Александр Григорьевич Звягинцев
Вернуться, чтобы уйти
Рассказы и повести

Цените мгновения и живите со смыслом. Стройте дерзновенные планы и не гонитесь за тем, что само уходит. Смело и с надеждой смотрите вперед и помните, что с каждым мигом у вас все меньше становится будущего!

А. Г. Звягинцев

* * *

© Звягинцев А. Г., 2020

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

Глава I
Nihil dat fortuna mancipio
Судьба ничего he дает в собственность…

Давно собираю истории о русских людях – о тех, кого судьба лишила родины или в силу разных обстоятельств просто забросила на чужбину: по их собственной воле или вопреки ей, по долгу службы, или силой обстоятельств непреодолимого характера…

А встретить таких людей довелось немало. Вот и пишу о них рассказы и очерки. Разные встречи, разные годы, разные люди… Одни одарили меня дружбой надолго, а иные, увы – уже далече…

Есть ли в их жизнях закономерности или судьба каждого наособицу? Вот что интересно. Вот что хотелось бы понять.

Мы еще будем вместе…

Когда первые солнечные лучи коснулись темно-серых черепичных крыш монастыря и затянутых рисовой бумагой окон, зазвучал мелодичный колокольный звон, и на монастырском подворье сразу закипела жизнь. Будто по чьей-то команде засновали по своим делам озабоченные монахи и служки, потянуло дымом и запахом пищи, а из ворот монастыря выбежали гурьбой десятка три мужчин в черных кимоно и рысцой направились к недалекому берегу моря. Среди них заметно выделялся ростом европеец с изуродованным шрамами лицом и с седоватыми волосами, забранными на затылке в тугой пучок.

У кромки прибоя вся группа опустилась на колени и, приняв позу лотоса, устремила неподвижные взоры к красному солнечному шару, торжественно выплывающему из штормового моря. Когда солнце поднялось над волнами, высокий европеец, оставив на берегу кимоно, взбежал на скалу и бросился с нее в бурлящие, пенные буруны. Вынырнув, он проследил глазами за удаляющимся клином отдохнувших на монастырском озере гусей и поплыл вслед за ними в сумеречный морской простор.

Отплыв на значительное расстояние от скал, он лег на спину и полностью отдался воле пенистых волн. Когда сквозь их монотонное шипение его уши уловили шум работающего судового двигателя, он словно очнулся от сна и поплыл на этот звук. Скоро на фоне зависшего над волнами солнечного шара появился силуэт катера пограничной охраны. Поднятой вверх рукой человек приветствовал людей на его палубе.

– Сэр, опять тот сумасшедший купальщик! – сказал капитану-англичанину вахтенный матрос-китаец. – Шторм в пять баллов и вода плюс десять, а ему нипочем!

– Этот парень из клиники профессора-японца, – отозвался капитан. – Да, мы его каждое утро встречаем, и даже шторм ему не шторм, – оторвался от экрана локатора капитан. – За это его стоит поприветствовать!

– Слушаюсь, сэр!

Над пенистыми валами понеслись три протяжных корабельных гудка. Пловец в ответ вновь поднял в приветствии руку.

В это время камуфлированный джип, промчавшись по гулким предрассветным улицам Гонконга, вырвался на шоссе, ведущее к монастырю «Перелетные дикие гуси». Совсем рядом с мокрой лентой асфальта, едва угадываемое в промозглых сумерках начинающегося дня, рокотало штормовое море.

– Остановись-ка, сержант! Время есть – подышим свежим воздухом, – посмотрев на часы, сказал Метлоу водителю.

Тот подогнал джип вплотную к береговым камням, о которые с шипением и брызгами разбивались накатные волны.

Слушать рокот волн, вечную и грозную музыку моря было для Джорджа лучшим отдыхом. Привычку эту он приобрел давно, еще в юности, когда молодым офицером – выпускником академии Вест-Пойнт был направлен для прохождения службы в разведподразделение «зеленых беретов» на американской военной базе Гуантанамо, отрезанной от революционной Кубы глухим бетонным забором и многими рядами колючей проволоки.

В те годы не столько кубинская революция напугала американцев, сколько вскоре объявившиеся в джунглях и горах Сьерра-Маэстра советские воинские части с ракетами, оснащенными ядерными боеголовками и нацеленными на близкие Флориду, Майами и Техас. Американцы, впервые осознавшие жестокие реалии ракетно-ядерного века и уязвимость своей территории, пришли буквально в шоковое состояние. К тому же, пропагандистский маховик «холодной войны», представляющий русских не иначе как исчадиями ада, раскручивался с такой бешеной скоростью, что психические срывы и истерики стали обычным делом для населения Соединенных Штатов.

Георг Мятлефф, как звался в ту пору Джордж Метлоу, сразу почувствовал это на себе. Стоило ему после служебной вахты в засекреченной радиорубке войти в бар, как он начинал ощущать на себе настороженные взгляды посетителей. Сослуживцы с некоторых пор смотрели на него с затаенным вниманием, как смотрят посетители зоопарка на диковинного зверя.

– Раша-а-а!.. – прокатывался иногда шепот между барными стойками.

Однажды один из сослуживцев, причислявший себя к коренным американцам-патриотам, перебрав виски с содовой, даже пытался разрешить проблему личной неприязни к «раша» кулаками. Но молоденький лейтенант «зеленых беретов» был не из тех христиан, кто, получив удар по одной щеке, подставляет другую.

После этого инцидента, закончившегося для «патриота» глубоким нокаутом и сломанной челюстью, командование базы категорически запретило лейтенанту посещение бара, а в служебных документах распорядилось впредь именовать его исключительно на английский лад. Так, помимо своей воли, он стал Джорджем Айвеном Метлоу. В гневе от того, что его лишают родовой фамилии, он подал рапорт об отставке, но получил категорический отказ – Пентагону был необходим точный, с мельчайшими нюансами, перевод радиоперехватов русских ракетчиков, базирующихся в Сьерра-Маэстра. Лейтенанту Метлоу не оставалось ничего другого, как подчиниться. Свободное время он коротал теперь не за стойкой бара с банкой пива, а в полном одиночестве на берегу Карибского моря.

Иногда по горизонту проходили корабли под красными флагами, но особых эмоций они у него не вызывали. Его родиной была Америка, и все личные помыслы молодого офицера были связаны только с ней. А Россия – она лишь историческая родина. Как известно, у каждого американца без исключения где-нибудь есть своя историческая родина…

Чтобы не терять времени зря, он принялся за изучение арабского и персидского языков. Тогда же взялся за труды русских философов – Бердяева, Розанова, Ильина и даже прочитал в подлиннике Пушкина, Толстого, Достоевского, до которых прежде все не доходили руки. Но особенно Метлоу увлекла поэзия русского Серебряного века. А еще – белоэмигрантского казачьего поэта Николая Туроверова, судьба которого была зеркальным отражением судьбы его родного деда Егора Ивановича Мятлева – бывшего офицера Оренбургского казачьего войска.

Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскаленной крымской глине,
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине.
И в этот день в Чуфут-Кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я нацарапал на скале:
Двадцатый год – прощай, Россия.

Временами ему даже виделось, что это он сам, испытавший горечь военного поражения, перед вечным изгнанием нацарапал в Крыму эти строки.

Как и большинству американцев, русские казались ему непредсказуемым народом, от которого Штатам не приходится ждать чего-либо хорошего. Да и вся история российской государственности представлялась ему слишком сумбурной и лишенной как гуманистического, так и рационального начала.

Книжные знания воспитанному с детства в закрытом американском военном колледже и закончившему элитную военную академию лейтенанту Метлоу мало чем помогали в постижении русского национального характера, который прежде всего интересовал его в связи с бушующей в мире «холодной войной», грозящей в любую минуту превратиться в ядерную. Когда через некоторое время отец Метлоу, фермерствующий в Оклахоме, телеграфировал сыну, что из Австрии прилетел его любимый дед, лейтенант обрадовался: вот кто сможет ответить на вопросы о русской ментальности! Отец сообщал, что дед прилетел, чтобы повидаться с родственниками перед тяжелой операцией. Ему много лет не давал житья засевший под сердцем осколок немецкой мины, полученный в рождественскую ночь сорок первого года в Северной Африке, в боях с армией Роммеля. «Рождественский гусь от нацистской свиньи», – шутил никогда не унывающий дед.

В двадцатом году суровые ветры Гражданской войны вымели его вместе с остатками войска барона Унгерна из российских пределов в Китай. Как только потом не гнула и куда только не бросала судьба лихого оренбургского казака… Лишь однажды в галлиполийских лагерях Врангеля она преподнесла ему единственный и бесценный дар – кареглазую Христину, дочь расстрелянного большевиками казачьего полковника. Через год у них родился сын, нареченный при православном крещении Иваном. Чтобы содержать семью, Егор Мятлев пошел служить в русский офицерский корпус при итальянской армии, который Муссолини вскоре бросил на завоевание Абиссинии. Не утратившие на чужбине понятий чести и веры, русские офицеры наотрез отказались стрелять в православных эфиопов. Итальянские пушки три дня и три ночи били прямой наводкой по обнесенному колючей проволокой лагерю русского корпуса. На исходе третьей ночи Егору Мятлеву с десятком самых отчаянных офицеров под покровом разыгравшейся песчаной бури удалось подползти по-пластунски к конной итальянской батарее. Перебив штыками пушкарей, они вырвались на их лошадях из этого ада.

С той поры фашизм стал для Егора Мятлева не абстрактной идеологией, а конкретным проявлением Вселенского Зла. И когда в Испании грянул франкистский путч, он переправил жену с сыном в Америку, а сам вступил в антифашистскую интербригаду. Испанию он покидал с последними интербригадовцами и на французской границе был интернирован в концлагерь. Однако вскоре бежал и вступил во французский Иностранный легион. В нем он и провоевал до последнего дня Второй мировой войны.

По окончании войны, расторгнув контракт с Легионом, дед осел в маленьком провинциальном городке у подножия Австрийских Альп.

– Еще генералиссимус Суворов сказывал, что с Альп вся Россия как на ладони, – объяснил он внуку, приехавшему к нему на каникулы.

На новом месте не признающий праздности дед сразу завел свое дело – штучное изготовление амуниции для верховой выездки. Заказать седло и остальные элементы сбруи у «руссишер казак Мятлефф» считалось престижным среди многих богатых семей Европы, снова почувствовавших вкус к роскоши. Сколотив капитал на их заказах, Егор Мятлев первым делом купил в Америке своему сыну Ивану, батрачившему вместе с женой, тоже по происхождению оренбургской казачкой, на сезонных работах в Оклахоме, ферму с большим земельным наделом.

Практичный Иван на купленной земле сразу занялся выращиванием кукурузы для крахмало-паточного производства и ячменя для соседнего пивного завода. Дела у него, благодаря природной смекалке и трудолюбию, пошли настолько успешно, что вскоре он смог прикупить еще земли – под плантации хмеля, построить дом и даже послать своего сына учиться в элитном военном колледже…

Командование по телеграмме от отца предоставило лейтенанту Метлоу недельный отпуск. Уже на следующий день он стоял с дедом и отцом на ухоженном фермерском кладбище у могилы бабушки Христины. Потом они объезжали на «Форде» семейные владения, на которых трудились с десятка два латиноамериканцев.

В конюшне дед тщательно осмотрел всю конскую сбрую и, обнаружив на войлоке подседельников вздутости, сел по-азиатски на солому и принялся сглаживать их сапожным рашпилем. Внук решил, что сейчас самое время поделиться со стариком своими мыслями о русских и их истории. Бывший хорунжий от его слов буквально пришел в ярость.

– Непредсказуемые русские, говоришь, внук? – гневно сверкнул он глазами. – А себя, надо понимать, ты считаешь предсказуемым полноценным американцем, так?

– В обратном меня никто не убедит.

– Вот-вот! – вскинулся дед. – А Гитлер думал: вполне предсказуемые неполноценные русские. И никто Гитлера в обратном, на его беду, не убедил… Силу, которую он собрал со всех стран Европы и обрушил на русских, ни один народ не выдержал бы, ни один, запомни! А они, «неполноценные», выдержали и в конце концов к чертям собачьим разнесли их Третий рейх.

– Третий рейх к чертям собачьим разнесли Эйзенхауэр и маршал Монтгомери! – поправил его внук.

– Ты из Вест-Пойнта вынес этот бред? – еще больше взъярился старик. – Уж родному деду можешь поверить – бесстыдное вранье! Немчура под Арденнами твоих Монтгомери с Эйзенхауэром зажала в стальные тиски и, как пить дать, перетопила бы союзничков в Атлантике, будто котят, кабы русские, в ответ на их слезную мольбу, не перешли в Восточной Пруссии в наступление по всему фронту. Не слышал о том в своем пойнте, внук?

– В академическом курсе, кажется, было про это что-то вскользь, – смутился молодой лейтенант.

– Вот именно! Вскользь да умолчать – это и есть самое хитрое вранье. Хорош же твой Пентагон – знает, а врет, не краснея!

– Зачем ему врать? – обиделся внук.

– Для поддержания боевого духа янки, зачем же еще! – ухмыльнулся дед. – Глянь-ка, неполноценные русские спутник в космос вывели и гжатского парня первыми вокруг земли два раза обернули. А стоило с десятка два их ракет на Карибах объявиться, как вы в Штатах с перепугу в штаны наложили.

– Браво, батя!.. У большевиков ты бы сорвал аплодисменты! – сказал появившийся в конюшне отец. – Но не они ли тебя из России выперли?

– Они, – повернулся к сыну старик. – Однако, Иван, с годами многое по-другому видится…

– Неужто простил Совдепию? – удивился тот.

– Простил не простил… Разве это что-то меняет?

– Для него меняет, – кивнул отец на лейтенанта. – И мне интересно узнать, что ты нового в большевиках узрел?

