# Операция «Империал»

Александр Григорьевич Звягинцев

«Операция „Империал"» – первый политический роман, который был написан автором в период распада Советского Союза.

Начинается он, казалось бы, с неожиданной и роковой встречи по советским временам в очень непростом месте, в Нью-Йорке, следователя по особо важным делам при генеральном прокуроре Кирилла Оболенцева с эмигрантом Рудольфом Майером. Но эта встреча поменяла жизнь не только их, но и многих сильных мира сего. И когда наш герой начал свое тихое следствие, оно громом небесным прокатилось по многим коридорам власти.

> Конечно, простить злоумышленников проще всего. Проявить бездонное русское великодушие. Но если уж и прощать, то кого-то конкретно, а не всех мерзавцев скопом. Установив сначала, что вот этот виноват, и виноват в том-то. А потом уж думать, что дальше. Но если ты не докопался до правды, не установил виновного, значит, и прощать ты не имеешь права. Потому что тогда ты просто бесхребетная, равнодушная дрянь, о которую можно и нужно вытирать ноги. Ты сначала найди злодея, установи его вину, а потом уж подумай, можно ли его прощать и зачем…

> А. Г. Звягинцев

* * *

© Звягинцев А. Г., 2019

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

## Неожиданная встреча

Лучи предзакатного майского солнца вонзались между небоскребами. Они заливали ярким светом потоки движущихся автомобилей и людей. На стиснутых высокими домами улицах, уходящих в разные стороны от главной магистрали, загорались огни рекламы. Вместе с солнечными зайчиками, пестро отсвечиваясь в лакированных боках автомобилей, витринах магазинов, отелей и ресторанов, они создавали настроение начинающегося праздника. И, как бы стараясь не опоздать к нему, первым на центральной авеню зажег свои огни отель «Империал».

Сквозь слегка тонированные стекла его первого этажа хорошо просматривался изысканный интерьер. Автоматические двери центрального входа отеля периодически растворялись, постояльцы выходили на улицу и быстро всасывались в многоликий людской водоворот. Открывшись в очередной раз, двери выпустили из чрева отеля высокого, хорошо сложенного сухощавого брюнета лет сорока в легком сером костюме. Оглядевшись по сторонам, он не спеша, всматриваясь в витрины, пошел по левой стороне авеню. Остановившись у магазина детских игрушек, с интересом стал рассматривать голубого слоненка с розовыми ушами и васильковыми глазами, который махал хоботом и напевал какую-то колыбельную песенку.

Постояв некоторое время в нерешительности, брюнет вошел в магазин и, отыскав отдел, торгующий слониками, на плохом английском языке обратился к продавщице, которая только что закончила обслуживать представительного седого как лунь пожилого человека. Не вмешиваясь в разговор брюнета с продавщицей, пожилой покупатель не спеша повернул голову в их сторону, осторожно, как бы боясь вспугнуть, устремил на них свой взор и замер у прилавка в оцепенении.

Брюнет, стараясь не обращать внимания на остолбеневшего старика, продолжавшего его внимательно рассматривать, совершенно искренне забавлялся покупкой. Он дотрагивался до хобота слоненка, и тот начинал махать им и петь уже знакомую колыбельную песенку. А в это время сквозь витрину за ним внимательно наблюдал плотный неприметный человечек.

Когда брюнет вышел из магазина, сизые сумерки уже вползли в город и только сапфирово-оранжевые клочья изодранного верхушками небоскребов неба напоминали о еще одном прожитом дне. Хозяином авеню становился неистовый неон. Размалевывая вечерний полумрак своей прерывистой пляской, он подхватывал эстафету жизни и, опуская ее с небес на землю, нес дальше и дальше. Растекаясь лавинным потоком по многочисленным авеню и стритам, проникая в самые забытые богом места, он с карнавально-дьявольским азартом заставлял биться сердце уходящего дня еще и еще. «Боже мой, – подумал брюнет, глядя на необремененные заботами, жизнерадостные лица людей, которые от меняющегося света рекламных огней окрашивались, подобно хамелеонам, в разные цвета радуги, – воистину полярность и ритм дают жизнь Вселенной».

От подобных наблюдений, несмотря на хорошее расположение духа, брюнету стало почему-то тревожно. Ему захотелось скорее вырваться из этой круговерти и забиться в какой-нибудь уютный уголок, где не спеша можно было бы осушить пару стаканов холодного сока.

Он зашагал быстрее, не замечая, как на почтительном расстоянии от него то тут, то там выныривала из толпы седая голова старика из магазина игрушек. Внимание пожилого человека было полностью сосредоточено на брюнете. Неуклюже размахивая таким же, как и у брюнета, пластиковым пакетом, он цеплял им прохожих, периодически натыкаясь на идущих навстречу людей. Привычное «икскюоз ми» машинально слетало с его уст, и он, продолжая держать дистанцию, как на охоте, устремлялся дальше. Но кто являлся в этой игре охотником, а кто дичью, трудно было определить, ибо вслед за ними, спокойно, без суеты, ловко маневрируя в людском потоке, двигался коренастый крепыш, оставивший свой пост у витрины магазина игрушек.

На первом же перекрестке, увидев слева от себя множество разбросанных по обе стороны улицы небольших ресторанчиков, брюнет направился к ним. Пройдя метров сто, он остановился у входа в ресторан «Русский медведь». Дверь была открыта, и оттуда доносилась до боли знакомая мелодия «Подмосковных вечеров». Это было, конечно, не то заведение, в котором хотел скоротать время брюнет, но ему очень уж захотелось посмотреть на завсегдатаев ресторана. И хотя прошло всего четыре дня, как он покинул Москву, мелодия его детства разбудила ностальгическое чувство. Оно вместе с любопытством взяло верх и перечеркнуло другие его планы на вечер.

Войдя в ресторан, он наткнулся на дородного швейцара с седой окладистой бородой и сразу же услышал родной российский мат и пьяный смех, который ни с каким другим не спутаешь.

– Милости прошу к нашему шалашу! – с явным одесским акцентом приветствовал вошедшего швейцар.

– Благодарю! – машинально ответил тот, одновременно подумав: «Черт возьми, не хватало мне еще здесь напороться на еврейскую мафию».

– Только не говорите, что вы из Одессы! – простонал швейцар. – Не рвите мне душу!

– Я из Москвы! – успокоил он швейцара. – Но почему вы так боитесь одесситов?

– Кто вам сказал, что я боюсь одесситов, когда я сам не пришелец с Венеры. Я просто боюсь, что скоро в Одессе не останется евреев.

– Ну и что?

– Без евреев это уже не Одесса! – мечтательно заметил швейцар. – Что имеем, не храним, потерявши, плачем.

– Стоило тогда тратить столько сил, чтобы уехать? – поинтересовался вошедший, оглядывая зал.

– Дети! – с извинительной улыбкой пояснил старый швейцар. – Эти цветы жизни, которые, к сожалению, имеют две ноги на каждого! Подросли и разбежались в разные стороны, забыв о том, кто их сюда привез, и, как вы верно заметили, с такими огромными трудностями. Каждый из них вполне обходится собственным теплом. А мне остается греться у чужого тепла здесь, у дверей ресторана, чтобы не умереть возле телевизора, который я так любил в Одессе, а здесь возненавидел: только стреляют и убивают, а если заговорят иногда, то на чужом мне языке. Так и не научился на нем говорить…

Чрезмерная болтливость швейцара стала раздражать посетителя, и он, заметив в зале стойку бара, сухо прервал его:

– Извините!

– Что вы, что вы… Это вы меня извините! – спохватился швейцар. – Я так обрадовался свежему человеку с родины.

Мужчина прошел в погруженный в полумрак зал.

Низкий потолок, однако, не давил и не мешал созданию атмосферы относительного уюта. На стенах были развешаны картины-лубки русской тематики и символы Московской Олимпиады-80 – изображения веселых улыбающихся мишек.

За пианино сидел немолодой, с глубокими залысинами мужчина, явно хвативший лишнего, и наигрывал: «Ехали на тройке с бубенцами…» Рядом с ним стояло огромное чучело бурого медведя.

Почти все столики в ресторане были заняты, но вошедший ничего интересного для себя не заметил. Когда он подошел к стойке, бармен в рубахе «а-ля рюс» приветливо ему улыбнулся.

– Чего изволите, господин хороший? – спросил он подобострастно.

– Апельсиновый сок… со льдом, – внятно произнес посетитель.

Бармен учтиво налил заказанный напиток, бросил в стакан кубик льда, потом, подумав, добавил второй и подал клиенту.

– А может, водку? «Столичную» или «Смирновскую», мистер Оболенцев, – размеренно произнес неожиданно появившийся за его спиной тот самый, из магазина игрушек, седовласый старик.

– В такой теплый вечер предпочтительнее холодный сок… – спокойно произнес человек, повернувшись к старику. На секунду он замер, пытаясь скрыть удивление.

По выражению лица было видно, что старик очень доволен эффектом своего появления. По-старомодному поклонившись, он, глядя прямо в глаза собеседнику, несколько иронично произнес:

– Рольф Дитер… виноват. Рудольф Дмитриевич Майер – бывший директор хорошо вам известного ресторана «Москва»…

Дело «Океан»!

– Майер умер в Воркуте, – спокойно произнес Оболенцев.

Глядя на старика и отпивая очередной глоток сока, он думал:

«Ведь по документам он умер в зоне. Может, это провокация?» Но в том, что это был Майер, у него сомнений не было.

– Да-да, – подхватил Майер с едва уловимой иронией, – кровоизлияние в мозг и… летальный исход. Но у кого есть друзья и деньги, ни здесь, ни в СССР в колонии не умирает. Правда, это недешево стоит.

– Вы хотите просветить меня на эту тему? – равнодушно спросил Оболенцев, снова изучающе осматривая зал и не находя там ничего подозрительного.

– Разумеется, нет! Помните нашу последнюю встречу? Виноват, допрос. Не хотите его продолжить? Надеюсь, вы не думаете, что общаетесь с призраком?

– Я не Гамлет, а вы не мой отец! – усмехнулся Оболенцев, переводя разговор в другое русло, поскольку заметил, что бармен прислушивается и наблюдает за ними. – Я вас хорошо помню, Рудольф Дмитриевич, хотя вы здорово изменились. Были такой красавец мужчина. Что называется – подарок женщинам ко дню Восьмое марта.

По ироничному тону Оболенцева Майер понял, что тот не желает продолжать разговор здесь. Да он и сам хорошо сознавал, что вести эту беседу у стойки бара, к которой всегда приковано внимание зала, неразумно. Но старик очень боялся упустить Оболенцева и поэтому торопился. Ведь ему так много хотелось сказать старшему следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, следователю, который там, в далекой России, когда-то расследовал его уголовное дело. Эта случайная встреча – просто подарок для него!

Какое-то время два высоких представительных мужчины – седой и брюнет – молча смотрели друг на друга. Со стороны они больше походили на отца и сына, чем на людей, стоящих по разные стороны закона.

Майер первым нарушил несколько затянувшееся молчание. Волнуясь и сбиваясь, он немного заискивающе обратился к Оболенцеву:

– Кирилл Владимирович, я рад, что вы признали меня… Вы даже не представляете, что для меня значит наша встреча… Если не возражаете, я хотел бы пригласить вас на чашку кофе… Постараюсь много времени у вас не отнять.

Старик галантным жестом показал на пустующий в конце зала столик и, видя, как у Оболенцева подобрели глаза, чуть улыбаясь, добавил:

– Я все же хочу дать показания!

И без того спертый, тяжелый воздух, смешиваясь с запахом дыма, кухни и парфюмерии, выживал последних посетителей ресторана. Пианист, хорошо разогретый алкоголем, уже без всякого стеснения прикладывался к большой рюмке с водкой, стоявшей перед ним на инструменте. Продолжая выдавливать из пианино мелодии из прошлой советской жизни, он неожиданно соскользнул со стула и упал. Тотчас же выскочила «из-за кулис» высокая плотная блондинка. Она легко и непринужденно схватила упившегося музыканта под мышки и уволокла из зала. Вернувшись, села за пианино и заунывно запела «Подмосковные вечера».

Сидевшие в глубине ресторана Оболенцев и Майер почти не обращали внимания на то, что происходило в зале. Перед Оболенцевым стояли пустые бокал и кофейная чашка, перед Майером – чашка с нетронутым кофе. Старик курил, и пепел с зажатой в левой руке сигареты падал прямо в кофе. И только когда пианист с грохотом свалился на пол, Оболенцев, как бы между прочим, заметил:

– Похоже, последний бастион сдан. Не сигнал ли это нам, Рудольф Дмитриевич, для отступления?

Майер поднял голову и посмотрел в зал. Ему очень не хотелось прерывать разговор. Он боялся, что не успеет рассказать Оболенцеву все. Поэтому, когда плотная блондинка подмяла под себя инструмент, выдавливая из него аккорды, Майер серьезно произнес:

– Что вы, Кирилл Владимирович, произошла только смена состава. Я думаю, что нашему разговору это нисколько не помешает. Народ здесь работает допоздна.

Как бы принимая предложение Майера, Оболенцев тут же задал ему прямой вопрос:

– Зачем вы мне все это рассказываете? Зачем? Пытаюсь понять и не могу. Что это – месть?

Майер укоризненно посмотрел на Оболенцева и с горечью произнес:

– Родину жалко! Я прожил в России без малого шестьдесят лет, там прах моих предков. Видите ли, уважаемый Кирилл Владимирович, моя генерация деловых людей никого не грабила, не убивала; мы, так сказать, довольствовались естественной убылью, относительно честной прибылью. В любых торговых правилах столько оговорок, усушек-утрусок, что можно, руководствуясь лишь ими, жить припеваючи и ни в чем себе не отказывать.

– Идеализируете, Рудольф Дмитриевич! – улыбнулся Оболенцев.

– Может быть! Значит, вы согласны, что мы способны и на идеализм.

Оболенцев дипломатично промолчал.

– А кто пришел нам на смену? Эти бывшие таксисты и мясники, которые оттеснили нас с вашей помощью, с вашей! – повторил Майер, заметив неудовольствие на лице Оболенцева.

– Это уже перебор, Рудольф Дмитриевич! – возмутился Оболенцев.

– Какой «перебор»? Они – гангстеры!.. Пауки!.. Вампиры!.. Сбились в стаю и сосут!.. Весь город со-о-сут!

