скрепя сердце, варит им большую кастрюлю вкусного, густого ароматного супа и тушит или запекает курицу. Весь дом наполняется ароматами, от которых никуда не деться.

Мама и нам с ней старается готовить что-то вкусное – котлеты из чечевицы или капусты, кладет много лука в гречку, чтобы она вкусно пахла, вообще везде добавляет жареный на растительном масле лук. Но мне всегда хочется мяса. Два дня в неделю – среду и пятницу – еще можно потерпеть, но в долгий пост трудно. И однажды папа, видя, как я смотрю на нежную куриную ножку, которую он с аппетитом ест, сказал: «Не будь трусливой овцой, подойди сама к матери и скажи, что ты есть хочешь. Что у тебя сил нет. Скажи! Если я скажу, как обычно, крик начнется». Ага, а то не начнется, если я скажу…

Нет, я не пробовала разговаривать с мамой – я же слышу, как она упрекает Вову и папу. Только Вова как-то отстоял свое право есть мясо, а я – нет. Когда мне выписали эти уродливые черные ботинки, папа тут же сказал: «Ну вот, теперь ты не сможешь ей не давать мяса. Она болеет. Больным нужны витамины. Понимаешь?» – «Ха! – ответила ему мама. – Мясо – это не витамины, это белок! А белок можно из другого получать! Горох – это тоже белок! И фасоль белок!» – «Я тебе кедровых орешков куплю», – сказал, вздохнув, папа. Но лучше бы он не начинал этот разговор и не называл меня «больной». Потому что мама с того дня постоянно добавляет в каждый разговор это слово, повторяя его на разные лады: «болезная», «болящая», «болеющая», «болячка моя», «болюшка-полюшко»… И запевает какую-нибудь песню, меняя слова, и все ее песни получаются обо мне, «болящей».

– Кулебина! Встань и выйди к доске! – Таисья широким королевским жестом пригласила меня выйти вперед и встать перед всеми.

Она села на свой любимый конек, это ясно. Раз в месяц приблизительно мы забрасываем все самые неотложные дела – проверка домашнего задания, тест короткий, тест долгий, тест на контурной карте, блиц-тест на знание (а точнее – на незнание) столиц, рек, залежей полезных ископаемых, границ и просто русских слов, потому что Таисья всегда настаивает, чтобы мы отвечали и устно, и письменно, на «хорошем русском языке». Забрасываем дела и начинаем разбор внешнего вида какого-нибудь человека, который решил одеться неправильно.

Это очень сложное понятие – у Таисьи свой взгляд на то, что такое правильно или неправильно одеваться. У мальчиков носки должны быть в цвет ботинок. Этого практически никто не соблюдает. Таисье иногда надоедает бороться с носками и их разнообразием. Но настает день, она вдруг видит чьи-то ярко-зеленые носки с черно-желтыми кроссовками, – и начинается…

– Топ-топ, Кулебина! Ждем-с! Господа, головы от телефонов отклеиваем, смотрим все на Кулебину!

Папа бы сейчас заметил, что всех господ «в семнадцатом году отменили». Но я – овца, я промолчала. И прошла к доске, проклиная в душе свою трусость и малодушие.

– Так, смотрим. Может ли ученица школы номер тысяча триста восемьдесят семь являться на уроки в таком виде?

Прямо передо мной сидела Тюкина, в розовой ажурной кофте, сквозь которую отлично прорисовывался ее черный тройной пушап, лифчик с подложенным поролоном, Тюкина первая в нашем классе стала носить такие огромные лифчики. В ушах у нее сегодня были сверкающие и переливающиеся черепа, верхние веки старательно вымазаны яркими желто-золотыми тенями, очень модными этой весной. Почему – я? Почему не Тюкина? Возьму и спрошу сейчас об этом Таисью. Не буду овцой. Расскажу дома папе, он покажет мне большой палец и подмигнет: «Моя дочь!»

– Ну? Что скажешь нам? Зачем надела балетки? Хочешь напомнить, что ты звезда и играешь главную роль в «Снежной королеве»? Помним-помним. «Кай! Кай!» – Таисья показала, как я звала Кая, когда он, не оборачиваясь, бежал на зов прекрасной ледяной дамы, которую у нас играла взрослая девушка, студентка Университета культуры.

Таисья наверняка уже увидела, что она ошиблась, балетки у меня одинаковые. Но она продолжала стоять на своем, лишь чуть-чуть подкорректировала претензии ко мне – ни в каких балетках денди в школу не ходят, ни в разных, ни в одинаковых. Иначе они не денди. И еще зачем-то приплела мой театр. У нее получилось, что я очень жалкая и страшненькая, с вытаращенными глазами, скошенным набок ртом и разговариваю тонким дрожащим голосом. Наверное, так я сейчас и выгляжу. Когда я была Гердой, я выглядела нормально и никогда таким голосом, как сейчас пыталась изобразить меня Таисья, не разговаривала.

Я подняла на нее глаза и к ужасу своему почувствовала, что у меня набегают слезы. Нет, только не это. Таисья ненавидит плакс. Это бесполезно, только вызовешь ее ярость. При чем тут балетки и «Снежная королева»? Никакой связи. Просто пришло что-то ей в голову, и она будет теперь с этим носиться.

Есть девочки, которые умеют как-то подлизаться к Таисье, я – нет. Я не знаю, что сейчас сказать, чтобы она успокоилась, забыла про меня и переключилась на что-то другое.

– Смотрим на Кулебину и запоминаем: стиль одежды – деловой! Де-ло-вой! В школе номер тысяча триста восемьдесят семь ученики ходят в деловой одежде! «Как денди лондонский одет»! Мальчики – пиджак, галстук, ботинки, не кроссовки и не джинсы! Девочки – костюм или строгое платье! А не балетки!

Поскольку на мне была обычная школьная форма – синяя юбка до колена, пиджак, простая белая блузка – Таисья, оглядев меня, вздохнула и махнула рукой:

– Садись, Кулебина! И меньше выпендривайся! Балетки в театре своем носи! А в школе надо ходить в туфлях на небольшом каблуке! Походка! Вас воспринимают по походке! Спина ровная, зад втянуть, плечи назад, подбородок выше и плывешь по коридору! Тогда тебе все двери откроются сами!

На самом деле география у нас один из самых интересных предметов, и Таисья – хороший учитель. Она знает больше, чем написано в учебнике, и умеет очень интересно рассказывать. Многие учителя вообще ничего не рассказывают – включают презентации, даже не убирают слайд «Презентация ученика 5 «А» класса Владимира Ивашкина». И не важно, что мы уже в восьмом. Наверное, во всех школах программы разные, и где-то ученики пятых классов знают больше некоторых наших учителей.

Но Таисья любит путешествовать и в путешествиях ходит на все экскурсии, всё фотографирует, запоминает и потом нам рассказывает удивительные вещи, которые нигде не прочитаешь – про необыкновенную еду из молодых бутонов или насекомых, про цветы, к которым нельзя прикасаться, про реку, которая проносится мимо тебя быстрее поезда, про диковинных птиц, людей с зеленоватым цветом кожи, белых пушистых обезьян, проводящих зимы в естественных бассейнах с горячей водой…

Таисья видела тайского короля так близко, как нас, и фотографировалась с солдатом, охраняющим английскую королеву, одним из множества одинаковых солдатиков в красных камзолах и огромных черных меховых шапках.

Конечно, можно сидеть и листать ленту в телефоне – у кого есть доступ в Интернет, там и обезьяны любого цвета, и короли всех мастей – европейские, негритянские, восточные, и цветы растут прямо у тебя на глазах, и повар на далеком острове, где всегда лето, готовит еду из ярких бутонов и живых гусениц. Но у меня нет Интернета в телефоне, и я слушаю Таисью.

Пока Таисья рассказывала про правильную походку, в сотый или тысячный раз в жизни, и показывала ее, я включила таймер в телефоне и смотрела, как убегают секунды. Вот осталось тринадцать минут от урока, вот уже девять, семь минут тридцать четыре секунды, тридцать, двадцать две…

– Так! – Таисья потерла руки. – Блиц-тест! Четыре минуты на оценку, от которой будет зависеть оценка в триместре! Кулебина! Раздай листочки!

У Таисьи были заготовлены листочки на столе, она их жестом фокусника достала из-под кучи контурных карт, которые какой-то класс сдал на проверку. Проверяют обычно девочки, которые к ней подлизываются. Она оставляет их после урока, дает им тесты, карты или тетради и ставит коробку конфет. Поэтому наши тетради и контурные карты часто возвращаются с шоколадными пятнами и крайне несправедливыми оценками.

Я постаралась быстро пройти к ее столу, не прихрамывая, но она всё равно стала очень внимательно присматриваться к тому, как я иду.

– Останешься после урока, – кивнула она мне.

Я раздавала листочки, а Плужин громко шептал через весь класс:

– Кул, Кул, где твои тапки? Где – тапки?

Я знаю, как надо ответить, чтобы он закрыл рот и посидел так немного, переваривая. Но я не могу. По той же причине – потому что я овца.

Или из-за того, что я так разнервничалась, или действительно из-за того, что надо постоянно носить эти ужасные ботинки, у меня заболела спина. Я поймала подозрительный взгляд Таисьи, которая хотела что-то сказать, но не стала. Я постаралась как можно быстрее сесть на место и уткнуться в листочек с вопросами. Вот так бы весь урок – что-то писать, уходя мыслями далеко-далеко, где гуляют на свободе жирафы, текут быстрые реки, летают огромные птицы и ползают змеи, способные целиком проглотить кролика.

Как только прозвенел звонок, Таисья погнала кого-то другого, не меня уже, собирать листочки, а мне напомнила:

– Ты – остаешься!

Меньше всего мне хотелось говорить с Таисьей о своих ногах и ботинках. Я точно знала, что выдержать ее взгляд я не смогу. А никто почти не может – у нее есть что-то особое в глазах. Наверное, в Средние века в Европе ее бы сожгли на костре. Конечно, она не рыжая (хотя точно не знаю, она всегда красится в разные цвета) и не особая красавица, а сжигали самых красивых женщин, поэтому сейчас в Европе осталось очень мало красивых женщин и вообще красивых людей – об этом как раз нам Таисья и рассказывала, но она точно была бы ведьмой. Потому что ее взгляд обладает физической силой.

Вот мне бы так – посмотреть на Плужина, а он сразу потерял бы дар речи и перестал ко мне приставать. Считается, что мальчики пристают, если им нравится девочка. Но Плужину нравится Вероника – тоненькая, с огромными серыми глазами навыкате, с длинными белыми волосами, которые она подолгу расчесывает на перемене. Вероника хорошо поет, занимается в знаменитом детском ансамбле, ездит с ним на гастроли. Плужин часто смотрит на нее, я видела много раз, как он что-то пишет в телефоне и потом смотрит, как Вероника читает, она иногда оглядывается на него, крутит пальцем у виска, и ее бледные щеки розовеют. Она могла бы тихо послать ему смайлик – любой, означающий то же самое. Но никаким смайликом ты не покажешь всему классу, что хулиганистый и плохо управляемый Плужин в тебя влюблен. А меня он дразнит, потому что ему нравится меня дразнить. Я – хорошая мишень.

Дверь с силой распахнулась, в дверь упали трое или четверо шестиклассников, они дрались так, что собой открыли нашу дверь. Раньше у нас все двери открывались наружу, а после ремонта некоторые стали открываться вовнутрь. И мы часто падаем в класс, если кто-то из учителей резко открывает дверь после перемены, а мы стоим привалившись.

– Эт-то что такое? – Таисья, раздувая ноздри, в два шага оказалась у дверей. – Та-а-ак! – Таисья, подняла обе руки, как крылья, и так застыла, потому что сначала ухватить никого у нее возможности не было.

Мальчики дрались по-настоящему, а не просто возились. А на Таисье сегодня было ярко-синее платье с пышными рукавами, и она была похожа на огромную птицу, которая планирует в высоте, расставив крылья, намереваясь вдруг броситься вниз на полевую мышь.

Наконец Таисья резким движением выдернула из кучи одного, второго, изо всей силы встряхнула их. Я воспользовалась минутой, быстро выскользнула из класса и сразу свернула на лестницу. Всё, я пережила это.

– Да у нее одна нога короче другой…

Я похолодела. Мне послышалось, или кто-то сказал это за моей спиной? Я осторожно обернулась. За мной по лестнице спускались наши девочки, дальше шли какие-то мальчики, но на меня никто не смотрел, не смеялся, пальцем не показывал. Наверное, мне это уже кажется. Я поднялась на пролет выше, подождала, пока пройдут все наши, Плужин с Сомовым, Нора Иванян, которая оглядывалась, наверное, искала меня. Не хочу сейчас ни с кем разговаривать. Я спустилась по опустевшей лестнице.

В гардеробе стоял хохот и какой-то особый шум – что-то происходило.