– Ты вот, Ванька, все «большевики да Совдепия»… Согласись, положа руку на сердце, что Россия хрен бы далась в семнадцатом году Ленину с гоп-компанией, кабы ей не подсобили. Пока мы, серошинельные, на фронтах в окопах вшей кормили, в столицах ее разворовывали сначала воронье из компании Гришки Распутина, потом «временные» Керенского. Эти уж вовсе обдирали страдалицу как липку, а православный народ, чтобы их воровства не углядел, забалтывали на революционных шабашах. Власть-то при них, «временных», как пьяная шлюха, в грязи валялась. Большевики лишь раньше других догадались ее поднять…

– Чтобы потом в еще большей грязи вывалять, – зло усмехнулся Иван.

– Эх, Ванька, Ванька! – осуждающе качнул головой старик. – Знаю, ты мне будешь говорить о потерях в войнах, о миллионах каторжан в сталинских концлагерях… Оправдать все это – упаси господи, во веки веков!.. Жутко!.. Но подумай, сын, что это за народ «неполноценный» такой – русские? Приняв немыслимую смертную Голгофу, которой еще ни один народ не принимал, исхитриться снова возродить из пепла свою державу, перед мощью которой даже вашей наглой Америке приходится теперь гнуться. Длинную жизнь я прожил, Ванька, а не понимаю, как это возможно стало. Не понимаю, хоть убей! Видать, сам Господь за большевиков был, а?.. – смахнув мокреть с вислых казачьих усов, смущенно посмотрел он на сына. – Может, и прозрел бы твой горемычный отец, ежели бы ему хоть раз довелось бы сердешно погуторить с русскими из-за «железного занавеса». Не учли большевики, что я пять лет с нацистами бился насмерть. За одну Францию я, что ли?.. Нет. Больше за нее, Расею-матушку. А она мне от ворот поворот… Не тешу себя, что поймете вы мою стариковскую боль.

– Почему же не поймем, батя? – обиделся на старика сын.

– Американцы вы…

– Не раскисай, дед! – обнял старого казака за плечи внук. Тот сердито отстранился:

– Ты, Егор, мою фамилию и имя мое носишь?..

– Как же иначе? – сказать деду, что у него теперь фамилия и имя на английский лад произносятся, Метлоу не посмел.

– Вот и попытайся за меня додумать и понять то, чего сам я понять не смог.

– Обещаю, если случай представится, – отвел глаза в сторону внук. Тогда он даже не предполагал, как скоро ему представится такой случай – сразу по возвращении на базу Гуантанамо. Какой-то незадачливый русский морской пехотинец, из охраны ракетных установок, в ночной тропический ливень заплутал в кубинских джунглях и напоролся на колючую проволоку, окружавшую американскую базу. Командование приказало Метлоу допросить его по полной программе.

– Осторожнее с ним. Русский – просто какой-то очумелый, – предупредил Метлоу командир патруля, захватившего русского на колючей проволоке. – При задержании он одному моему парню свернул шею, а еще троим ребра переломал.

Перед Метлоу предстал широкоплечий скуластый парень примерно его возраста, с сильными крестьянскими руками, скованными стальными наручниками. На его изодранной черной гимнастерке топорщились погоны с тремя лычками, под ней светилась полосатая тельняшка.

– Имя, возраст, номер и место дислокации воинской части? – задал дежурные вопросы Метлоу, стараясь не глядеть на его окровавленное лицо. Тот будто не слышал вопросов. – Не советую упрямиться, сержант. За информацию, интересующую нас, перед тобой откроются двери свободного мира. В нем много колбасы и красивых вещей, потому что у нас нет колхозов и коммунистических начальников.

Смысл его слов, видимо, дошел до морпеха.

– Говоришь по-нашему правильно, – смерил он его угрюмым взглядом. – Русский, что ли?

– Русский, – Метлоу доброжелательно улыбнулся. – В Штатах много русских. У тебя, как и у всех нас, будет семья, дом и много долларов…

– Были бы руки свободны, придушил бы тебя, как крысенка, чмо бандеровское! – выдохнул морпех. И не сказал больше ни слова.

Через несколько дней Метлоу, после напряженной смены в радиорубке, чтобы унять головную боль и звон в ушах, по привычке отправился к морю. На подходе к берегу его внимание привлекла стая чаек, мельтешащая с тревожными криками над пенной кромкой прибоя. Подойдя ближе, он остолбенел – накатные волны били о камни бездыханное человеческое тело. На утопленнике угадывались остатки полосатой тельняшки. Кисти его раздувшихся рук сжимали стальные наручники.

«Русский морпех, – догадался Метлоу. – Охранники забили, а труп выбросили в море, сволочи!»

Потом выяснилось, что парни из ЦРУ решили забрать его на авианосец и там поработать с ним. Когда выволокли беднягу из вертолета на палубу, он смел всех с дороги и бросился за борт. В наручниках сразу пошел на дно. Так сказать, самоликвидировался…

– Кто поймет этих русских! – вздохнул пожилой офицер, рассказавший об этом Метлоу. – Я в войну с английскими морскими конвоями ходил в Мурманск… До острова Кильдин конвои охраняли союзники, а дальше нас подхватывали русские. Сразу за островом люфтваффе набрасывалась на наши изувеченные корабли взбесившейся волчьей стаей. Можете не верить, лейтенант, но я видел своими глазами, как русские летчики, расстреляв боекомплект, шли на самолеты немцев в лоб и тараном опрокидывали их в преисподнюю.

– А сами спасались на парашютах?

– Арктика не Карибы, парень, – удивился наивности Метлоу полицейский. – Минуту в ледяных волнах не продержишься…

– Простите, сэр.

– Но самое непонятное даже не это было, – продолжил тот. – Половина наших экипажей после жесточайших нацистских налетов приходила в Мурманск, можно сказать, полумертвыми… Многие были ранены… Русские старики, женщины – сами едва ноги волочили с полуголода, под глазами круги, лица синюшные, а с ночи выстраивались в длинные очереди, чтобы бесплатно отдать нашим раненым парням свою кровь или поделиться с ними последним глотком спирта.

– Шутите, сэр?..

– Если бы… Но мы с вами тему русских не обсуждали, – сухо предупредил полицейский офицер. – В Америке, сам знаешь, они теперь не в чести, а мне, парень, хочется дотянуть до пенсии за выслугу лет.

– О’кей, сэр! – поспешил заверить его Метлоу.

Однако «тема русских» не выходила из его головы, как не уходило и острое чувство вины за смерть соплеменника из-за «железного занавеса».

Под влиянием этого чувства лейтенант «зеленых беретов» обложился в гарнизонной библиотеке книгами по русской военной истории. Впервые тогда он узнал о русской трагедии сорок первого года, о жертвах в блокадном Ленинграде и о многом другом, о чем доселе не имел понятия… О Курском сражении, о Сталинградской битве, перемоловшей в своих жерновах отборные дивизии немецкого вермахта, о двадцати семи миллионах погибших его соотечественников, он, к своему стыду, узнал тоже впервые…

Особенно его поразили масштабы партизанского движения в тылу нацистских армий, о котором он никогда не слышал. Операция партизан «Рельсовая война» накануне Курского сражения в сорок третьем году явилась для молодого лейтенанта открытием незнакомой ему диверсионной войны. Она заинтересовала его настолько, что он стал дотошно анализировать основные приемы партизанских операций. Анализ привел его к пониманию их общей тактики, как то: активные действия мобильных диверсионных групп на флангах противника и его тыловых коммуникациях, сковывающие наступательный порыв основных ударных сил вражеской армии и подрывающие моральный дух ее личного состава; нарушение путей снабжения вражеских войск; и, главное – самоотверженное отвлечение на себя части войск накануне и во время наступательных операций регулярной армии.

Углубляясь в изучение русской военной истории, он с удивлением обнаружил, что основа партизанской тактики русских со времен Золотой Орды мало изменилась: действия рязанских ратников сотника Евпатия Коловрата против полчищ Батыя – действия народного ополчения Минина и Пожарского против войск гетмана Вишневецкого – действия отрядов иррегулярной конницы Дениса Давыдова, Дохтурова, донских казаков, атамана Платова и многочисленных отрядов крепостных крестьян против Великой армии Наполеона – наконец, партизанские операции против нацистов, которые совершались отрядами Федорова, Ковпака, Мазурова и многих других, все они имели общие закономерности, в основе которых лежали генетическая способность русских к быстрой военной самоорганизации, жертвенность во имя общего правого дела, неприятие коллаборационизма и конформизма в любых их проявлениях, высокий моральный дух, никак не объяснимый в контексте вековечного деспотизма российского государственного устройства.

И чем больше изучал он народ, к которому принадлежал сам, тем менее, становился для него понятным этот народ. Психология русских никак не укладывалась в прокрустово ложе западного индивидуализма, который с младых ногтей впитал в себя выпускник Вест-Пойнта. Тем не менее, лейтенант Джордж Метлоу считал своим долгом не оставлять усилий по изучению потенциального противника – русских и их военной и разведывательно-диверсионной тактики. Со временем к нему пришло, хоть пока и смутное, понимание мотивов самоликвидации того русского морпеха. Знал он теперь, что означало брошенное ему морпехом «чмо бандеровское». Тактику бандеровцев и прибалтийских «лесных братьев» он также не поленился скрупулезно проработать, но она его не впечатлила, так как была направлена не столько на сопротивление оккупационным войскам, сколько на террор против представителей гражданской власти, а заодно и принявших эту власть мирных обывателей.

Жизнь еще не раз сводила Джорджа Метлоу с соплеменниками из-за «железного занавеса», но до сердечного разговора с ними, как завещал ему дед, у него не доходило, так как видел он их, в основном, через оптический прицел снайперской винтовки. А вот чувство вины за смерть морпеха почему-то не оставляло его никогда – лишь с годами притупилось.

В Афганистане Метлоу, инструктировавший моджахедов, был ранен и оказался в плену у русской диверсионной группы, отбившейся от своих… Он был просто поражен внешним сходством и внутренним родством погибшего морпеха с командиром этой группы майором Стрелковым, который спас ему жизнь, хотя у Метлоу не было никаких прав рассчитывать на это. Такие же широкие плечи, скуластое лицо, сильные казацкие руки и спокойный, презирающий смерть взгляд темно-серых глаз. «Он его сын? – мелькнуло у Метлоу. – Но майор ненамного моложе меня… Тогда брат?..» Но еще больше его поразило то, что русские не стали его добивать, не бросили в горах умирать, а тащили собой и, по сути, спасли ему жизнь.

А потом военная судьба сыграла с ними злую шутку – Стрелков был контужен в бою с моджахедами и полковник ЦРУ Джордж Метлоу, понимая, что контуженного майора ждет трагическая участь русского морпеха из его юности, не отдал его на растерзание. Отдать им тогда Стрелкова – значит растоптать память деда и честь казачьего рода, которая для деда была превыше всего, понял тогда Метлоу, этому не бывать, даже если боссы в ЦРУ не захотят понять его. И он спрятал Стрелкова в далеком монастыре под Гонконгом. Он рисковал, конечно, но иначе поступить не мог.

– Сэр, пора ехать, – оторвал Метлоу от тягучих мыслей солдат-водитель.

– Успеем, – нехотя откликнулся тот. – Когда еще удастся выбраться к морю…

Метлоу повернулся на шум подъехавшей машины. Старый японец из окна машины настороженно обратился к нему:

– Мне передали, что вы интересовались профессором Осирой, мистер э-э-э…

– Метлоу. Джордж Айвен Метлоу…

– Простите мою уходящую память, мистер Метлоу. Что надо вам от такого старого пня, как я?

– Ничего особенного не надо, – заверил его Метлоу. – Хочу лишь узнать, как идут дела у вашего пациента Джона Карпентера, которого мы после Афганистана определили в вашу лечебницу?

Осира вышел из машины и, вглядевшись в штормовые волны, кивнул:

– Взгляните – у Джона рандеву с дельфинами. Даже наступившие холода не мешают ему… Кстати, не могли бы вы сказать, где его родина?

– Вы сомневаетесь в его британском происхождении? – усмехнулся Метлоу.

Осира улыбнулся одними глазами.

– Я знаю, мистер Метлоу, по документам он – англичанин, родившийся и выросший в жарком Пакистане…

– Вы хотите сказать, что в Пакистане он не мог приобрести привычку к холодным процедурам… Кто же он, по вашему мнению?

– Он?.. Безусловно, не немец, не француз и не швед, хотя шведы спокойно переносят холодные морские ванны. Он славянин. Скорее всего – русский.

– Русский? – еще больше насторожился Метлоу. – У вас уже были русские пациенты?

– Нет, – уловив настороженность собеседника, улыбнулся Осира, – но после Второй мировой войны я несколько лет провел у них в плену. Не теряя времени даром, я изучал язык, быт, психологию и этнические особенности этого загадочного народа.

– Разве русские отличаются от других народов?

– Каждый народ неповторим, мистер Метлоу… Например, мы, японцы, созерцая природу, обожествляем ее, восхищаемся ею, порой до слез, принимаем каждый ее уголок за картину, вышедшую из-под гениальной кисти Творца. Мы полагаем, что человек недостоин вмешиваться в его творческий замысел.

– Хотите сказать, что японцы смотрят на природу со стороны? А европейцы?

– Немцы, французы, англичане, американцы – жестокие прагматики. Вы существуете как бы параллельно с природой и используете ее, как, впрочем, все, до чего вы можете дотянуться, в чисто утилитарных целях…

– А русские не таковы? – спросил озадаченный Метлоу.

– Русских, как и японцев, отличает беспримерная терпеливость в жизненных невзгодах и в выпавших на их долю страданиях… Но, в отличие от японцев, они не созерцатели и не фаталисты. Русские обладают даром растворяться в природе, становиться составной и неотъемлемой ее частью. Гроза, ураган, ужасные снега, морозы, дикая мощь и первозданность необжитых мест, которых так много в их стране, совершенно не пугают их. Даже напротив, мощь и экстремальные состояния природы вызывают у них прилив жизненных сил и восторг, схожий с религиозным экстазом.