– Нельзя ли поконкретнее?

– За их спинами и милиция, и уголовники…

– Вся милиция? – иронично спросил Оболенцев.

– Не верите? – улыбнулся Майер. – Могу рассказать, как они меня обобрали перед самым отъездом. Хотите?

– Давайте!

– Когда у меня все было готово, чтобы отбыть сюда, к моим племянникам, капитан Цвях из горотдела милиции пронюхал, что я на воле. Он вышел на меня и потребовал двадцать «штук» или, как он изволил выразиться, быстро мне «лапти сплетет».

– Один подонок всегда найдется!

– Двадцать «штук» многовато для одного, не по чину, – ехидно ответил старик.

– Считаете, что брал на весь горотдел?

– На горотдел маловато будет! А вот с полковником Багировым поделиться в самый раз.

– С начальником горотдела?

– Помните! – довольно заметил Майер. – Еще бы не помнить, ведь это он сдавал меня. Благодарность еще получил и ценный подарок: именные часы. Смех, да и только! Он этих часов может покупать каждый час по паре, включая время на сон, на завтрак, обед и ужин.

– Считаете, что не за дело получил? – помрачнел Оболенцев, вспоминая довольное лицо полковника Багирова.

– Да у него одно лишь дело: взятки брать да приказы Борзова выполнять, на большее он и не способен. Конечно, я не имею в виду, что он не в состоянии водку жрать да с бабами путаться.

Майер замолчал и схватился опять за сигареты.

– Считаете, что и Борзов замешан? – все более мрачнел Оболенцев.

– Они же все и решали: кого вам по делу «Океан» сдавать, а кто подождет своей очереди. И меня выдали только для того, чтобы направить вас по ложному следу. Отвести удар от себя… Вот так! – подытожил Майер.

– Кто они?

– Борзов и компания.

– Ну, а какое отношение они имели к делу «Океан»?

– Не забывайте, что город – еще и морской порт, откуда суда идут в капиталистические страны.

– И что?

– А то, что на судах у них есть свои преданные люди, – намекнул Майер.

– Контрабанда?

– И в крупных размерах, – усмехнулся Майер, – как пишется в приговоре… Вы помните, с чего началась раскрутка дела «Океан»?

– На таможне вскрыли банки с сельдью, а там оказалась черная икра!

Майер покровительственно рассмеялся.

– И что вы по поверхности скользите все время! – заявил он. – А до глубины никак не доберетесь.

– Просветите! – нахмурился Оболенцев.

– Понимаете, Кирилл Владимирович, для того, чтобы с помощью икры хорошо жить, надо делиться. Потому что большое начальство, приезжая на отдых, все видит. А порой кое-кто и напишет… Отцы города это хорошо усвоили. Сами жили и большому начальству помогали. Ниточка ой как высоко тянулась…

– Ну, а вы к этой игре какое отношение имеете?

– Помните «Золотого теленка»? У каждого босса всегда есть под рукой свой зиц-председатель. Когда вы тогда так рьяно взялись за дело, то очень многих напугали. Вот тогда-то вам и стали сдавать «шестерок», разыгрывая свой сценарий, – резюмировал Майер.

– И вы были одним из зиц-председателей?

– Нет, конечно! – загрустил Майер. – Но наш зицпредседатель вовремя смылся.

– В Израиль? – пытался угадать Оболенцев.

– На тот свет! Тогда наш тайный совет постановил сдать меня.

– Почему?

– Во-первых, у них появилась возможность вторично продать место директора ресторана «Москва», – стал загибать пальцы на руке Майер, – за которое, можете мне поверить, я заплатил совсем неплохие деньги… Во-вторых, они знали, что я собираюсь «линять», как они любят выражаться, к племянникам в Штаты. В-третьих, я умею молчать, на меня можно было положиться. В-четвертых… а, хватит и трех…

– Все-таки что же в-четвертых? Тайна?

– Мадам Борзовой не угодил чем-то. Она у нас всем общепитом и ресторанами ведала, – коротко пояснил Майер. – Сам не знаю чем, клянусь, знал бы, сказал, самому интересно.

– И вы думаете, что это она приказала вас сдать?

– Трудно сказать, кто был инициатором этого хода, – спокойно произнес Майер.

– Вон куда мы приехали! Но вы мне так и не дорассказали историю своего исчезновения из списков живых. Двадцать «штук» отдали?

– Откуда? – засмеялся Майер. – Рублей у меня уже не было, но в обиде они не остались…

И Майер поднял руку с покалеченным безымянным пальцем, в которой он держал сигарету.

– Камешек? – уверенно спросил Оболенцев.

– Фамильный! Четырехкаратник… голубой воды! Едва с пальцем не взяли…

– Сочувствую! Но вывезти бриллиант вы все равно бы не смогли.

Майер рассмеялся:

– Это – мои проблемы!.. – И неожиданно жестко добавил: – Дело не в камне… Поймите, целый город во власти преступников. И они ни перед чем…

– Вам-то какая теперь печаль? – с досадой перебил его Оболенцев. – Почему вы умолчали об этом на следствии?

С недоумением посмотрев на Оболенцева, Майер спокойно произнес:

– Вы же знаете правила игры и хорошо понимаете, что тот, кто говорит правду, раньше времени плохо кончает. Стоило мне тогда заикнуться об этом – вряд ли я бы сегодня разговаривал с вами. Мне кажется, что вы просто упорно не хотите согласиться с тем, что вас обвели, направили по ложному следу, чтобы отвести удар от себя. Кто-то организовал этот гениальный спектакль, а вы… вы, я повторяю, сыграли на их интерес!

Оболенцев понял, что Майер сильно тоскует по своей прошлой жизни и, не будь Воркуты, с удовольствием поменял бы сытую Америку на Россию, где он все имел, но все потерял по воле людей, которых возненавидел.

– Рудольф Дмитриевич, – так же спокойно обратился к старику Оболенцев, – все, что вы мне сегодня порассказали, к делу не пришьешь. Кто-нибудь может подтвердить ваши показания?

– Под протокол, – усмехнулся Майер, – мало желающих найдется. Я имею в виду… там, у вас… Ну, а те, которые выбрались… разыщу их, попробую уговорить. Многим из них все равно скоро ответ перед Богом держать.

– Ну а с кем посоветуете в Союзе дело иметь?

Майер задумался. Затем, в несколько глотков опустошив чашку с холодным кофе и продолжая смолить очередную сигарету, твердо произнес:

– Записывайте! Только обязательно ссылайтесь на меня в начале разговора, а то будут молчать как рыбы!

– В таком случае, может, черкнете своей рукой им несколько слов? – попросил Оболенцев, доставая из кармана блокнот и ручку.

Майер молча взял их из рук Оболенцева и начал писать адреса и фамилии.

Выйдя из ресторана, они наткнулись на крепкого чернокожего парня. По выражению его лица и жестам трудно было понять – то ли он просит милостыню, то ли вымогает деньги. Людей на улице было мало, и Майер без лишних слов выгреб из кармана всю мелочь и бросил ее в коробок, висящий у негра на шее.

– И здесь грабят! – шутливо заметил Оболенцев.

– Я живу в Куинсе. Это старинный район Нью-Йорка, в котором издавна селились немцы, там ничего подобного не увидите. А здесь от этих нахалов прохода нет. Работать не хотят! – как бы оправдываясь, объяснял свой поступок Майер.

Затем, приблизившись к Оболенцеву, старик многозначительно заметил:

– В таких случаях им лучше что-то бросить, а то не отвяжутся… Могут и ограбить… Шпана…

– Да-а… – иронично заметил Оболенцев, – а у нас говорят, что у вас здесь негров вешают.

Майер в тон Оболенцеву тут же полюбопытствовал:

– Кирилл Владимирович, поскольку допрос закончен, то, если мне не изменяет память, у меня появилось право задать несколько вопросов, не относящихся к существу дела. Так, по-моему, раньше вы меня учили?

– Давайте, – безразлично отнесся к этому предложению Майера Оболенцев, все еще находившийся под впечатлением исповеди старика.

– Если это не военная тайна, вы здесь по делу? Или как? – осторожно осведомился Майер.

– Делом это вряд ли назовешь. Я прибыл сюда в составе делегации АСЮ.

– Простите, а это что будет?

– Это Ассоциация советских юристов. Приглашены мы в Штаты известной, наверное, вам организацией АВА – Американской ассоциацией адвокатов, – уже более подробно объяснил Оболенцев.

– Не понял. Вы что, поменяли место службы? – не скрывая удивления, разочарованно спросил Майер, останавливаясь и с недоумением глядя в глаза человеку, на которого он сегодня сделал ставку.

Оболенцев тоже остановился. Поняв волнение старика, он рассмеялся и стал его успокаивать:

– Ну что вы, Рудольф Дмитриевич, я все там же и в том же качестве. А в составе делегации есть разные юристы: и адвокаты, и ученые, и политики. Из работников правоохранительных органов нас двое – я и Карпец.

– Да-да, я знаю, – оживился Майер, вместе с Оболенцевым возобновляя движение. – Это весьма авторитетная здесь организация. Я недавно читал в газетах, – проявил осведомленность старик, – что в ланче, устроенном для лиц, приглашенных на Ассамблею, приняли участие многие знаменитости.

– Ну, я к ним не отношусь. И это было в Чикаго – в штаб-квартире АВА, там всегда проводят Ассамблеи. Мы же сейчас знакомимся с действующей в США системой юриспруденции, а заодно и со страной…

– Понятно… Извините, а вот вы упомянули Карпеца, – неожиданно опять сосредоточился Майер, переходя на другую тему. – Это случайно не родственник того генерала Карпеца, что при мне уголовным розыском в МВД командовал?

– А почему он должен быть обязательно чьим-то родственником?

– Ну, у вас там сейчас если не кум, сват, зять, то уж непременно дружбан чей-нибудь должен быть – иначе в люди не выбьешься, – в азарте выпалил Майер.

– В данном случае это именно тот самый Карпец. Игорь Иванович теперь возглавляет ВНИИ МВД СССР. Вы что-то имеете против него?

– Напротив, когда он в угро трудился, местная мафия побаивалась его. А теперь, значит, понизили. В науку бросили.

– Я бы не стал делать такой вывод, Рудольф Дмитриевич. Карпец – известный в стране ученый-криминолог, доктор юридических наук, – с уважением произнес Оболенцев.

– Да-а, – недоверчиво протянул Майер. – Может быть, и так.

Предаваясь воспоминаниям, они дошли до отеля «Империал».

Заметно поредевший поток автомобилей уже не так зловеще двигался мимо них. Уставшая от вечерней пляски реклама гасла. Город погружался в ночной мрак. Лишь кое-где у освещенных витрин еще кучковались группки молодых людей. И только возле отеля «Империал» было по-прежнему многолюдно. Разъезжались поздние гости. Возвращались на ночлег постояльцы. Омытый светом неона, отель выглядел на общем фоне торжественно и грациозно.

Оболенцев с Майером остановились в нескольких десятках метров от него.

– Вот мы и пришли, – устало произнес Оболенцев, кивком головы указав на отель.

Майер молча протянул Оболенцеву руку. По его грустным глазам было видно, что он растроган встречей. Крепко сжимая руку Оболенцева, с надеждой глядя ему в глаза, он произнес:

– Кирилл Владимирович, я вам, как на исповеди, чистую правду сказал. Поверьте старику: кто от правды бежит, зло догоняет – на себе испытал. Поэтому на вас, как на Бога, надеюсь. Я ведь уже давно не боец. А за державу, в убожество впавшую, обидно. Какой была бы Россия, если бы ее так безбожно не грабили… Прощайте!

На глазах старика блеснули слезы. Он резко повернулся и стал быстро удаляться по опустевшей авеню.

Оболенцев долго смотрел ему вслед. Бесконечная чехарда мыслей скакала и путалась у него в голове. Привычка в конце дня систематизировать и выстраивать их в логически завершенный ряд сейчас не срабатывала. Вероятно, слишком большой эмоциональный заряд был получен им сегодня. Поймав себя на этих рассуждениях, Оболенцев подумал, что, вероятно, это о таких ситуациях говорят: «И дольше века длится день».

Ход его мыслей прервала неожиданно появившаяся конная полиция. Оболенцев любил лошадей и поэтому с особым вниманием взирал на красивых, ухоженных животных. И лишь после того как, прогарцевав вдоль тротуара, они скрылись за перекрестком, он направился в отель.

Как только он вошел в здание, стоявший наискосок от отеля автомобиль тронулся с места и двинулся в том же направлении, что и Майер.


Следующий день пролетел быстро. После обеда вся советская делегация начала готовиться к отъезду в аэропорт. Лететь должны были самолетом «Аэрофлота» через Шеннон. И хотя сбор был назначен в холле на 17 часов, Оболенцев торопился. За прошедшие сутки много вспомнилось и передумалось. Проснувшийся охотничий азарт охватил его.

«Итак, что мы имеем? Наглую провокацию ЦРУ, подставившего Майера, или дело, которое прогремит на весь Союз? Старик привел ряд фактов, и их, даже не засвечиваясь, легко можно проверить, – рассуждал Оболенцев. – Может, именно в этом и состоит весь план? Сначала дать заглотнуть наживку, а потом подсечь и вести куда следует. Ведь самые гениальные провокации всегда рождались из полуправды».

Но профессиональная интуиция подсказывала: Майер был искренен. «Однако одному такое дело не поднять, – продолжал просчитывать Оболенцев. – Нужен опытный оперативник – свой, преданный человек. Может, Ивану Ярыгину предложить? Недаром Волкодавом прозвали. Да, пожалуй, он будет то, что надо. Если удастся его уговорить за счет отпуска махнуть во всесоюзную здравницу, то за неделю управимся, и в случае удачи – прямо к Надеинову. Как заместитель Генерального прокурора СССР он тогда курировал дело „Океан“ и хорошо его помнит. Правда, неизвестно еще, как он отнесется к такому открытию, ведь удачей это вряд ли можно будет назвать».

В холл Оболенцев спустился раньше других. Он спешил навстречу событиям, и остановить его уже не могло ничто.