Плужин надел чью-то ярко-оранжевую куртку, повязал малиновый шарф, накрасил губы и… Да, понятно! Понятно теперь, почему все смеялись. Он засучил штаны до колена, надел один короткий сапог на каблуке – взял у кого-то из мешка, а второй – мой ботинок, огромный, ортопедический, на толстой подошве. Все Плужина снимали на телефоны для своих «историй», а он старался, ходил туда-сюда, пританцовывал, что-то выкрикивал, в общем, был в ударе. И сам, конечно, себя снимал тоже.

Будет сегодня много видео в Сети от учеников нашей школы. Я их не увижу, потому что у меня обычный телефон, без возможности выйти в Интернет. У Вовы – самый современный, а у меня обычный, то есть устаревший, так решили мама с папой на семейном совете, точнее, на семейной ссоре. Папа, естественно, был за меня, а мама – против. Так мне кажется, хотя спорили они не обо мне, а о новом телефоне, который мне нужно подарить, взамен старого Вовиного, который я «донашивала», пока он не сломался. Это был тайный подарок на день рождения, и начали они говорить тихо, но потом стали ссориться, и я слышала всё.

Мама говорила, что я могу «набраться всего» в Интернете. И что там помойка и грязь. Маме это хорошо известно, потому что у нее самой телефон современный, и она любит рассылать родственникам и знакомым «гифки» – анимированные картинки ко всем религиозным праздникам.

Родители спорили и ссорились, победила, понятное дело, мама. И мне купили простой кнопочный телефон, по которому можно звонить.

Сейчас я стояла в стороне и молча смотрела на это веселье. Почему мне не смешно? Ведь смеются все, даже наш пожилой охранник. На хохот вышла повариха из столовой, выглянул из своего кабинета Константин Игоревич, учитель ОБЖ, подтянулись старшеклассники из второй раздевалки и уборщица. Всем смешно, а мне нет. Потому что смеются над моим уродским ботинком? Или еще почему-то? А почему смеются они? Потому что Плужин так оделся и ведет себя как очень странная девушка, у которой явные проблемы не только с ногой, но и с головой?

Если не участвовать в общем веселье, а смотреть со стороны, то люди кажутся очень странными. Это так же, как трезвому смотреть на пьяных.

Я так однажды смотрела: меня первый и последний раз послали в летний лагерь, и там сразу же, на второй день, мальчики купили вино в соседнем поселке, напились и напоили девочек, которые не отказывались, а, наоборот, просили выпить. И потом все, человек десять, пришли в нашу шестиместную комнату и стали танцевать, кого-то тошнило, кто-то из девочек стал раздеваться и показывать мальчикам грудь, а они снимали на телефон и требовали показать еще что-нибудь.

На шум подошел вожатый и выгнал мальчиков, а девочек заставил выпить активированный уголь и снотворное, чтобы они поскорее утихомирились и не орали. Я сидела в углу и смотрела на всё это. А на следующий день попросила маму меня забрать. Мама уговаривала меня остаться, ругала, не хотела ничего слышать. Тогда я сказала, что девочки разрисовали икону из журнала – пририсовали Спасителю усы, клыки, рога. Мама взяла отгул и через два дня примчалась за мной. Мог сразу приехать папа на машине, но мама хотела сама во всем разобраться и убедить «детей» больше так не делать. Мама требовала показать ей этот журнал и рисовальщиков. С большим трудом мне удалось ее отговорить, притворившись, что у меня болит живот от утренних котлет. Мама взвилась – был Троицкий пост – переключилась, и мы уехали. Мне было стыдно, и я себя странно чувствовала. Я победила маму, которую очень трудно убедить и невозможно победить, потому что я умно наврала. Этого в принципе не должно было быть, так всегда говорит сама мама – что ложь обязательно когда-то выйдет наружу. «Сколько веревочке ни виться…» – повторяет она. Но вот прошло два года, и если я сама маме об этом не расскажу, никто не узнает правду. Значит, веревочка эта вьется внутри меня? Иногда тревожа, щекоча, но никто ее не видит. И не увидит, если я не проболтаюсь.

Сейчас в раздевалке я смотрела на то, как хохочут, кривляются, упиваются весельем остальные, и чувствовала себя инопланетянином, который наблюдает за совершенно чуждыми ему живыми особями. Может быть, я сошла с ума? Разучилась смеяться? Ведь не могли все остальные сойти с ума? Что здесь смешного? В моем ортопедическом ботинке? В Плужине с криво накрашенными губами, которому совсем мал мой ботинок, и он его сейчас безжалостно растаптывает? Ботинок, за который мама заплатила, как за новый телефон, в котором есть волшебная возможность выхода в придуманный людьми мир, где сейчас все живут, а меня там нет.

Я встала с банкетки. Вот сейчас я подойду к Плужину, толкну его или дам ему в лоб, он еще не вырос, может, и не вырастет уже, с меня ростом, щуплый. Ноги мои не шли. Не оттого, что у меня одна нога выросла короче другой, а оттого, что я труслива, как последняя овца в стаде. Вот это всё стадо, а я в нем – самая жалкая и трусливая овца, последняя, хромая.

Я сделала шаг вперед. Во рту у меня всё пересохло. Надо на глазах у всех подойти к нему и что-то сказать или что-то сделать. Или не надо. Таисья часто повторяет: «Око за око сделает весь мир слепым». Я ударю Плужина, Плужин ударит меня и еще кого-то, или я не отомщу лично Плужину, но ударю кого-то слабого… Ну, допустим, я никого не ударю. Вообще никого. Никогда. Меня загрызут волки, как обычно в стаде и происходит – загрызают слабейшего. И об этом я тоже знаю, благодаря широкому кругозору Таисьи и ее рассказам о нашей прекрасной планете.

Народу постепенно стало надоедать. Плужин немного растерялся, потому что все расходились, он попробовал выкрикнуть что-то «угарное» с матом, но к нему неожиданно подошел Константин Игоревич и сказал: «Ну, всё, давай!» И подтолкнул его. Плужин нарочно упал, перекатился по полу, задрал ноги, схватился за голову и за бок, заорал, завыл, это на несколько секунд остановило расходившихся зрителей, все сняли себе еще по «истории» – о том, как учитель толкнул ученика и тот ударился головой, и пошли на седьмой урок или домой.

Плужин наконец сел, успокоился, сдернул ботинок, отшвырнул его в сторону и выматерился. Заметил меня, показал мне средний палец. Странно, отчего он так разозлился? Был ведь героем раздевалки целую перемену, наберет кучу лайков «ВКонтакте».

Я шла домой мимо нового сорокавосьмиэтажного дома, который строился во дворе рядом с нашим домом. Нам невероятно повезло – наш дом оказался с такой стороны, что на него не попадает тень от нового дома. А остальным трем соседним домам не повезло. У одного теперь света не будет никогда – так расположен новый огромный дом.

Говорят, когда-то и наш дом снесут, и мы поедем жить в другое место, но моя мама участвует в общественных слушаниях в нашем районе и всегда голосует против новых строек. Поскольку наш дом пока обходят, не сносят, мама с гордостью говорит, что в этом есть и ее вклад.

Сейчас над последними этажами, уже построенными, но еще не облицованными, висели низкие влажные облака, и казалось, что дом живой и дышит этим серым мокрым туманом. Если бы у меня был хороший фотоаппарат в телефоне, я бы обязательно сняла это странное сооружение с множеством черных незастекленных окон и большой пухлой шапкой из светло-серых рваных облаков. На моем всё равно ничего не получится.

Я шла мимо бесконечного ярко-голубого забора, огибающего стройку, и думала о невероятной несправедливости жизни. Ну почему – я? Почему не Тюкина, не Вероника, не Ангелина, не кто-то еще, почему именно – я? Мама говорит – это испытание, и оно мне по силам. Дается всё только по силам. А зачем мне это испытание? Почему я должна страдать? За что? Почему вообще люди умеют страдать? Зачем нам это свойство?

Глава вторая

– Ты видишь, какая она стала? Видишь? Как будто в нее вселился кто-то. Ты слушаешь иногда, что она говорит?

– А что она говорит?

– Ну, ужас какой-то, Саша! Странные вещи! Всё рассуждает, рассуждает, я говорю – хватит думать о том, что невозможно понять…

Я проснулась непонятно отчего. Родители разговаривали не очень громко, но в нашей комнате с Вовой была приоткрыта дверь, и всё было слышно, потому что у нас смежные комнаты. Может быть, я проснулась из-за своего сна. Мне снилось, что на меня надвигается что-то огромное, черное, не имеющее четких контуров, колышущееся, и я чувствовала, что это неотвратимо. Вот сейчас оно приблизится, поглотит меня, а я не смогу ничего сделать. И после этого не будет ничего. И я проснулась.

– Почему, Саша!..

– Тань…

Я слышала, как папа вздохнул, встал, подошел к окну, открыл форточку, чиркнула спичка, и потянуло сигаретным дымом.

– Дай мне тоже!..

– Ты что? – тихо засмеялся папа. – А пост?

– Что пост, что пост?.. Ну, пост… Покаюсь завтра. Всё равно идти на исповедь. Скажу: «Слаба, не смогла…» Ужасно, Кристинка – калека.

– Давай ей имя поменяем.

– Ты опять? Как можно такое имя менять?

– Ей не нравится, мне не нравится…

– И мне не так уж нравится. Но ты же понимаешь – имя особенное… И, главное, когда называли, я еще не знала, как изменится моя жизнь, как будто чувствовала… Как можно менять? Что с ней будет, с калекой?

Если мама еще раз назовет меня калекой, я выйду в комнату и скажу: «Я не калека! Я совершенно нормальная!»

– Ты видишь, – продолжила мама, – она странная такая стала… Ни с кем не дружит, говорит иногда такие вещи, как будто ей сорок лет, а не четырнадцать. Что с ней? Что? Ужас… Я с батюшкой советовалась… – Мама замолчала.

Для папы это не аргумент, он сейчас или будет смеяться, или взовьется.

– И что он сказал? – неожиданно спокойно спросил папа.

– Говорит, молиться надо и нам, и ей. Ну, то есть, и мне, и ей. Ты же не молишься.

– Нет, Тань, не молюсь.

– Ладно. Как хорошо, что мы с тобой вместе, Саш. Ты такой хороший…

Я закрыла голову подушкой, чтобы случайно не услышать что-то лишнее, что потом мне мешает смотреть маме с папой в глаза. Можно, конечно, встать, закрыть дверь или, наоборот, пройти через их комнату на кухню, попить воды. Но мешает мне всё то же трусливое пушистое животное, которое живет во мне и руководит всеми моими поступками. Поэтому я буду лежать под подушкой, считать до ста и ждать, когда придет сон. А сон не шел.

Через какое-то время у родителей наступила тишина, я еще немного подождала и встала. Удостоверилась, что Вова крепко спит, и тихо включила его компьютер. Я жду, что когда-нибудь мне подарят мой собственный, учиться без компьютера просто невозможно, но мама боится, что за своим компьютером я буду проводить слишком много времени, мама не сможет меня контролировать, и меня затянут в опасные группы, где подростков заставляют покончить с собой.

Таисья нам рассказывала, что на Земле есть Центр управления всем, он называется Бильдербергский клуб, туда входят мужчины из разных стран. Он себя не афиширует, и название такое необязательное – «клуб», но там решаются самые важные вопросы, касающиеся абсолютно всех в мире. Как это может быть, я не понимаю, но, возможно, именно там решили, что население на Земле слишком быстро растет и уже достигло своего предела. Поэтому надо как-то остановить этот рост – способов много, и они очень странные – однополые браки, мода на бездетность, отказ от прививок, эпидемии, локальные войны, в которых в основном погибают молодые мужчины, а также разные секты, члены которых по разным соображениям стремятся уйти из этого мира. Кто-то хочет побыстрее попасть к Богу, кто-то – стать знаменитым, ведь видео полета из окна может набрать миллионы просмотров. Зачем, правда, это человеку, который упал с семнадцатого этажа, нигде не сказано, но люди такие есть.

Об этом обо всем написано в Интернете, и мама беспокоится, что я тоже увлекусь чем-то странным и опасным. Почему она не боится за Вову? Потому что Вова «проще»? А Вова зато иногда смотрит тайком такие неприличные видео, что мама бы сразу закурила две сигареты, если бы случайно зашла в комнату, как однажды не вовремя зашла я.

Две сигареты мама закурила, когда мы вышли из ортопедического салона, где мне по заказу изготовили мой прекрасный ботинок. Мама бодро спросила: «Надеюсь, ты не будешь комплексовать?» Я промолчала, потому что пока ничего толком не поняла, просто в ужасе смотрела на чудовищный черный ботинок и думала, как же я буду в нем репетировать Золушку, ведь только сегодня Валерий Викторович сказал, что мы начинаем ставить новый спектакль, ничего себе у меня хрустальный башмачок… А мама закурила, сдернула мой школьный рюкзак, повесила его себе на плечо, сказала: «Да ты не обращай на него внимания и всё! Хм, подумаешь!» – и полезла за пачкой сигарет, хотя первую еще не докурила. И тогда я поняла, что мама в таком же шоке, как и я, если не хуже, потому что она на улице никогда не курит, да и дома прячется от нас с Вовой.