Метлоу вгляделся в морской простор, в котором то показывалась, то пропадала голова пловца, и засмеялся:

– В подтверждение ваших наблюдений, Осира-сан, ваш пациент демонстрирует нам свое единение с морской стихией и ее обитателями. Сейчас Америка помешана на теории реинкарнации… Может, он в прошлой своей жизни был русским?

Осира улыбнулся одними глазами.

– Рождают характер, но не тело, – заметил он. – Вопрос его национальной принадлежности, сэр, интересует меня исключительно в целях определения методики лечения…

– А кем он себя считает сам?

– Пока англичанином Джоном Ли Карпентером, родившимся в Пакистане… Пока… Но… Фрагменты прошлого, которые все чаще исторгает его память, стали более устойчивы, хотя еще далеки от того, чтобы из их мозаики составить какой-либо рисунок прошлой жизни. Но… информация о прошлой жизни может вызвать у пациента стресс, который навсегда похоронит слабые надежды на возврат памяти, – вздохнул Осира. – Так что пусть пока остается Карпентером.

Звук монастырского колокола, принесенный порывом ветра, заставил Стрелкова вернуться на берег. Растерев тело жестким полотенцем, он оделся и, легко преодолев крутизну прибрежных скал, бегом направился к воротам монастыря, у которых его ожидали Осира и Метлоу.

– Доброе утро, сенсей! – почтительно приветствовал он сначала Осиру.

Тот кивнул на Метлоу:

– Мистер Метлоу хочет побеседовать с тобой. Я разрешаю пропустить утреннюю медитацию.

– Спасибо, сенсей, – склонил голову Стрелков и крепко пожал руку Метлоу: – Рад тебя видеть, Джордж!

– Как тебе тут живется, Джон?

Боковым зрением разведчика Метлоу уловил, что один из монахов и служка, занимающиеся хозяйственной работой во дворе монастыря, прислушиваются к их разговору.

– У моря можно говорить без посторонних глаз и ушей, – сказал он, взяв Стрелкова под локоть.

– Разве нам что-то угрожает? – удивился тот.

– Нет, но я бы хотел обсудить с тобой одну проблему подробнее и без помех… Помнишь, я говорил тебе, что ты тоже русский? Как и я?

– Говорил… Я нашел Россию на карте, но… я так ничего и не вспомнил… Я даже не знаю, есть ли там у меня близкие. При медитации ко мне приходят фрагменты каких-то событий. А чаще всего лицо белокурой женщины, которая почему-то просит меня помнить, что мы с ней одной крови. Я никак не могу вспомнить, кто она мне, не могу!.. Но больше всего воспоминаний связано с войной, с кровью и чьими-то смертями…

– Немудрено, – вздохнул Метлоу, – война много лет была моей профессией. И ты, и я, мы с тобой оба – люди войны.

– А если память никогда ко мне не вернется?

– Тогда тебе лучше навсегда остаться Джоном Карпентером. У России была и пока остается дурная привычка отказываться от самых верных ее сыновей, – с горечью ответил Метлоу. – Когда-то она отказалась от моего деда, а значит, отказалась от отца и от меня…

– И от меня она отказалась?

– Поверь, мне больно говорить это, но… Боюсь, в России тебя посадят в тюрьму, выбраться из которой очень мало шансов.

– В тюрьму? Я совершил преступление? Метлоу поднял на него глаза:

– Нет. Ты просто оказался в безвыходной ситуации… Но, к сожалению, я, твой единственный свидетель, в силу разных причин не могу выступить в русском суде. Одно ты должен запомнить: ты до конца выполнил воинский долг и не совершил никакого преступления против своего Отечества. Станут уверять тебя в обратном – посылай всех в задницу!

– И все равно, если я ясно пойму, что я русский, я вернусь туда. Меня ничего не остановит.

– Ну да, – улыбнулся Метлоу, – русские не сдаются…

В камеру вошли следователь и человек в штатском, несколько месяцев назад препроводивший Стрелкова в лефортовский следственный изолятор.

– Стрелков Сергей Сергеевич, по постановлению Главной военной прокуратуры Российской Федерации уголовное дело по обвинению вас в измене Родине прекращено за отсутствием состава преступления, – будничным голосом произнес следователь и, потерев покрасневшие уши, радостно добавил: – Вы свободны, майор Стрелков.

– От лица органов государственной безопасности Российской Федерации приношу вам извинения, Сергей Сергеевич, – продолжил человек в штатском.

И когда с лязгом захлопнулась за ним железная тюремная дверь и томящий сумрак остался позади, Стрелкова увидел, что на другой стороне улицы стояла белокурая женщина, та, безымянный образ которой долгое время приходил к нему в его бесплодных попытках восстановить в памяти связь времен, оборвавшуюся взрывами афганской войны…

И только когда она прильнула к нему и ее руки коснулись его покрытого шрамами лица, он поверил, что это не сон и не бред.

А потом рядом с ними остановился автомобиль, из которого выбрался весьма элегантный улыбающийся господин.

– Вот это да! Сам Джордж Метлоу! – выдохнул Стрелков. – Ты в России?.. Как?!

– Не Джордж Метлоу, а Егор Иванович Мятлев. Могу и паспорт показать, – широко улыбнулся тот. – Русская военная прокуратура попросила меня дать показания по твоему делу. Разумеется, я тут же отправился в аэропорт…

– Но ты же сотрудник ЦРУ?

– Кто тебе сказал? Какое ЦРУ?.. Я швейцарский бизнесмен. У меня семейной шорная мастерская «Руссишер казак Мятлефф», основанная моим дедом, настоящим донским казаком… А он научил меня верить, что русские не сдаются…

1996–1999 гг.

Владко

Владко Драгич был самым слабым солдатом роты Алексеева. Тонкий в талии, с длинными черными кудрями, обрамляющими щеки со смешным детским румянцем, он не мог поднять ящик с минами или долго нести на плече ротный пулемет Калашникова. Но по одержимости в бою Владко не было равных.

А появился он в роте так. На православное Рождество бойцов даже на заоблачных позициях в горах не удержать было от пьянства. Заоблачная позиция – это плотный, почти осязаемый туман днем и ночью, набухший влагой бушлат, вечно мокрое белье и раскисшая обувь, язвы и нарывы на теле. В таких условиях нужно сжать себя в кулак, чтобы не срываться на крик по любому, самому пустяковому поводу.

Сделано было все по чести и по уставу: ротный интендант Рокошочник отрапортовал о состоянии боевого духа бойцов и порекомендовал отправить трех «паломников» в церквушку в долине на всенощную, чтобы они принесли оттуда просвирок и святой воды, опять же для поднятия боевого духа в сражении за дело святой Православной церкви.

Ну и, как водится у православных, те, помимо Святых Даров, принесли из долины обязательного для сербов на Рождество поросенка и еще кое-что… В блиндажах потом стоял такой дух от ракии, хоть святых выноси.

Алексеев, злой как черт, ходил от отделения к отделению, распекал подчиненных на чем свет стоит, но те только благодушно поздравляли ротного командира с Рождеством Христовым и подносили ему чарку кукурузной водки.

А на передовом посту, в затишке между двумя утесами, в тумане поблескивал костер. Хор нестройных голосов негромко тянул какую-то песню, а среди бойцов у самого огня похаживала, покачивая станом, стройная фигурка в длинной юбке, с рассыпавшимися по плечам волосами.

Въедливая сырость, расчесанные нарывы на теле и тупая боль в зубах сорвали Алексеева с тормозов. Он опрокинул котелок с варевом, затоптал костер и зло двинул разгульной девке по зубам.

– Чтобы через пять минут ее здесь не было!

Бойцы от хохота повалились на землю. Алексеев никак не мог понять, в чем дело. Наконец Рокошочник панибратски обнял его за плечи:

– То не девка, друже капитан, то мних… Монах…

Бедный монашек с разбитыми губами испуганно утирал кровь рукавом рясы, а бойцы продолжали ржать, как жеребцы. Алексеев растеряно смотрел на них, потом повернулся к монашку.

– Ты кто такой?

– Владко…

– Откуда здесь?

– Из монастыря ушел на войну.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать…

– Шестнадцать… А мамка плакать будет?

– Не будет, – неожиданно зло ответил монашек и отвернулся от Алексеева. – Нету мамки… Под турецким бульдозером легла в землю вместе с братьями и отцом.

Рокошочник отвел Алексеева в сторонку и прошептал ему на ухо:

– Босняки их деревню с землей сровняли.

Алексеев виновато насупился и поднял с земли отброшенный им же котелок. Бойцы помогли ему водрузить котелок на прежнее место над костром.

– Возьмете монаха к себе? – спросил он бойцов.

Те дружно, одобрительно зашумели. Кто-то сунул Владко в руки винтовку.

– А Бог позволяет монаху брать оружие? – удивился Алексеев. Владко изо всех сил сжал винтовку:

– За веру!..

Глаза его блеснули.

Он стал хорошим снайпером, как только перестал креститься перед каждым выстрелом, что обязательно проделывал вначале.

Алексеев был вдвое старше, но как-то незаметно между ними завязалась настоящая дружба. Сначала Алексеев в душе посмеивался, когда Владко, стоя на коленях, заводил свои бесконечные молитвы. Но однажды, в минуту самой жестокой тоски по дому, оставленному в России, неожиданно попросил почитать ему что-нибудь из Святого Писания.

Владко недоверчиво поднял глаза на Алексеева, потом опустил их в книгу и тихо прочитал:

– «…Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, рабу Твоему…»

– Начальников Бог не велит любить, так, что ли? – неловко пошутил Алексеев.

– Нет, – покачал головой Владко, – вовсе не так. Чины любить не велено.

– Не все ли равно?

– Не велено мечтать о том, чтобы стать большим начальником.

– Нет, ты мне, брат, тут не крути. Как написано, так и написано, не вычеркнешь уже. А может, так и надо? На кой ляд начальство так пламенно любить…

– А кто их пламенно любит? – не понял Владко.

– Э-э-э… Не знаешь ты, Владко, как у нас на Руси горячо начальников любят. Дня без начальственного окрика не проживут.

– Неправда, русские любят свободу, – тихо сказал Владко.

– Под ярмом, – зло усмехнулся Алексеев. – Посадив себе на шею очередного оглоеда, терпят его с покорностью годами, хоть до полного обнищания.

И он махнул рукой – разве тут объяснишь!

Но Владко все так же тихо, но непримиримо возразил:

– Нельзя так про своих говорить… Это же как семья. Другой не будет.

Алексеев ничего не ответил. Потому что прав был Владко, прав. Другой родины у тебя не будет, и хаять ее, пусть и не подумавши, сорвавшись, не к лицу. Пусть даже эта самая родина, пославшая тебя воевать в чужой Афганистан, Анголу или Никарагуа, потом от тебя равнодушно отвернулась. Да и не родина это была вовсе, а чинуши с бегающими по сторонам глазами.

Это было ранней весной, когда в горах зацвел миндаль, а за ним – и персиковые деревья.

Владко с группой разведчиков под видом беженцев прошлись по округе, посидели в корчмах, покурили с крестьянами на деревенских улицах. Вернулись с нерадостным известием:

– Турки идут колонной!

– Не может быть, – не поверил Алексеев. – За перевалом стоит батальон «голубых касок». По подписанному мирному соглашению они никого не должны пропускать через свою линию.

– А турки все равно идут, друже капитан, – повторил Владко. – Сам видел.

Алексеев помолчал.

– Раздобудь мне бензин, – отдал он распоряжение Рокошочнику, – я сам поеду к миротворцам.

– Капитан, – попытался отговорить его старшина, – лейтенант из Загоры на прошлой неделе так же пошел к миротворцам. И с тех пор его никто не видел.

– Я не наемник и не мародер, они меня не тронут. С ним, кроме двух бойцов, вызвался ехать и Владко.

На старый «виллис» водрузили два белых флага, сделанных из новых портянок, которые сохранились у запасливого Рокошочника.

Когда ехали мимо цветущих садов, крестьяне уже не отваживались приветливо махать им из-за изгородей. Потому как уже ходили слухи, что эта зона по плану миротворцев отойдет к боснийцам.

За триста метров до блокпоста патруль в голубых касках остановил их джип:

– Стой! Проезд запрещен!

Чернокожий миротворец с толстым медвежьим носом вышел на середину дороги и, как пятиклассник на уроке, старательно протараторил английскую фразу, заученную из армейского разговорника.

– Стой! Проезд запрещен!

– Мы под белым флагом, – ткнул пальцем в портянки Алексеев. – Доложи командованию, что капитан армии сербской Олекса просит разрешения на переговоры.

Алексеев даже поднялся на ноги в машине, чтобы постовой мог лучше его рассмотреть.

– Проезд запрещен, – только бесстрастно повторил миротворец.

– Подразделения боснийских войск перешли разделительную линию ООН и окружают сербские позиции за перевалом, – уже злясь, проговорил Алексеев.

– Проезд запрещен! – без всякого выражения повторил миротворец.

– Они отсекают нас от сербского коридора, и мы попадаем в котел! Сообщите вашему командованию, что боснийцы нарушают перемирие, – стал объяснять Алексеев и опять услышал:

– Проезд запрещен!

– Друже капитан, – услышал он срывающийся голос Владко, – ничего ты ему не объяснишь. Да и что ему объяснять – у него приказ. Сдали нас туркам…

Алексеев бессильно плюхнулся на сиденье. Он и сам все понимал – принято решение отдать эти районы боснякам и ничего тут уже поделать нельзя. Надо ехать назад и как-то выводить свою роту, пока босняки всю ее не положили под присмотром миротворцев.