Портье, приняв у него ключи от номера, к удивлению Оболенцева, протянул оставленный на его имя конверт. Вскрыв его, он увидел фотографию Майера, снятого на фоне отеля «Империал». На фото четко просматривалось название. В конверте также лежала записка, где лаконично было начертано: «С этой фотографией вам поверят». Покрутив снимок в руках, Оболенцев увидел на обратной стороне размашистую роспись Майера, под которой старик разборчиво вывел: «Нью-Йорк, 24 мая 1981 года».

## Друзья объединяются

Полет в Москву был долгим и нудным. После Шеннона почти все как по команде уснули. Оболенцев одновременно с завистью и ненавистью вслушивался в свистящие, сопящие, рычащие звуки. Ему хотелось точно так же, закрыв глаза, безмятежно уснуть. Но каждый раз, когда он их закрывал, бесконечный калейдоскоп событий минувших дней выстраивался в цепочку, мозг включался в работу, анализировал, сопоставлял, делал выводы, неизменно вырывая его из безмятежного состояния. Оболенцев даже пытался отвлечься, считая идущих слоников. Однако после десятого или пятнадцатого животного обязательно возникал Майер. Когда же ему удавалось усыпить и Майера, чей-то вулканический храп обязательно взрывал установившийся в салоне общий звуковой фон, и Оболенцев, открывая глаза, каждый раз про себя чертыхался.

В Москве ему повезло больше. В Шереметьеве Карпеца встречала служебная «Волга», и тот любезно предложил подвезти его домой.

Бессонная ночь давала себя знать. Поэтому, прежде чем связываться с Ярыгиным, Оболенцев принял дома контрастный душ, лишь потом, завернувшись в махровый халат, стал звонить приятелю.

Ярыгин сразу же снял трубку, будто ждал его звонка.

– Говорите! – требовательно сказал он.

– Сколько сбросишь за добровольное признание? – пошутил Оболенцев.

– Кирилл! – обрадовался Ярыгин. – Что так быстро вернулись, Кирилл Владимирович? – ехидничал он. – Не иначе, вас объявили «персоной нон грата»!

– В гости к тебе собираюсь!

– В гости не получится! Ремонт я затеял.

– Не вовремя! – не сдержавшись, вздохнул Оболенцев.

– Это почему же?

– Скоро поймешь! – хмуро заметил Оболенцев. – Встречай, через час буду! А то вашего автобуса ждать – никакого терпения не хватит.

– Встречу, куда я денусь! Только без оркестра и цветов. Но коньяк будет.

– Жаль, конечно! – уныло проговорил Оболенцев. – А я так надеялся на оркестр и цветы!.. Ладно. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Еду!..

Подарки другу были уже приготовлены, дорога известна.

Через полчаса Оболенцев стоял на перроне и в огромной толпе ждал посадки на электричку.

«Смог бы я вот так мотаться каждый день в электричке и автобусах? – иногда думал Оболенцев. – Или нашел бы относительно спокойную работу неподалеку от дома, чтобы дорога занимала минут тридцать?»

Но на эти вопросы у Оболенцева не находилось ответов. Ему было трудно представить себя на месте Ярыгина, ибо он вырос в центре Москвы.

«Впрочем, – подумал Оболенцев, – Ярыгин частенько является на работу на мотоцикле. Так что времени на дорогу у него уходит вдвое меньше».

Оболенцев, пожалуй, был единственным пассажиром без солидного багажа – пластиковая сумка с подарками не в счет.

Рюкзаки и объемистые сумки бросались в глаза, куда ни кинь взгляд. Все они были набиты продуктами: разнокалиберные батоны колбас, синюшные куриные ноги, пакеты молока.

«Страна сошла с ума! – размышлял он, глядя на вывозимое из столицы продовольствие. – Не так давно село снабжало горожан продуктами: молоком, сметаной, творогом, яйцами, мясом и птицей… Об овощах и говорить было нечего. А теперь в село все тащат из города. Это уже не смешно. Что за идиотская политика, когда крестьянину выгоднее не производить, а покупать в городе. Крестьянский труд – физически самый тяжелый. И времени занимает много – почти все часы, оставшиеся от работы в колхозе или совхозе, приходится тратить на подсобное хозяйство. А отдача? Столько препон, что выгодней покупать продукты в городе, а по вечерам смотреть телевизор, благо он сейчас есть почти в каждой сельской семье».

Люди вокруг выглядели усталыми, озлобленными и измученными. Оболенцев физически ощущал повисшую в воздухе напряженность. «Грозы еще нет, – думал он, – но уже доносятся издали раскаты грома, предупреждающие ее».

Время от времени вспыхивали перебранки: кто-то кому-то наступил на ногу, кто-то не уступил старушке место, и окружающие набрасывались на виновника, как свора голодных собак.

«Ни одного улыбающегося лица! – печально размышлял Оболенцев. – Довели народ…»

Однако оставалось совсем немного времени до встречи с Ярыгиным, и следовало продумать все способы для того, чтобы уговорить друга пожертвовать своим отпуском, полученным за два, а то и за три года, и заняться делом, которое им не удалось довести до логического конца несколько лет тому назад.

Оболенцев с трудом выбрался из электрички, получая вполне ощутимые тычки в спину от разгневанных «добытчиц» с рюкзаками и необъятными сумками, заполонившими не только салон вагона электропоезда, но и все тамбуры.

«Прет, как оглашенный!», «Сила есть, ума не надо!» – это были самые безобидные реплики.

На перроне Оболенцева никто не встретил. Вместе с ним сошло совсем немного людей. Основная масса ехала дальше. Но и те, кто вышел, были под завязку нагружены продуктами.

«Если за пятьдесят километров от Москвы уже ничего нет в магазинах, то что же творится в глубинке? – задал себе сакраментальный вопрос Оболенцев, на который сам же и ответил: – То же самое – ничего!»

Он подождал, пока схлынет толпа нагруженных, подобно вьючным животным, местных жителей, и вновь огляделся.

Но ни у первого, ни у последнего вагона Ярыгина не было.

Чертыхаясь, Оболенцев направился к автобусной остановке, но стоило ему сойти с перрона, как он сразу заметил стоящего возле мотоцикла Ярыгина.

Тот тоже увидел Оболенцева и энергично замахал ему ярко-красным шлемом. Второй такой же, предназначавшийся для Оболенцева, висел на руле мотоцикла.

Этот крепыш в кожаной куртке, похожий на революционного комиссара, всегда вызывал в Оболенцеве только светлые чувства – от друга шел поток положительной энергии.

Ярыгин, оборачиваясь и поглядывая на мотоцикл, рискнул пойти навстречу Оболенцеву.

Друзья крепко обнялись и троекратно расцеловались.

– Вроде не похудел! – ревниво оглядывая Оболенцева, заметил приятель. – Всю валюту небось на еду потратил?

– На наши суточные там не разгуляешься! – усмехнулся Оболенцев. – Один раз поесть в кафе, даже не в ресторане. Пришлось брать с собой обычный паек командированного плюс кипятильник.

– Где наша не пропадала – садись, прокачу! – Ярыгин кивнул на заднее сиденье мотоцикла.

Оболенцев надел шлем и поудобнее уселся на заднем сиденье.

– Ты почему не встретил меня на платформе? – поинтересовался он, вспомнив о своих мытарствах.

– Попробуй оставь мотоцикл без присмотра! – грустно заметил Ярыгин. – Мигом упрут!

Оболенцев расхохотался.

– И это у лучшего опера? – удивился он.

Ярыгин так рванул с места, что дальнейший разговор стал невозможен. К тому же у мотоцикла не было глушителя и он трещал, как крупнокалиберный пулемет. Да и неровности дороги не располагали к беседе, особенно когда несешься во весь дух.

Оболенцев уже знал манеру езды друга. Тот в свое время занимался гонками и уверенно перескакивал рытвины, лихо брал повороты, почти не снижая скорости, так что Оболенцеву приходилось крепко к нему прижиматься, чтобы ненароком не вылететь из «седла».

Компания «трудных» подростков с сигаретами в зубах замерла как вкопанная, всматриваясь сквозь клубы пыли в быстро удаляющийся мотоцикл.

А Ярыгин уже совершил последний вираж и резко затормозил возле подъезда одной из хрущоб.

Когда смолк треск мотоцикла, Оболенцев почувствовал себя, как солдат после тяжелого боя с превосходящими силами противника. Он с таким блаженством внимал тишине, что Ярыгин не выдержал и рассмеялся.

– Балдеешь? – спросил он, улыбаясь.

– Это наслаждение! – громче обычного проговорил Оболенцев. – Особенно после твоего крупнокалиберного пулемета, почему-то называемого мотоциклом.

– Ты же читал в романах: «Протарахтел мотоцикл…» Точно так же пишут о пулемете! Подожди меня, я сейчас спрячу машину в гараж…

– Гараж купил?

– Гараж соседа, разве я тебе не говорил?

– Нет, Маши дома нет?

– На работе, но придет пораньше, я ее просил.

– Зачем? – поморщился Оболенцев.

– Кормить тебя будет. Я мигом! «Жди меня, и я вернусь, только очень жди».

Действительно, Ярыгин не задержался. Минут пять-семь прошло, не больше, как он присоединился к Оболенцеву.

– Все в порядке! Пошли пить коньяк.

– Здоровье в порядке, спасибо зарядке! Можно и выпить.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет! – подхватил Ярыгин.

Они поднялись на второй этаж, где в двухкомнатной «распашонке» жил Иван Ярыгин с молодой женой. Впрочем, и Ярыгина назвать старым было никак нельзя – около сорока.

Оболенцев сразу заметил, что одна из двух смежных комнат квартиры приготовлена для ремонта: мебель из нее была вытащена в гостиную. Оболенцеву очень нравился громадный платяной шкаф красного дерева.

– Ты зачем наследство далеких предков вытащил в гостиную? Никак к ремонту готовишься?

Ярыгин почему-то обиделся:

– Это «наследство далеких предков» – предмет восхищения антикваров. А ты говоришь…

– Ничего я не говорю! Я сам им восхищаюсь!

– Да ну! В следующий раз приглашу подвигать его из этой комнаты обратно, на место.

– Можем это сделать прямо сейчас.

– На что это ты намекаешь? – нахмурился Ярыгин.

– Тонкий намек на толстые обстоятельства! – засмеялся Оболенцев.

– Садись в кресло, – приказал Ярыгин, усаживая друга у журнального столика, на котором томились перевязанная шпагатом коробка с тортом и бутылка обещанного коньяка «Белый аист».

Оболенцев удобно устроился в кресле.

– Что это ты ремонт затеял? – притворно удивился Оболенцев, оглядывая давно требовавшую ремонта комнату. – Вполне еще пару лет можно было пожить.

– Некоторые и под мостом живут, – заметил Ярыгин, – вообще никакого ремонта не требуется. Кому что нравится!.. Не томи, рассказывай, как они там, за бугром, справляются с кризисом перепроизводства?..

Ярыгин хлопотал без устали, накрывая на стол с проворством, которое сделало бы честь любой хозяйке. Он вытащил из холодильника заранее нарезанные закуски, уже разложенные по тарелочкам, и завершал приготовления к трапезе, тщательно протирая полотенцем бокалы.

– Кризиса перепроизводства я, каюсь, не заметил, – зевнул, услышав газетный штамп, Оболенцев, – но, думаю, Ванюша, не так успешно, как мы…

– Если ты даже кризиса перепроизводства не заметил, – многозначительно протянул Иван, – значит, наверняка ездил по заданию Комитета Глубокого Бурения.

– Если в этой конторе раньше времени узнают об одной моей встрече, – честно предупредил друга Оболенцев, – мне от моего начальства точно не поздоровится.

– Да ну! – протянул насмешливо Ярыгин. – Не знал, что мой друг – тайный «досидент».

– Не проговорись самому себе во сне, – засмеялся Оболенцев. – А то узнаешь и «послесидента».

– Понял, перехожу на прием, – сразу стал серьезным Ярыгин. – Рассказывай! Но для начала давай выпьем за твой приезд!

И он, разлив граммов по тридцать, не дожидаясь, пока друг возьмет в руки свой бокал, выпил залпом.

– Присоединяйся, присоединяйся! – пригласил он товарища. – Не манкируй!

Оболенцев видел, что Ярыгин уже догадался, зачем он приехал к нему. С одной стороны, он понимал, что тому льстило, что он примчался к нему чуть ли не с аэродрома, но с другой…

И Оболенцев решил несколько отодвинуть разговор о деле. Он охотно присоединился к празднеству и выпил так же одним глотком свою порцию коньяка.

– Закусывай, захмелеешь! Толком рассказать дело не сможешь.

Оболенцев, действительно проголодавшийся после дороги, стал активно истреблять снедь.

Ярыгин вновь наполнил бокалы, но на этот раз доза увеличилась вдвое.

– Не гони картину! Торопишься побыстрее выпроводить меня?

– Ты не в гостях, а на трезвую голову слушать тебя нет сил, – уже иронично продолжал он. – Вздрогнули!

Они быстро выпили до дна.

– Ну, теперь давай, старик, выкладывай все по порядку, пока не пришла Маша! – неожиданно предложил Ярыгин. – Не надо ей волноваться.

Оболенцев отодвинул от себя бокал и интригующе начал:

– Ты помнишь Майера?

– Можно ли забыть всесоюзную здравницу? – засмеялся Ярыгин. – Я слышал, он в Воркуте загнулся.

– В Воркуте загнулся, в Нью-Йорке разогнулся! – пошутил Оболенцев.

– Иди ты! Неужто бежал?

– Он уже в том возрасте, когда невозможно сбежать даже от опостылевшей жены, – усмехнулся Оболенцев.

– Выкупили?

– Откупился! Договорились по-человечески: что успел переправить племянникам на Запад, то – его, а что не успел – будь любезен…

– А слух пустили специально для нас?

– И подкрепили сугубо материальным удостоверением о смерти, – уточнил Оболенцев.

Когда Оболенцев закончил свой рассказ, Ярыгин закурил и, пристально посмотрев на друга, резюмировал:

– Слов нет! Одни междометия!

Наступила пауза. Первым нарушил молчание Ярыгин.

– Ну и куда ты меня, к черту, тянешь? – открывая настежь окно, чтобы проветрить накуренное помещение, возмущенно заговорил он. – Тебе, бобылю, ни в жизнь не понять – я же слово дал и теще, и Маше довести эту халупу до прямо противоположной кондиции… за этот вот разнесчастный отпуск. Отпуск у меня, Кирилл, отпуск!..