Без своего компьютера очень сложно, даже некоторые домашние задания сделать невозможно. Я хотела купить компьютер, если нам заплатят за гастроли, – Валерий Викторович обещал, что однажды мы поедем на большие гастроли по России и вернемся богатыми. Но пока мы с Вовой делим его компьютер – до восьми вечера я должна всё успеть, а потом он садится и уходит в параллельный мир, где у него есть друзья, девушка из Белоруссии, с которой он переписывается каждый день, в мир, где он читает любые новости, смотрит видео и, главное, играет. Родителям он объясняет, что хочет стать чемпионом мира и получать миллионы. Никто ему не верит, но поделать с ним ничего не могут, потому что Вова уже взрослый человек, студент, и решает сам, что ему делать.

Вова неожиданно резко перевернулся, сел на кровати, потом молча встал и куда-то пошел. Походил по квартире, вернулся, постоял у окна, затем лег и уснул. Утром он не вспомнит, что ночью вставал. С ним так бывает, он «лунатик». Может быть, поэтому мама ничего ему и раньше не запрещала, пока он еще не был взрослым. Она не знает, что это за болезнь, и никто не знает. Когда он был помладше, мама тоже пыталась водить его в церковь, но Вова никогда не мог выстоять всю службу, ныл, мешал маме, дергал ее за руку, просился в туалет, однажды обгрыз батон, который торчал из сумки у какого-то мужчины. Мама сердилась, давала ему подзатыльники, пробовала наказывать, но ничего не помогало. И в какой-то момент мама сдалась, тем более что у Вовы самый лучший в мире защитник – папа.

Лет пять или шесть назад мама решила, что Вову мучают черти, и мы поехали в Троице-Сергиеву лавру на «отчитку», обряд экзорцизма, а попросту – изгонять Вовиных бесов. Никто кроме мамы об этом не догадывался, а поехали мы все вместе. Я еще удивилась, почему мама сказала мне: «Останешься с отцом! Погуляйте тут!» Вова тоже удивился, не хотел идти в Лавру, но мама объяснила: «Хочу кое-что купить тяжелое в церковной лавке, поможешь мне, ну и там, вообще… Сфотографируешь меня». Может быть, папа всё и знал, конечно, потому что он только хмыкал и отворачивался, когда Вова спрашивал его: «Пап, а пап, а ты почему не можешь пойти с мамой?»

Что было дальше, я знаю лишь по рассказам мамы. Конечно, она рассказывала не мне, а папе ночью и еще потом по телефону своей приятельнице из нашего прихода, я слышала урывками и составила целую картину, как из Вовы изгоняли бесов, из-за которых он страдает лунатизмом и, возможно, еще чем-то, что не так очевидно и пока маме неизвестно.

Мама с Вовой ушли, а мы с папой отправились гулять. Прямо рядом с Лаврой начинаются простые деревенские дома. Был апрель, прекрасная весенняя погода. Папа шутил, говорил, что вот мама сейчас сдаст Вову в монастырь, и он станет монахом, и вообще как-то нервничал, мне так показалось. И всё время курил. Я люблю дым папиных сигарет и тоже буду курить, когда вырасту. Мне кажется, это очень изящно и женственно, когда девушка курит длинные тонкие сигареты, особенно коричневые с золотым ободком, я видела такие у одной старшеклассницы, хотя это и не модно. Модно курить вейпы, электронные сигареты, и особенно одноразовые «ашки». Наши старшеклассники часто громко обсуждают, какой вкус у ашек им больше нравится – с вишней или с кофе, с банановым муссом или ванильным кремом, и что круче – курить вейп с никотином или без, или вообще бездымный айкос, который пахнет горелой проводкой и старыми носками, по крайней мере, так у Сомова. Мы с Норой Иванян расходимся во мнении насчет этого запаха, она говорит, что второй (после гари) компонент – это тухлая картошка или пуки, в зависимости от погоды, если влажно, то скорее картошка, а если тепло и сухо, то второе. А вообще мой папа говорит, что обычный табак, растущий на земле, в десятки раз менее вреден, чем химические соединения из лабораторий. Мама же советует нам с Вовой не заглядываться на курильщиков, потому что она дома еще двух курильщиков не потерпит и отберет телефоны навсегда, если найдет у нас любые сигареты.

Мы обошли деревню пару раз, сорвали несколько веточек с почками, поговорили о том, становиться ли мне актрисой, папа выкурил несколько сигарет, и тут позвонила мама. Папа выслушал ее, сказал: «Ну, ты дура!» – и быстрым шагом пошел к Лавре, не обернувшись на меня. Он был уверен, что я побегу за ним, потому что я нормальный человек. Я пошла, но немного отстала, потому что папа не обратил внимания на группку детей, которые играли неподалеку, а я обратила и замедлила шаг.

Несколько мальчиков и девочка, все приблизительно моего возраста (а мне тогда было лет девять или десять), гоняли по маленькому кругу одного мальчика, били его прутьями, но скорей всего не больно, потому что он не плакал, а смеялся. И все смеялись, прыгали и кричали: «Изыди! Изыди! Бес, изыди!» Вот и Вове как-то так пытались изгнать чертей и бесов. Не знаю, чем его били, но Вова вырвался и убежал, опрокинул тяжелый подсвечник и даже разорвал кому-то рясу, потому что его пытались поймать и вернуть. Маму очень наругали, а она наругала Вову.

Когда они пришли, Вова был весь красный и зареванный, но уже не плакал, только шмыгал носом и вытирал его ладонью. Папа подошел к маме, взял ее за руку, как маленькую девочку, и стал ей что-то выговаривать, а мама вырвала руку, оттолкнула папу, крикнула почему-то очень зло мне: «Смешно, да? Посмейся!», хотя я и не думала смеяться, мне было страшно, а не смешно, и решительно куда-то направилась. Мы молча пошли за ней.

Через некоторое время выяснилось, что мама шла к машине, но не знала, где она. Мы обошли кругом деревню, мама немного успокоилась, Вове вернули телефон, и мы все вместе отправились в Лавру пить травяной чай с огромными пряниками, приторно-сладкими и масляными. Вова возвращаться в Лавру боялся, но хотел есть и пошел с нами. Пока мы ели пряники, Вова строил смешные рожи, показывал язык, приставлял себе рожки, мычал, блеял – и всё в сторону одного из храмов, видимо, там проходил обряд. Мама не могла его успокоить, а он так разошелся, что туристы-иностранцы стали его фотографировать, а мама – плакать от бессилия.

Мама пришла к Богу после того, как умерли ее родители, один за другим, за три месяца. Сначала умерла бабушка, и дедушка не смог один жить и тоже умер, хотя ничем особенным не болел. Мама ужасно переживала, я была совсем маленькой, но смутно помню, как она плакала с самого утра и до вечера, и так продолжалось долго, много дней или даже недель. Она стала ходить в церковь, всё чаще и чаще, и постепенно стала брать и меня. Я помню еще то время, когда я стояла в храме, прислонившись головой к маминому карману на пальто, и оттуда приятно пахло табаком. Мне всегда нравился запах табачного дыма, хотя родители никогда не курят в комнате, только на балконе или в форточку, но незажженная сигарета пахнет по-другому. Когда мне было два года, я даже пыталась есть сигареты, так говорит папа и смеется, что в табачном листе больше витаминов, чем в гороховой каше, нашем с мамой основном блюде во время поста.

С шести лет я начала ходить в воскресную школу, где меня научили молитвам, псалмам, песнопению, всем важным законам службы – когда надо кланяться, когда креститься, в каком месте целовать икону, объяснили, что если убежать со службы, не достоять до конца, то тебя больше никогда не пустят в храм. Нам рассказывали о жизни святых, мы учили Закон Божий, все вместе читали Новый Завет, разбирая непонятные слова, это было самое веселое, хотя смеяться над древними словами не разрешали.

В воскресной школе я и познакомилась с Ангелиной, которая теперь будет играть вместо меня Герду и Принцессу на горошине. И благодаря ее маме в девять лет я попала в детский театр. Наши мамы недолго дружили, потом, как говорит моя мама, «дружба не получилась по идеологическим соображениям», потому что мама Ангелины перестала активно участвовать в жизни нашего прихода, ходить на службы и соблюдать все правила и посты. Но зато и я вскоре перестала ходить в воскресную школу, потому что в это же время были занятия в театре. Я знаю, что это решение родители приняли на очередном «семейном совете», куда не пригласили нас с Вовой, а проругались всю ночь и почему-то мама отступила. Вова говорил мне, что он слышал, как папа сказал: «Ты еще ее в монастырь сдай!», после чего мама сдалась, но я ему не верю. Я знаю, что в театре я осталась благодаря папе, и в театре у меня было всё самое лучшее, я там становилась другой.

Я не знаю, как это объяснить. Я не могу в жизни ни ответить нормально, смело, ни подойти и толкнуть кого-то, ни в ответ высмеять человека. Даже когда у меня еще не было страшных черных ботинок, я не могла этого. А на сцене я чувствую в себе силу и легкость. Я могу прыгать, хохотать, быть ловкой и совершенно свободной.

У многих всё наоборот. Смелые в жизни, на сцене они тут же зажимаются и теряют всю свободу. Поэтому Валерий Викторович, наш руководитель, и дает мне главные роли, хотя я не очень высокая и совсем не красавица.

К нам в театр часто приходят красивые девочки, они хотят сниматься в кино и думают, что, может быть, их здесь заметят. У нас на самом деле иногда кого-то берут в кино на маленькие роли или в массовку. Два года назад меня пригласили на пробы на большую хорошую роль в комедийном сериале, где летом надо было уезжать на целых два месяца на море, и я пробы прошла. А съемки начинались во время Великого поста. И мама не разрешила на них пойти. Потому что пост – это пост, а не суета и не кривлянье перед камерой. В театре – занятия, а съемки – пустое и тщеславное.

Почему всё самое плохое происходит со мной во время постов? Потому что я пощусь и молюсь неискренне, так считает мама.

Наутро мама разбудила меня в половине седьмого, потому что надо было идти на службу.

– Мам, первая математика…

– И что?

Я видела, что мама встала в довольно хорошем расположении духа, напевает, быстро готовит разные завтраки одновременно и нам, и папе с Вовой, хотя обычно они сами варят и жарят себе «скоромную» пищу. А сейчас мама заворачивала себе и мне с собой хлеб и мыла яблоки и одновременно ловко взбивала яйца с молоком, чтобы папа с Вовой могли пожарить себе необыкновенно вкусный хлеб с золотистой корочкой, намазать его мягким белым сыром… Эх! Мне яйца и сыр нельзя, сегодня пятница… Но зато до среды можно есть сколько хочешь. Пока не наступит декабрь. Это самое сложное время, когда холодно, и всё время хочется есть, а ничего вкусного нельзя. Можно в некоторые дни рыбу, но хорошая рыба – дорогая, а плохая – невкусная.

– Мам, у нас очень сложная тема…

– Ну ты же не собираешься становиться ученым? Зачем тебе математика?

– Я люблю математику.

– Больше Бога? – усмехнулась мама.

– Нет…

– Тогда о чем речь?

– Я не хочу получать двойки.

– И не получай! – Мама попробовала взбитое яйцо и сплюнула в раковину. – Так, соли в самый раз. Не получай. Учись. Но службу пропускать мы не можем. – Мама ловко обмакнула хлеб в яйцо и положила ломтик в шипящее масло на сковородку. – Ты что? Помнишь, какой праздник? Забыла?

– Нет.

– Какой?

– Покров.

– Ну всё, пей горячую воду и одевайся. Ты же копаться долго будешь. И не стой здесь, нюхаешь, только искушаешь себя. Зачем? Хлеб и яблоко бери, про математику забудь. Никто еще лучше от математики не стал.

Я кивнула. А смысл спорить? Мама всё равно будет права. Чем больше спорить, тем яростнее она будет отстаивать свою правду и тем больше мне попадет – проходили уже.

– Тань, Ирка хочет приехать… Написа́ла… Что-то я не видел… Неделю назад еще писала…

Мама вскинула брови. У нее это так отлично получается – р-раз, и брови резко взлетают. Мамин лоб становится похожим на гармошку, рот сжимается в крохотную упрямую точку, глаза, наоборот, становятся огромными и грозными, над ними – брови ёршиком, и ни слова такой маме поперек не выговоришь.

– Тань… – Папа усмехнулся, стуча по чашке, как будто пытаясь успокоить ее вместо мамы. – Ну ладно, что ты взъерепенилась…

– Я слова не сказала! И не скажу! – Мама подбоченилась вместе с веничком, которым она взбивала яйца, и остатки яично-молочной смеси потекли у нее по боку, по темно-коричневой юбке, которую она уже надела, чтобы идти в храм и потом на работу. Мама этого пока не видела, и никто говорить ей не стал.

