Эльвира Дартаньян
Господин Кокаларис

Мамы – они такие мамы! Вот уж кто редко ошибается и остро чувствует момент, когда с любимым чадом непорядок. И ничем их не обманешь: в отличие от других людей, мамы видят тебя насквозь. И моя Муля – она же мама и Уля, получившая милое имя с подачи папы, – яркий тому пример. Она у меня ещё тот рентген! Не успела я вернуться с универа, как на меня направили осторожные лучи пристального внимания. Конечно, смешно звучит, но Муля так умела: вроде, присматривалась, но взглядом не ела, а как будто осторожно щупала. И ничего не спрашивала. А ведь мне, действительно, было плохо. На душе. И, конечно же, из-за любви.

Этот Димка… этот олух и ревнивый свин, он… он меня достал! Была б возможность, он бы слился с моей тенью и неотступно следовал везде. А ещё б давал советы – куда и на кого мне лучше не смотреть. В общем, затронув эту тему, мы поссорились. И, еле отсидев все "пары", я рванула домой – дуться и жалеть себя любимую. Мол, надо же было влюбиться в такого ревнивца! Но самое ужасное, что даже лёжа на кровати в обнимку с полным блюдом маминых пирожков, я заедала обиду и… пялилась на молчаливый телефон.

Муля раза три проплыла мимо, отвлекая меня рассказами о соседях и прочей милой ерунде, на которую я отвечала коротким "угу" – кстати и не очень. А потом речь зашла о бабушке Маше и… я невольно прислушалась, забыв о чёртовой мобиле.

– Болеет? Да ты что?! – очередной пирожок ловко встал поперёк горла.

Муля тут же поспешила ко мне и, постучав по спине, присела рядом. Взгляд грустный, а улыбка тёплая. Посмотрела на меня и ласково так предложила проведать бабушку: мол, и развеюсь, и свежим воздухом подышу – места в Больших Дубцах красивые…

– Да ты и сама помнишь, – просияла она. – Маленькой весь посёлок обегала. А теперь там городок – школа есть, больница и связь. Но леса наши, слава богу, не тронули. Вот и погуляешь. Ну, что, Верунь?

Бросив косой взгляд на телефон, я дала ему последний шанс зазвенеть до того, как будет съеден ещё один пирожок. Не случилось. Ну и ладно. Муля сказала, что в Дубцах связь есть, вот и… короче, кому надо – найдёт.

– Поежу жаправлюсь и вешером в пушь, – кивнула я, закусив ещё один пирожок.

И вот, собравшись, что та Красная Шапочка, я рванула к захворавшей бабушке. Правда, было далеко не лето, как в милой сказке, а месяц март, но белоснежное царство за городской чертой и чудесные богатые леса безумно радовали глаз. Настроение повышалось с каждой оставленной позади верстой, и Димкин звонок его ничуть не снизил.

"Ар-мур-мур-мур! Вероника, солнышко! – соловьём залился он. – Я пришёл, тебя нема!", – и дальше в том же духе.

Ну, я слегка оттаяла, отложила разгромную речь "на потом" и сообщила ревнивцу, что еду к бабушке. Предложение приехать следом уже грело душу, но не успела я даже намекнуть, как Димка снова разозлился. Он вдруг вспомнил, что в Дубцах полным-полно моих приятелей, с которыми я провела всё детство. И вот теперь, когда мы в ссоре, я еду к ним, чтобы забыть обиду. Мол, "лечу я утешение искать в объятьях добрых другов"! Ну,а бабуля – удачный предлог для встречи.

Нет, ну надо же такое выдать?! И как тут промолчать?! И вот, вместо того, чтоб бросить трубку, я снова начала ругаться, и… доругалась!