Оболенцев насупился. Он до сих пор тяжело переживал развод с женой, тосковал и не любил бывать дома, среди вещей, оставленных ушедшей к другому женщиной. Со временем он немного успокоился, и сердце не так екало, когда невзначай натыкался на вещи жены. Но в такие минуты настроение все равно портилось и он уходил из дома, бесцельно гуляя по хорошо знакомым местам. Такие прогулки приводили его в форму.

– Слушай, Ярыгин, там торгашей прикрывают парни из твоей конторы. И тебе безразлично не только это, но и то, что они нас тогда как пацанов кинули? – выпалил Оболенцев.

– Это еще бабка надвое сказала, кто кого кинул. Все, что тебе Майер поведал, проверять и проверять надо.

– Интересно, кто и когда даст тебе это проверять? – уже более спокойно продолжил Оболенцев. – Хорошо еще, что у тебя и у меня отпуска совпали. Мы можем втихаря все это провернуть. Если Майер не блефовал, найдем факты, установим людей, отыщем документы. Ты помнишь, когда все в отказ пошли, сколько эпизодов мы тогда прекратили? Сколько дел выделили в отдельные производства? Это же удача!

– Какая удача? Ты, по-моему, с тумбочки свалился, насмотрелся там американских боевиков и возомнил себя суперменом. Неужели для тебя удача, даже если это подтвердится, самому сунуть башку в пасть тигра? Причем не дрессированного, а самого что ни на есть дикого!

– Это, по-моему, не я насмотрелся, а ты в отпуске слишком задержался. Расслабился и дальше своего носа не видишь! – так же спокойно, но более твердо сказал Оболенцев. – Представь себе, что не мы сами это выявим, а сделает кто-то другой. Пусть даже случайно! И что тогда? Можем и с работы с тобой полететь, как сизые голуби. Так что, если хочешь спокойно спать, больше вкалывай и меньше отдыхай.

– Я знаю одно, что спокойно спит тот, кто меньше знает. А насчет работы пургу не гони… Это мы уже проходили…

– Ты, я вижу, совсем плох. Выйдешь из своего отпуска, всунут тебе чужие «висяки», и будешь в них опять колупаться до скончания века и еще неизвестно где, – продолжал дожимать друга Оболенцев, видя, как тот начал поддаваться, – на Крайнем Севере или Дальнем Востоке. А я тебе юг предлагаю – солнце и море.

Ярыгин, закинув руки за голову, отрешенно смотрел на кусок отставшей от стены штукатурки.

Оболенцев резко встал. Подойдя к Ярыгину, он, обняв его за плечи, азартно сказал:

– Вань, ты представь себе, какая, возможно, раскрутка пойдет, если все это правда.

В прихожей послышался щелчок дверного замка, и Ярыгин прямо на глазах помолодел. Просто в мальчишку превратился.

Он молнией метнулся в прихожую, где уже открылась дверь. И не успела она захлопнуться, как Оболенцев услышал звонкие и жадные поцелуи.

Выждав пару минут, он тоже показался в прихожей.

Из объятий Ярыгина высвободилась его жена, Маша. Взглянув на Оболенцева, она зарделась.

– Привет, Машуля! Ты чего это смущаешься? Муж-то, чай, законный, родной!

Маша была столь юна и свежа, что вполне могла сойти за дочку Оболенцева. Ей было двадцать пять. Сколько лет они были уже знакомы, даже дружны, а она так и не научилась говорить ему «ты», все время путалась – то «вы» скажет, то «ты».

– С чего это вы взяли, Кирилл, что я смущаюсь? – еще пуще покраснела Маша.

– Чем это я так провинился, что со мною говорят на «вы»? – спросил Оболенцев, состроив обиженную физиономию.

– А подарки не даришь! – поддел Ярыгин. – Из Америки ничего не привез.

Оболенцев хлопнул себя по лбу.

– Склероз проклятый! Спасибо, друг, что напомнил.

Оболенцев взял импортный пакет, который оставил здесь же, в передней, и торжественно вручил его Маше:

– Это только тебе, Машенька.

Маша, застеснявшись, не решалась взять пакет.

– Ты чего, Маш? Подарки от Кирилла принимать можно, в этом случае я не ревную. Что это там у нас?

Ярыгин выхватил пакет из рук Оболенцева и вытащил голубого слоненка с розовыми ушами.

– Спасибо! – протянула Маша.

– А ты откуда знаешь? Разве я успел тебе сказать?

– О чем ты? – не понял Оболенцев, глядя на смущенную Машу.

– О прибавлении семейства!

– Может, ты возьмешь сумки и отнесешь на кухню? – предложила сразу же переставшая смущаться Маша. – Или вы намерены держать меня в прихожей до второго пришествия?

Ярыгин засуетился, схватил хозяйственные сумки и потащил их на кухню, подмигнув по дороге Оболенцеву.

– Поздравляю вас! – опомнился Оболенцев, ошеломленный новостью. Откровение друга меняло все в его планах, и он сразу решил, что займется курортом в одиночку.

Маша переобулась в домашние туфли и, прижимая к груди слоненка, прошла мимо посторонившегося Оболенцева на кухню.

– Ваня хоть покормил тебя? – перешла она милостиво на «ты». – Выпить вы уже успели, как я чую.

– Ну, мы не такие уж и выпивохи! – заметил Оболенцев. – Не закусывая, не пьем!

– Я мороженые овощи купила, буду вас сейчас кормить солянкой, – донесся из кухни звонкий голос Маши.

– Замечательно! – одобрил Оболенцев. – Очень мне твоя солянка нравится.

Ему очень нравилась и Маша, но об этом он боялся и думать. Жена друга – табу!

Ярыгин, положив сумки прямо на пол, уже распатронил пакет с подарками Оболенцева.

– Нет, ты только посмотри, сколько тебе Кирилл подарков накупил! – ахал он. – Джинсы, кофточка, какая-то маечка…

– Маечка – тебе! – уточнил Оболенцев.

– Ура! – завопил Ярыгин. – И мне перепало!

Он развернул майку, на которой большими красными буквами было написано по-английски: «Я вас люблю!»

– Я вас люблю! – прочел Ярыгин. – Это даже я понимаю! Молодец! Мне теперь будет что надеть на курорте.

– На каком курорте? – строго спросила Маша. – О чем это вы здесь без меня договаривались?

– Да ни о чем мы, Маша, и не договаривались, – начал юлить Ярыгин, – так вот, о чем это я… ах да, Маша, пытался я тут Кириллу рассказать про вчерашний вечер, но так и не вспомнил… совсем память отшибло…

– Что у вас на сей раз? – спросил Оболенцев, с улыбкой глядя на притворство друга.

– И смех и грех, Кирилл! – ответила Маша, разгружая хозяйственные сумки. – Такой ор перед домом устроил: «Кругом ворье! Брежнев – маразматик!» И так далее…

– И только-то? Странно! – удивился Оболенцев.

– Куда ты хочешь его взять? – неожиданно серьезно спросила Маша. – Скажи мне честно, Кирилл!

Оболенцев взглянул на ее сразу ставшее усталым лицо и признался:

– Хочу попросить его недельку поработать вместе со мной в одном не очень трудном дельце!

Маша сразу почему-то успокоилась.

– Если с тобой, то я спокойна! С ним ничего не случится. Он такой безрассудный.

Она уже поставила на плиту большую сковороду, налила в нее подсолнечного масла и стала вскрывать пакеты с морожеными овощами.

– Через десять минут за стол! – скомандовала. – А пока можете пить свой противный коньяк.

– Он совсем не противный, – возразил муж, дергая за рукав Оболенцева и приглашая его продолжить, раз разрешение получено. – Жаль, что тебе сейчас нельзя.

– Ей нельзя тяжелые хозяйственные сумки таскать, – заметил Оболенцев.

– А я и не таскаю, – улыбнулась Маша. – Овощи легкие, пакеты только объемные. Десять пакетов – это всего лишь пять килограммов.

– А два раза по пять – это уже десять! – укоризненно подсчитал Оболенцев.

– Это же в двух руках, – игриво уточнила Маша.

– Наши женщины – самое большое наше достояние, – заключил Ярыгин, усаживая Оболенцева обратно к журнальному столику допить бутылку. – У тебя просто дар какой-то. Теперь-то я понимаю, как ты кандидатскую защитил, – сказал он, наливая в бокалы коньяк, – ты кого хочешь уболтаешь…

– Давай я один займусь этим делом. Я не знал, что у Маши будет ребенок.

– Между прочим, у меня тоже, – с деланой обидой в голосе заметил Ярыгин.

– Тебе с твоим железным здоровьем родить – раз плюнуть! А Маша – хрупкая. Ее беречь надо!

– Она сама определила свою судьбу, когда за сыщика замуж выходила. Я ее честно предупредил.

– Любящую женщину предупреждать об опасностях бесполезно. Только разжигает костер любви.

– Красиво как ты стал говорить, стоило побывать на гнилом Западе, – усмехнулся Ярыгин.

Маша решительно прервала их беседу и позвала ужинать. Словно сговорившись, мужчины прекратили всякие дебаты и молча поглощали пищу.

Маше это молчание надоело, и она стала рассказывать о своей работе в поликлинике, где уже целый год работала участковым терапевтом.

– Вы никогда не задумывались, почему люди дают взятки? – спросила она неожиданно.

Мужчины, вполуха слушавшие ее до этого, встрепенулись.

– Неужто тебе предложили? – удивился муж.

– Причем, как ты понимаешь, без малейшего намека с моей стороны! – твердо заявила Маша.

– Какую сумму? – спросил Оболенцев.

– Ты имеешь в виду деньги? – растерялась Маша. – Нет, это была коробка хороших конфет.

– С точки зрения закона это – не взятка! – пояснил Оболенцев. – Взятка – это использование должностным лицом служебного положения в корыстных целях. А ты, насколько мне известно, лицо не должностное.

– Хватит, хватит! – запротестовала Маша. – Я не взяла ту коробку конфет.

– Молодец! – похвалил ее Ярыгин. – Стойкий товарищ.

Оболенцев с нежностью посмотрел на жену друга, которая поражала его отсутствием в ней меркантильности, наивностью, верой в добро.

«Вот такую тебе надо было искать, – грустно подумал он, – а ты погнался за красотой, длинными ногами, стройной фигурой».

Маша устало зевнула, и Оболенцев воспользовался случаем, чтобы договориться с Ярыгиным о дальнейших шагах по распутыванию сложного дела.

– Может, мы отпустим хозяйку отдохнуть?

– Конечно, Машенька! – обрадовался Ярыгин. – Иди-ка ты баиньки. Тебе надо выспаться, завтра у тебя утренняя смена, рано вставать, а ребенку нужна здоровая мама, с крепкими нервами.

Маша была рада возможности отдохнуть, к вечеру она чувствовала себя сильно уставшей.

Она попрощалась с Оболенцевым и удалилась в спальню, где только кровать и осталась – вся мебель была вынесена в гостиную.

Мужчины, оставшись одни, молчали.

Оболенцев смотрел в окно на черное, без единого просвета небо, прислушиваясь, как дождь ритмично барабанит по карнизу.

А Ярыгин, прикрыв на всякий случай дверь, рассматривал кухню, словно прикидывал, во сколько ему обойдется ремонт. Особенно его заинтересовал опасно нависший над газовой плитой кусок штукатурки.

Внезапно Ярыгин очнулся и засуетился. Он достал фаянсовые кружки, поставил их на клеенку канареечного цвета с разноцветными кружочками. Затем извлек большой кофейник и заварил крепчайший кофе.

– Куда тебе ехать в такой ливень. Оставайся у нас. Обговорим все как следует.

Веки у Оболенцева смыкались. Бессонная ночь брала свое. Но ему очень хотелось довести разговор до конца.

– А кто-то здесь сказал что-то против? – подражая одесскому акценту, проговорил Оболенцев. – Я могу и в кресле спать, особливо после такого коньяка. А если еще и кофе угостят с остатками этого божественного напитка, то будет совсем хорошо.

Заваренный кофе Ярыгин разлил по чашкам.

Оболенцев, не любивший очень горячий кофе, стал дуть на него, а приятель, воспользовавшись его молчанием, опять усомнился в предстоящем деле.

– Действительно у тебя ценный дар! – удивленно повторил он. – Любого уговоришь. Вот только информатор у тебя на сей раз уж больно ненадежный… Прокольчик может получиться.

Ярыгин весело посмотрел на Оболенцева. Тот неуверенно пожал плечами, мол, поживем – увидим.

– Нет, скажи, – не отставал он от друга, – как ты в конторе объяснишь: бывший делец, к тому же откинувший копыта в совдеповской тюрьме, передает из-за рубежа ценную информацию… Да тебя…

И Ярыгин многозначительно провел ребром ладони по горлу.

– Ну, ладно, хватит куражиться, – перебил его Оболенцев. – С информатором ты прав. Мне, может, ничего в конторе и объяснять не придется, Майеру нет смысла клепать на других… А потом, если все подтвердится, мы найдем процессуальные основания для возобновления следствия.

– Они же его обобрали как липку. Унизили! Желание отомстить – достаточно сильный стимул.

– Ему нет смысла врать! – вновь повторил Оболенцев. – Он рискует куда больше, чем мы. Пока что мы себе только прогулку на юг устраиваем, а он уже является носителем очень горячей информации…

Кофе подостыл, и Оболенцев стал жадно пить, предварительно плеснув в чашку немного коньяка.

– Кстати, дорогой мой друг Ваня! – шутливо добавил он. – В отпуске надо иногда посещать курорты… К тому же у тебя билет, если мне не изменяет память, бесплатный…

– Билет-то бесплатный, – ворчливо заметил Ярыгин, – а суточные кто оплатит? Майер?

– Ну, о суточных не беспокойся, это я беру на себя! – пообещал Оболенцев.

– То-то у меня вчера левый глаз чесался! – неожиданно озорно воскликнул Ярыгин. – Не-ет! Помнит Бог о младенцах, пьяницах и операх.

Он подошел к ящику для овощей, сколоченному под окном кухни.

– Если об операх, то лишь с божественной музыкой, – пошутил Оболенцев.

– А душа поет всегда божественное, – пропел Ярыгин, копаясь в ящике.

Через пару минут он извлек оттуда завернутый в тряпку продолговатый предмет, в котором опытный взгляд Оболенцева сразу же распознал пистолет.