Папа вздохнул:

– А что мне ей сказать: «Не приезжай»?

– Она твоя сестра. Что я могу сделать? – Мама недовольно повела плечами.

Папина сестра и его родители живут в Ставропольском крае, раньше мы туда ездили летом. Но потом, наверное, что-то случилось, кто-то с кем-то поссорился, и мы перестали ездить. Тетю Иру я помнила довольно смутно.

Вова, который только что проснулся и пришлепал на кухню в одних трусах, хмыкнул, отпивая сливки прямо из пачки. Сливки, белые, нежные… Вова почмокал и подмигнул мне. Я отвернулась.

– А ты что вскочил? Иди, досыпай полчасика, тебе рано еще.

Значит, мне нормально вставать в половине седьмого, а Вове рано? Потому что Вова, как и папа, имеет право не поститься и не ходить в церковь на утреннюю службу вместо математики.

Я подсела к папе. Он обнял меня и продолжал читать новости в Интернете, то качая головой, то посмеиваясь.

– Можно я пойду в школу? – тихо спросила я, когда мама выбежала за чем-то в комнату.

– Ох… – Папа покрепче обнял меня и аккуратно отодвинул от себя. – Нельзя. Делай, как мама говорит. Наша мама всё знает.

Не получилось. Иногда получается, но сегодня папа почему-то за маму.

– Кристинка, давай, давай, быстро воду допей и пошли!

Я с сожалением посмотрела на большой кусок хлеба. Намазать бы его сейчас медом или просто так съесть. Но перед службой мама есть не разрешает, потому что стоять с полным животом и переваривать еду в храме не положено. Правда, у меня тогда от голода громко бурчит живот, и люди, стоящие рядом, оглядываются недовольно, но для мамы это не резон.

Сегодня служба показалась мне невероятно долгой и скучной. Бывает, я словно попадаю в какой-то другой мир, начинаю растворяться в церкви, перестаю чувствовать свои границы, пою вместе с прихожанами и хором, крещусь и кланяюсь, когда положено, слушаю и не слышу, что говорит священник. А сегодня никакого особого состояния не наступило.

Я видела, как неровно выросла борода у священника. Ведь, кажется, им нельзя стричь бороды? Или можно? Надо вечером прочитать, если Вова пустит меня к компьютеру. Если он не ходит на учебу, то сидит весь день и не пускает даже в «мое» время. Не из вредности и не от жадности – не может оторваться.

Женщина, стоявшая рядом со мной, всё время нервно залезала в свой карман, доставала телефон, клала обратно и оглядывалась, как будто искала или ждала кого-то. Мальчик лет девяти потихоньку играл в телефон, пока его очень взрослая мама, больше похожая на молодую бабушку, размашисто крестилась и шептала что-то. Девушка в накинутом на длинные волосы ярко-розовом платке так сильно надушилась, что ее духи перебивали все остальные запахи. Бабушка сзади меня подпевала тоненько и фальшиво, не попадая ни на одну ноту.

Я потихоньку стала отступать назад. Мама как будто почувствовала это спиной, обернулась, притянула меня за рукав.

– Стой спокойно! – строго прошептала она.

Я кивнула. Ладно. Немножко осталось потерпеть, несколько лет. Если я уйду из школы после девятого класса и пойду работать, то мама не сможет уже меня заставлять всё делать так, как она хочет.

Когда мы вышли из церкви, мама улыбнулась, погладила меня по спине.

– Хорошо!.. – сказала она, глядя в небо. – Жалко, что папа не ходит с нами. Так его не хватает. Так хочется, чтобы он чувствовал то же, что и мы. Правда? – Мама поправила мне платок. – Очень тебе идет. Зря ты так в школу не ходишь. Или вам не разрешают на уроках в платках сидеть? Мусульмане же вроде сидят.

– Им можно.

Я сразу вспомнила историю с одной девочкой из нашего класса, москвичкой Гузелькой, татаркой, которая однажды осенью пришла в класс в темно-синем хиджабе. Первый день все смеялись, фотографировали ее и с ней, учителя пробовали что-то говорить, но она наотрез отказалась его снимать. С тех пор так и ходит. Все уже привыкли, даже Сомов с Плужиным, устали шутить и приставать. Тем более что брат Гузельки учится в одиннадцатом классе и приходил как-то с ними разбираться вместе со своими друзьями. Я думаю, если бы Вова пришел к нам в школу и тоже поговорил бы с ними, меня бы оставили в покое.

– Ну, беги! То есть спокойно иди! – Мама помахала мне рукой. – Если будут спрашивать, почему пропустила урок, так и скажи: «В храме была!» И расскажи им, какой сегодня праздник!

Мама поспешила на подъезжающий к остановке автобус, а я побрела по дворам в школу. Я представила, что вот сейчас я приду, опоздав на второй урок. Сначала меня спросит охранник, почему я опоздала. Если мимо пройдет какой-нибудь учитель, завуч или сама директор, тоже спросят. И я им скажу, что проспала. А что они мне сделают? Если врать, рассказывать небылицы, все добиваются, чтобы ты сказала правду. А если сразу сказать: «Ушла с урока, потому что надоело», «Не сделала задание, потому что не захотела», «Опоздала, потому что выключила будильник и стала спать дальше» – что они сделают? Про храм и маму говорить бесполезно, это похоже на вранье. И прицепятся так, что мало не покажется. Будут добиваться правды, увещевать, что церковь – это хорошо, но школа важнее, спрашивать, а все-таки, на самом деле, почему я пришла так поздно и часто ли я хожу в церковь вместо уроков? Ну и так далее.

Потом я проковыляю на третий этаж, где у нас идет урок, постучу в дверь. Первой у нас была алгебра, а сейчас уже начался второй урок, геометрия, там же. Учительница математики, в общем незлая и невредная женщина, будет спрашивать меня, почему я прогуляла урок. Сомов и Плужин начнут шутить и кривляться. Нора Иванян станет шумно вздыхать и смотреть на меня огромными темными глазами с сочувствием и тревогой и искать в рюкзаке под партой шоколадную конфету, чтобы потом передать ее мне.

Я постояла около черного кованого забора школы. Всё, больше нет жизни в природе. Мерзлая земля, остатки пожухлой травы, почти черной, грязь, холод, темные тучи, моросит и дует ледяной ветер, сбивая с деревьев остатки листьев. В этом году так рано пришли холода. Я не люблю позднюю осень. Впереди долгая темная зима, долгий пост, гороховая или чечевичная каша, ночь, ночь… Раньше не было так темно, когда я проводила все вечера в театре, я не замечала темноты. А теперь я сижу дома и смотрю, как быстро темнеет, каждый день всё раньше и раньше, смотрю на дерево за окном, которое скоро спилят, оно мешает машинам проезжать на стройку, на него прикрепили особую бело-красную полосатую ленточку. Может, мне куда-нибудь уехать? В страну, где всегда тепло, солнце, долгие светлые дни, не бывает зимы, стылого ветра? А нет такой страны, где у всех что-то болит или не так в организме и люди не обращают внимания на чьи-то недостатки? Кто-то плохо слышит, кто-то очень плохо видит, кто-то не может сам ходить… И никто ни над кем не смеется.

Я потихоньку пошла прочь от школы. Мне показалось, что я увидела в окне третьего этажа смеющиеся лица наших мальчиков. Наверное, учительница вышла на минутку, и они поскакали по классу.

– Кулебяка, Кулебяка! Ты куда?

Да, точно. Это Сомов открыл окно, высунулся из него, свистел, а Плужин рядом орал изо всех сил.

Я отвернулась и чуть убыстрила шаг. Если ходить спокойно, то в этом ботинке совсем не устаешь, наоборот, несмотря на то что он такой тяжелый, ходить легче. Но если начинаешь бежать или очень долго стоишь, то заболевает спина.

Около нашей школы в небольшом палисаднике между двумя пятиэтажками работало двадцать или больше дворников в оранжевых жилетках, все из Средней Азии. Одни собирали в мешки пожухлые листья, другие – грязь: банки от пива и тоников, пустые пачки от сигарет, одноразовые маски. Кто-то курил, сидя на корточках, некоторые смотрели видео в телефоне, смеялись или звонили кому-то, наверное, своим женам и детям, оставшимся дома.

Пару лет назад Таисья пыталась вывести нас на «субботник», не в субботу, потому что никто в выходной не придет, а на своем уроке. Но некоторые девочки устроили истерику, что их заставляют заниматься рабским и грязным трудом, потому что Таисья не разрешала никому просто так гулять, а на самом деле устроила соревнование на оценку, кто соберет больше листьев. И потом, как я поняла, Таисье попало от директора, потому что она никому из победителей не поставила обещанных «экопятерок», а только ругала всех вместе за несознательность и крайний индивидуализм.

Папа недавно рассуждал о том, что сегодня невозможно не быть индивидуалистом, то есть эгоистом, потому что на этом строится вообще всё. Мама спорила, говорила, что у папы в жизни нет главного, то есть Бога, поэтому он чувствует себя потерянным и мыслит не в тех категориях. Я думаю, что прав папа и Бог тут ни при чем. Ведь нам всё время в школе говорят, что мы должны изо всех сил стараться попасть, расталкивая друг друга локтями, в какой-то таинственный «лифт», чтобы подняться со дна, где в основном все находятся, на верхние этажи, где светлее, теплее и другие права у людей. При чем тут тогда коллективизм и субботник?

Таисья сама любит говорить про этот лифт. И одновременно ругать нас, что мы ничего не хотим делать для школы, только для себя. Поэтому во дворе у нас убираются дворники и в классе тоже, даже дежурных отменили, потому что не всем детям родители разрешают заниматься грязной работой, с детства приучают их к тому, что эту работу должны делать другие люди, менее развитые или просто менее успешные.

У нас, кстати, есть несколько детей, чьи родители приехали из Средней Азии и задержались надолго и родили детей уже здесь. Учатся они чаще всего плохо или очень плохо, некоторые совсем не говорят по-русски, потому что их мамы не хотят учить русский язык. Но кто-то говорит так же, как мы. И всё равно они держатся особняком, Таисья называет их одним общим словом – «диаспора», так всегда и говорит: «Диаспоре скажите, чтобы не орали!» Причем в диаспоре у нее все иноземцы, хотя дети из Средней Азии и дети с Кавказа обычно между собой не дружат и даже враждуют, если приходится соприкасаться.

Вообще у нас постоянно идет война между всеми, и побеждают самые подлые и еще те, кому ничего не страшно. Они не боятся двоек, не боятся старших, не боятся даже своих родителей, потому что их родителей часто вызывают в школу, но ничего не меняется, война продолжается. Воюют, конечно, мальчики, но и девочки с ними не дружат.

До третьего класса моей лучшей подругой была Надя, Надира Аллаярова, которая приехала к своей маме, работавшей здесь уборщицей в новом высотном доме. До этого Надира жила с бабушкой в Таджикистане и маму почти не знала, забывала за то время, что не видела. Однажды после уроков мы с Надирой зашли к ней домой, потому что она хотела показать мне свою любимую куклу, которой она делала разные прически.

В комнате, куда мы вошли, стояли две широкие кровати и диван, в разных углах. На одной из кроватей спали в обнимку мужчина с женщиной. На диване сидел мужчина и ел что-то из кастрюли. Надя, не обращая на них внимания, подошла к третьей кровати, достала из-под нее обувную коробку и протянула мне большую рыжую куклу. «Вот! Это Кристина, тебя зовут!» Надя говорила неправильно, но я всё понимала. Она имела в виду, что куклу она назвала Кристиной, так же, как зовут меня. Она почему-то никак не могла научиться говорить по-русски, но зато очень хорошо рисовала и все уроки сидела и рисовала. На переменах она всегда молча стояла рядом со мной, ходила в столовую, улыбалась и угощала меня вкусным сладким печеньем, которое в руках крошилось и таяло в рту.

У меня осталась одна ее тетрадка, которую я случайно унесла домой, вся изрисованная – маленькие фигурки девушек с несколькими длинными косами, горы, лошадки или ослы (не поймешь), собаки, кошки, старик, сидящий на земле.

Потом Надя и ее мама уехали, потому что мама снова забеременела. Я слышала, как мама пересказывала папе то, что ей рассказали другие мамы. Моя мама возмущалась и немного жалела Надю, а маму ее ругала, папа же только посмеивался.

У меня перед глазами до сих пор стоит эта комната. Я лишь теперь поняла, что Надя с мамой жили там вместе с какими-то чужими людьми, все они снимали свой «угол». Не квартиру и не комнату, а угол, чтобы в нем спать, есть, делать уроки, играть.