Дорога полого уходила в гору. Вдали виднелись облизанные ветрами вершины, на некоторых склонах изящно корявились персиковые деревца и громоздились огромные валуны. Казалось, что какой-то шалун из балканских божков поставил их на самый край утеса. Достаточно было взорвать небольшую гранату под скалой, чтобы многотонные махины ринулись вниз по склону и погубили эти хрупкие деревца.

Алексеев поднял голову и увидел, как солнце, коснувшись горы, короновало самую высокую из вершин. Ослепительные лучи расходились от нее, как от короны в разные стороны.

– Не нравится мне все это, – встревоженно сказал он. – Владко, глянь, что там наверху болтается?

Тот взял у него бинокль и всмотрелся в небо.

– Ну, что видишь?

Владко помотал головой, щуря глаза от ослепительного солнца.

– Похоже: – зеленый штандарт!

– Это у тебя от солнца круги зеленые, – успокоил всех седой шофер с длинными черными усами.

Но едва он это проговорил, как на вершине горы раздался легкий хлопок, и с утеса покатились вниз три каменных «мячика», оставляя за собой дорожку примятой травы и обломанные стволы персиковых деревьев.

Все три огромных валуна прокатились мимо, не задев машину, но на повороте горного серпантина ее встретил такой бешеный огонь, что свист пуль сливался в единый пронзительный вой.

Водителя срезало сразу, он только успел перед смертью круто вывернуть руль влево, чтобы не дать машине свалиться в пропасть глубиной с полкилометра.

Отстреливаться было бесполезно. Но бойцы все же били очередями по склонам, на которых из-за слепящего солнца невозможно было рассмотреть стреляющих босняков. Алексеев стащил с сиденья мертвого водителя, занял его место и погнал машину вверх по дороге, ощущая, как она становится легче, когда из нее вываливаются убитые бойцы.

Он не оборачивался, даже когда машина выскочила из зоны обстрела, а мчался, покуда не догнал спешно отступающие части сербской армии.

Только тогда он заставил себя оглянуться.

В автомобиле остался только Владко. Он вольно раскинул руки и, казалось, беспечно отдыхал, запрокинув назад голову. Алексеев выскочил из машины и подбежал к нему сзади. На голове Владко словно горел алый венец, голубые глаза стеклянно смотрели в бездонное небо…

Алексеев прикрыл ладонью его глаза и сложил крестом на груди руки. В дорожной пыли он подобрал выпавшие из кармана гимнастерки Владко кипарисовые четки и карманное Евангелие на церковнославянском языке.

Смерть Владко совпала с окончательным поражением сербской армии, которая теперь только бежала от наседавших врагов, за которыми стоял Запад, уже давно решивший, что сербы будут наказаны, и наказаны показательно жестоко. Алексеев видел, что делать ему уже на Балканах нечего, сербы смирились со своей участью, и он только мешает теперь тут им пить свою горькую чашу. Кружными путями он вместе с парой других русских добровольцев добрался до родины, где они и расстались, не имея никакого понятия, что их ждет дома. А дома их уже не ждали. Они вернулись в другую страну, которая знать ничего не хотела об их войне, занятая свои заботами.

Помыкаться Алексееву пришлось изрядно, порой становилось невмоготу – хоть опять беги на какую-то войну. Спасла его от отчаяния русская женщина Катя. Сама она жила трудно, растила маленького сына Антошку, отца которого случайно застрелили бандиты во время своих разборок, но тепла и любви ее хватило и на Алексеева. А он, встретив ее, понял, что вот помочь Кате с мальчиком не пропасть в этой лютой жизни – и есть теперь его долг на земле.

Понемногу жизнь наладилась. Антон рос быстро, Алексеева называл папой. Только вот оказалось, что Катя после тяжелых родов с операцией, детей иметь уже не может. Алексеев принял это как судьбу, с которой не спорят. Антон вытянулся в тонкого, гибкого подростка, в какой-то момент вдруг отпустил длинные волосы, и Алексеев, как-то увидев его на улице со стороны, невольно замер – Владко… Сердце его заколотилось.

Сербскую войну он все эти годы старался не вспоминать, хотя и следил, конечно, за тем, как гнут сербов, вынуждая сдавать в международный трибунал своих генералов, сдавать, зная, что справедливого суда там нет, что приговоры выносятся только сербам, а врагов их оправдывают. И еще. Он часто вспоминал Владко Драгича и ротного интенданта Рокошочника, который очень любил каламбурить и часто при встрече с Владко, после того памятного случая на Рождество, повторял: «Эх, Владко, Владко, жить не сладко».

Вернувшись как-то домой, он достал Евангелие и кипарисовые четки, оставшиеся от Владко, и потом долго листал книгу, перебирал четки, словно погружаясь в далекое уже прошлое, которое вдруг вернулось в его уже совсем иную жизнь.

Он даже не слышал, как пришел Антон, только вдруг услышал за спиной его веселый голос:

– Чего читаем?

Алексеев обернулся, увидел длинные темные волосы, обрамляющие юношеские нежные щеки…

Он долго рассказывал Антону о боях в горах, о героях и предательстве, о Владко и его гибели. Антон слушал, как завороженный, не говоря ни слова. И жуткая мысль резанула Алексеева: какая война выпадет тебе, сын мой?..

1996–2006 гг.

И сладко умереть за Родину

Рассветное небо над Бейрутом обрушилось на спящий город ревом пикирующих «Фантомов», разрывами ракет и бомб.

Разваливались, будто карточные домики, многоэтажки, погребая под собой сотни людей. Те, кто успел спастись, обезумели от страха и бессмысленно метались среди пылающих и взрывающихся автомобилей, падающих горящих обломков и завалов из битого кирпича и бетона. А «Фантомы», словно хищные черные птицы, снова и снова неслись с неба на город на бреющем полете, и все превращалось в сплошной взрывающийся ад, скрывающий за завесами огня, дыма и пепла силящихся найти спасение людей.

У входа в бетонный бункер, оглохший от взрывов, стоял полковник Радов и орал в ухо такому же оглохшему капитану Морееву:

– Капитан, еще два-три захода – и от палестинской базы головешки останутся!..

– Какого хрена они ее в жилые кварталы вперли?! – орал в ответ тот.

– «Слухачи» уверены, что какая-то сука вызывает огонь на себя! Наводит их!.. Бери своих архаровцев и прочеши квартал!..

– У меня семь бойцов осталось!

– Возьми к ним взвод местных – и ноги в руки! Давай, давай, по-нашему, по-расейскому, чтоб ни одна тварь не ушла!

Мелькали горящие дома, автомобили, искаженные ужасом лица людей. Чердаки и подъезды, усыпанные битым стеклом, горящие квартиры и офисы. Летели навстречу бегущим людям длинные, затянутые дымом коридоры, бесконечные лестничные марши и площадки с обгорелыми трупами и с кричащими ранеными. А сквозь выбитые окна доносился вой атакующих «Фантомов», и многоэтажный дом содрогался от взрывов.

– Вперед, славяне, вперед! – крикнул Максим Мореев, увлекая за собой бойцов.

Те, ворвавшись на очередной этаж, рассыпались по коридорам и, ничего не обнаружив, помчались по лестнице выше. На предпоследнем этаже внезапно из задымленного коридора захлестали пулеметные очереди, уложив на мраморный пол троих палестинцев и слегка задев по касательной бок Коли Каткова. Денис Найдин в падении разрядил прямо во вспышки пулеметных стволов гранатомет «РПГ». И все сразу кинулись туда, пока пулеметчики не успели прийти в себя от взрыва.

Коридор закончился лифтовой площадкой, на которой корчились в предсмертных муках двое, еще один, оставляя кровавый след, полз по лестнице вверх. Увидев подбегающих, он вскинул автомат, но очередь одного из палестинцев опередила его…

Вбежав на следующий этаж, Мореев повесил на ствол автомата каску и высунул «муляж» из-за угла коридора. В тот же миг раздались очереди и каска с грохотом покатилась по мраморному полу.

– Руслан! Надыров! – крикнул Мореев. – Отрезай их от чердака, а я погуляю…

– Есть! – ответил тот и скрылся с десятком палестинцев в чердачном проеме.

Под ногами Мореева, крадущегося по узкому наружному карнизу, разверзлась панорама горящего, кричащего от боли и ужаса города. Совсем близко пронеслась тройка «Фантомов», и внизу снова прогрохотали взрывы. Тугая взрывная волна едва не сорвала майора с карниза, но он успел прижаться спиной к раскачивающейся, грозящей рухнуть стене.

Карниз выходил на площадку, больше похожую на сад, заставленный огромными кадками с растущими в них деревьями. Перемахнув через парапет, Мореев пополз между ними…

Обнаружив двух вооруженных людей, он затаился и стал наблюдать за ними.

Вероятно, увидев что-то интересное, один из них громко позвал товарища и, не дожидаясь, когда он подойдет, свесил голову с парапета. Не успел тот сделать и нескольких шагов, как в его горло воткнулся нож, брошенный Мореевым… Подойдя к смотрящему с парапета, капитан положил руку на его плечо, и, когда тот повернулся, он увидел перед собой незнакомого человека в палестинской форме. Выхватив из его рукава гранату, он дернул за чеку. Так, с гранатой в руке, незнакомец перелетел через парапет и скрылся в горящем пекле улицы…

У конца чердачного марша Мореев наткнулся на Каткова и Найдина.

– Надыров всех вытурил с чердака на крышу, – сообщил Катков, зажимая рукой окровавленный бок. – Нас к тебе послал, на всякий случай…

– На крышу еще выходы есть? – спросил Мореев.

– Есть, но все они блокированы палестинцами и нашими мужиками! – ответил Силин.

– Ну, тогда пойдем доигрывать «Вальс Мендельсона»! – усмехнулся Мореев и решительно шагнул в проем чердака.

Оглядевшись среди горящих чердачных перекрытий, он подошел к вентиляционной шахте и, осмотрев ее, обратился к Найдину:

– Громыхала, дай пару громыхалок!.. Тот протянул две «лимонки».

– Укройтесь, мужики! – приказал Мореев и, подождав, пока они скроются за дверным проемом, бросил к стене шахты гранату.

Ее взрывом из стены вырвало кусок, в образовавшемся проеме стала видна ведущая вверх металлическая лестница.

– Как громыхнет на крыше, так сразу выскакивайте! – бросил бойцам Мореев и первым полез по лестнице вверх.

На крыше, укрывшись за бетонным кубом лифтовой шахты, топтались трое с «узи». Они держали под прицелом чердачные выходы. Но Мореев появился на выходе из вентиляционного люка за их спинами.

Взрывом «лимонки» двоих отбросило друг от друга. Сразу же после отгремевшего взрыва в чердачном проеме появились Найдин и Катков, а с другой стороны вывалилась орава кричащих палестинцев.

Третий из парней с «узи», оставшийся невредимым, оценив обстановку, с тоскливым и протяжным криком бросился через парапет вниз…

Заглянув за одну из лифтовых шахт, Катков жестом подозвал Мореева. У бетонного куба склонилась над рацией одинокая фигурка, одетая в желтую майку с изображением Микки Мауса на спине, белые джинсы и кроссовки.

– «Пианист»! – прошептал Катков, хватаясь за нож.

Мореев приложил к губам палец и незаметно подкрался к «пианисту». Что-то прокричав в микрофон передатчика, тот поднялся и вздрогнул, ощутив на шее лезвие ножа. Капитан развернул его и замер от неожиданности. Перед ним стояла хрупкая, тоненькая девушка, почти подросток. Опустив тонкие обнаженные руки, она смотрела мимо Максима на горящий город, и в ее миндалевидных глазах отражалось пламя пожаров на фоне зловещего закатного неба.

– Господи, дочь Давидова, тебя же расстреляют! – воскликнул по-английски Мореев, пытаясь заслонить девушку от набежавших, рвущихся к ней солдат-палестинцев.

Девушка передернула плечами, откинула со лба прядь коротко стриженных волос и, не удостоив Максима взглядом, ответила также по-английски:

– Сладко умереть за Родину…

– Что? – вырвалось у Мореева по-русски.

При звуках русской речи голубая жилка на тонкой, открытой шее девушки начала пульсировать сильнее, и вдруг она повторила на чистейшем русском языке:

– Сладко умереть за Родину…

– Ни фига себе! Ты русская, что ли? – вытаращил на девушку глаза Найдин.

Она не ответила, лишь печальная улыбка искривила уголки ее по-детски припухлых губ.

Руслан склонился к Максиму и прошептал ему на ухо:

– Палестинцы требуют отдать девчонку им…

Мореев круто развернулся и, положив руки на автомат, в упор посмотрел на галдящих, точно стая ворон, палестинцев. Рядом с ним встали плечом к плечу Катков, Надыров, Сибаев, Найдин, Чирков, Лосев. Под их взглядами палестинцы стушевались.

В окружении архаровцев Мореева девушка отрешенно спустилась по лестничным маршам вниз мимо горящих коридоров, офисов и квартир. На одной из лестничных площадок среди обугленных трупов сидели и лежали раненые: старики, женщины, дети.

Мореев повернулся к идущим позади палестинцам:

– Помогите раненым, а пленную доставим мы!

Один из палестинцев, по-видимому старший, вскинул ладонь к каске:

– Слушаюсь, господин капитан!

Едва они вышли из подъезда дома, как меж горящих домов в небе появились черные силуэты «Фантомов».

– Славяне, мордой в землю! – крикнул Мореев и завалил «пианистку» на асфальт.

Когда пронеслась взрывная волна и перестали падать куски железа, асфальта и бетона, он помог девушке подняться и показал на виднеющийся между двумя многоэтажными зданиями кусок горящей улицы, по которой только что прокатился огненный смерч.

– Уходи! – коротко обронил Мореев.

Она непонимающе посмотрела на него.