И это был действительно – Стечкина.

Ярыгин был очень доволен произведенным впечатлением. Подбросив на ладони оружие, он направил его в сторону окна и, как бы целясь, стал потихоньку поднимать вверх.

– Ладно! Давай спать, – устало обратился к другу Оболенцев. – Завтра в путь-дорогу.

Ночи были еще холодными, поэтому Ярыгин принес приятелю теплый голландский плед и односпальный матрац на раскладушку. Знал его пристрастие спать с раскрытым окном.

– Утепляйся, пока мы не на всесоюзном курорте!

Заснули они, едва головы коснулись подушек.

## Начало курортной жизни

Друзья решили ехать поездом. Особой спешки не было, да и билеты проще достать. Они знали, что на месте вниманием обделены не будут, там их еще хорошо помнили. Понимали и то, что, если резко дернуть паутину, пауки сразу сбегутся для ее защиты со всех сторон. И потом начнется ритуальное пиршество, когда из попавших в нее жертв высасывают соки. А им не потрогать надо было эту паутину, но уничтожить. Ведь среди тех, кто ткал ее, были и овцы, предназначенные для заклания, и волки, убивающие для забавы.

До славного города-курорта доехали без приключений. Оболенцев, в течение недели перенесший два больших перелета, никак не мог адаптироваться и все время спал. Разбудил его гортанный голос буфетчика. Усатый кавказец с огромной корзиной в руке, в которой рядом с безалкогольными напитками мирно соседствовали винно-водочные изделия, заглядывал почти в каждое купе и кричал: «Лечение живота, поправление головы».

Ярыгин купил у него две бутылки минералки, пару бутербродов и пачку печенья. Это и был весь их завтрак.

Прибыли во всесоюзную здравницу ярким солнечным днем. Взяв такси, быстро добрались до гостиницы.

Перед входом стояли четыре большие скамейки. Все они были заполнены курортниками, надеявшимися на устройство в гостиницу. На двери красовалась надпись на картонной табличке: «Мест нет!»

Вход надежно охранял швейцар – крупный мужчина лет шестидесяти со следами военной выправки. Он бросал снисходительные взгляды на ожидающую очередь, из которой время от времени кто-нибудь подходил и что-то горячо шептал ему на ухо, пытаясь задобрить.

Швейцар согласно кивал головой, продолжая стоять, как монумент.

Иногда кто-то из курортников, махнув рукой на комфортабельный отдых в номере лучшей гостиницы города, сдавался на милость фланирующих владельцев комнат и квартир и покорно шел за ними пополнять бюджет частного сектора.

Показав швейцару удостоверения, Оболенцев и Ярыгин молча прошли в гостиницу.

В просторном холле было достаточно многолюдно. Оболенцев услышал звуки немецкой речи. У больших окон, занавешенных атласными шторами, в низких кожаных креслах расположилась только что прибывшая группа немецких туристов, судя по богатым кожаным чемоданам, из Западной Германии. Сопровождающие их носились с паспортами и бланками.

Оболенцев и Ярыгин терпеливо ждали, пока дежурный администратор, молодая, ярко накрашенная женщина, завершит оформление туристов, чтобы потом заняться ими.

Немцев было много, и стало казаться, что эти пожилые солидные бюргеры оккупируют всю гостиницу.

Наконец пачка зарубежных паспортов, оформлением которых так старательно и быстро занималась самоуверенная яркая блондинка, рассосалась, и друзья вздохнули свободно, решив, что настал их час.

Но не тут-то было.

Перед ними нахально втиснулся молодой жгучий брюнет явно выраженной кавказской наружности.

– Красавица, золотая моя, – заговорил он цветисто, сверкая при этом жгучими глазами, – неужели ты разобьешь мое сердце отказом?!

– Давай паспорт! – Дружеский ее тон свидетельствовал о старых контактах.

Как заметил наметанный взгляд профессионалов, в паспорте что-то лежало, и это что-то было не чем иным, как крупной ассигнацией.

Администратор с профессиональной ловкостью выудила ее из паспорта и вручила кавказцу гостевую карту.

Послав на прощание блондинке воздушный поцелуй, кавказец гордо удалился, приятельски подмигнув Оболенцеву.

– Он на тебя глаз положил! – насмешливо шепнул другу Ярыгин.

– Такая жена мне не нужна! – отшутился Оболенцев.

– Напрасно, пожалеешь! – продолжал насмешничать товарищ. – Женщины от тебя уходят, а этот еще и с деньгами. Богатая невеста.

Администраторша наконец заметила, вернее, сделала вид, что только что заметила стоящих перед ней друзей.

– Вам чего? – вопросительно посмотрела она на Оболенцева, поскольку он стоял ближе к ней.

– Нам бы номер! – улыбнулся он ей.

– Номеров нет! – презрительно ответила администраторша. И голос ее неожиданно стал пронзительным и визгливым.

Оболенцев и Ярыгин, не сговариваясь, одновременно достали и предъявили администратору свои удостоверения.

Взгляд молодой женщины сразу же стал растерянным и напряженным. Быстрым профессиональным взглядом сличив фотографии с оригиналами, она внимательно изучила фамилии и должности приезжих. Особенно тщательно отнеслась к удостоверению Оболенцева, у которого в графе «должность» четко было написано: «следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР».

И страх замелькал в ее глазах, когда вспомнила, что при столь важных гостях получила взятку.

– Ой, извините! – заюлила она. – Что же вы сразу мне не сказали? Для вас, разумеется, мы сделаем исключение. Вам какой номер – подороже или подешевле?

– Подешевле! – поспешил уточнить Оболенцев, заметив, что Ярыгин тоже раскрывает рот. – Но двухместный, без соседей!

Администраторша уже нацепила дежурную улыбку и стала кокетливой и доступной. Она сразу же поспешила увеличить и без того не маленький вырез на белой с вышивкой блузке.

– Вы с какой к нам целью, если, конечно, не секрет?

– Ограбление банка! – с непроницаемым видом пробасил Ярыгин.

– Какого? – мгновенно заинтересовалась администраторша. – Почему я об этом не слыхала?

– Секретная информация! – невозмутимо врал Ярыгин.

Оболенцев укоризненно посмотрел на друга.

– Это он вас так кадрит! – заявил он администраторше. – Прибыли мы на отдых в ваш прекрасный город-курорт.

Девушка мгновенно успокоилась.

– Наш курорт самый лучший в Союзе! – гордо заявила она. – Он стоит на уровне Ниццы и прославленных итальянских курортов. Может, где-нибудь на Багамах и есть получше курорт, но для Союза – это высший класс. – И добавила без всякого перехода: – Заполните бланки, пожалуйста!

Друзья быстро, не отходя от стойки, заполнили бланки и отдали их уже нагло смотрящей на них молодой женщине.

Администраторша так же быстро заполнила две гостевые карты, вручила их друзьям и вежливо пожелала удачного отдыха. Новоявленные постояльцы так же вежливо поблагодарили ее за оказанное содействие и поспешили к лифту.

На восьмой этаж с чемоданами подниматься пешком было не самое лучшее занятие в этой жизни. Поэтому, несмотря на то, что возле лифта собралось довольно много людей, набравшись терпения, они ждали своей очереди.

Как только двери лифта плавно закрылись за ними, администраторша критически осмотрела себя в зеркальце, достала помаду, подкрасила губы и, спрятав зеркальце с помадой в модную кожаную сумочку, решительно набрала номер телефона, который знала наизусть – так часто ей приходилось им пользоваться.

– Капитана Цвяха! – требовательно попросила она довольно наглым голосом.

Ждать пришлось недолго.

– Цвях? – на всякий случай уточнила администраторша, хотя грубый и тоже наглый голос капитана спутать с другим было просто невозможно. – Тебя должно заинтересовать… Не перебивай! Не узнал, что ли? Белянка это… Ну, то-то! Слушай: из столицы прибыли двое. Приходи, узнаешь! Это – не телефонный разговор…

Девушка положила трубку и стала торопливо выписывать на листочке паспортные данные Оболенцева и Ярыгина…

Друзья, сдав гостевые карты и получив от дежурной по этажу ключи, обживали номер.

Ярыгин первым делом осмотрел телефонный аппарат и заглянул во все места, где, по его разумению, могли установить подслушивающее устройство.

– Не суетись! – осадил его Оболенцев. И шепнул тихо на ухо: – Дела обсуждать будем все равно не здесь.

– Я пошел в ванную первым! – срочно переключился Ярыгин.

– Тогда я первый ем! – вспомнил Жванецкого Оболенцев и пошел в ванную.

Пока Оболенцев принимал душ, Ярыгин обдумывал дальнейшие шаги. Он вспомнил план Оболенцева: «Сначала пляж! Все приезжие первым делом стремятся окунуться в море. И мы не будем выделяться из общей массы. Наш приезд, несомненно, вызовет кое у кого интерес. А его надо притупить».


Сумев незаметно прикрепить под стойкой администратора крошечный, но мощный микрофон, Ярыгин жаждал услышать, что там происходит. Он достал из внутреннего кармана пиджака миниатюрный приемник и сел в кресло, вставив в ухо наушник.

И вовремя.

Он тут же услышал возбужденный голос администратора:

– Цвях, я на их глазах оформила Миндадзе!

– Слушай, Белянка, не гони волну! – осадил ее Цвях. – Не суетись! Они на отдыхе, сама говорила. Номер ты им устроила. Предложат, обслужи по высшему классу. И язык не распускай, а то живо обратно на панель выскочишь.

– Гоги мне флакон духов подарил, при них в паспорт сунул бумажку! – продолжала уточнять администраторша.

– Ну и что? За руку тебя никто не взял? Нет! – успокоил Цвях. – Даже если будет какая-нибудь «телега», кто подтвердит? Все одно к нам, в управление, спустят.

– Береженого Бог бережет! – тревожилась администраторша.

– О Боге вспомнила, дура! – разозлился Цвях. – О Боге надо было думать раньше, когда на панель пошла.

– Все с вашей помощью, – огрызнулась Белянка.

– Заткнись! – злобно рыкнул на нее Цвях. – Забудь и думать об этом!

– Не забывается! – опять огрызнулась Белянка.

– Не забудешь, мозги вышибем! – пригрозил капитан. – У нас это хорошо получается, ты знаешь.

– Да я только так, на всякий случай, предупредить хотела, – пошла на попятную Белянка.

– Хорошо! – закруглил разговор Цвях. – Какой у них номер?

– Восемьсот двенадцатый.

– Великая Отечественная война! – захихикал Цвях. – В случае чего мы им вновь ее устроим.

– Великая Отечественная была в одна тысяча девятьсот сорок первом году! – ехидно заметила Белянка. – А в тысяча восемьсот двенадцатом году была просто Отечественная война.

Ярыгин выключил приемник. Оглянувшись, он увидел стоявшего в дверях Оболенцева.

– Откуда это у тебя? – вытирая голову, поинтересовался тот.

– У буржуев в прошлом году под Олимпиаду закупили, – сухо ответил Ярыгин.

– Ну и как… Есть новости?

– Все идет по плану, – отшутился Ярыгин, глазами давая понять, что разговор продолжит на улице.

– Иди освежись! – предложил Оболенцев.

– А ты пока вещи разбери. Учти, я поехал с тобой не в качестве камердинера, – заявил он, удаляясь в ванную.

Стоя под душем, Ярыгин вспомнил о Маше, своей обшарпанной квартире, теще и ремонте.

Через полчаса они уже выходили из гостиницы.

Ярыгин подскочил к администраторше полюбезничать, а заодно и снять микрофон из-под стойки.

К его удивлению, она слишком уж откровенно выразила свою готовность сблизиться с ними:

– Если вам будет скучно, то мы с подругой готовы разделить ваше одиночество, и согреть, и успокоить…

Ярыгин, сказав какую-то банальность, пулей вылетел на улицу.

– Ты чего? Выскочил как ошпаренный.

– Выскочишь! – буркнул приятель. – Эта прелестница готова была меня поиметь прямо на стойке.

– Нужен ты ей больно!

Если кто и следил за ними, то только бросавшие на них завистливые взгляды курортники. Ведь у них не было ни малейшего шанса получить номер даже за взятку. Но вряд ли кто-либо мог разглядеть в действиях друзей что-нибудь необычное: двое курортников, одетые самым легкомысленным образом, идут на пляж загорать и купаться, одним словом – отдыхать.

– Ты, случайно, не забыл в номере аппаратуру? – забеспокоился Оболенцев, одобрительно глядя на спортивную фигуру друга.

– Я же не чокнутый! – обиженно ответил Ярыгин. – И не маленький!

– Но молодой! – опять стал подначивать его Оболенцев.

Они спустились по широкой лестнице к пляжу. Ярыгин незаметно огляделся вокруг, внимательно изучая каждого, кто попадал в поле его зрения.

– Вроде за нами слежки нет! – заметил он удовлетворенно. – Я ее ой как чую.

– Прекрасно! – обрадовался Оболенцев. – Начнем работать немедленно.

– Ни за что! Лучше перестраховаться, чтобы вдова потом не получала пенсию за мужа. В море, только в море!

Посмеявшись, они помчались к воде. У самой кромки задержались, чтобы стащить с себя одежду. Через несколько секунд друзья плыли наперегонки к буйку, установленному метрах в ста от берега.

Вернувшись, они остались лежать на кромке прибоя, белая пена оседала на их ногах.

– Как работать будем – вместе аль порознь? – рассказав об услышанном в гостинице, спросил Ярыгин у Оболенцева.

– Пока не всполошились, порознь, больше сделаем, да и за двумя следить хлопотнее. А если забегают, посмотрим.

– Я тоже так думаю.

– Список я тебе дам… – начал было Оболенцев, но замолчал.

Рядом с ними собственной персоной появился капитан Цвях.

– Надо было продиктовать этим девчонкам телефон в номер… – мгновенно сориентировался Ярыгин. – Позвонили бы, как пить дать, позвонили!

– Она ясно сказала, что их уже сняли на весь сезон! – поняв игру друга, подхватил Оболенцев.

– Ничего ты в женщинах не понимаешь! Женщинам в этом возрасте работать на несколько фронтов одно удовольствие. Разнообразие, масса впечатлений.

Капитан Цвях, сохраняя каменное лицо, сполз с места в воду и поплыл к буйкам.