На дорогу жутким лесным призраком вышел громадный лось. Увидев его, я резко свернула, заюзила по льду и скатилась с трассы. А дальше начался кошмар: не слушаясь тормозов, машина, как угорелая, понеслась по склону прямо к лесу, и когда в свете фар "нарисовались" первые широкие стволы, мне едва не стало дурно. Вцепившись в руль, я пробудила всю свою сноровку и с виртуозной ловкостью вильнула между парой-тройкой могучих лесных "старожил". А вот потом удача меня покинула: в очередном объезде машину резко занесло и с маху приложило к дереву. Приехали! Подушка безопасности добавила "приятных" ощущений и, последнее, что я запомнила, теряя сознание, был грохот чего-то тяжелого и жуткий скрежет.

Как здорово очнуться после аварии в тёплой светлой комнате, лежа под мягким одеялом! Туман перед глазами медленно рассеялся, но прежде чем оглядеться, я вспомнила своё имя, место учёбы и домашний адрес. Потом проверила послушность пальцев рук и ног, и успокоилась. Бинты на голове и гипс на руке – это не страшно: с месяц полечусь, и буду жить дальше. Ну и, слава богу!

Навестившая медсестра рассказала, что меня нашёл местный егерь – "не молодой, но очень загадочный мужчина". Сказал, что обходил леса дозором, и вдруг услышал протяжный гудок машины,а там уж и вышел к свету фар, подмогу вызвал.

"Ну, спасибо, дядя егерь! – вздохнула я. – Теперь-то мне в Дубцах придётся задержаться"

И так оно и вышло: врачи сказали, что не отпустят меня в город – мол, любая тряска для моей головушки сейчас опасна. Я согласилась и осталась в больнице Больших Дубцов, ну а машину, согласно документам, отвезли на двор моей бабули Марьи Семёновны. Вскоре она и сама пришла вместе с добрым дедом Алексеем – старинным другом семьи. Зная с детства, он по-отцовски сердито пожурил меня за лихачество, а потом ласково добавил:

– Но всё обошлось. Наша голуба с нами, а остальное – поправится. Дух родимой земли тебе и сил прибавит и душу исцелит, а это… – дед улыбнулся и коснулся моей щеки, – исправят парни из ларца.

– Какие парни? – усмехнулась я.

– Волшебные. Ну, и девицы тоже. Как там – масочки да кремы, да? Я, видишь ли, толком не знаю, что вы храните в своих косметичках, но помню времена, когда Марья Семёновна по лесу-то гуляла за травками да цветочками, а потом что-то из них толкла-варила. Хитрое дело, волшебство настоящее. И всё-то у неё в ларчике хранилось. И твой хорош – ну, то бишь косметичка – ну прям ларец чудной. Полюбовался, не сдержался я – славная работа, под старину. Хотел нос туда сунуть, да не тут-то было – не открывается. Только тебя, видать, слушается. Вот ты кликнешь-то парней из ларца, и того… А пока что, не переживай, голуба!

Я взглянула в зеркало и приуныла: такая опухшая, синяки, царапины, а слева за пластырем скрывались швы глубокого пореза. Точно шрам останется, и никакие "парни из ларца" не помогут. И потом… у меня никогда не было такой внушительной косметички, так что, какой там ларец?! Откуда?

Однако бабМаша одёрнула деда, быстро сменила тему и полила на меня "ручьи" бодрости и любви. Вопросы уплыли вместе с унынием, и я заметно взбодрилась. Тем более, любимая бабуля, в отличие от меня, выглядела вполне здоровой, а это уже плюс.

Потом из города сорвалась и Муля, подхватив эстафету бабушки на всю неделю. Да и Димка отчаянно желал приехать, но я запретила: не хотелось, чтоб он увидел меня такой "красавицей". С тех пор ревнивец звонил чуть ли не каждое утро и всё прощения просил. Ну, я, конечно же, опять оттаяла, а когда разрешили прогулки, с удовольствием облюбовала больничный сад для наших телефонных воркований.