– Блин! – рявкнул Катков. – Уходи, сопля зеленая!.. Затыришься среди местных…

Девушка смотрела на горящую, захлебывающуюся болью улицу, а потом по-русски спросила, глядя Максу прямо в глаза:

– Туда?..

– Туда – к ним! – показав на улицу, жестко произнес он и уже более дружелюбно добавил: – И пусть хранит тебя твой еврейский бог!..

Печальная улыбка снова тронула уголки ее губ, и, удостоив Мореева долгим взглядом своих бархатных карих глаз, девушка медленно пошла к просвету между домами.

Максим и архаровцы молча смотрели ей вслед. Сколько таких бархатных темных глаз видел он на родине в шумном и жарком южном городе, где уже не был столько лет…

А в створе горящих домов вдруг снова возник какой-то шальной «Фантом».

– Ложись! – заорал Мореев, услышав уже до тошноты знакомый, леденящий кровь свист приближающихся ракет.

Между зданиями прокатился огненный вал. Вздыбилась и содрогнулась земля, некоторое время продолжая дрожать крупной дрожью, и долго еще сыпались с неба камни и горящие головешки.

Приподняв голову после прошедшего огненного смерча, Максим и посмотрел в чрево огнедышащих кварталов, где только что скрылась женская фигурка в желтой майке с мордочкой Микки Мауса на спине. Остаться там в живых было просто невозможно. «Сладко умереть за Родину», – вспомнил он непреклонный девичий голосок.

Но в какой-то момент ему вдруг показалось, что острый луч закатного солнца обрисовал в дыму тонкую фигурку в желтой маечке, а потом она будто растворилась в его золотом сиянии…

И долго еще потом Мореев вспоминал эту картину, и никак не мог понять – видение это было или явь?

1991 г.

Рита-Афродита, или каждый едет в своем классе

Дюжие парни держат строй перед сверкающими на солнце оцинкованными ангарами. Среди них нет ни одного, кого бы можно было принять за местного жителя. Вдоль строя расхаживает костистый генерал Дугин, цепкими глазами впиваясь в лица бойцов.

– Слушать сюда! – зычно кричит он. – Кофе для местных – все равно, что картошка для Рязани. Для интернациональной помощи в его уборке сюда прислали студентов из Польши, Болгарии, Румынии и других соцстран. Есть здесь и наши студенты… и студентки. Я не знаю, чем думали там – в Москве, когда их сюда посылали. Но это не наше дело. Наше дело: как зеницу ока охранять их. Смекаете, о чем я?..

– Так точно! – в шестьсот луженых глоток выдыхает строй.

– На вверенных вам объектах на любой шорох в кустах, на любое движение открывать огонь на поражение без предупреждения. Всех посторонних лиц, появляющихся на вверенных вам объектах, немедленно задерживать для опознания. Смекаете, о чем я, архаровцы?..

– Так точно! – опять выдыхает строй.

– Слушать сюда! – рявкает генерал. – Любые контакты со студентами категорически запрещены! Упаси вас господи, клинья к студенткам подбивать!.. За это – в Союз, под трибунал! Смекаете, о чем я?..

– Так точно!

– Я вам покажу – «так точно», жеребцы стоялые! – машет костистым кулачищем генерал. – Разойдись!.. Капитан Ратников, для беседы!..

– Капитан Ратников, для беседы… – рапортует подбежавший офицер.

– Не ори, – морщится генерал, хватая его под локоть. – Ребятам-демократам районы уборки определили подальше от зон боевых действий, зато нашим – вдоль границы с… с соседним государством. А самый хреновый участок – у тебя.

– Поясните, товарищ генерал?

– Вокруг твоего участка в болотах – индейские поселки. Индейцы формально нейтралитет держат, поэтому сандинисты стараются на яйца им не наступать. Нейтралитет еще тот, но приказано этот фактор учитывать. Смекаешь, о чем я?..

– Так точно!

– Вот-вот!.. Еще супротив твоего участка в соседнем государстве у гусанос – оборудованные базы и лагеря. В их отрядах полно штатников… Цэрэушники, наемники, инструктора, в общем, всякой твари… и не по одной паре!.. Стало быть, жизнь у тебя там медом не будет… Действовать придется почти автономно. Транспорт – раз в неделю. Туда – харч и боеприпасы, оттуда – мешки с кофе…

– Ясно, товарищ генерал! – отрапортовал Ратников. Неистово палит солнце над красным плоскогорьем, покрытым темнолистыми кофейными деревьями. За плоскогорьем со всех сторон сельва. На севере – широкая река отделяет плоскогорье от соседнего государства.

В жару студенты работают вяло. Собранные зерна кофе сушатся на широких брезентовых полотнищах. Под навесом грудятся черные пластиковые мешки с готовым к отправке кофе…

Поднимая тучи красной пыли, похожей на молотый кофе, камуфлированный «Ми-8» сел на площадку перед дощатым сараем.

– Рота, подъем! – крикнул дневальный спящим в гамаках бойцам. Из пристройки, одеваясь на ходу, навстречу вышедшему из вертолета генералу Дугину выбегает Ратников.

– Товарищ генерал-майор, докладывает капитан… – начал рапортовать он.

– Не ори! – остановил его Дугин. – Сколько раз за ночь вас обстреливали?

– Четыре, товарищ генерал.

– Потери?

– Шесть – «груз двести» и двое – легкораненые.

– А за все время?

– Двадцать один и девять раненых.

– На других точках еще круче!.. Скажи, чтобы архаровцы спали, а сам ступай в вертушку – там человек по твою душу!

В вертолете Дугин жестом показал ему место напротив грузного человека в штатском с седыми кустистыми бровями и представил его собеседнику:

– Вот капитан Ратников – прошу любить и жаловать!

Грузный человек кивнул в сторону иллюминатора и спросил:

– Что вы обо всем этом думаете, капитан?..

– А что мне об этом думать! Это не в моей компетенции. Пусть начальники думают – мое дело воевать! – ответил Ратников.

– Как разговариваешь с генерал-лейтенантом… нашим коллегой?! – вскинулся Дугин.

– Виноват, товарищ генерал-лейтенант! Как позволите обращаться? – выпалил Ратников.

– Ничего, у меня на лбу не написано! – добродушно кивнул грузный и показал на кресло. – Обращайтесь просто – Олег Александрович. Откуда они сюда приходят? – сделав паузу, спросил он.

– Из-за реки, – ответил Ратников. – Приходят по нескольку групп. Одна-две отвлекают, три-четыре бьют наверняка.

У них каждый наш окоп пристрелян. С точностью до минуты знают о приходе и уходе транспортов с кофе…

– С этим мы разобрались! – перебил его Олег Александрович. – Не всем по нутру наше пребывание здесь. ЦРУ на ушах стоит!..

– Как думаешь, капитан, что у них там – за рекой? – спросил Дугин.

– За рекой? – Ратников на мгновение задумался, потом твердо произнес: – За рекой база «зеленых беретов» США, товарищ генерал.

– «Зеленых беретов» – скажешь тоже! – отмахнулся Дугин. – Ты бы еще инопланетян приплел!

– Подожди! – грузный генерал пристально посмотрел на Ратникова и спросил: – На чем основана твоя уверенность, капитан?

– На опыте. Мы их тут знаете, сколько наморозили, товарищ генерал! – усмехнулся Ратников. – И что бросилось в глаза?.. Все они почти одного возраста и роста, чистые, ухоженные… Много высоких негров… А их тактика… Я по академии помню тактику «зеленых беретов» во Вьетнаме.

– Это косвенные доказательства! – перебил капитана Дугин. – Всего лишь предположения!

– Мы вчетвером на днях заблудились в лесу… в лесу за рекой и наткнулись на «артисток», – продолжил Ратников.

– Что? – покрываясь пятнами, вскинулся Дугин.

– На кого наткнулись? – переспросил Олег Александрович.

– На мины итальянского производства! – бросил Дугин и схватил Ратникова за плечо: – Погоны тяжелы стали?.. Что, случайно заблудились в соседнем государстве?..

– А в соседнем борделе девки всегда слаще! – усмехнулся Ратников, пытаясь освободиться от цепкой руки генерала.

– В Союз, архаровец! На тюремную баланду! – заорал тот, не разжимая руки. Лицо его в это время напоминало маску разгневанного туземного бога.

– Остынь! – раздраженно бросил Олег Александрович и вновь повернулся к Ратникову: – Тут не до шуток. Лучше расскажи мне дальше про «артисток»!..

– Ну, перенесли мы их на другие тропы. Ночью за рекой раз десять громыхнуло, а у нас эта ночь была без погибших, – ответил Ратников.

– А если бы на весь мир громыхнуло! Ты об этом подумал, твою мать?! – вновь принялся орать Дугин. – Твое дело – студентов охранять, а ты?.. Героя из себя корчишь?..

– В том-то и дело, что я студентов охраняю! – крутанув желваками, ответил Ратников.

Грузный генерал повернулся к костистому:

– Громыхнуло!.. А ни журналистского воя, ни нот, ни протестов! – сказал он и поднял вверх палец: – Проглотили!.. Почему?.. Не хотят расшифровывать эту базу?.. Не хотят!..

Костистый пожал плечами.

– Вы – разведка, вам виднее! – ответил он и пошел к выходу из вертолета.

Олег Александрович расстелил на столике карту и подозвал к ней Ратникова.

– Капитан, нарисуй, где у них что, – буркнул он.

– Вот отсюда река уходит на их территорию, – показал на карте Ратников. – В двенадцати километрах по ней – казармы на пятьсот человек. В трехстах метрах на берегу – вилла. Это – штаб с оборудованием радиоразведки и космической связи. Четыре километра на север – склады боеприпасов. Добра на складах, похоже, лет на пять хватит.

– Охрана? – спросил генерал, оторвавшись от карты и глядя на Ратникова в упор темными въедливыми глазами.

– Усиленная. Вышки, телекамеры, собаки… Да, забыл – рядом со штабом вертолетная площадка и… бордель.

Генерал наклонился к нему ближе и произнес:

– Чтобы они вас, как котят, не передушили здесь, моих человек пятьдесят в этот бордель сводишь, а?..

– Нет! – покачал тот головой. – Десять – и моих… Брови генерала взлетели вверх.

– Но две просьбы, – сказал Ратников. – Первая: десять аквалангов, лучше американских, столько же автоматов «узи» с патронами, кило сто пластиковой взрывчатки с радиодетонаторами.

– Вторая? – спокойно спросил Олег Александрович.

– Вторая: вы меня не знаете, ничего мне не приказывали… Олег Александрович бросил на капитана быстрый взгляд, и, видимо обдумав все «за» и «против» спросил:

– Когда… по первому пункту?..

– Если б это сделали еще вчера, сегодня шестеро моих ребят были бы живы!

– Понял… – помрачнел лицом генерал. – Вертолет прилетит завтра на рассвете.

Сумерки опустились на сельву и на протоку, выводящую к основному руслу реки. Десять человек в аквалангах и костюмах для подводного плавания, укрываясь за кустами, направлялись по берегу протоки к реке. Внезапно идущий впереди Темур Медаев предостерегающе поднял руку, и все бросились на землю.

С протоки донеслись приглушенные голоса и плеск воды. Ратников осторожно раздвинул ветви кустов. Картина, представшая его взору, мягко говоря, его удивила: две студентки сидели по горло в воде, одна стирала, а еще одна, длинноногая, делала на берегу гимнастику. При виде черной фигуры, появившейся из зарослей, «гимнастка» закричала, но Ратников успел зажать ей рот рукой.

– Завтра вас выпорю за самоволку! – сказал он ей на ухо. – Гусанос вот-вот будут здесь, поняла, Афродита?! Забирай своих подружек и немедленно дуй в лагерь!.. Поняла?

Ратников отнял руку от лица девушки.

– Поняла, – кивнула она. – Только я не Афродита, а Рита! – сказала «гимнастка» и, спохватившись, прикрыла наготу руками.

На их голоса из-за кустов выглянули остальные студентки.

– Брысь в лагерь, поганки! – крикнул Ратников. Подхватив одежду, студентки скрылись в сумерках сельвы. Обшарив биноклем протоку и противоположный берег реки и не заметив ничего подозрительного, Ратников махнул рукой. Десять черных фигур бесшумно погрузились в воду…

Широкие лопасти вентилятора гнали в лицо лежащего на топчане Ратникова горячий воздух. В комнату, откинув противомоскитную сетку, проскользнула высокая молодая женщина в белом халате, выгодно подчеркивающем ладную, стройную фигуру.

– Доброе утро! – сказала она и улыбнулась полными чувственными губами.

– Где это я? – спросил Ратников, оглядывая убогую комнату.

– Все там же… В Никарагуа, – проверяя у него пульс, ответила женщина. – Студентов вчера отправили на Кубу, а твоих завтра…

– Какое сегодня число?.. – заподозрив неладное, спросил Ратников.

– Двадцать пятое. Ты был без сознания неделю. Шансов, признаться, у тебя было не слишком много. Когда тебя приволокли, акваланг был полон крови. Просто повезло, что осколок не задел артерию!.. Хорошо еще, что у меня оказалась та же, что и у тебя, группа крови.

– Вы мне дали свою кровь? – отчего-то покрываясь краской, спросил капитан.

– Учти, она у меня бешеная! – засмеялась молодая женщина.

– Может, скажете хоть, как вас зовут?

– Афродита-Рита. Ты еще обещал меня выпороть, помнишь?! – откинув с лица белокурые волосы, она шепотом спросила: – Это вы в ту ночь у них погром за рекой устроили, да?

– У кого у них? – с деланным видом переспросил Ратников.

– Ну, на том берегу. Пожар был до небес, и громыхало так, что в нашей общаге стекла чуть не повылетали!

– Не-е, мы тут ни при чем. Мы тогда на кайманов охотились.

– Зачем вам кайманы? – недоверчиво улыбнулась она.

– Для зоопарка. Попросили…

– Почему вы не улетели со всеми на Кубу? – спросил Ратников.