– Противника надо знать в лицо! – довольно заметил Оболенцев.

– Давай не будем держать их за фраеров!

– Конечно, – съехидничал Оболенцев, – ты же слежку чуешь за версту…

– Перестань, – оборвал его Ярыгин, – здесь рельеф местности какой? Из гостиницы можно следить в бинокль. А бинокль учуять невозможно.

– Давай смоемся, пока не приплыл этот подонок!

Ярыгин молча согласился, и друзья, обсыхая на ходу и захватив свои вещи, брошенные у самой воды, покинули пляж…

Цвях заметил отсутствие гостей из Москвы лишь у буйков. Как быстро он ни плыл обратно, но их уже и след простыл…

## Знакомства в «райском» саду

Небольшой добротный домик, спрятавшийся в густой зелени сада, был почти не виден с улицы. Лишь крыша из кровельного железа выдавала его местонахождение.

Сад поражал своей ухоженностью. Что в нем только ни росло: черешня и инжир, абрикосовые деревья и грушевые, кусты фейхоа и черной смородины, малины и клубники, а на пригорке, что занимал добрую четверть сада, расположились лозы винограда сорта «мускат».

Беленные известью стены в сочетании с синими наличниками создавали праздничное настроение. Непременную на юге беседку для вечернего чаепития увивал виноград «изабелла». Под беседкой находился вместительный погреб для бочек с вином и разных солений-варений.

Хозяином этого маленького царства являлся бывший шеф-повар ресторана при гостинице «Москва» Павел Тарасович Скорина.

Женское окончание его фамилии всегда было предметом нескончаемых шуток. А именитые посетители ресторана, пожелавшие лицезреть шеф-повара, всегда поражались, увидев перед собой не толстяка, а крепкого, среднего роста, довольно симпатичного мужчину.

Уже несколько лет, как Павел Тарасович пребывал на пенсии. И не по своей воле. Сам он добровольно никогда не покинул бы ресторан, с которым была связана большая часть его жизни.

«И лучшая!» – как он любил всегда говорить.

На пенсии Павел Тарасович не скучал, дел хватало, сад тоже требовал много сил и времени, но нет-нет, а подкатывала к горлу тоска, когда дед, как его теперь называли, вспоминал свой ресторан…

В этот день Павел Тарасович решил заняться розами, посаженными вдоль аллеи от калитки до крыльца: прополоть, сухие ветки обрезать.

Надев старые выцветшие джинсы и белую майку, дед запасся большими садовыми ножницами и принялся за работу.

Оболенцева он заметил не сразу. Только когда незнакомец, сверяя адрес, запечатленный в памяти, остановился подле калитки, Павел Тарасович направился к нему.

– Вы к кому, молодой человек? – спросил он строго. Мысль о том, что он может понадобиться кому-то в том мире, который старался позабыть, не могла прийти ему в голову.

– Мне нужен Скорина Павел Тарасович! – ответил Оболенцев, уже догадавшись, кто перед ним стоит.

Павлу Тарасовичу сразу же пришелся по душе этот человек, особенно ему понравилось, что Оболенцев правильно сделал ударение на «и», произнося его фамилию.

– Павел Тарасович – это я! – представился он Оболенцеву и распахнул калитку. – Милости прошу! Заходите!

Оболенцев вошел в маленькое царство торжества природы в содружестве с человеком и был почти торжественно препровожден в беседку.

– Садись, устраивайся! – неожиданно перешел на «ты» дед. – Гостем будешь!

Павел Тарасович оставил гостя и ушел в дом, откуда скоро вернулся, неся довольно объемистую оплетенную бутыль и две пивные кружки.

Он налил вино из бутыли в пивные кружки и поставил одну из них перед Оболенцевым.

– Угощайся! – ласково сказал он. – Свое. Семьдесят седьмого года урожай. Настоящий Мускат. Такого в магазинах не продают. Одно время даже на «Белую дачу» поставлял. – Дед тяжело и виновато вздохнул. – Да что греха таить, и сейчас берут.

Оболенцев поразился объему посудины, из какой ему еще не доводилось пить вино, но, попробовав, сразу оценил и букет, и вкус напитка и не преминул похвалить хозяина:

– Вино изумительное!

Павел Тарасович расцвел на глазах.

– Ты пей, пей! – заулыбался он довольно. – У меня еще есть!

Но Оболенцев, выпив еще граммов сто, поставил кружку на стол. Он пришел с важным делом и не хотел до поры до времени превращать дело в гулянку. Он не знал еще, как воспримет Скорина весточку от Майера. Может, сразу выгонит и откажется говорить.

– У меня к вам дело, Павел Тарасович! – мягко сказал он.

– С чем пожаловал, мил человек? – засветился старик.

– Вы помните Майера?

Дед секунд десять ошалело смотрел на Оболенцева.

– Как не помнить, – наконец проговорил он глухо, – знаешь, что скажу: пусть он, по-вашему, жулик, а по-моему, хороший человек…

Если Оболенцев выпил лишь четверть кружки, то дед опорожнил ее почти всю. И вино на него подействовало.

– Хоть и жулик, – повторил он, – а был хороший человек, не чета этим бандитам, – заявил Скорина решительно и гневно. – Вы, очевидно, из органов, – он опять перешел на «вы», – наверное, знаете, что Майер скончался в заключении. А что, разве дело еще не закрыто?

– Прекращено, – уточнил Оболенцев, – но вы напрасно думаете, что Майер скончался…

Оболенцев достал фотографию Майера, где тот стоял на фоне отеля «Империал», и протянул ее Скорине.

– Снято неделю назад! – объяснил он пораженному деду, с изумлением смотрящему на фотографию живого Майера как на привидение. – Я встречался с ним несколько дней тому назад. Он мне рекомендовал обратиться к вам за помощью. Вот, смотрите на обороте фотографии. Там его подпись и число стоят.

Павел Тарасович перевернул фотографию и внимательно стал рассматривать подпись.

– Так, значит, жив он? – обрел он наконец дар речи. – Господи! Поверить не могу! – Старик достал из кармана джинсов большой клетчатый платок и вытер им взмокшее лицо, а затем и шею. – Хотя почему не могу, такие, как Майер, в огне не горят и в воде не тонут! Ну, молодец, выкрутился, значит?..

Скорина налил себе опять полную кружку и залпом отпил половину.

– За упокой его души я пил уже не раз! – сообщил он Оболенцеву. – А вот за здравие пока нет. Присоединиться не хотите?

Оболенцев подумал и решил, что для пользы дела будет совсем неплохо, если он выпьет со стариком. И он залпом выдул все, что было в кружке.

– За здравие не помешает! – заявил он со значением в голосе.

– Что так?

– Опасную игру предложил! – пояснил Оболенцев. – И назвал вас.

– В каком смысле? – насторожился Павел Тарасович.

– В самом прямом! Что не побоитесь мне помочь. Я – следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР.

– Важная фигура! – уважительно протянул Павел Тарасович. – Решили, значит, копнуть поглубже?

– Поясните мне, пожалуйста, что вы подразумеваете, когда говорите: «жулик, но хороший человек»? Разве так бывает?

– В жизни все бывает! – хмуро ответил Скорина. – Майер жил лишь тем, что использовал многочисленные лазейки, которые оставляли наши торговые правила. Не то что некоторые бандиты.

– Это вы насчет «усушек-утрусок», что ли?

– Не только! Но в этом я вам помогать не буду. И не потому, что боюсь. Зарплату торговым работникам платят из расчета, что остальное сами наворуют. Люди с этих лазеек и живут. Что это я буду им кислород перекрывать.

– А почему теперешние – «бандиты»? – задал следующий вопрос Оболенцев, решив не усложнять тему и отсечь пока не относящиеся к ней второстепенные линии.

Скорина задумался. И в задумчивости налил из бутыли еще по полной кружке своего отличного вина.

– Вы Юрпалова имеете в виду? – уточнил вопрос Оболенцев.

Павел Тарасович слегка стукнул своей кружкой по кружке Оболенцева и отпил с четверть содержимого.

– И его тоже! – сказал он задумчиво и замолчал.

– Так что Юрпалов? – подтолкнул старика к откровенности Оболенцев.

– Лихоимец! – прорвало Скорину. – Чистой воды лихоимец! С живого и мертвого по три шкуры дерет. С павильонов, с палаток, с буфетов на этажах, а про бары и рестораны и говорить нечего – этих он как передовая доярка доит…

– И все платят?

– А кто не платит: вот те бог, а вот – порог!

– Павел Тарасович, это Юрпалов со своей шайкой вас из ресторана «ушли»?

– Не успели! – явно обиделся дед. – Сам ушел! Я ж повар, профессиональный повар! А если отстегивать Юрпалову каждый месяц установленную сумму, разве блюда по-людски сготовишь? А?.. He-а! Не получится! А раз так, то по мне лучше в саду копаться, розочки да виноград выращивать, вино делать, чем курортников внаглую обирать. Это ему «ссы в глаза, скажет – божья роса»!

– Жаловаться не пробовали?

– Куда? – удивился старик. – Если только в Москву, так там такую мелочовку и рассматривать не будут, сразу же отошлют сюда, на место разбираться, а здесь у Юрпалова все схвачено. Вся их кодла за Катериной Второй как за каменной стеной. И ничего с ним не сделаешь! Вот вы завели на него дело, когда Майера взяли, а чем кончилось? Пшиком!

Старик отпил еще четверть кружки, пребывая в самых расстроенных чувствах.

«Какой могучий человек! – уважительно подумал Оболенцев. – В его годы так лихо пить». И, последовав примеру хозяина, отпил столько же.

– Прекрасное вино! – опять похвалил он Скорину. – Без дураков!.. А кто это – Катерина Вторая?

– Неужто в Москве о ней неизвестно? – искренно удивился Скорина. – А она лапшу на уши вешает, что всех там знает.

– Вы мне все-таки не ответили, кто это – Катерина Вторая? – настаивал Оболенцев.

– Сразу видать, не местный! – заворчал дед. – Тут ее все знают! Нельзя не знать. Так у нас прозвали Борзову Тамару Романовну – ого-го баба! Хватка у нее железная, да и ума не занимать. Подожди!..

Он хлопнул себя по лбу, словно вспомнил что-то важное, и, ничего не говоря, не совсем ровной походкой пошел к дому. Через минуту он вернулся назад с большим капитанским биноклем в руках.

– Какой замечательный бинокль! – позавидовал Оболенцев. – Таких не продают, к сожалению. Подарок?

– Подарок! Это когда я работал еще в «Морском». Капитан дальнего плавания подарил. Обслуживал я его свадьбу. Как видно, так угодил, что решил подарить он мне на память нечто незабываемое… Вставай! Пошли, чего покажу.

Павел Тарасович повел Оболенцева вокруг своего дома.

Оболенцев шел по выложенной морским булыжником тропинке и испытывал невольное восхищение этим ухоженным садом. Во всем чувствовалась крепкая рука настоящего хозяина, который с землей на «ты», и эта любовь взаимна.

Они подошли к забору с тыльной стороны домика деда.

Павел Тарасович раздвинул ветви высоченных, выше человеческого роста, кустов малины и показал рукой на кирпичный особняк.

Протянув Оболенцеву бинокль, дед сказал, усмехаясь:

– Царица без дворца, что жених без женилки! – И добавил: – Ha-ко, глянь!

Оболенцев взял бинокль и посмотрел на «дворец».

Там уже шли последние работы: докрашивали фасад, мостили булыжником дорогу к подземному гаражу, навешивали массивные металлические ворота. Всем этим занимались загорелые солдаты, видимо, из расположенного неподалеку стройбата. Обнаженные по пояс, в выгоревших на солнце галифе и в сапогах, они под присмотром сидящего в тени на веранде прапорщика наводили последний глянец.

Медная крыша строения сверкала, как золотая.

Оболенцев вернул бинокль деду и спросил:

– А вы знакомы с этой царицей?

Скорина так удивился, что потерял поначалу дар речи.

– Я-а? – протянул он, наконец обретя его вновь. – Да она, Тамарка, у меня еще в «Морском» с поварих начинала. Шустрая была девка, но вороватая, за ней глаз да глаз нужен был…

Он прищурился и посмотрел в бинокль на дом своей бывшей поварихи. На короткое время замолчал, видно, предался воспоминаниям. Неожиданно рассмеявшись, старик сказал:

– Помню, сколько раз за руку ее ловил, никогда меры не знала! Мясо, масло… волокла сумками неподъемными. Иной раз диву давался, как это бабе тяжесть такая под силу? Ничего, сдюжила!..

Скорина неожиданно развернулся и быстро, так, что Оболенцев едва за ним поспевал, вернулся обратно в беседку. Привычно, словно и не вставал из-за стола, он налил опять по полной кружке, сделал пару глотков и продолжил:

– А как Петьку, муженька ее, первым секретарем в горкоме комсомола сделали, так сразу выплыла на быстрину: сперва пирожковой ведала, потом рестораном «Грот» – это тем, что в ущелье… Налилась, сладкая стала баба, медовая… Сам Липатов на нее глаз положил. И не только глаз…

– Кто такой Липатов? – Оболенцев притворился, что в первый раз слышит эту фамилию.

– Липатов-то? – засмеялся Скорина. – Ну, уж этого вы должны знать! – Старик опять перешел на «вы». – Наш первый секретарь царькома!

– Обкома, что ли? – переспросил Оболенцев.

– Ну! – утвердительно произнес Скорина.

– А откуда это?

– Царьком-то? – переспросил дед и отпил из кружки. – Да в народе так называют.

– Метко! – одобрил Оболенцев.

– Народ – он все видит!.. Недаром говорят: «От трудов праведных не построить палат каменных».

– Да уж! – кивнул головой Оболенцев. – На зарплату Борзовой такой дворец не отгрохать: трехэтажный, с медной крышей, с подземным гаражом…

Оболенцев сделал паузу, но Скорина охотно подхватил эстафету:

– …со своей котельной, сауной-баней, кухней с автоматической подачей пищи в столовую, когда все запахи остаются внизу, а наверху лишь цветы и музыка… Участок в гектар. Цветники и теплицы. У меня просили черенки роз, они знаменитые…

– Дали?

– А чего не дать? – пожал плечами старик. – Деньги платят хорошие…

– Но нетрудовые! – напомнил Оболенцев.