У нас с Вовой одна комната, «детская», а родители спят в гостиной, где мы с Вовой тоже проводим много времени, но мы же все близкие родственники. Хотя я бы предпочла иметь крохотную комнатку, но свою. Главное, чтобы в ней было хоть маленькое окошко и компьютер, мой собственный, – окно в мир. В тот мир, где живут все мои сверстники и многие взрослые. Мама просто не понимает, что иногда я выгляжу как белая ворона, потому что я не понимаю, о чем говорят мои одноклассники, какие фильмы обсуждают, какие шутки повторяют. Может быть, это плохие фильмы и глупые шутки, но я могла бы сама это понять.

Таисья недавно рассказывала нам об Индии, как там дети стремятся получить высшее образование, которое дает им всё – востребованную профессию, хорошую зарплату, место в обществе. Поступить в их университеты и высшие школы невероятно сложно, а еще сложнее в них учиться и окончить с высокими баллами, студенты сдают около сорока экзаменов каждый семестр. Но зато после окончания они могут найти хорошую работу. И потом она плавно перешла с индийских школьников и студентов на нас, стала говорить о том, что мы вошли, сами того не заметив, в возраст, когда главным становится отрицание родителей.

Пока Таисья нам об этом не рассказала, я как-то не задумывалась над тем, почему мне с недавних пор многое из того, что говорят родители, особенно мама, стало казаться неправильным. Мне всё время хочется сказать маме «нет». Папе – в меньшей степени, но, во-первых, папа не заставляет меня ходить в церковь и поститься, а во-вторых, папа в общем имеет меньше веса в нашей семье. И я не знаю, как он на самом деле ко мне относится. Надеюсь, что любит.

Мама, наверное, тоже любит, но она любит вовсе не меня, а какую-то девочку, которую она представляет и пытается сделать меня похожей на нее. Может быть, ей кажется, что эта девочка есть во мне? И она с ней разговаривает, а я слушаю эти разговоры и удивляюсь. Говорю маме «да» или «нет», нисколько не веря в то, что говорю. Киваю, делаю вид, что согласна. А как иначе? Мама будет добиваться согласия любой ценой. Лучше согласиться сразу.

Таисья говорит, что взросление начинается с того, что человек сбрасывает родительскую опеку, как змея сбрасывает свою старую шкурку, и живет по-своему. Не знаю, верить ли Таисье, которая часто говорит что-то, что очень резко отличается от слов моих родителей. И зачем тогда родители меня воспитывали почти пятнадцать лет, если я всё равно всё сброшу и пойду дальше растить свою собственную шкуру, какую-то другую? И почему так получается, что под этой шкуркой – я совсем иная, не та, которую хотели бы видеть мама с папой?

У нашего дома я встретила соседку Людмилу, которая всегда подходит к маме, если видит ее, и начинает разговоры о том, что скоро наш дом сломают, а нас переселят к черту на кулички из нашего старого района, из которого ночью можно за десять минут на машине доехать до Кремля. Мне кажется, что у самой Людмилы машины нет, и вообще непонятно, зачем кому-то ехать ночью до Кремля, но это ее волнует больше всего.

Она рассказывает маме, что людей из соседней пятиэтажки поселили так далеко, что им теперь ехать на работу два с половиной часа. А кого-то поселили в новый сорокаэтажный дом, который построили на краю шоссе в нашем районе, но там квартиры похожи на пеналы. Наверное, Людмила представляет себе какие-то другие предметы, потому что у меня пенал с первого класса – мягкий и желтый кошелек с молнией, овальный, в который можно впихнуть много ручек, карандашей, ластиков, шпаргалок, а также циркуль, конфету, зеркальце и даже телефон.

– Передай маме, что уже есть схема расселения нашего микрорайона! – крикнула мне соседка вслед и поправила зеленую шляпку, похожую на цветочный горшочек, которая съехала у нее на одно ухо. – Я пишу прокурору, но мне пока не отвечают. Что же это такое! Из такого шикарного района нас куда вышлют?

Я побыстрее пошла к нашему подъезду, потому что никогда не знаю, как разговаривать с такими взрослыми. Мне не жалко будет, если нас куда-то насильно выселят. Мне не нравятся огромные черные дома, которые теперь нависают над нашим домом. И мне нельзя больше ходить в мой театр, очень долго еще или всегда. И я ненавижу свою школу, Сомова и Плужина и всех остальных, кто смеется вместе с ними или молча отворачивается.

Сбоку у лестницы, на кусочке земли, где иногда летом высаживают цветы, а сейчас были пожухлые остатки травы, я заметила какой-то темный предмет. Я присмотрелась. Ничего себе… Это был чей-то телефон. Я осторожно взяла его. Кто-то обронил настоящий смартфон. Я дотронулась до него, он сразу включился. На заставке была бегущая белая лошадь с развивающейся гривой. Моя мечта – не лошадь, конечно, а смартфон. Вот, пожалуйста, сам в руки пришел. Я оглянулась. Никого рядом, кто мог бы его потерять, не было. Поколебавшись несколько секунд, я положила телефон в карман и вошла в подъезд.

Глава третья

У нашей двери стояла какая-то женщина и задумчиво перелистывала пальцем что-то в своем телефоне. Я в нерешительности остановилась между вторым и третьим этажом. Странная какая женщина… В короткой юбке, совсем не по сезону, плотных светло-серых колготках с рисунком сбоку, коротенькой искусственной шубке, синей, с яркими красными мазками, и ярко-розовом берете с черным помпоном. Рядом была огромная клетчатая сумка, в которой люди обычно приносят что-то продавать на рынок. И еще небольшой чемодан с двумя наклейками: «Стой!» и улыбающейся мордой крокодила.

Я осторожно сделала два шага назад по лестнице, нащупывая ногой ступеньку. Заметив меня, она улыбнулась:

– Приве-е-ет! Ну вот! А то ж я думаю – и что мне никто даже дверь не откроет?

– А вы к нам?

– Кристинка! Да ты что! Я ж тетя Ира! Ты что, не помнишь меня? Я сразу тебя узнала! Сашка фотки присылал с Нового года!

Я смутно помнила папину сестру, когда я видела ее в последний раз, мне было не больше семи лет. Она всегда носила шорты и майку с тонкими лямками или ярко-желтое платье, очень короткое и красивое, с большими оранжевыми и красными цветами. Всё, я больше ничего не помню. Лица не помню. Еще помню, как ее поймали с сигаретой и отругали. Из чего я делаю вывод, что ей тогда было не так много лет, и она гораздо моложе моего папы, то есть своего брата. Папины родители не курят, и, когда мы к ним ездили, он тоже прятался от них с сигаретой. А мама над ним смеялась и грозилась сдать его. Почему-то мы больше к ним не ездим. Иногда папа разговаривает с бабушкой по телефону, передает всем нам привет, а мама только вздыхает: «Им тоже!» – и отворачивается.

– Ну, вспомнила тетю?

Я неуверенно кивнула.

– Открывай! – весело продолжила тетя Ира. – У тебя же есть ключ? А то что-то Сашка не отвечает. Вы же знали, что я приеду?

Я не стала ничего говорить, открыла дверь, думая, что будет, если окажется, что эта женщина никакая не папина сестра, а воровка.

Она оставила в прихожей сумку и сразу прошла в комнату, не снимая ботинок и затащив чемодан на колесиках.

– Да… Не развернешься… А это что, кошка у вас? Или кот? Обожаю котов. Кыс-кыс, иди сюда!..

Я не знала, как ей сказать, чтобы она сняла обувь, потому что сегодня как раз моя очередь мыть пол. Когда выяснилось, что у меня одна нога выросла заметно длиннее другой, мама сначала объявила, что наш график мытья пола отменяется, и теперь всегда его будет мыть она одна, потому что папы и Вовы в этом графике нет. Но через некоторое время всё само собой вернулось. Мама как-то раз оглянулась, нахмурилась, сказала: «А ты не собираешься пол мыть, что ли?» И я подумала, что лучше ей не напоминать ее же собственные слова. Потому что она или забыла, или поменяла мнение, так у взрослых бывает. И лучше не бодаться.

– Ммм… да-а-а-а… – Тетя Ира, если это, конечно, была она, походила еще по большой комнате и заглянула в нашу с Вовой. – А здесь кто живет? Ты? И… Коля, то есть… Вова? Вовка… маленький смешной такой был… бутуз…

Я насторожилась еще больше. Она забыла, как зовут ее племянника? И Вова растолстел совсем недавно… Что мне делать? Звонить маме или папе?

– А кухня где у вас? Здесь, в закуточке? Московская кухня, ясно… Как вы тут помещаетесь? – Она прошла на кухню, налила себе воды из чайника в мою чашку. – Фу, какая у вас вода… Еще хуже, чем у нас. Вы из-под крана пьете?

– Нет, из фильтра.

– Ладно, придется привыкать. Куда вещи можно положить? Где у вас деньги лежат? Мне кое-что надо спрятать. – Тетя Ира подмигнула мне и засмеялась.

Всё, я поняла, что пропала. И я, и наша квартира, и родительские сбережения – ведь они где-то есть, спрятанные, перепрятанные… Мама часто говорит: «Пропадут все наши сбережения, давай положим на счет!» А папа отнекивается, объясняет, что и так и так пропадут, если будет кризис. А у нас в стране кризисы постоянно, раз в десять лет обязательно.

– Кристинка, что ты как неживая? Ты же меня помнишь? Я тетя Ира, со Ставрополя, ну, что ты?

Я кивнула, думая, что надо написать маме сообщение, но она сразу перезвонит и начнет ругать меня за то, что я пустила незнакомую женщину в дом. А если это окажется все-таки настоящая тетя Ира, отругает за то, что я ее подозреваю.

– Я буду теперь работать в Москве! Когда работу найду… А пока поживу у вас. – Она быстро открыла чемодан, достала из сумки стопку одежды и положила всё в шкаф, сдвинув всё на одной полке. Интересно, что скажет мама… – Ну что, рассказывай, как живешь? Ты почему не в школе? Ух, какой у тебя ботинок… Ничего себе…

Я как раз сняла ботинки, чтобы помыть их и надеть снова.

– Что у тебя с ногой?

Я промолчала. Почему каждый считает, что может спрашивать меня об этом? Я же не спрашиваю, что у нее с волосами, почему они такие жидкие, что просвечивается голова сквозь темные и светлые крашеные прядки. Или с ушами, почему они такие некрасивые, похожи на пельмени, которые лепит Вова, когда мама, слепив сотый пельмень, в сердцах кричит: «Вовка! Давай! Мать уже падает! Иди на помощь!»

– Ну что, я сейчас приму ванну… М-м-м, как я мечтала вот так приехать в Москву и сразу лечь в ванну. А потом – в зоопарк! Я хочу покормить жирафа, сфоткаешь меня? Кристинка, ну, что ты как немая… Подожди… – Тетя Ира подошла ко мне и попыталась взять меня за подбородок.

Я уловила запах сладких духов, сигарет и какой-то еды.

– А у тебя всё хорошо? Ты в школе учишься?

– Учусь. – Я отступила от нее подальше.

– Ладно! – Тетя Ира быстро скинула свитер, брюки, осталась в черном белье. – Я в ванную! Поставь пока чайник! Я там варенье привезла, впихнули в последний момент. Доставай из сумки! Не разбей! Да, там же всем подарки! Тебе – деревянная ложка, настоящая, папка сам делал, стругал! Для внучки для своей… Говорит, забыли совсем стариков… И еще там закрутки… кабачки… для всех… Кота как зовут?

– Моня…

Я немного успокоилась, потому что вряд ли бы воровка стала так себя вести. Подарки всем… А может, это для отвода глаз? Чтобы отвлечь меня? Воры часто отвлекают… А что у нас особенно воровать? Но она спрашивала, где у нас лежат деньги… Я, конечно, не скажу, а она никогда не догадается. Да и что у нас воровать?

Место для тайника мы выбирали всей семьей, спорили целую неделю. Не знаю точно, сколько там лежит денег, но знаю, что не хватает на новую машину. Папа хочет купить подержанный внедорожник, не очень старый и самой лучшей марки, поэтому денег надо накопить довольно много.

Каких только мест мы не придумывали! Оказывается, ни в бельевом шкафу, ни в банке из-под крупы, ни в бачке туалета хранить деньги нельзя. Все воры как раз сразу туда и лезут, потому что люди прячут там всё ценное.

Вова предложил своего старого робота, игрушку, которую я больше всего боялась в детстве. Робот ходил по нашей комнате, почему-то всегда в мою сторону, и был тогда ростом с меня.

Мама хотела положить деньги в небольшой целлофановый пакет и закопать его в землю в цветочном горшке.

Мне же казалось, что самое безопасное место – в кладовке, потому что там столько вещей, что невозможно найти свои сапоги, когда наступает зима. В прошлом году мороз пришел неожиданно, ударил однажды ночью, и мама утром полезла в кладовку и нашла два своих разных сапога, сначала смеялась, потом сердилась, потом даже плакала, потому что уже смеялись мы. Пары сапогам нашлись, правда только вечером.