За стенами больницы как раз вступала в силу славная весна, озаряя всё светом солнца и первой капелью. Над гордыми кронами деревьев вместе со стайкой голубей важно кружили серо-чёрные вороны, и самые смелые из них подходили ближе к лавке и косили на меня чёрные бусины глаз. Одну из них я даже научилась узнавать. Впрочем, она меня тоже. Как только я садилась на лавку и звонила Димке или папе, ворона тут же мостилась на ближайшей ветке и словно слушала. А потом у неё появился приятель. То, что это именно ворон, я как-то сразу догадалась: огромный, чёрный от клюва до кончика хвоста, молчаливый и важный. Он прилетал в тот момент, когда я выходила в сад, садился рядом с серо-чёрной подругой и… вот уж, воистину, пялился – на меня.

Ну, это птицы. Люди в здешней больнице удивляли ничуть не меньше. С первых же дней они вдруг прониклись ко мне таким вниманием и заботой, словно знали всю жизнь, и при каждой встрече называли "нашей ласточкой". А ещё мне желали скорее поправиться и вернуться домой. И не в город, а к бабушке Маше. Сама же бабуля на мой вопрос пожала плечиком: мол, люди в Больших Дубцах сердечные, дедушку Ивана любят и помнят – отсюда и мне почёт.

Ну, я постаралась отвечать им тем же, но сдержаться, порой, было очень трудно.

А вот потом в больнице появился странный тип – любитель чёрного цвета. В первый раз мы столкнулись с ним на лестнице, когда он торопливо сбегал по ступенькам и, не глядя, толкнул мой жутко неудобный гипс. Вскрикнув, я отшатнулась к перилам и зажмурилась от боли.

– Ой, – выдохнул растерянный голос, – простите! Я не хотел.

Открыв глаза, я тут же забыла обо всём: передо мной стоял высокий черноволосый парень лет двадцати пяти, черноглазый, благородно бледный и… красивый. До умо-помра-чения! Шаблон так и просился сам собой, поскольку густые волосы цвета воронова крыла лёгкими волнами падали ему на плечи, а чёлка игриво вилась над изогнутой левой бровью. Уф, я таких только в кино и на картинах видела. Он снова пробормотал извинение, и тонкие пальцы невольно скользнули вдоль гипса, остановившись в районе моей ключицы. Так близко к шее, что мне вдруг так захотелось коснуться щекой его изящных пальцев – ах! Не знаю, что меня остановило: наверно, трезвый разум сумел пробиться сквозь пелену его чарующего взгляда.

А через миг в мои уши снова влился бархатистый голос:

– Вы в порядке?

– Почти, – пробормотала я.

– Позвольте вам помочь?

С помощью его рук моё тело приняло вертикальное положение. Тонкие пальцы ещё раз скользнули по гипсу – на сей раз сверху вниз. Он спросил о моей руке, и я – теперь уже с насмешкой – рассказала, как отчаянно избегала столкновения с лосем и врезалась в дерево.

– А-а, так это ваш "немец" сплющил свой зад о старый дуб?

– Да, мой "Мерседес". А вы… уже знаете? Надо же. Боюсь увидеть свою бедную машину.

– Да уж, вряд ли она уже поедет.

"Выходит, он осмотрел мою машину? Ловко!", – подумала я, но спросить ничего не успела: парень вдруг отступил на шаг и чуть склонил голову.

– Афанасий Кокаларис, – представился он, тут же одарив меня горящим взглядом.

Блин, я бессовестно не сдержалась и хрюкнула от смеха.

– А что такого? – вздёрнул бровь красавец. – В переводе с греческого "Бессмертный Тощий".

Нет, он явно издевался. Тощий да ещё бессмертный! А сколько гордости во взгляде!

– Очень мило, – улыбнулась я. – Как видно, перевод вас не смущает.

– Нисколько.

– А я – Вероника Царевич.

– Ух ты! – оживился Афанасий. – А дедушка – Иван?