– А это уже ваша забота! – отшутился Скорина. – Садовник покупал, а у меня с ним войны нет.

– Мы остановились на покровительстве Липатова! – напомнил Оболенцев.

– Через его постель Катерина Вторая и стала царицей! – засмеялся Скорина. – Все рестораны и общепит города под ней ходят! Городским трестом командует почище любого мужика. Сила!

– А муж что?

– Чей? – забыл про мужа Скорина.

– Да Борзовой, конечно!

– A-а, Петька! – насмешливо протянул дед и рассмеялся. – И он не внакладе: тож возвысился, третий год как секретарем горкома партии служит.

– И чем он там заведует? Идеологией?

– Идеологией он поначалу командовал, но не справился с хромоногой, – обстоятельно пояснял дед. – Потом его перебросили заправлять общепитом, торговлей и органами всякими, милиция и судьи перед ним на цирлах ходят, почище балерин…

– Берет? – неожиданно спросил Оболенцев.

– Вот чего не знаю, того не знаю! – открестился Павел Тарасович. – Говорят, натурой хапает…

– Борзыми щенками! – рассмеялся Оболенцев.

– Щенки-то ему зачем?

– Это у Николая Васильевича Гоголя есть такая пьеса, «Ревизор»! – пояснил Оболенцев.

– Помню! – кивнул головой дед. – Школьная программа.

– А говорите, «зачем ему щенки»? – усмехнулся Оболенцев.

– Песенка по радио часто передается: «Это мы не проходили, это нам не задавали».

– На вас как на свидетеля можно положиться? – неожиданно спросил Оболенцев.

Павел Тарасович задумался. И думал долго, пока его кружка с вином вновь не опустела.

Оболенцев не торопил его, а тоже молча потягивал вино, какого никогда в жизни не пробовал. «Ванька позавидует! – думал он про себя. – Ему рыбзавод достался: грязь и вонь. А мне такая благодать: и старик симпатяга, и вина такого в магазинах не купишь».

– Скажу вам честно, как на духу, времени, чтобы врать, уже не осталось: если дело будет расследоваться в нашем городе, то все позабуду, что вам тут порассказал, а вот если Москва-а… – протянул он последнее слово.

– Москва из доверия еще не вышла? – усмехнулся Оболенцев, зная, как из Москвы любят спихивать дела обратно, на периферию, и что из этого получается, какие трагедии и новые преступления.

– Надо же во что-нибудь верить! – тихо проговорил Скорина. – Вы небось тоже жизнью рискуете?

– Ну, жизнью вряд ли! Карьерой – возможно.

– Вот видите! – удовлетворенно заметил дед. – Зло не может торжествовать вечно. Сколько веревочке ни виться, а концу быть!

– Значит, если команда приедет из Москвы, я могу на вас рассчитывать?

– Только если вы будете в этой команде! – тоже, в свою очередь, уточнил Павел Тарасович.

– Это почему? Вы меня знаете без году неделю…

– У Майера глаз верный! – перебил его Скорина. – Если он вам доверился, значит, вы – стоящий человек!

– Ну, спасибо! – смутился от похвалы Оболенцев.

– Ну, пожалуйста! – в тон ему отозвался Скорина. – Вина налить еще?

– Пожалуй, хватит. Дел еще много!

– По горло? – усмехнулся дед.

– По горло вина налил в себя! – засмеялся Оболенцев. – А дел – выше макушки!

Оболенцев уже поднялся, чтобы распрощаться со стариком и уйти, как услышал стук хлопнувшей калитки.

Скорина обернулся на стук вместе с Оболенцевым.

К дому по мощенной камнем дорожке шла красивая молодая женщина. Ее светлые до плеч волосы искрились в солнечных лучах. Цвет платья подчеркивал загар, а обрамляющие дорожку кусты роз служили настоящей драгоценной оправой ее красоте.

Оболенцев замер на месте, решив, что ему она померещилась от лишней кружки вина.

– Оленька! – завопил радостно дед, делая отчаянные попытки приподняться. – Какой у меня, старика, день сегодня выдался! Почаще бы, почаще…

Ольга подошла к беседке и, почувствовав пристальный взгляд гостя, несколько смутилась. Скорина тотчас представил ей Оболенцева:

– Оленька!.. Вот познакомься, гость из Москвы!

Женщина смело протянула руку Оболенцеву и представилась:

– Ольга!

– Оболенцев Кирилл Владимирович! – с трудом выговорил он свои почти полные паспортные данные. И тоже смутился. Очень ему понравилась эта женщина.

– Наверняка весьма важный человек! – улыбнулась Ольга.

И ее улыбка сразу согрела оледеневшее после развода сердце Оболенцева.

– Слишком солидно представился? – улыбнулся в ответ Оболенцев.

– Пожалуй, – со значением сказала она. – Надеюсь, я вам не помешала?

– Ну что вы! У Пал Тарасыча такое вино великолепное.

– Мне это известно не хуже, чем вам! – уколола Оболенцева Ольга. – Я все-таки родственница!

– Присоединяйтесь к нам! – предложил захмелевший не только от вина Оболенцев.

«Любовь с первого взгляда!» – подумал он. И ощутил такую радость, какую давно не испытывал.

– Не пью! – отрезала Ольга. Она сама себе удивлялась.

«Что это со мной? – спросила она себя мысленно. – Грублю, смущаюсь от взгляда. И это смятение чувств. Неужто влюбилась, девочка?»

Чтобы скрыть смущение, она обратилась к старику:

– Павел Тарасович, я вам валокордин принесла, ведь кончился?

И протянула деду пузырек с лекарством. Дед взял пузырек и, задержав руку Ольги, нежно и старомодно ее поцеловал.

– Вот спасибо! И действительно кончился.

Он ушел в дом, вероятно, чтобы положить в аптечку валокордин.

Ольга, все еще не глядя на Оболенцева, села на скамеечку и только тогда рискнула посмотреть на него.

– Отдыхать приехали? – спокойно спросила она. Оболенцев утонул в ее глубоких глазах, и до него не сразу дошел смысл сказанных слов. Наконец он опомнился:

– Отдыхать! Конечно, отдыхать!

– А с Павлом Тарасовичем давно знакомы? – ненавязчиво поинтересовалась Ольга.

– Первый день! – как школьник отрапортовал Оболенцев. – Но слышал о нем раньше.

– Надеюсь, что только хорошее! – опять заершилась Ольга. – Плохому все равно не поверю. Это такой человек…

– Очень хороший человек! – подтвердил Оболенцев. – Не ломитесь в открытую дверь, Оленька! Я на вашей стороне.

Голос Оболенцева звучал так нежно и ласково, что, казалось, еще мгновение – и он замурлыкает.

Ольга просто физически ощутила волну энергии, идущую от него, и отчего-то густо покраснела. Впрочем, она-то прекрасно знала – отчего: уже больше года прошло, как она разошлась с мужем, и лишь во сне иногда ощущала объятия неведомого ей мужчины – молодого, красивого, сильного.

Ее темпераментная натура истосковалась по мужской ласке, и много усилий приходилось прилагать, чтобы не пуститься во все тяжкие, чему весьма способствовала обстановка на работе, где некоторые из ее сослуживиц коллекционировали высокопоставленных чиновников, как коллекционируют монеты или марки.

И вот перед ней стоял сильный, хотя уже не молодой мужчина – от него исходила такая жизненная сила, что, возьми он ее сейчас на руки и унеси в заросли сада, она бы не сказала ему «нет».

– А кто вам о нем рассказывал, если не секрет? – спросила Ольга, чтобы только говорить с ним, слышать его завораживающий голос.

«Пора пришла, она влюбилась!» – вспомнила она.

– Секрет, Оленька! – пытался заинтриговать Оболенцев. – Но, если очень хотите, поделюсь им.

– Конечно! – подтвердила Ольга. – Можете мне доверить даже такую великую тайну, что вы – женаты! – не выдержала она. Выпалив эту для нее самой неожиданную фразу, Ольга густо покраснела и опустила глаза, стыдясь своего откровения.

– К счастью, разведен! – ответил Оболенцев, увидев ее заинтересованность.

– Почему к счастью? – не поднимая глаз, спросила Ольга. – Развод – это всегда трагедия, или драма, или…

Она замялась, и Оболенцев, смеясь, закончил за нее:

– …или комедия!

Ольга не выдержала и тоже звонко засмеялась.

– Это уж точно! – согласилась она с его утверждением. – Если брать мой случай: в суде, во время развода, мой муж был очень расстроенным, мне даже стало жаль его и немного стыдно. А вышел из суда и говорит мне: «Слушай, я проигрался на бегах, не одолжишь мне некоторую сумму? Выиграю, отдам!»

– Адам хороший был человек! – усмехнулся Оболенцев.

– А почему вы думаете, что Адам был хорошим человеком? – вздохнула Ольга. – Из рая-то его выгнали!

– Из рая его попросили, потому что Ева его подбила вкусить от древа познания, – пояснил Оболенцев. – Женщины – такой народ: на что хотите могут подбить мужчин – и на плохое, и на хорошее!

– Ну конечно! – возразила Ольга. – Как что, так сразу женщины виноваты! Но если бы Адам сам не посмотрел на сливы, Ева не соблазнила бы его яблоком. Своей головой думать надо.

Из дома вернулся Павел Тарасович, держа в руках большую эмалированную миску.

– Сейчас черешни нарву! – пообещал он Оболенцеву. – Вряд ли в столице такую отведаешь…

Ольга решительно забрала у него из рук миску.

– Я сама нарву! – И убежала. Скорина задумчиво посмотрел ей вслед.

– Золотой человек! – сказал он, когда Ольга скрылась в саду. – Докторша она… Все у нее, как надо, – и стать, и характер…

– Ну, характер у нее ершистый! – заметил, улыбаясь, Оболенцев.

– Не без того. Но без иголок кто, так наши щуки того мигом слопают и не подавятся… Золотой человек, говорю тебе! – опять перешел он на «ты». – А вот жизнь у нее не сложилась. За племяшом моим замужем была… Пустой оказался малый. Игрок!.. Развелась, а теперь вот одна. А ты это, сам-то как, семейный?

– Что? – рассеянно переспросил Оболенцев.

– Женатый ты, спрашиваю?

– Разведенный! – усмехнулся Оболенцев.

Павел Тарасович сразу же оживился, в глазах его заискрились огоньки. Он вновь налил вина.

– Давай выпьем за этого золотого человека! – предложил он и, стукнув своей кружкой по кружке Оболенцева, выпил залпом до дна. Правда, налил он и себе, и гостю понемногу.

Остатки – сладки!

– Так ты, того, не теряйся! – заговорщически произнес дед. – Я чего говорю-то, не подумай, гордая она… просто редко сейчас можно найти такую девку…

Ольга не слышала их разговора.

Схватилась она за миску, чтобы нарвать черешни, не только потому, что хотела помочь деду. Главное было для нее – разобраться, что с ней происходит.

Привычно обрывая с веток спелые ягоды, она автоматически складывала их в миску, а мысли ее были далеко.

«Пойдет он меня провожать или нет? – думала она. – А если пойдет и напросится в гости? Хватит ли у меня сил отказать ему или нет? А если нет, не поймет ли он это как доступность: если ему не отказала, значит, и всем другим не отказываю?»

Руки ее задрожали от одной мысли, что она останется наедине с этим мужчиной и…

О том, что может случиться дальше, она старалась не думать, миска с черешней сразу же становилась такой тяжелой, что приходилось удерживать ее уже двумя руками.

«А, ладно! – решила Ольга. – Что будет, то и будет! Зачем загадывать?»

И она вернулась к беседке, уже влюбленная по уши.

– О-о! – заметила она, глядя, как Павел Тарасович и Оболенцев допивают последние капли из кружек. – Пьянка в самом разгаре. А потом на сердце будете жаловаться? – улыбнулась она.

– А что на сердце жаловаться, – улыбнулся в ответ ей Оболенцев, – если «ему не хочется покоя»?..

– Это говорите вы или выпитое вами вино? – ехидно спросила Ольга.

– Это говорит мое сердце! – искренно ответил Оболенцев.

И его искренность понравилась Ольге.

– Что ж! – удовлетворенно заметила она. – Будем считать, что вино осталось в желудке и кровь доставила его в сердце лишь в незначительном количестве.

– Сразу видно – доктор! – одобрил Скорина. – Так мудрено, что я ничего и не понял. Стар стал, соображаю уже туго! – пожаловался он печально.

– Еще одну бутыль разопьете с гостем, совсем перестанете соображать! – укорила деда Ольга. – Вам уже нужно довольствоваться качеством, а не количеством. Ясно?

– Ясно, Оленька! Я же не каждый день! Гость редкий, из самой Москвы! Зашел, уважил! И человек какой! Ну, я и увлекся…

– Ладно уж! – сменила гнев на милость Ольга. – Раскаяние – первый шаг к исправлению…

Выпитое вино начало сказываться, и Оболенцев зашептал что-то на ухо деду.

Но выпитое вино начало сказываться не только на Оболенцеве, поэтому и дед перестал понимать сказанное шепотом.

– Не понял! – взглянул он пьяными глазами на Оболенцева. – Ты громчее!

Ольга расхохоталась, поняв его затруднения.

– Если вам туалет нужен, то, извините, все удобства за углом! Вон по той тропинке идите, не промахнетесь!

Оболенцев виновато улыбнулся и пошел по тропинке, Павел Тарасович закричал ему вслед:

– Погодь! Компанию составлю!

Скорина поднялся и поплелся вслед за гостем. Тот остановился, дожидаясь его. Ольга с улыбкой смотрела им вслед, хоть ей и было немного неловко.

– Знаешь, почему Майер хоть и жулик, но хороший человек? – неожиданно спросил у Оболенцева Скорина, едва поравнявшись с ним.

– Довольствовался… – начал было вспоминать прошедший разговор Оболенцев.

– Не только! – прервал его старик. – Майер никогда не хватал за глотку подчиненных. Нужно, например, дать приезжей комиссии, он вызовет всех и прямо так и скажет: «Кто сколько сможет!»

– С миру по нитке, голому – рубаха! – заметил Оболенцев, идя рядом с дедом.

– Это же копейки по сравнению с тем, что делается сейчас! – пьяно заворчал Скорина. – Одно дело пользоваться несовершенством правил торговли, другое – грабить все и вся.