– Тебе может снова понадобиться моя кровь, – ответила она и, набрав из ампулы в шприц жидкость, скомандовала: – Ваше мягкое место, сударь!

– Может, лучше позвать военврача!..

– Военврач и санитар погибли три дня назад, а я все же как-никак учусь в медицинском.

– Что, был налет?..

– Да, – кивнула Рита. – Эти гады лезли, как из-под земли. Какие-то озверевшие… Твоими командовал грузин.

– Осетин. Сколько погибших?

– Трое и семь раненых. Их отправили в Союз, а тебя переводят в Манагуа. Я буду тебя сопровождать, – сообщила она и решительно откинула простыню.

Появившиеся в дверном проеме Медаев, Коваль и Бурков тут же закрыли дверь с другой стороны, откуда до слуха Ратникова донеслись их приглушенные голоса, а затем громкий смех.

Сделав укол, Рита осторожно провела дрожащими пальцами по его груди, а потом, оглянувшись на дверь, за которой по-прежнему был слышен гул голосов, приникла к нему своими жаркими губами…

Большой, выстроенный в колониальном стиле дом с многочисленными антеннами на крыше стоял на берегу океана в окружении высоких пальм. Рядом расположились различные хозяйственные постройки, окруженные колючим кустарником.

Территория вокруг обнесена металлическим забором, который в подобном месте выглядел очень нелепо. На площадку перед домом опустился вертолет. Из него вышел Олег Александрович.

Ратников сидел на веранде в плетеном шезлонге. Увидев пожаловавшего незваного гостя, он сообщил хлопочущей вокруг него Рите:

– Это по мою грешную душу!.. Что ж, пойду встречать.

Но едва он открыл дверь, как его остановила жесткая команда людей в штатском, стоящих за дверью:

– Даме покинуть помещение, вам оставаться на месте!

Уходя, Рита показала им язык, и Ратников, не выдержав, рассмеялся. Легкая улыбка тронула и лица парней в штатском, но служебный долг победил их чувства, и они опять приняли серьезный и грозный вид. Вскоре в конце длинного коридора появился грузный человек, сошедший несколькими минутами ранее с вертолета.

Когда Олег Александрович вошел в комнату, Ратников спросил:

– Чем могу быть полезен?

Тот несколько мгновений внимательно разглядывал капитана, а затем ворчливо сказал:

– Ты им, понимаешь, курорты устраиваешь, а они даже сесть не предложат!

– Прошу вас!.. – галантно придвинул стул Ратников.

– Да уж ладно, постою!.. Отчет, надеюсь, написал?..

– Отчет? Какой отчет?.. – принимая обескураженный вид, переспросил Ратников.

Человек наклонился к его уху и произнес шепотом:

– О полном уничтожении пункта дислокации «зеленых беретов».

– Я не понимаю вас! – отстранился капитан.

– Может, скажешь, что ты и меня не знаешь?..

– Извините, но и вас я вижу в первый раз, – глазом не моргнув, ответил капитан.

– Да?.. – усмехнулся генерал. – Ну, я тебе скажу, ты и фрукт!.. Генерал снова испытующе посмотрел на него, потом в сторону двери:

– Пожалуй, ты прав, парень, что так себя ведешь!.. Выйдем-ка на воздух!

Разбиваясь о прибрежные камни, пенистые океанские волны чередой катились к ногам Ратникова и генерала. Они некоторое время стояли и молча смотрели на океанский простор – на бесконечные волны и галдящих беспокойных чаек. Наконец Олег Александрович с сожалением оторвался от созерцания стихии и, переведя взгляд на Ратникова, спросил:

– Говоришь, что в первый раз меня видишь, майор?

– Так точно! – ответил Ратников и поправил генерала: – Извините, капитан…

Усмехнувшись, человек протянул ему сверток. Капитан осторожно развернул плотную оберточную бумагу. В руках у него оказались новенькие майорские погоны.

– Не мой род войск! – сказал Ратников и протянул погоны обратно.

– Был не твой. А теперь твоим будет. Мы тебя забираем к себе, майор…

– Без моего согласия?

– Почему же? Забыл, как ты сам когда-то просился и подписку дал. Тогда не получилось… А сейчас заслужил… Поэтому есть у нас такое право. Пока ты выздоравливал в приятном обществе, мы уже оформили твой перевод. На первых порах квартира в Москве не ахти какая, но тебе редко придется в ней ночевать…

– Что я должен буду делать у вас?

– Выполнять спецзадания по защите государственных интересов страны за ее пределами. Значит, так, майор, отныне вам придется быть осторожнее в связях… Лучше, чтобы о них мы узнавали от вас.

– Это тоже относится к специфике моей новой работы? – поинтересовался Ратников.

– Да, – коротко ответил генерал.

– Вы имеете в виду…

– Голова садовая, ты хоть знаешь, кто она? Кто ее отец?

– Во время переливания крови несколько неудобно выяснять биографию донора.

– Ладно, все равно завтра все закончится, – устало сказал Олег Александрович.

– Почему? – мгновенно насторожился Ратников.

– Потому что завтра вы улетаете в Москву, но она на пассажирском «Боинге», а ты – на транспортном «Иле», улавливаешь разницу?..

– Каждый едет в своем классе?..

– Вот именно, майор, каждый в своем! И дальше тоже – в своем. Под вечер со стороны океана снова пришел тропический ливень с грозой. Прибрежные пальмы качались и клонились к земле. Их контуры четко прорисовывались в частых вспышках ярких молний, полосующих небо над океаном, по которому неслись к берегу и с грохотом разбивались о него гигантские черные волны.

Ратников стоял у окна, не в силах оторваться от разбушевавшейся стихии. Когда его шею обвили горячие, ласковые женские руки, он от неожиданности вздрогнул.

– «Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит…» – вдруг тихо сказала она. – Классики всегда точны…

Он отвернулся от окна и, притянув Риту к себе, стал покрывать поцелуями ее плечи, шею, лицо. Потом отстранился и пристально посмотрел в ее кажущиеся в сумерках черными глаза – в них отражались полосующие небо молнии.

– Сказка кончилась, Афродита-Рита, завтра я улетаю в Манагуа!

– Знаю! – кивнула она. – Увидела Олега Александровича и все поняла. Но у нас еще есть последняя ночь, и никто не сможет отобрать ее…

Их тела сплелись в единое целое. Будто разбуженная буйством природы за окном, их страсть вспыхнула с такой же неистовой силой.

Когда первые сполохи занимающегося утра заглянули в окно комнаты, она, не стесняясь своей наготы, подошла к двери, ведущей на веранду, и распахнула ее. Гроза, ярившаяся всю ночь, прекратилась, лишь глухие стоны грома еще доносились откуда-то из сельвы да капли, падающие с крыши веранды, отбивали монотонный печальный ритм.

– Ты любишь меня? – спросил он.

Она рухнула на кровать и покачала головой:

– Таких, как ты, не любят. К счастью или к несчастью моему, в таких сгорают… Да только все равно ведь ты меня не позовешь. У тебя война – твоя любимая, вместо женщины. «Наши жены – пушки заряжены!» Так? Ты, небось, лежишь со мной, а сам думаешь: «Навязалась на мою шею!» Молчи, молчи, знаю, что не права. И права в то же время! – Она смотрела на него огромными глазами, из которых уже готовы были брызнуть слезы. – И не зови, не надо, набиваться не буду. Ведь мне же, как каждой бабе, дом нужен, семья, дети. Так что моя дорожка определена.

– Что значит определена? – глухо спросил он, может быть, впервые в жизни не зная, что делать, что сказать.

От беззвучных рыданий вздрогнули ее плечи, и она совсем тихо сказала:

– Я же замужем. Он служит у Олега Александровича Ладыченко. «Сам я, конечно, в войне не участвовал, но был ранен…» – вспомнил вдруг Ратников слова незабвенного капитана Бардака, который, гоняя его в учебке, учил еще и другой мудрости: «Если баба замужем – отвали».

И пока он мучился и приходил в себя от услышанного, не зная, что должен сказать, Рита вдруг склонилась над ним и, глядя прямо в глаза, сказала:

– Что бы ни случилось с нами, помни – мы с тобой одной крови. Одной – помни!

Две черные «Волги» к подъезду седьмого корпуса санатория «Барвиха» подкатили почти одновременно.

– Рад встрече, Николай Степанович, рад! – поприветствовал генерал Ладыченко вышедшего из автомобиля пожилого человека с седыми волосами, постриженными ежиком, в очках, за золотой оправой которых прятались не по возрасту молодые, отливающие стальным блеском глаза. – Вижу, вы не один… И надолго пожаловали?

– Приветствую, приветствую вас, Олег Александрович… Давненько не виделись… Думаю недельки две здесь пробыть. Немного подшаманюсь и опять в строй… – С Ритой вы знакомы. А вот это радость моя на старости лет – внук! – улыбаясь, показал он на стоящего рядом с дочерью вихрастого малыша.

– Ну и я тоже на две недели. Больше служба не позволяет. Так что очень рад, что мы с вами, как раньше говорили, в один заезд попали… А тебя как же зовут, молодой человек? – спросил Олег Александрович, подходя к малышу.

– Тошка! – ответил тот, заливаясь смехом.

– Тошка – это Антошка, выходит!

Что-то в лице ребенка привлекло внимание генерала, и он взял его на руки и отстранил на вытянутых руках, чтобы получше рассмотреть… Вглядевшись в него, он, не в силах скрыть изумления, перевел внимательный взгляд на Риту.

Встретив этот взгляд, женщина гордо вскинула голову и еле слышно, но твердо произнесла:

– Да!.. Антон Анодин! – вдруг серьезно доложил мальчуган.

– А… Ну да, Анодин…

Николай Степанович взял пацана за руку, и они пошли в здание. Ладыченко и Рита чуть отстали.

– Да, Никарагуа… – задумчиво сказал генерал. – Шесть лет прошло…

– Семь, – спокойно поправила его Рита. – Тошке седьмой год пошел, скоро в школу собираться…

– Быстро они растут, не угонишься… Какое-то время они молчали.

– Ну, я пошла… – Рита спокойно посмотрела на генерала. И вдруг с усилием, как что-то очень, может, даже самое важное сказала: – А Никарагуа я не забыла. И не забуду. Никогда…

– Ну, иди, дочка. Сына береги. Хорошей он у тебя породы… Что он, генерал Ладыченко, мог сказать ей еще? Добавить разве что – ратниковской породы… Но зачем? Ведь Ратников не так давно сгинул без вести, не вернулся с задания, выполнять которое послал его он – генерал Ладыченко. А не послать не мог…

1997 г.

Вернуться, чтобы уйти

Когда, в 1975-м, их забросили в Конго. Неделю просидели взаперти в ангаре из гофрированного алюминия – сотня солдат в одних майках, которые не просыхали на теле целый день. Веселей стало, когда разрешили выходить на свежий воздух сначала вечерами, потом и днем.

Конголезцы в те годы жили весело. Революция подарила им четырехчасовой рабочий день, остальное время уходило на митинги с красными транспарантами, с обязательной пляской под зажигательный барабан. И все же веселей нашим солдатам было убирать помидоры, когда заканчивался рабочий день, чем сутки напролет просиживать взаперти.

Вечерами веселые конголезцы приходили к ящикам с помидорами, подготовленными к отгрузке, и отбирали себе килограммов по десять. Расплачивались какой-то рафией – пивом или вином из пальмового сока. Помидоры пропадали на плантациях, их никто не охранял – приходи да бери, лишь бы добро не сгнило. Но веселые конголезцы упорно носили рафию ребятам, чтобы отобрать помидоры из ящиков, подготовленных к отправке.

Потом завязались знакомства. Как ни лютовал капитан в цветастой рубашонке нараспашку и сандалетах на босу ногу, бойцы убегали из душного ангара в чуть более прохладную ночь к еле видимым во тьме черным девчонкам. Рафия дурила голову, если выпить литра два.

Вот и очнулся однажды Егор Жигарев посреди широкой реки Конго в весельной лодке со связанными руками и ногами и тяжелой головой.

Запаса французских слов, полученного в учебке перед вылетом, не хватило, чтобы рассказать о себе белому офицеру в хаки среди черных полуголых людей – то ли солдат, то ли бандитов.

– Это русский, – сказал офицер, которого звали Матис Жакобе, босоногому сержанту с оторванным ухом. – Я вернусь за ним через месяц. Если останется живой, заберу с собой. Не забывайте его кормить и давайте по черпачку вот этого лекарства перед сном.

Жакобе оставил им для Жигарева двухлитровую аптечную бутыль со спиртом. Негры исполнили приказание и не потому, что боялись хозяина. Как потом увидел Егор, по всей Африке аптечный спирт считался ядовитым снадобьем. Зато по части еды не оплошали – за три дня опустошили весь запас консервов, которые предназначались для Жигарева, а потом кормили пресным варевом из кукурузной муки и сушеной тапиоки. Без масла, соли и перца.

На прощание Матис чиркнул ножом по лицу Егора от виска до подбородка. Такова была его личная метка для пленных. И одновременно испытание на живучесть – глубокий порез не у каждого белого зарастет во влажных джунглях.

Жакобе вернулся только через три месяца в сухой сезон. На Жигареве не держались брюки, спирт был выпит, но малярии не было. Глубокая рана на лице зарубцевалась в белый шрам.

– Тавро на месте, – похлопал Жигарева по тонкой шее Жакобе. – Жеребчик еще поскачет.

Специально для Жигарева в деревне, что была рядом с лагерем, закололи козу. Сначала Матис отпаивал его свежей кровью, затем откармливал мясом, сырым, потом вареным.