– Да. Вы были знакомы?

Афанасий загадочно улыбнулся.

– Встречались, однажды. Хороший был человек. Моя тётка Ядвига его лично знала. Она вот тоже в больницу попала – кашель, говорит, замучил. Настои да травки уже не помогают. Ах, да – она же, по сути, Баба Яга.

– Может, ведунья? Или травница? – поправила я, на что Кокаларис только хмыкнул:

– Нет, Яга – чистой воды. Ну, если так можно сказать о коварной старушке с бородавками. Э-эм, Вероника, а вы после ужина гуляете? Предлагаю увидеться.

Круто сменил тему! Похлопав глазками, я невольно остановила взгляд на чисто выбритом подбородке Афанасия, а точнее, на его мягких, приятных губах. Он улыбался. Ну, как тут не потерять голову?! Конечно, я согласилась. А как только Афанасий скрылся из виду, с меня как будто слетела невидимая пелена его чертовского обаяния. Нет, он не перестал мне нравиться, а даже наоборот заинтриговал. Это же надо: такой красивый и галантный, и в такой дыре! Заботливый племянник Бабы Яги! Хе, наверно, ему наследство светит – избушка на курьих ножках и ступа с метлой. А что, можно вместе с домом путешествовать или бесплатно летать по миру. "Надо бы узнать, что он за птица", – подумала я, совершенно не отдавая себе отчёт – зачем мне это надо. Просто хотелось и всё.

И вот после ужина я поспешила в больничный сад.

Загадочный господин Кокаларис был не один: рядом с ним в кресле-каталке важно восседала сухая престарелая дама – вся какая-то серо-чёрная, как ворона. Ни лёгкий макияж, ни кружевные митенки и даже плед на коленях не выбивались из общей гаммы. А как только Афанасий подвёл меня ближе и представил, я приметила на лице Ядвиги ещё и парочку волосатых бородавок – тоже серых.

"Ну, точно Баба Яга", – подумала я, и невольно вздрогнула от хриплого, неприятного кашля.

Достав из складок пальто серый кружевной платок, тётка важно промокнула губы и, одарив меня холодным взглядом, повернулась к племяннику.

– Как говорит современная молодёжь, – прохрипела Ядвига, потянув Афанасия за рукав, – это тебе как два пальца… ну, ты понял. Сетями своими её не окутали, так что действуй смело – не замараешься. А по глазам и личику видно – эта с радостью отдаст. Ласточка! И ещё: не увлекайся, милый. Ивана нет, а Алешка старый, но вспыльчивый – он её обожает.

Кокаларис, не теряя фирменной усмешки, досадно поморщился.

– Тётя Ига, я всё понимаю, – заметил он.

– Афоня, я тебя предупредила. А теперь отстань, я уж насмотрелась. Сама поеду.

Парень беспрекословно подчинился, позволив даме управлять каталкой. И, несмотря на свою болезненность и сухость, тётка Ядвига довольно шустро укатила к больничному крыльцу и отдалась в руки ловким мед братьям. А мы остались вдвоём с Афоней и с минуту молча пялились друг на друга. Воспользовавшись тем, что я перевариваю услышанное, Кокаларис смущённо улыбнулся и осторожно заметил:

– Моя тётка такая болтушка. Временами мне кажется, что у неё не бронхит, а язва. Причём, пожизненная.

– Она говорила о нас, – нахмурилась я, глядя на него с подозрительным прищуром. – Что значат эти слова про сети, ваши действия и прочее? Я так понимаю, что наше знакомство не случайно?

– Ну, да, – без тени смущения кивнул Кокаларис. – Я искал с вами встречи. Как раз с момента аварии.

– Зачем? И что вы собираетесь делать? И это… что я вам должна отдать, а?!

– Дорогая Вероника, не гоните коней.

– Я вам не дорогая! – огрызнулась я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.