Павел Тарасович долго еще высказывал Оболенцеву свои взгляды на новую администрацию, даже тогда, когда гость обживал уютный кирпичный домик, что служил деду не только туалетом, но и подсобкой, где можно было хранить садовый инвентарь.

И когда сам дед поменялся с ним местами, все равно его голос не умолкал.

«Соскучился старик по разговорам задушевным, – подумал Оболенцев, – вот и не может остановиться. Но все по делу говорит, это – не словесный понос, которым отличаются наши горе-руководители».

Ольга встретила их замечанием строгой воспитательницы:

– Руки, надеюсь, вымыли?

– Так точно, доктор! – вытянул руки по швам Скорина.

Но тут же покачнулся, и Оболенцев был вынужден подхватить его под руку, иначе старик грохнулся бы на землю.

– Ну-у! – протянула обеспокоенно Ольга. – Кажется, Павлу Тарасовичу пора в постельку! Кирилл, помогите мне отвести его в дом.

Скорина безмолвно дал увести себя и даже согласился лечь на диван. Когда он услышал, как Ольга стала прощаться с Оболенцевым, объясняя, что ей, пожалуй, надо уже уходить, чтобы домой попасть засветло, старик неожиданно решительно поднялся с дивана и заявил:

– Я пойду тебя провожать!

– Еще чего! – возмутилась Ольга. – А кто вас потом доведет до дома? Не иначе, мне придется, а потом вы опять пойдете меня провожать, и так до бесконечности.

– Павел Тарасович! – успокоил старика Оболенцев. – Я провожу доктора до самого дома. Она будет в полной безопасности.

– Думаешь, это ей нужно? – неожиданно спросил Скорина и молодцевато запел: – Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном. Где мой черный пистолет? На Большом Каретном…

Ольга взяла плед и укрыла деда.

– По-моему, вы оба несколько перебрали! – сказала она, внимательно глядя на Оболенцева.

– Я в форме, Оленька! Только если вы не хотите, чтобы я вас проводил, то скажите смело, я не обижусь. Это ваше право, и обижаться глупо.

– Хочу! – твердо сказала Ольга, не заметив двусмысленности слов. – Очень хочу. Проводите меня, пожалуйста!..

Ольга закрыла калитку на внутреннюю щеколду, и они пошли по дороге, серпантином бегущей к шоссе.

На юге ночь опускается мгновенно черным покрывалом. И звезды загораются такие огромные, каких в Москве никогда не увидишь.

Но Оболенцев если и видел звезды, то только в глазах Ольги.

– Как быстро стемнело! – заметил он, пытаясь начать раз говор.

– Вы мне лучше откройте тайну: кто вас познакомил с Павлом Тарасовичем? – напомнила Ольга. – Серьезно, я умею хранить тайны!

Оболенцев подумал несколько секунд и, поскольку тайны в этом не было, сказал:

– Майер!

– A-а, понимаю! – сдавленно произнесла Ольга. – Вы, наверное, из той следственной группы, что посадила Майера? Так Павел Тарасович к его делам никакого отношения не имеет!

– Защитница! – улыбнулся Оболенцев. – Кто же вам сказал, что имеет?

– Но почему вы только сейчас явились сюда? Вы следователь?

– Да, следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР! – на полном серьезе ответил Оболенцев. – Так полностью звучит моя должность.

– Если особо важное дело и вам Павла Тарасовича порекомендовал Майер, зачем же надо было столько ждать? – не понимала Ольга. – Или смерть Майера нарушила какие-то планы?

– Майер меня заочно познакомил с Павлом Тарасовичем, когда я был в Нью-Йорке, а до этого я не слышал о Скорине. Я имею в виду Павла Тарасовича, разумеется, – поправился Оболенцев, – а не белорусского просветителя.

– Разве Майер жив? А весь город считает, что он умер в заключении, в лагере. Где-то на Магадане…

– В Воркуте! – усмехнулся Оболенцев.

– И как он выглядит? Постарел?

– На тень отца Гамлета не похож! – засмеялся Оболенцев, вспомнив свое удивление при встрече с Майером. – Когда я его там увидел, то сначала принял за призрак. Правда, Майера, а не отца Гамлета. Физически выглядит прекрасно, по-моему, даже помолодел! А вот тоскует по родине сильно.

– Все они тоскуют по родине, – тихо заметила Ольга. – Не тот возраст, чтобы шастать по заграницам. О душе думать пора.

– Поездить по миру не вредно в любом возрасте. Американцы как выйдут на пенсию, так из-за границы не вылезают. Другое дело, они всегда могут вернуться.

Оживленно беседуя, Ольга с Оболенцевым и не заметили, как подошли к трехэтажным, с облупленной штукатуркой кирпичным домам.

Ольга остановилась, и Оболенцев вдруг понял, что все, они уже пришли и надо расставаться.

– Уже пришли? – обиженно протянул он. – Как быстро!

– Действительно быстро! И не заметила, как дошли!

– Может, еще погуляем? – предложил Оболенцев, глядя в глаза Ольги. Но девушка уже не слушала его, она смотрела на свои темные окна и представляла, что сейчас опять останется одна, а он уйдет и, может, они никогда уж не увидятся.

И эта мысль сводила с ума.

– Хотите кофе? – вдруг спросила Ольга, вспомнив, что героини почти всех фильмов всегда предлагают в таких случаях кофе или чай. – Или чай? – добавила она и густо покраснела.

– Хочу! – обрадовался Оболенцев возможности еще какое-то время побыть вместе с Ольгой.

И тоже не заметил, как двусмысленно прозвучало его «хочу».

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице, каких уже, наверное, лет пятьдесят не ставят, и очутились в крошечной однокомнатной квартирке.

Одного взгляда на обстановку было достаточно Оболенцеву, чтобы определить: здесь живут честно. С одной стороны комнаты стояло несколько книжных полок, сплошь забитых подписными изданиями, с другой стороны, у стены, полутораспальная тахта, а между ними стол, стулья и два кресла. Вот и вся обстановка. Да еще небольшой коврик, лежащий у тахты, и несколько фотографий и гравюр, висящих на стенах.

Но Оболенцеву у Ольги сразу понравилось.

На всем лежала печать хорошего вкуса, все вещи были подобраны так, что составляли единое целое. Красиво, тепло, уютно.

Не говоря уж о том, что на книжных полках совсем не было ерунды, а журналы, которым не нашлось места на полках, лежали рядом ровными стопочками. Это были медицинские журналы, и они, очевидно, требовались ежедневно.

Кухоньку, метров в пять, Оболенцев не успел разглядеть. Заметил он только царящие там чистоту и порядок.

Едва закрыв за собой дверь, они бросились друг другу в объятия, словно два путника, случайно вышедшие из пустыни к чистому роднику, которые бросаются пить, позабыв обо всем на свете.

Так Ольга с Кириллом, измученные жаждой ожидания любви, слились в первом поцелуе и захлебнулись в нем, не в силах оторваться друг от друга.

Когда они оба судорожно набрали в легкие воздуха, Ольга тихо шепнула Оболенцеву:

– Не торопись!

Но он осыпал Ольгу такими жаркими поцелуями, что у той не хватило ни сил, ни желания оказать хоть малейшее сопротивление, когда он стал ее раздевать…

## Два свидания

Куда менее приятная участь ожидала в этот день Ярыгина. Но он за долгие годы службы привык ко всему. Квартиру Каменковой Надежды Николаевны нашел быстро, в рабочем поселке, рядом с рыбзаводом.

Но на его звонок долго никто не открывал.

Он уже собрался уходить, повернулся даже, и тут за дверью послышались шаркающие шаги, а хриплый голос, принадлежавший неизвестно кому, мужчине или женщине, неожиданно спросил:

– Кого черт несет?

– Мне Надежда Николаевна нужна! – закричал Ярыгин так, что и глухой бы услышал. – Каменкова…

– Не ори, не глухая! – ответил голос, как оказалось, старухи. – Нет ее дома!

– А когда она будет дома? – спросил уже потише Ярыгин.

– Не знаю! – проворчала старуха. – У нее сегодня вторая смена.

– А где она работает? – поинтересовался Ярыгин.

– По соседству! – засмеялась за дверью старуха. – На рыбзаводе!

И шаркающие шаги удалились от двери.

Ярыгину ничего не оставалось, как идти на рыбзавод.

«Хорошо, что недалеко!» – подумал он.

У проходной рыбзавода стоял стрелок вневедомственной охраны. Старик-охранник курил, грел на солнышке свои больные кости и как будто не замечал, что через распахнутые ворота, совсем рядом, в двух метрах от него, мимо проходной входят и выходят все кому не лень.

Ярыгин решил тоже не выяснять отношений с охранником.

«Меньше движений, больше достижений!» – усмехнулся он про себя.

Пройдя в распахнутые ворота, Ярыгин сразу же наткнулся на гору разбитых ящиков из-под рыбы, издающих отвратительный гнилостный запах.

Увидев движущийся по двору электрокар с подъемником, он пошел за ним, решив, что тот обязательно приведет его в цех, где можно будет найти Каменкову.

Электрокар действительно привел его прямо в разделочный цех, где женщины в темных халатах, оранжевых фартуках и низко повязанных разноцветных косынках пластали рыбу огромными блестящими и острыми ножами, сталкивая со столов рыбьи внутренности в большие пластмассовые ведра, а иногда, промахиваясь, и на пол.

В цехе было грязно до отвращения. Рыбьи внутренности на полу и в ведрах беспрерывно атаковали полчища отъевшихся жирных мух.

Ярыгин подошел к одной из работниц.

– Подскажите, где Каменкову найти? – попросил он, широко улыбаясь. Его вопрос услышали несколько работниц и весело рассмеялись.

– Зачем такому молодому и красивому Каменкова? – игриво спросила одна из них.

– Разуй глаза! – завопила другая. – Мы красивше во сто раз. Бери любую.

Ярыгин поспешил уточнить свой интерес:

– Мне по служебному делу! – сказал он с самым серьезным видом.

Но его вид никого не привел в серьезное настроение. Работницы явно обрадовались возможности нарушить монотонность своей скучной работы.

– От служебных дел дети не бывают? – улыбаясь, задала вопрос самая молодая из пластовщиц.

– От служебных дел бывают служебные дети! – смеясь, ответила ей пожилая подруга.

– Кончай перекур! – зычно вмешалась работавшая поодаль бригадирша. – Не тронь Каменкову, она и так пострадавшая от властей! А ты, парень, ступай в морозильный бокс, там и найдешь Надежду.

Ярыгин направился в морозильный бокс, но дорогу ему преградил электрокар, который вывез оттуда целый штабель ящиков с мороженой рыбой.

Водитель электрокара, неопределенного пола существо в телогрейке, ватных штанах и зимней шапке, ловко манипулировал рычагами управления. Электрокар резко затормозил перед Ярыгиным, и он услышал разгневанный голос:

– Какого черта под колеса лезешь?

Ярыгин опознал в обладателе голоса женщину.

– Мне Каменкова нужна! – крикнул он водителю электрокара.

Неопределенного пола существо, оказавшееся действительно женщиной, спрыгнуло с электрокара.

– Это я!

Каменкова сняла шапку, и он увидел миловидное лицо женщины бальзаковского возраста. Глаза ее выдавали любительницу горячительных напитков.

Ярыгин сразу ощутил, что Каменкова находилась уже в небольшом подпитии.

– Что надо? – бесцеремонно спросила она. – И не принюхивайся! Выпила я, попробуй в такой холодрыге не выпить, окоченеешь, пока нагрузишься.

– Поговорить мне надо с вами! – твердо сказал Ярыгин. – Вы не можете сделать перерыв?

– Перекур можно устроить, – согласилась Каменкова, направляясь к выходу из цеха во двор. – Только о чем мы будем говорить? О любви? – засмеялась она своему вопросу.

Выйдя во двор, Каменкова устроилась на перевернутых ящиках и, достав из кармана штанов пачку «Примы», закурила.

– Что стоишь? – окинула она его оценивающим взглядом. – В ногах правды нет!

– Но нет ее и выше!

Каменкова шутку оценила и засмеялась, отчего сразу же помолодела.

– Садись, шутник! – и показала место на ящиках рядом с собой. – Здесь кресел нет даже в кабинете директора рыбзавода.

Ярыгин достал свое удостоверение и показал его Каменковой, затем, спрятав, сел на перевернутом ящике рядом.

– Мне вас рекомендовали! – сказал он серьезно.

– Кто?

– Майер! – ответил Ярыгин. Каменкова иронично оглядела Ярыгина.

– На черта ты не похож, неужели Майер заслужил своей мученической смертью рай?

– Ну, на ангела я тоже не тяну! – усмехнулся Ярыгин. – Впрочем, ни ад, ни рай пока на Майера не претендуют, он прекрасно устроился на нашей грешной земле, в Америке.

– Старик бежал? – обалдела от такой новости Каменкова.

– Ему устроили смерть, но это не наша с вами проблема! – уточнил Ярыгин. – Он вас отрекомендовал как человека, который сможет помочь следствию.

– Опять по его делу? – спросила Каменкова, беспомощно глядя на Ярыгина.

– Насколько я наслышан, обидели вас крепко! – вспомнил он разговор и кое-какие намеки пластовщиц. – И вы ничем не связаны с ними.

– С кем? – все еще не «врубалась» Каменкова.

– С властью… местной властью, – догадался уточнить Ярыгин.

– Делами я с ними не связана, – судорожно затянулась дымом Каменкова, – в этом вы правы, но есть кое-что, что потянется до самой моей смерти.

– Что? – удивился Ярыгин тону, с каким было это сказано.

– Ненависть! А ненависть, как любовь, может быть одна на всю жизнь.

– Что ж! – обрадовался Ярыгин. – Ненависть ходит рука об руку с возмездием. Вы можете своими свидетельскими показаниями помочь следствию.

– А справитесь вы с ними? Они же все повязаны друг с другом. Тронете одного, все бросятся на подмогу.

– Не бойтесь, справимся! – убежденно ответил Ярыгин.

– Тогда спрашивайте! – решилась Каменкова.

У Ярыгина уже созрел приблизительный план беседы с Каменковой.

– Вы дружили с Борзовой?

– Были на «ты»! – Каменкова затушила окурок и бросила его тут же, под ящики. – Вместе «Грот» открывали. Дружили!

– А что случилось потом? Какая черная кошка пробежала между вами?