Жигарева рвало и поносило, от боли в животе он катался по земле, но через пять дней твердо встал на ноги. По-французски он уже говорил и понимал сносно. Матис вел с ним долгие беседы с глазу на глаз:

– Русских в Конго уже нет. Здесь, в Заире, тебе от Кабинды до Киншасы пешком не дойти. Больше трех дней в болоте не проживешь. Бежать тебе некуда, охрану я снимаю. Можешь оставаться в деревне на всю жизнь. Сюда за всю историю не ступала нога не только бельгийца, но и чернокожего чиновника. Этой деревни на карте даже нет.

Жигарев за три месяца и сам убедился, что в одиночку по джунглям ему не убежать. Можно только согласиться на все условия этого бельгаша с пиратской бородой, а в первом же большом городе разыскать любое советское консульство или представительство и сдаться. Свои покарают, но в беде не оставят.

– Ты грамотный? – спросил его Жакобе. – Учился где-нибудь?

– У нас все грамотные, – ответил Егор, и для того времени это было правдой. Потом он объяснил, как мог, что в армии закончил учебку, школу младших командиров, для диверсионной работы в тылу предполагаемого противника, а в Конго исполнял интернациональный долг.

Матис был в восторге, он понял так, что перед ним необстрелянный офицер, но закончивший военное училище.

– Можешь оставаться здесь и плодить мулатов, а можешь делать деньги на войне. За каждого убитого плачу тебе по тысяче франков.

– Что от меня требуется?

– Держать под контролем дорогу на севере Анголы.

– Возле какого города?

– Городов в том регионе нет, как и здесь. Зато есть дикари с обточенными зубами и накидкой из крокодиловой кожи. Они обожают мясо русских на вертеле. Даю тебе десять босоногих и три автомата. За трофейное оружие плачу отдельно. Кормить отряд будешь сам по деревням. Не забудь по субботам устраивать бойцам порку. Да смотри, чтоб каждому досталось, а то у них очень развито чувство справедливости. Всем поровну, чтоб не обидно было. Грехов они себе за неделю наберут, будь спокоен. Через полгода – расчет в Киншасе наличными и месячный отдых с девочками.

Деревень на указанном квадрате почти не было. Босоногий «взвод» Жигарева ловил саранчу и собирал термитов. На мясо добывали ящериц и змей, а изредка макак. В городах никто из них не бывал, но белые учителя в деревнях не зря получали деньги. Бойцы знали, что на свете есть Брюссель и Париж, выходцы из англоязычных зон еще слышали про Лондон.

По дороге, которую нужно контролировать, раз в неделю проходил крытый грузовик и очень редко – гражданский автобус. Два раза навещали партизаны. Одни с китайскими «Калашниковыми», другие даже со старыми «ППШ». И те, и другие вели себя смирно, даже угощали сигаретами. Больше досаждали маленькие группки африканцев со щитами и копьями. Они большей частью шумели, издалека швырялись сучьями, но близко не подходили.

Через полгода Егор вместо денег и обещанного отпуска получил только обмундирование и командировку в глубь Анголы с бойцами из племени кимбунду. Прежние, из племени киконго, были хоть заносчивы и вспыльчивы, но умели держать порядок и дисциплину.

Новые, из кимбунду, французского не знали, пришлось Жигареву ускоренно учиться португальскому. Кимбунду были очень любезны в обращении, угодливы, но в первой же операции половина из них сбежала. Всего-то забот – охранять от партизан-марксистов из МПЛА португальскую лесосеку с единственным трактором и трелевочной машиной. В такую глушь полиция или португальские парашютисты никогда не забирались. Хозяева из Лиссабона обходились услугами наемников.

Когда партизаны, спрятавшись в кустах, все-таки попали из гранатомета в трактор, в страхе разбежались последние бойцы отряда Жигарева, а рабочие-португальцы обложили своего ангела-хранителя легковесным матерком, плюнули на все и отправились на лесовозе в Луанду.

Поехал с ними и Егор. Он опасался лишь одного – чтобы случайно не наткнуться на Матиса. В пути их несколько раз обстреливали и под конец сожгли машину. Еще неделю плелись пешком. Километров за десять от Луанды услышали артиллерийскую пальбу. Над Луандой занимался дым пожаров.

Несмотря на усталость, шли к столице почти до утра. Португальцы молчали, только сердито шевелили черными кустистыми бровями. Канонада их не интересовала, они прислушивались только к пароходным гудкам. С рассветом пальба стихла окончательно. Все центральные улицы города были усеяны какими-то канцелярскими бумагами и брошенными домашними вещами, некоторые дома горели, а весь город словно вымер.

В порту стоял последний португальский пароход, к его трапу вилась очередь, как в Москве к Мавзолею.

– Пошли, Георг, – вцепились ему в куртку приятели-португальцы. – Нужно попасть на пароход, а то к вечеру нас тут негры перережут.

Это был первый день задолго до этого запланированной независимости Анголы. Последние португальские войска еще ночью покинули Луанду.

Жигарев потом всю жизнь жалел, что не согласился сесть с португальцами на тот самый пароход. Он отправился по пустынным улицам искать советское посольство. Но вот на дороге появилась колонна машин с неграми в хаки. Один джип вплотную подъехал к нему.

– Слушай, приятель, – обратился по-португальски он к седому негру за рулем, – как мне найти советское представительство? Ты сам из Луанды?

– Нет, – ответил негр по-испански. – Я из Гаваны.

Кубинцы передали Жигарева новоиспеченным ангольским властям, как только отряды МПЛА вошли в Луанду. Времени разбираться не было, Егору дали отряд пугливых лесных жителей, и с ними он потом дошел до самой Намибии. Тактика была простая – впереди шли кубинцы с бронетехникой, за ними он и отряды бывших партизан. За полгода на передовой его ни разу не потревожило ни кубинское, ни ангольское командование.

Но однажды под бомбежку попал броневик с белыми людьми в штатском. Они слышали, какими словами Жигарев поднимал своих людей в атаку. Когда все стихло, прибежал командир-кубинец:

– Георг, тебя люди в машине спрашивают. Из твоих. На тебя злятся.

Жигарева вместо радости сковал непонятный паралич. Пыльный, с камуфляжным макияжем на лице, он не знал, как отрапортоваться толстому сеньору в чесучовом пиджаке. Ему стало легче, когда на него обрушился сначала отборный русский мат, потом родимый начальственный разгон:

– Что за самодеятельность? Кто отправил вас на огневой рубеж? Как зовут?

– Команданте Жигарев, – выпалил Егор, протягивая документы.

– Давно в командировке?

– С прошлого года.

– Свободен. Я с тобой еще разберусь, – высокий начальник положил его документ в нагрудный карман и захлопнул перед самым носом дверцу.

Разбирались почти месяц. Однажды среди ночи в блиндаже Жигарева разбудил его добровольный денщик Роберто. Ростом с карабин шестнадцатилетний паренек:

– Команданте, вставайте. Есть разговор.

Роберто был до революции городским воришкой из Луанды. Жигарев однажды спас его от расправы, когда кто-то узнал в парне давнишнего похитителя своего кошелька.

– Команданте, вас завтра… – и Роберто выразительно нарисовал петлю вокруг своей шеи. – Мне рассказал двоюродный брат из штаба. Приезжали незнакомые русские, и многих долго расспрашивали о вас и заставляли подписывать бумаги.

– Почему ты думаешь, что меня хотят арестовать?

– Брат все слышал. Это серьезно. Когда нас в Луанде выпустили из тюрьмы, нам дали очень строгого командира-кубинца.

Он все время громко кричал. Мы написали бумагу в госбезопасность, что видели у него людей от Жонаса Савимби. И кто-то однажды команданте застрелил. Наши очень радовались. А на фронте еще быстрей, пшик – и все!

– И зачем ты меня разбудил, Роберто?

– Нужно уходить к белым.

– А тебе зачем?

– Я в Луанде работал в большом отеле для богатых белых. У меня было много долларов. В Южной Африке тоже много отелей, а в Анголе еще долго не будет белых.

И об этой своей слабости тоже горько сожалел Жигарев. Как сейчас он понимал, дома он получил бы максимум лет пять строгача и давно уже был бы на свободе. А в Намибии, куда его привезли юные солдатики из ЮАР в рубашечках с коротким рукавом и отутюженных шортиках, его еще издалека высмотрел… месье Жакобе.

– Джо! Джо! – издалека замахал он конвоиру. – Я с тобой так нечестно не играю. Ты уводишь у меня из табуна лучшего жеребчика. Видишь на нем мое тавро?.. Не бойся, этот русский не понимает по-английски.

– Не понимаю, – по-английски же подтвердил Жигарев. – Но кое-что могу сказать. В школе учил английский.

– Он был с тобой в Иностранном легионе? – спросил Джо хитрого бельгийца.

– Он был у меня лучшим лейтенантом в Заире. Кстати, Джо, я ему должен шестьсот долларов жалованья. Отдай ему наличными.

– Могу только в рандах.

– Это ему даже больше подойдет в Мозамбике. Пошли, Георг. Слышал я уже про твое дезертирство. Русские не любят изменников. А я терпеть не могу этой пустыни! Она со всех сторон простреливается, ты в ней, как таракан посреди кухни. Скажи, Георг, когда твои черномазые миновали Лубангу, на открытом месте охота воевать пропала?

– Почему же? Кубинцы шли напролом.

– Я про африканцев тебя спрашиваю. Тем бы только из кустов палить.

– Было и такое.

– А знаешь, я и сам не прочь забраться в джунгли. Какой-то рефлекс защитный выработался. За кустами даже надежней, чем в Европе. И никакой налоговой полиции и алиментов. А какой там воздух романтики!

Жигарев не ответил. Он улетел в Мозамбик не затем, чтобы прожить или, скорей, провоевать целых пятнадцать лет. В джунглях сподручней было бы за все расквитаться с Жакобе, чем посреди бессовестно открытой со всех сторон намибийской пустыни.

У Егора не всегда в душе кипело юношеское бунтарство, у себя в спецроте на действительной службе в советской армии он был одним из самых тихих солдат.

В Конго и Анголе характер начал меняться, но в нем не было еще взрывчатой вспыльчивости. Первый год в Мозамбике он чувствовал себя, как вареный рак. Вся работа на Жакобе заключалась в охране контрабандного груза, не больше.

Они либо контролировали какую-то транспортную магистраль, собирая дорожную «пошлину», либо пресекали на ней всякое движение – как заказчику вздумается. Никакой политики и в помине не было, шли караваны со слоновой костью или оружием. Пьянка днем и ночью, иногда замызганный бордель.

Еще был жив в душе не проходящий страх перед любым человеком, говорящим по-русски. Тогда СССР находился на пике могущества, у спецслужб были достаточные средства и длинные руки, но пропажа сержанта срочной службы из спецконтингента в Конго, очевидно, мало кого беспокоила. И если бы Жакобе не нагнетал страха своими россказнями о беспощадных русских агентах в Африке, Жигарев смело бы вышел к первому же советскому пароходу.

Казалось: вот еще полгода – и он вернется домой. Для этого всего-навсего нужно было убрать Жакобе и совершить какой-нибудь подвиг во имя родной страны, чтобы тем самым вымолить прощение. Он тогда себя считал чистым перед отечеством и совестью.

Но Жакобе нужно было знать лично, чтобы убедиться, на что способно человеческое коварство. Участились вылазки в ЮАР. Раз за разом за них больше платили. Южноафриканские силы самообороны белых всю самую грязную работу по усмирению чернокожих в дальней глубинке все чаще стали перекладывать на наемников.

Однажды ночью Роберто подошел к еще не заснувшему Егору:

– Команданте Георг, ты был на руднике? Жигарев сонно помотал головой.

– Ничего не знаешь? Это вот… – Роберто снова, как тогда, нарисовал петлю вокруг своей шеи. – Нужно уходить в Родезию.

Луна предательски высветила их, едва они вышли на поляну. Было слишком тихо для джунглей в эту пору. Все живое словно вымерло: ни звука, только запахи и густая глянцевитая зелень, незаметно переходящая в непроглядную тьму. И сладковатый запах порченой тушенки, который потом преследовал Жигарева долгие годы. После этого он больше никогда не ел мясных консервов.

В центре поляны громоздилась мусорная куча, приваленная листвой. Роберто включил фонарь. Куча черных курчавых голов с обрезанными ушами, перекошенные от ужаса лица, выпученные в страхе глаза с невероятно яркими белками, такие же ослепительно белые оскаленные зубы. Зашуршала с омерзительным шипением листва, и из кучи черепов подняли свои острые головки тонкие змеи.

Если бы не Жакобе, Жигарев перебил бы всех этих так называемых «вьетнамцев» в лагере, но похоронили после его буйства только трех. Роберто исчез сразу после этого, но не успел далеко уйти, его вернули тем же вечером.

В Мозамбике, на основной базе Роберто как-то перед операцией протянул Егору на ладони блестящий карабинчик от парашюта:

– Твой, команданте Георг. Какой красивый, как серебряный.

– А зачем тебе было нужно его срезать?

– Посмотри получше, какой блестящий, звенит и щелкает, как стальной. Но он из кадмия, гнется. Тебе в Анголе португальские парашютисты не рассказывали, как такие штучки из аккумулятора делают?

– Спасибо, Роберто, – Егор сунул карабинчик в карман и протянул мальчишке все свои доллары. – Тебе на обзаведение. Когда еще ты там в своем отеле первую зарплату получишь…

Из-за этих денег, судя по всему, Роберто и шлепнули в Ливингстоне, как рассказывал Матис со слов местной полиции после второго, уже удачного побега мальчишки из лагеря. А карабинчик Егор всегда хранил в нагрудном кармане, поэтому тот блестел, как отшлифованный.

– Все, мой капитан, – сказал Жигарев, ожидая выстрела в спину. – Больше с твоими головорезами на операцию ходить не буду, хоть мне самому уши обрежь.