Но папа отмёл все предложения и повесил наши сбережения на балкон, на веревку, внутрь своих старых темно-синих треников. Ни одному вору не придет в голову, что всё свое самое дорогое человек вывесит на улицу, так считает папа. Мне-то кажется, что ни одному вору просто не придет в голову лезть в нашу квартиру со старыми окнами, облезлой дверью, на которой маленький Вова когда-то написал ручкой «Вова». Но мама говорит, что и не в такие квартиры лазают и находят там несметные сокровища, которые люди копят всю жизнь, чтобы однажды купить хорошую машину и где-то далеко большой дом и уехать из пыльной и грязной Москвы, где никто никому не нужен.

– Ой… – Тетя Ира, совершенно голая, вышла из ванной. – А что, у вас нет ванны? Ничего себе москвичи… А я-то думала…

Папа выбросил ванну несколько лет назад, чтобы влезла стиральная машинка, и поставил душевую кабину. Я хотела сказать об этом тете Ире, но загляделась на ее цветную татуировку на бедре. Она заметила мой взгляд.

– Красивучая, скажи? – Тетя Ира расставила руки в стороны и покрутилась, пританцовывая, сильно качая бедрами, как негритянка. – Я сделала временную, а она почему-то не смывается. Уже год хожу. Краски такие, японские. Хочешь, тебе сделаем? У меня есть с собой. Я думала, может, в салон устроюсь. Будет у меня такая эксклюзивная услуга… с сюрпризом! Думаешь, что татушка временная, а она не смывается! Я тебе ногти шикарные сделаю, сейчас помоюсь, чаю попьем и приступим. А потом сразу в зоопарк. Можешь пока мой лифчик примерить! У тебя такого нет! – Она опять засмеялась и, послав себе воздушный поцелуй в зеркало, вернулась в ванную.

А я в этот момент услышала незнакомый звонок и не сразу поняла, что это звонит чужой телефон, который я подобрала у подъезда.

– Привет. – Голос был мужской, явно очень молодой.

– Привет, – невольно ответила я.

– У тебя мой телефон? Отдашь его?

Я вздохнула.

– Отдам.

– Где нашла?

– У подъезда.

– Какой?

– Номер три…

– Где?

– Напротив стройки…

– Пятиэтажка?

– Да.

– Я понял. Хорошо. Через пятнадцать минут. – Парень, который со мной разговаривал, явно нервничал. Наверное, боялся, что я не отдам телефон. И еще… Мне показалось, что он не очень хорошо говорит по-русски.

Я молчала, потому что тетя Ира неожиданно громко запела в ванной.

– Алло! Ты слышишь? Я заплачу сто рублей… Триста рублей!

– Я отдам телефон.

Когда я вышла из подъезда, никакого мальчика у двери не было. Но поодаль стоял велосипед, и на лавочке курил парень, он был в черной маске, и я не поняла, сколько ему лет. Но точно больше, чем мне. Рядом с ним стояла большая желтая коробка «Яндекс. еды». На нем была яркая куртка, которую носят разносчики еды, чтобы все видели, что к кому-то едет еда. Коробка желтая, значит, и куртка черно-желтая.

Я в нерешительности остановилась. Юноша посмотрел на меня и стянул черную маску пониже, чтобы было удобно разговаривать.

– Это ты?

Я кивнула, голос был тот же – ломкий и высокий, но довольно приятный. Волосы у парня были темные, глаза очень красивые, с длинными ресницами и неуловимого цвета – мне показалось серо-зеленые, и в целом, если меня спроси, бывают ли такие разносчики еды, я бы поспорила, что нет. Потому что он был такой необычный и красивый, что я на секунду даже замерла.

– Ну, давай.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Парень протянул руку.

– Вот деньги.

Я достала из кармана телефон.

– Это твой?

Он усмехнулся и стал еще красивее.

– Возьми. – Он протянул мне сто рублей.

Я не стала говорить, что он обещал триста, потому что могла бы отдать ему телефон и просто так. Но я коплю деньги на телефон, поэтому взяла купюру.

– Где нашла?

Я молча показала на дверь.

– Как тебя зовут?

– Тина. – Я отчего-то так растерялась, что мой голос прозвучал хрипло.

– Ты красивая, Тина. – Он смотрел на меня с улыбкой, в которой было что-то такое, что у меня застучало сердце. – Пока!

– Пока. – Я повернулась и быстро ушла в подъезд, стараясь не прихрамывать, хотя больше всего на свете мне хотелось стоять рядом с ним и смотреть на него. В его лице было что-то такое необычное и притягивающее. Когда я поднималась по лестнице, я поняла, что даже не спросила, как его зовут. Я решила, что буду звать его про себя Лелуш.

Есть в Китае такой русский парень, он жил там несколько лет и случайно стал популярной фотомоделью. Нам рассказала о нем Таисья (она вообще часто рассказывает нам о Китае и советует начинать учить китайский язык), а вечером я нашла его в Сети. Вова потом смотрел мою историю поиска, которую я не успела удалить, и смеялся, что я верю такой ерунде. Таисья тоже верит. Он попал в реалити-шоу, вместе с другими молодыми людьми его отправили на остров, где ему очень не понравилось, у него, как и у всех, забрали телефон и ноутбук. И он стал прикладывать все усилия, чтобы вырваться оттуда. Для этого ему надо было стать хуже всех. Поэтому он специально плохо пел, не шутил, не улыбался, отвечал на все вопросы неохотно, вообще всё делал плохо, надеясь, что его выгонят. И чем хуже он себя вел, чем мрачнее становился, тем большую популярность он набирал, пока не выиграл шоу. Пишут, что в Китае среди молодежи это сейчас модно, даже есть специальное название – «мрачное ничегонеделание».

Учиться – очень дорого, хорошую работу найти трудно, и молодые люди не хотят тратить свою жизнь на бессмысленную борьбу с системой, потому что ее побороть невозможно. Она всё равно сломает и подчинит тебя – неважно, будешь ли ты бороться или согласишься с ней. Единственный способ не превратиться в фарш – это отказаться от ценностей, которые считаются обязательными в той системе, и просто жить. Мы с Таисьей говорили об этом целый урок и даже остались на перемену. Я не принимала участие в дискуссии, только слушала. А кто-то спорил, потому что, как говорит Таисья, уже стал фаршем.

Мне показалось, что мой новый знакомый очень похож на Лелуша, пока тот не решил покрасить свои черные от рождения волосы и не стал блондином. Глаза – серо-зеленые, внимательные, похожи. Брови похожи, нос. И, главное, – улыбка. У Лелуша фанатов столько же, сколько бывает у молодых артистов, снимающихся в сериалах. А на него все хотят смотреть, больше ничего. Мне он тоже нравится.

Когда я поднялась, тетя Ира уже вышла из ванной.

– Фу! – сказала она. – Наконец-то помылась! В плацкарте такой вонизм был! Когда у меня будет свой салон красоты в Москве, я буду ездить в люксе – одноместное купе, с креслом и туалетом, представляешь? Там, знаешь, сколько билет стоит? – Тетя Ира засмеялась. – Пять моих зарплат! Нет, ну теперь всё! Я уже к этой нищете не вернусь! Знаешь, у нас какая нищета в городе? Только одна улица асфальтированная. Нет, две! Карла Маркса и Ленина. А съезжаешь в сторону – всё! Крындец, одни ямы! Не, это не для меня. Разруха и убожество. Родители на дачу совсем переехали, фермерами стали. Копают, растят, перерабатывают, запасают, потом едят свои запасы и сажают рассаду. И так весь год. А мне приходится ползать в городе по грязи, а в земле копаться не люблю. Я что, крестьянка? Москва – другое дело. Тут всё можно. Ммммм… – Тетя Ира потянулась. – Мечта!.. Ну, давай поедим. Доставай, я там курицу в поезде не доела. Неси сумку.

Я с некоторым сомнением приволокла сумку из прихожей. Тетя Ира стала доставать свои вещи прямо на кухонный стол.

– Так, это я зря взяла… Хочешь – возьми! – Она протянула мне ярко-зеленую кофточку, на которой улыбался черно-белый тигр. – Классная вещь. Только мне маловата стала. Я стала поправляться, представляешь? Всё время ем на работе, ничего поделать с собой не могу. Как тогда Витьку выгнала, ой… короче, я тебе расскажу потом… Так на меня просто жор напал! И сейчас то же самое – жру и жру… – Тетя Ира весело засмеялась. – Это гормоны! Женские гормоны требуют или еды, или… Ну ты сама понимаешь! У тебя уже месячные есть? А? Курицу отрезай, вот эту часть кошке отдай, она на пол падала в поезде, там, где гузка.

Я кивнула, проклиная себя за безвольность и трусость. Зачем я разговариваю с этой странной тетей Ирой? Может, это вообще не папина сестра, а хитрая мошенница, которая войдет ко мне в доверие, нальет мне сейчас в чай снотворное, и проснусь я уже где-нибудь в Киргизии или Турции в рабстве? Я читала, что такое часто бывает с глупыми дурами вроде меня.

Я осторожно пододвинула к себе чашку, в которую тетя Ира только что энергично налила чай, бросив туда три кусочка сахара. Вот возьму и вылью в раковину, и совсем не буду ничего бояться…

– Пей, пей! Шикарный чай! Я специально купила, чтобы в Москву ехать. Это из Китая. Одна девчонка, клиентка моя, сначала была учительницей, а потом ей надоело, что дети матом на нее орут, а родители жалуются, что она плохо учит, и она стала бизнесом заниматься. Мотается всё время на Дальний Восток. И привозит очень хорошие вещи. На продажу – всякое дерьмо, тапки, платья из переработанных пластиковых пакетов – да, да, правда! Они всё из пакетов делают, даже лапшу! А себе – всё очень-очень хорошее. Мне в подарочек принесла чай, мне понравилось, я для московских родственников заказала. Для вас! Они там, представляешь, всё, что для себя делают, – отличные товары! А для остальных – жуть. Знаешь, как китайцы называют европейцев? «Волосатики»! И еще «кривые орешки». Я тоже, кстати, начала учить китайский. Уже семь иероглифов знаю. Трудно… Мозги прямо скрипят! Потом нарисую тебе на плече один… Пей! Это чай из китайского гриба, я забыла название… Ну в общем, кто его пьет, доживет до ста двадцати лет. И зубы новые вырастут в девяносто. Правда-правда! У него запах не очень, кошками пахнет… Но потом привыкнешь! Что ты?

– Мне… нельзя пить сегодня, – наконец выдавила я из себя. Чай на самом деле пах то ли прелой соломой, то ли нашим дачным крыльцом, где летом спят уличные кошки и метят его, то ли еще чем-то, ни на что не похожим. Даже если она моя настоящая тетя, я такой чай пить не буду.

– Да? А почему?

– Я… анализы сдаю.

– Зачем? – Тетя Ира широко раскрыла глаза.

– Я… беременная.

Не знаю, почему я это сказала. Ну не говорить же, что у меня одна нога выросла короче другой. Или вторая длиннее первой – кто знает, как они должны были вырасти. А никакой другой диагноз мне в голову не пришел. Тем более беременным нельзя есть и пить всякую ерунду, это уж я точно знаю.

– Да ты что? – как-то не очень удивилась тетя Ира. – А родители знают?

Я промолчала, чтобы не говорить ни да, ни нет. На всякий случай неопределенно качнула головой.

– Да… А кто он?

Я пожала плечами.

– Что? Ну, красивый хотя бы?

– Ага.

– А глаза какие?

– Зеленые.

– Ух ты… А он знает?

– Нет.

– Ну вообще… А что, ты рожать будешь?

Я вздохнула.

Тетя Ира быстро достала сигареты из сумки.

– Ты куришь?

Я помотала головой.

– Я тоже бросила. Это я просто так, на нервной почве. Москва все-таки!.. Имей в виду – на самом деле это совсем не вредно. Не вреднее, чем делать два раза в год аборты. И жрать всухомятку дерьмо всякое. Как мы на работе. У нас клиенты без перерыва записываются, вообще нет времени на пожрать. И хозяйка стерва такая – следит, чтобы не отвлекались. Это же подружка моя, то есть раньше была, мы вместе еще со школы, а потом у нее такой мужик появился… – Тетя Ира скривилась и показала язык, я с ужасом увидела у нее на языке черный блестящий шарик, ненавижу шарики на языке, у нас некоторые себе так делают, я не могу на них смотреть. – Короче! Купил ей салон красоты, потом его продал и купил другой, а в том салоне такие допуслуги, что она резко разбогатела, и это, знаешь, стала такая прям жадная… Так вот, в туалет побежишь, на улицу надо выйти и снова войти в другую дверь, туда бежишь – бутерброд заглотишь, обратно – покуришь, вот и весь перерыв. Не, я, конечно, допуслуги – ни-ни… Я девушка честная… Я там по маникюру-педикюру… А сколько у тебя месяцев? Три уже есть? Один раз можно делать аборт. Ну или два. Просто часто нельзя делать. Да-а-а… Слу-у-шай… Я тебе расскажу сейчас, что со мной было, когда мне было тринадцать… Тебе сколько?

– Шестнадцать скоро будет… – прибавила я себе почти два года. Какая разница? Мама говорит, что после четырнадцати лет все уже взрослые. Правда, она это не мне говорит, а папе, когда он меня защищает, но я всё слышу, потому что мама не умеет говорить тихо. Иногда я сама себя спрашиваю – я люблю свою маму? А она? Она любит меня? И точного ответа не нахожу.

– О, шестнадцать? – обрадовалась тетя Ира. – Значит, тебе можно всё рассказывать. И рожать, кстати, можно! Есть страна, где очень хорошо относятся к тому, если женщина рожает без мужа. Этих детей потом забирают в армию, и из них получаются отличные солдаты, потому что им с пеленок говорят, что они солдаты. А, кстати, и пеленок у них нет. Они так лежат, без всего, орут голодные. Зато вырастают очень сильными. Слабые помирают, конечно… Но зато остальные – богатыри, и эти… которые по стенкам бегают вверх-вниз… Только, черт, я забыла, какая это страна. Я фильм такой видела. Вот, можно поехать туда родить. Или ты замуж за него хочешь?

Всё происходящее казалось мне такой нереальностью, что я просто кивнула. Что с ней спорить? Она всё время говорит такие странные вещи, они никак не вяжутся с тем, что я знаю о жизни.

– Я тебя всему научу. Я всегда мечтала, чтобы у меня была такая подружка. Всё, будем с тобой дружить. Идет?

Я кивнула. Интересно, что скажет мама, когда увидит тетю Иру. И услышит.

– Кстати, – тетя Ира вдруг нахмурилась, как будто поняла мои мысли, – твоя мама меня терпеть не может. Я написала, что приеду, а она сказала – у нас места нет. Я это в прошлом году написала. А в этом даже и писать не стала. Ну там… Сашке написала… а он даже не ответил ничего… А места-то у вас полно! Еще и подружка моя может приехать. – Тетя Ира засмеялась. – Шучу! Подружке ее мужик квартиру в Москве купил. Мммм… – Она мечтательно закатила глаза. Жилищный комплекс «Сердце столицы». Представляешь! С видом на реку!

– И на СИЗО… Это здесь, рядом. Мы иногда мимо ездим.

– Да ладно? СИЗО?.. – Тетя Ира стала смеяться.

И я увидела, что она точно младше моих папы и мамы. Лет на десять или хотя бы семь. Мама с папой так заливисто, как дети, никогда не смеются. И еще я увидела, что у нее есть вырванные зубы.

– Вот я ей скажу! А то «сердце столицы, сердце столицы…». Я тоже себе квартиру куплю, разбогатею и куплю. Я всё время присматриваю, мне реклама приходит. Я посчитала – за два года можно купить шикарные апартаменты на одного. Подкоплю, я умею себе отказывать, вообще могу одну гречу есть… Главное – работу найти и кредит взять! Там всё – и туалет, и кухня, и балкон, и метро рядом, станция какая-то, не помню… Лес там еще вокруг, птицы, грибы… Будешь ко мне приезжать! Ну что, в зоопарк?

Я неопределенно мотнула головой. Наверное, надо позвонить маме или папе. Но они будут меня ругать за то, что я пустила незнакомого мне человека в дом.

– Маме позвони, – неожиданно сказала тетя Ира. Увидев, как я вытаращила глаза, она засмеялась: – Что? Думала об этом? Я часто угадываю мысли. Я как раз такой салон хочу открыть. Только я по заказу не могу угадывать. Вдруг что-то слышу. А если хочу специально, то не получается.

– А как же вы будете в салоне угадывать? – все-таки спросила я.

– Тренироваться буду! Я же еще маникюр буду делать. Параллельно. – Тетя Ира покрутила пальцами, и я обратила внимание, что руки у нее довольно крепкие, рабочие, не изнеженные, пальцы толстоватые и некрасивые. – Вообще это всё очень сложно. Лучше бы, конечно, сразу кого-то нормального встретить и всё. Чтобы кредит не брать. Купил бы мне салон и квартиру, а я бы уж развернулась. И еще я хочу детей ему потом родить, можно троих. Ну, или одного хотя бы… А то мне уже… Как ты думаешь, сколько мне лет?

Я внимательно посмотрела на нее. Я совсем не понимаю возраст.

– Тридцать восемь, – на всякий случай сказала я побольше.

– Сколько?! – Тетя Ира захохотала и стала бить себя по щекам. – Вот это потому, что я ехала в автобусе почти сутки! То есть… я хотела сначала в плацкарте, но потом решила, что в автобусе-то комфортнее и как-то приличнее! Все европейцы так ездят. Села – вжик! – и в Москве. С братиком повидаюсь, я его, знаешь, сколько не видела! Уже вообще не узнаю.

– А он вас узнает? – осторожно спросила я, думая, напоминать ли тете Ире, что она недавно рассказывала, что жареная курица в поезде упала на свою гузку и что в плацкарте очень воняло, или не надо?

Тетя Ира подмигнула мне:

– Вот и посмотрим! А мне – двадцать девять! – Она посмотрела на меня. – Ну, то есть тридцать два. Да. Тридцать два и не копейкой больше. Всё. Надо высыпаться и отлично питаться. Сейчас пойдем купим яиц и будем есть белок. Чтобы всегда хорошо выглядеть, надо съедать по восемь яиц в день. И по два помидора. Я, может, еще буду свой блог вести – о том, как надо жить. Мне всё время хочется начать. Но я ждала, пока приеду в Москву. Потому что надо, чтобы мне верили. А кто мне поверит, если я из своего Щелкана всех учить буду? А здесь… Вот пойду на мост, там, где эти ваши башни… Как их…

– Москва-Сити?

– Да! И там первый раз запишу. Давай, звони матери… Или лучше не надо! А то вдруг она скажет, чтобы ты меня выгнала! – Тетя Ира засмеялась, но как-то не очень весело. – А меня и так уже выгнали. Там, дома. Мне поэтому возвращаться некуда.

– А кто вас выгнал?

– Кто-кто… – Она вздохнула. – Жильцы! Я же квартиру сдала, сама пошла жить к Лёхе, это мой… ну, в общем, бывший.

Тетя Ира только что упоминала какого-то Витьку… Может быть, у нее не один «бывший»?

– Лёха как раз мне говорил: «Сдавай квартиру, сдавай, деньги вперед за год бери…» А он драться стал, и я от него ушла, к себе вернулась. А жильцы сказали, что по закону еще четыре месяца будут жить, и привели участкового. И мне жить негде. А потом там – бац! – и Лёха оказался, потому что я сдуру-то его прописала… Ну в общем… Вот, короче, к вам приехала.

– На четыре месяца? – уточнила я.

– Да я в Москве вообще останусь! Ты что! Я ж двое суток ехала в автобусе!

Только что было «сутки», но я не стала ее поправлять.

– Ну, давай, бери деньги и пошли.

Я насторожилась.

– Что? У меня денег-то не осталось. Лёха все деньги забрал. Он хороший человек, понимаешь? Поэтому я ему поверила. Он хотел свой бизнес открывать. У других же получается! Вон его одноклассники – у кого-то магазин свой или трейлер… А Лёха сначала машины продавал, а потом хотел школу бокса открыть. Помещение взял в аренду. И там чтобы еще магазинчики были, и чтобы я там тоже работала – директором по этому… как его… маркетингу! Но потом как-то не пошло. Я даже не знаю, что там у него случилось. Люди какие-то попались мутные… обманули… В общем, все мои деньги пропали, мы же вместе хотели бизнес-то открывать…

Тетя Ира, приговаривая, ходила по комнате, рассматривая вещи, фотографии, висевшие на стене, иконы.

– Хорошо у вас, уютно. Танька божий человек, икон сколько… Да-а-а… А как вы тут все помещаетесь? Еще же есть Вова… Он не ушел никуда? С вами живет?

У тети Иры мысли скакали быстро-быстро и в разные стороны, я пока не могла к этому привыкнуть, так же, как и к ее особому выговору. Она говорила быстро-быстро, гораздо быстрее, чем мы, и некоторые слова произносила по-своему.

– Слушай, раз ты не очень хочешь в зоопарк… Давай я немного посплю, я ж не выспалась! – Тетя Ира решительно прошла в нашу с Вовой комнату и, быстро оглядевшись, выбрала мою кровать, может быть, потому, что на Вовином разложенном кресле валялись его джинсы, свитер и четыре разных носка, Вова с утра никак не мог найти пару к серому носку. – Я в машине-то отлично спала, но сто раз просыпалась. С человеком же надо разговаривать, а то он заснет за рулем! Бла-бла-бла кар, поэтому так это и называется. Это в пять раз дешевле! Я вообще за сто рублей сначала с одним договорилась, но он… – Тетя Ира хмыкнула и продолжать не стала. – Слишком хорошо о себе подумали и слишком плохо обо мне! Я за билет только деньгами плачу, вот так! – Сказала она не мне, а кому-то, кто слушал ее в окне. – Ясно? А то ишь… А доехала с нормальным человеком, он товары на своем старом «опеле» возит туда-обратно. Туда – овощи, оттуда – всякое там, тоже китайское и турецкое, что-то очень неприличное… Ой, ну плохо, что ты малявка, ничего тебе не расскажешь… Или можно?

Я вздохнула. На чем все-таки тетя Ира приехала в Москву? На всем сразу?

– Ладно! Меньше знаешь, крепче спишь. А то как насмотришься на ночь кровищи и порнухи, сна никакого. Перед глазами то чужие задницы, то головы и руки оторванные… Не смотри на ночь! Ой, а меня как-то, знаешь, в сон клонит… – Она двумя сильными движениями взбила мою подушку, так что звякнули браслетики на ее обоих запястьях, и прилегла. – Разбуди меня через час, хорошо? А то я могу проспать до вечера. А у меня еще дела есть!

Все-таки, наверное, это настоящая тетя Ира, а не воровка, раз она легла у нас спать. Недавно я смотрела фильм вместе с Вовой, где биоробот, очень красивая девушка с прозрачными руками и животом, ловко и умно обманула человека. Но тетя Ира точно не биоробот. Хотя откуда я это знаю?

Когда тетя Ира закрыла глаза, я незаметно взяла с полки коробочку, в которой лежали мои сережки и триста рублей. Сережки крохотные, но золотые, мне их подарила Нора Иванян на день рожденья, хотя я и не приглашала ее праздновать. Мне редко празднуют день рожденья, потому что он в самом начале сентября, третьего числа, когда все пытаются отойти от лета и привыкнуть к урокам, покупают обложки для тетрадей и контурных карт. У меня уши не проколоты, но всё равно было очень приятно. Нора Иванян потом один раз спросила меня, буду ли я прокалывать уши, я сказала, что когда-нибудь буду. И теперь она просто грустно смотрит на мои уши, когда разговаривает со мной.

– Да ты не бойся! – пробормотала тетя Ира с закрытыми глазами. – Я ничего не возьму! Ты что! Я лучше с голода умру, чем чужое возьму! Мне уже одного срока хватило!

Я замерла. Тетя Ира открыла глаза.

– Что? Испугалась? Да я подралась с одной там… с соседкой, короче. Мне не настоящий срок впаяли. Так! Ерунда! По сто шестнадцатой, два месяца работ… Я поработала неделю, а потом договорилась, бутылку хорошую купила, да и всё. Я сама такой коньяк никогда не пробовала! Я иногда в месяц столько зарабатываю, сколько он стоит. Так что не боись. Иришка Конькова в лоб дать может, а чужое – ни-ни!

Я постаралась кивнуть как можно спокойнее и задом вышла из комнаты, прихватив под мышку Вовин ноутбук. Почему она Конькова, если папа – Кулебин, так же, как я? Была замужем? Лёха – это ее муж? Вообще странно, что я так мало знаю про свою собственную тетю.

Будить через час я тетю Иру не стала, потому что сидела-сидела в Интернете, читала и смотрела всё подряд и тоже незаметно уснула. А когда проснулась, услышала, как кто-то весело напевает на кухне и гремит посудой. И одновременно раздался звук открываемой двери. Я очень понадеялась, что это Вова, как обычно, сбежал с последней пары и пораньше пришел домой. Но из прихожей выглянула мама:

– Что тут происходит? Ты уже дома? У тебя не семь уроков сегодня?

Мама как будто не видела и не слышала, что я сижу на диване, а на кухне гремит и поет еще кто-то.

– Ты заболела? – Мама осеклась и медленно посмотрела в сторону кухни. – Я не поняла…

– Здрасьти! – В дверях кухни появилась тетя Ира.

Она переоделась, повязала мамин фартук и высоко убрала волосы, так что на макушке образовался разноцветный пук, со светлыми, рыжими и голубыми прядками. Как-то я не обратила внимания, что у нее еще и волосы голубые, частично… Мне кажется, когда она приехала, этого не было. Тетя Ира вытирала муку с рук большим черным махровым полотенцем, с которым папа иногда ходит в бассейн. – Тань, это я! – весело объявила тетя Ира.

– Добрый день, Ирина, – крайне недоброжелательно проговорила моя мама и посмотрела в мою сторону. – Это что? – спросила она меня, как будто тетю Иру привела в гости лично я.

Тетя Ира отложила полотенце, шумно вздохнула и неожиданно засмеялась:

– Я так и думала! Вот ехала и думала – а Танька-то меня выпрет!

Мама поморщилась.

– Ты зачем приехала?

– Да пожалуйста! – Тетя Ира сняла фартук и прошла в нашу с Вовой комнату, куда она успела перенести сумку и чемоданчик. – Я, кстати, тебе подарок привезла. – Она пошуршала пакетами и вынесла большую кедровую шишку, завернутую в пластик и завязанную ленточкой. – Сила Сибири!

– Где ты, а где Сибирь, Ир! – устало сказала мама и села на бортик дивана. – Ну, а ты, моя прелесть, почему с уроков ушла?

Я инстинктивно вытянулась в струну. Когда мама называет меня «моя прелесть», в следующую минуту она может и страшно закричать, так, что у нее потом будет дергаться висок и стучать сердце, или даже кинуть чем-то. Так было в прошлом году, когда я получила сразу две двойки.

Двойки новая англичанка поставила почти всем, потому что она не ожидала, что мы не только говорить, но и читать по-английски толком не умеем, некоторые путают английские и русские буквы и читают «a pen» как нашу «репу», но без буквы «а». Мне поставила две, потому что я попыталась ответить на какой-то ее вопрос и ответила что-то совсем не то, лучше было молчать.

Но мама тогда разбираться не стала, спросила: «Что ж ты, моя прелесть, думаешь, у меня в доме будут двоечницы суп бесплатный есть?» – и стала кричать, а потом лежала полдня бледная, и папа укладывал ей на лоб мокрое холодное полотенце и курил на балконе, время от времени предлагая вызвать «скорую» и осуждающе глядя на меня.

– Да что ты ее ругаешь! – попыталась встрять тетя Ира. – Я, знаешь, когда в девятом классе училась…

– Ты в девятом классе не училась, ты с парнями… – Мама осеклась и посмотрела на меня. – Так что? Что случилось?

Я опустила голову. С какого момента начинать рассказывать? Соврать что-то? Например, что меня стало тошнить, и я ушла домой.

– Девочка в таком сейчас положении, Тань! Как ты можешь!

– Тебя не спрашивали! – отрезала мама. – Ты вообще собирайся и мотай туда, откуда приехала.

– Вот и нетушки! – весело сказала тетя Ира, вытащила стул из кухни, села на него верхом. – Некуда мне мотать! У меня тут брат родной живет, я к нему приехала. Танюха, ну ты чё, совсем уже… Ты ж христианка, должна людям помогать!

– Ага, – прищурилась мама, – я христианка, а ты кто?

– Я? – широко улыбнулась тетя Ира, и я увидела, что у нее очень много зубов, так много, что казалось, некоторые зубы даже лишние, а некоторых рядом не хватает. Если сдвинуть – получится в самый раз. – Я просто человек. И тоже иногда Богу молюсь.

– Какому?

– А какому придется! – легко ответила тетя Ира. – Бог-то один! Много богов не может быть! Так что как его ни назови, он тебя услышит, если захочет, конечно.

– Заткнись и больше в моем доме такие разговоры не начинай! – резко сказала мама и так как-то махнула рукой, что мне показалось – она хочет ударить тетю Иру.

Тетя Ира маму не испугалась, стала шутливо отмахиваться от нее обеими руками, быстро-быстро перебирая ладонями, как маленький ребенок, и приговаривать: «Ой-ёй-ёй, боюсь-боюсь-боюсь!..» – и смеяться.

Мама сжала губы, перевела взгляд на меня.

– Я задала вопрос: почему ты не в школе?

– Я…

Пока я думала, что сказать, тетя Ира вскочила со стула, подошла ко мне, обняла меня за плечи, погладила по голове и сказала:

– Тань, ты ведь сама женщина. Разве ты забыла, как это бывает? Девочке нужен отдых, особый уход.

Мама внимательно присмотрелась ко мне.

– Уже нажаловалась? Считаешь, что тебе теперь особый подход нужен?

– А ты сама как думаешь? – ответила за меня тетя Ира. – Тань! Ну ты сколько раз была беременная?

– При чем тут это? Это при чем? Что ты несешь? Ее нога и чья-то беременность – какая связь?

Я видела, что мама начала заводиться. Лучше бы кто-то ее остановил сейчас, я не умею, иногда получается у папы. Потому что если она заведется, потом очень долго останавливается. Она сама это называется «сорвалась с катушек», «потеряла тормоза». В детстве я про тормоза еще понимала, а про катушки – нет. И представляла себе какие-то огромные катушки ниток, вращающиеся с бешеной скоростью, с которых вдруг сорвалась мама и полетела в нашу сторону с широко открытыми глазами и ртом, запутавшись в этих нитках.

Тетя Ира покачала головой.

– Жестокая ты. Я вот сразу прониклась. В таком возрасте это нелегко.

– Это в любом возрасте нелегко! Но ей надо как-то жить с этим! И, кстати, это лечится.

– Ты что! – Тетя Ира изо всех сил замахала на маму руками и даже закрыла меня от нее. – Не вздумай! Не имеешь никакого права! Жизнь человеку портить! Я вот делала аборты – и что теперь? Теперь – что? – Тетя Ира посмотрела куда-то наверх, где, возможно, могли дать ей ответ.

Мама, только что налившая себе воды в стакан и начавшая пить, застыла, с трудом проглотила воду.

– Какие аборты, Ира? Язык как помело! О чем ты?

– А ты о чем? Пусть рожает! Лучше в пятнадцать лет родить, чем вообще никогда!

Мама медленно перевела на меня глаза. Ее лицо стало краснеть от шеи, неровными багровыми пятнами.

– Кристина!..

Поскольку мама больше ничего пока не говорила, я потихоньку стала двигаться назад. Мама ведь просто так не успокоится. Она захочет всё выяснить, она подключит папу, она будет ругать за всё – за то, что я наврала тете Ире, за то, что я убежала из школы, за то, что я наврала именно так, ну и заодно за всё остальное.

Я очень удачно оступилась, задела старый бабушкин торшер, он упал на стол, со стола упала недопитая чашка, которую Вова утром на бегу там оставил, разлилась на папину книгу, которую тот оставил раскрытой на полу, и на мамину ночную рубашку, которую мама утром не донесла до шкафа.

Тетя Ира всплеснула руками и бросилась поднимать меня, поскольку я тоже упала, не удержавшись на одной ноге, второй я пыталась не попасть в лужу чая с молоком. Вова всегда пьет очень сладкий чай с молоком, считая, что от этого у него будет плохой анализ крови и его не возьмут в армию. В отличие от папы Вова не считает, что должен помаяться в казарме и стать там «мужиком».

– Уйди! – Мама отпихнула тетю Иру и наклонилась ко мне.

Ее покрасневшее лицо с огромными от ужаса глазами надвигалось на меня с угрожающей скоростью. Мама открыла рот, чтобы закричать – я была совершенно уверена в этом и поэтому закрыла глаза.

– Кристина!!! – Мама приподняла меня за плечи и так встряхнула, что сама потеряла равновесие, отпустила меня, и я треснулась затылком об пол.

Тетя Ира громко ойкнула, услышав страшный звук, и завыла на одной тоненькой ноте. Мне было больно, но не очень. Я поняла, что проломила головой тонкую деревяшку, закрывающую наш «тайник». После того как мама потеряла деньги в сапогах, завалявшихся в кладовке (она все-таки, тайком от папы, спрятала там что-то из своих запасов), папа сделал ей специальный тайник, вскрыв пол, проковыряв там дырку и положив обратно паркетину. Это был промежуточный тайник, еще до синих треников на балконе. Мама тайник забраковала, потому что Вова постоянно о него спотыкался, а паркетина вылетала, и папе пришлось приклеить ее намертво. Но дырка внутри осталась.

– Больно? Тебе больно? – Тетя Ира тоже склонилась надо мной.

– Мам, всё хорошо, – сказала я, глядя, как у мамы дергается веко над одним глазом.

– Хорошо? Что у тебя хорошо? Что только что сказала Ира? Что с тобой? Это же чушь? Да?! Говори!.. Чушь ведь?

Почему-то мне очень захотелось сказать маме, что это не чушь. Не знаю почему. Мне хотелось, чтобы мама еще громче закричала, пришла в ужас. Но это длилось секунду и прошло. И я сказала:

– Да.

– Ой! – засмеялась тетя Ира. – А я поверила! Думаю, ну дают москвичи…

– Это ты ей сказала? Кристина!!! Говори!

Я кивнула.

– Зачем?!! Зачем ты напраслину на себя возвела?!! Да еще такое!!!

Я пожала плечами.

– Кристина! Ты что, говорить разучилась?

– Мам… Я просто так сказала.

– Зачем?!

– Низачем. Просто.

Мама шумно перевела дух. Села рядом со мной. Погладила по голове, приговаривая:

– Ну вот, всё, ладно, раскричались все, ерунда какая-то… хрень… Ирка, вечно от тебя проблемы… Сама с проблемами и на всех всё вешаешь… – А потом решительно встала, потянула меня за плечо. – Давай, вставай, пошли.

– Куда?

По маминому внезапно переменившемуся тону я поняла, что ничего хорошего мне не светит.

– Туда! Где проверяют, правду ли дети говорят своим матерям.

– На детектор лжи? – уточнила я. Я хотела пошутить, но маме было не до шуток.

– К гинекологу!

Тетя Ира, наблюдавшая всё со стороны, всплеснула руками:

– Тебе не стыдно? Тебе же сказали – ничего нет. Кристинка, я так рада! А то думала – ну что ты, как я, аборты, что ли, начнешь делать с малых лет!

– Заткнись! – бросила ей мама.

Как бы мне хотелось спросить маму, почему она так не любит тетю Иру, но я не стала. Мама всё равно не скажет, только еще больше слетит со своих неуправляемых, быстро вращающихся в разные стороны катушек.

– Мам, я правду говорю…

– Правду говорят один раз! А если у тебя всё время какая-то полуправда, то тебе уже никто не верит!

Я могла бы сказать маме, что она мне не верит никогда, с самого раннего детства перепроверяя всё, что я говорю. Почему – не знаю. Может быть, я соврала что-то, когда была очень маленькая, и не помню этого. А мама перестала мне с тех пор верить.

На мое счастье, позвонил папа, и по маминым встревоженным вопросам я поняла, что у папы что-то не в порядке со здоровьем.

– Ты уверен? Тошнит? Это вирус… Точно вирус… А еще что у тебя? Да, черт возьми… Ужас… Так. Это инфекция. Надо Вову спросить, как он себя чувствует. Да я-то нормально! Кристинка тоже вроде… Кристин, тебя не тошнит?

Тетя Ира фыркнула, мама даже ухом не повела.

– Нет, всё хорошо, – поспешила ответить я.

– Так, я в аптеку… Нет, я сейчас тебе напишу, что купить, у тебя же аптека там рядом. Ты за рулем или сидишь ждешь товар? Неважно! Отпрашивайся! Как? Скажи, тебе плохо, и ты в аварию попадешь! Скажи, что температура! Давай-давай, дуй домой, хотя бы полежишь… Меня тоже уже как-то тошнит от всего этого… – Мама глянула на меня. – Тут твои подзащитные такой спектакль устроили!..

Я закрыла глаза. Иногда мне хочется стать маленькой-маленькой, чтобы меня никто не видел, а я видела всех. Чтобы никто не мог посмотреть на меня с усмешкой, никто не мог задать вопрос, от которого мне становится не по себе, никто не смог ругать меня за то, что я не делала. Когда-то у меня была другая жизнь, когда я приходила в театр и там становилась смелой, красивой, ловкой. Не знаю, почему это происходило. Может быть, я всё это придумала и этого не было никогда? Потому что это закончилось, и я сама не верю, что когда-то всё было по-другому.

– Тань, давай я в магазин схожу. – Тетя Ира скинула тапки, и я увидела, как необыкновенно у нее накрашены ногти на ногах – красным с золотыми узорами и еще приклеены стразы. И колечко на одном пальце.

– Зачем, за водкой? – Мама усмехнулась.

– Не, я водку не люблю, – искренне ответила тетя Ира, как будто совсем не замечая маминого отношения. – А ты любишь?

Мама только скривилась.

– Я сладкое вино люблю! – продолжила тетя Ира, грызя подсохший кусочек сыра, который она нашла в холодильнике, пока мама ужасалась и трясла меня за плечи. – Купим что-нибудь, отметим мой приезд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.