– И прекрасно, Георг. Мне сейчас больше не нужны полевые командиры. Хочешь, летай с Ричардом на его «саранче». Мне как раз нужен офицер связи, только не забывай, что где-то сидит бухгалтер с рожками и корпит над кровавыми ведомостями. Там все отмечено, кто, за что и сколько получил. Русские тоже считать умеют, на Родине за все получишь сполна.

Австралиец Ричард мотался по югу Африки на одномоторном «Фэрчайлде», подобранном не иначе как на свалке. В боевых вылазках он не участвовал, оружия никогда при себе не имел и стрелять не любил.

Но все же был уверен, что занимается нечестным бизнесом. Он был австралиец, потомок прощеных каторжников, поэтому-то ему и не зазорно было заниматься противозаконным делом. Ел он все подряд, словно был убежден, что тюремная баланда и есть тюремная баланда, другой не дадут, а есть все-таки надо. Более неприхотливого наемника Егору встречать не приходилось.

Необузданный нрав Ричард проявлял только к спиртному. Это было его второе кредо: Австралия – это все равно, что Англия, а Англия – это еще Шотландия, а где Шотландия, там и виски. Поэтому ему нередко хватало сил лишь на то, чтобы поднять в воздух свой крохотный самолетик. Затем за штурвалом раздавался могучий храп, и сажать машину на грунтовку приходилось Егору.

Третий пункт его убеждений состоял в том, что женщина – предмет потребления, как и все остальное вокруг. Куда бы они ни прилетали, он начинал деловито торговаться с сутенерами, мужьями или братьями местных чернокожих красоток. В этом уже состоял его четвертый пункт – никогда не платить много, покупать товары подешевле, за качеством не гнаться. Лишнего не давал, но платил всегда очень пунктуально.

Однажды в какой-то деревне он расплатился со сморщенным стариком с раскосыми глазами за будущие ласки приглянувшейся ему красотки. Ричард всегда приговаривал, что в Мозамбике проживают негритянские монголы или монгольские негры. Старик кричал, потрясая над головою деньгами, но Ричард не знал португальского и то и дело накидывал старику по пятерке.

– Ричард, не будь дураком, – усмехнулся Егор. – Он говорит, что ты слишком много даешь.

– Переведи ему, что это хорошая цена за белую женщину, – сказал тот и добавил старику еще десятку.

Старик только пуще взбеленился.

– Он говорит, – давясь хохотом, переводил Жигарев, – она не белая, а цветная. У нее мать была белая, а отец негр из этой деревни.

– Не может быть, – замотал головой Ричард. – Да, в жару перебирать нельзя. Я ж тебе говорил, нужно брать в полет только пиво.

Жигарев объяснил старосте-вождю, что белый пилот хочет заплатить авансом за будущие прилеты к этой женщине. Старик ничего не понял и потащил за руку Егора в темную хижину, уверяя, что всем известно, что эта женщина – африканка. Жигарев не стал упираться.

В хижине он остолбенел – на циновке сидела голая по пояс девочка лет пятнадцати с чистыми голубыми глазами, смуглая, но не черная.

– Смотри, солдат, она – черная, – крикнул старик и принялся задирать ей подол.

Жигарев отвернулся и выбрался из хижины:

– Ричард, иди сам разбирайся, черная она или не черная.

– Ну, черная, так черная, но денег назад не возьму, – сплюнул Ричард и полез в самолет.

Закрутился пропеллер, но путь к самолету перегородил старик, державший за руку темно-русую девушку.

– Чего ему еще?

– Упрямый, как ты. Говорит, за эти деньги ты ее выкупил и поэтому должен забрать с собой.

– Скажи ему, я их сейчас пропеллером порублю.

– Зачем так? Забери в Сидаду, найми там бунгало и развлекайся с ней по выходным.

– Я в жизни ни разу даже собаки не заводил, чтобы меня никто к себе не привязывал.

– Тогда вот, держи свои сто долларов, я у тебя ее перекупаю, – отдав деньги, Жигарев втащил девушку в самолет.

В маленьком местечке, где проживали кроме черных еще и три белых семьи – лавочника, врача и телефониста, Егор снял для своей Зинки маленькое бунгало без водопровода. Девушку звали Н’Зинга, но имя Зинка больше шло к ней.

Капитан Жакобе к его затее отнесся равнодушно. Жигарев был не первый, кто обзаводился походной женой, и никакой экзотики он тут не видел. Разве что мулатка была с необычным цветом кожи, волос и глаз.

Две недели Жигарев обставлял свое «семейное» гнездышко, но как-то его новая жена сбежала пешком по джунглям в родную деревню.

Староста избил ее бамбуковой палкой и, связанную, снова затащил в самолета, а затем вернул Егору. В деревне только он сносно говорил по-португальски. Зинка с трудом подбирала слова:

– Не хочу город! Боюсь белый человек!

– Ты сама белая, глянь в зеркало.

Зинка с явным сожалением трогала русые волнистые пряди и только вздыхала – ей с самого детства приходилось в деревне терпеть насмешки за цвет своей кожи.

– Не хочу учиться писать… не хочу читать… Не могу носить белье, как белая… Не буду ходить в туфлях… Женщины из деревни смеяться будут… Хочу жить в деревне и рожать тебе детей. Ты – мой хозяин.

Жигарев заставил старосту-вождя вычистить заброшенный домик португальского чиновника, привести в порядок сад и дорожки в парке. Все слуги прежних хозяев остались в этой деревне и работу свою еще не забыли.

Получилось неплохое бунгало европейского фермера в Африке, да еще с добровольными слугами, которые целый день крутились возле Жигарева в надежде заработать пару рандов. Но Зинка со временем натащила в домик соломенных циновок, кувшинов из тыквы и каких-то тряпок. Принесла даже деревянную ступу, в которой женщины толкут зерно.

Целыми днями она просиживала с кумушками во дворе на корточках, причем ни разу не садилась в тени, а всегда на солнцепеке. Зинка просто не могла жить иначе. Несмотря на полудетский возраст, ее уже невозможно было переучить, а учиться чему-то новому она отказывалась наотрез.

Каждый год в семье Жигарева рождались дети. Зинка набирала дородства и раздавалась вширь. Егору все-таки удалось добиться, чтобы она не ходила с голыми сиськами, как голодранка, а заматывалась в пестрые французские ткани, которые там изготавливали специально для Африки. Со временем ей это понравилось.

Ее дети, на удивление всей деревне, не умирали в младенчестве от кровавых поносов, и со временем Егор стал отцом трех мальчишек и пяти девочек. Все они родились черными, как начищенный сапог, только у одной Сандры были зеленоватые глаза и волнистые волосы со смешным хохолком на макушке, как у отца.

Почти никто из них не говорил по-португальски, и в свои редкие приезды Жигарев общался с ними больше при помощи жестов. Зинку с каждым годом все больше уважали в деревне, а перед самым отъездом Егора Зинка заняла место умершего вождя. Она все-таки научилась читать и кое-как писать по-португальски и посылала старших ребят в школу, о чем прежде Жигареву можно было только мечтать.

Независимость молодых африканских государств крепчала, а работы у команды Жакобе только прибавлялось. Работы кровавой. Теперь капитан нуждался в мясниках, надобность в толковых командирах отпала.

Егору в те времена было уже далеко за тридцать, и он всерьез подумывал, не жениться ли ему на Зинке и не осесть ли фермером в Загзаге. Купить кофейную плантацию, деньги в то время уже были, к тому же, Зинка оказалась на удивление прижимистой и превращалась с его помощью в состоятельную хозяйку. Дети подросли – готовые помощники.

Ему нравилось в африканских женщинах, что они не играли во влюбленность, которую белая женщина лелеет в своих сокровенных фантазиях даже до закатной поры.

Интимная жизнь африканки проста и естественна. Ей не нужно читать стихи, целовать руку и дарить цветы. Чем-то африканки напоминали ему старых баб из его родной деревни на Брянщине.

Но вот рухнула социалистическая империя в Европе, затем был разгромлен Советский Союз. Армия, которой присягал Жигарев, больше не существовала. Газеты, доходившие до него в джунглях, наперебой писали о грандиозных победах России на пути перехода к капитализму. И Жигарев не выдержал – решил вернуться на родину. Он зашил в специальный пояс тысячу долларов, остальные деньги оставил Зинке на хозяйство. Замаскировал в католическую Библию с твердым переплетом никелированный «браунинг» с двумя обоймами. Запасся сухарями и сгущенкой и стал ждать подходящего случая.

Все складывалось как нельзя лучше. Власти все чаще беспокоили наемников вылазками и бомбардировками. Контингент поредел – наемные вояки из армий разных стран, полууголовный сброд бежали при любом удобном случае. Их не останавливали даже показательные расстрелы дезертиров…

На операции был вынужден прилетать и прыгать с парашютом сам Жакобе. Тут и сработал блестящий карабинчик, который как-то навесили ему на парашют «вьетнамцы».

Жигарев очень жалел, что не довелось проститься с Зинкой и ее детьми. Своими он их считал все же в меньшей степени, хотя никогда не сомневался в супружеской верности Зинки – все дети выдались похожими на отца, только вот оплошали с цветом, что его очень расстраивало.

В день побега из Мозамбика случилась небывалая бомбардировка, лагерь горел, оставшиеся наемники бежали к реке.

– Георг, на полосе еще стоит нетронутый самолет с горючим! – заорал авиационный техник. – Поднимай его и лети в горы.

Это был пассажирский «Дуглас» времен Второй мировой войны, который поднимался не намного выше крон деревьев.

– На нем все приборы слепые и радиосвязи нет, – то ли спросил, то ли констатировал Жигарев.

– Зато моторы – класс! Сам сегодня проверял. Лети по ручному компасу, а лучше по реке. Мы к новому месту на катере выйдем. Как раз ветер встречный и видимость полная.

Жигарев не стал себя долго упрашивать – подхватив свой припас и автомат на всякий случай, стал готовиться к полету. Еще он заставил негров-авиатехников вкатить в салон три бочки с питьевой водой, которую доставляли для белых офицеров из специального источника. С трудом вырулив на старой развалине против ветра, Егор попробовал подняться. Это оказалось не так просто: салон был под завязку забит бочками с горючим. Чуть не зацепившись за верхушки деревьев, самолет медленно, как пеликан над водой, поплыл над лесом.

В машине не было ни одного живого прибора. Жигарев это хорошо знал. Положив перед собой полевой офицерский компас, он направил самолет строго на север. Сделав крюк, Егор наугад прошел над Загзагом, увидев Зинку, которая развешивала на шестах белье на просушку. Вокруг нее сновали босоногие ребятишки. Они, задрав головы, проводили взглядом самолет, быстро скрывшийся за лесом. У Жигарева сжалось сердце, и накатились слезы – чего с ним не было еще никогда…

Егор летел на север вслед за грозовым фронтом, самолет бросало из стороны в сторону, как джип на ухабах. За двенадцать часов полета он добрался до верховьев Нила. Там он и посадил самолет на поле с какими-то жидкими кустиками. Остаток ночи он заправлял старой канистрой топливные баки и воду в систему охлаждения, потом заснул в кабине.

Проснулся оттого, что кто-то громко топал ногами по обшивке крыла. Жигарев продрал глаза: замотанный с ног до головы в лохмотья суданец с винтовкой за спиной с опаской приближался по крылу к кабине. Жигарев перещелкнул тумблеры стартера.

Двигатели, чихнув пару раз, раскрутили пропеллеры. Бедуин кубарем скатился с плоскостей. Воины на верблюдах открыли стрельбу из каких-то допотопных ружей по самолету, но сбить его им не удалось.

Он летел над пустыней так низко, что, когда солнце стояло за спиной, впереди по земле бежала его тень. Четыре часа самолет шел вдоль Нила, потом его в первый раз обстреляли зенитки. После чего Жигарев взял круто на запад, в пустыню. Лететь на восток над Израилем или Ираком было бы безумством. Советские ракеты в Египте и Ираке или американские в Израиле рано или поздно превратили бы старый «Дуглас» в кучу дюраля.

Для второй посадки он выбрал безжизненное плато где-то между Ливией и Египтом. Если бы кто только знал, как спал в этот раз Жигарев! Бревно было бы легче утащить с места…

А проснулся он от жаркого дыхания в ухо. Еще не раскрывая глаз, Егор поймал руками что-то мягкое и пушистое. Ушастая лисичка-фенек даже не пыталась укусить, только жалобно тявкала и скулила, совсем как грудной ребенок.

Она взяла из рук кусок колбасы и потом, как кошка, доверчиво потерлась о его штанину. Всю ночь лисенок проспал у его ног, свернувшись клубком. Ночи на плоскогорье были холодные, и под утро Жигарев сунул лисичку за пазуху. Там она просидела до самого отлета.

Перед запуском бренчащих двигателей Егор заглянул ей в глаза – острая мордочка в обрамлении светло-рыжих шерстинок доверчиво смотрела на него. И ему стало как-то не по себе. Лисенок показался в чем-то похожим на его Зинку.

Он раскрыл последнюю банку сгущенного молока и поставил перед фенеком. Лисичка жадно вылакала белую сладость и снова пытливо глянула на Жигарева. Не получив больше ничего, лисенок бросил на него косой прощальный взгляд и припустил по прибитому ветром песку так быстро, что через миг пропал из виду, успев только махнуть хвостом на восток.

– Куда мне на восток? Под американские ракеты в Турции разве что…

Последнюю треть пути Жигарев вел машину на высоте в пятьдесят метров. Пилоты-любители знают, что это за удовольствие, когда самолет реагирует на любую складку местности и трясется, как телега по булыжной мостовой…

Над Грецией вслед за ним поднялись два американских истребителя. Его долго увещевали по радио, которого у Жигарева на борту и в помине не было. Потом один из пилотов вывел свою машину на параллельный курс, чтобы подать нарушителю воздушного пространства сигнал посадки – большой палец книзу. Под самолетом Жигарева расстилалась морская гладь, о посадке на воду с его летной квалификацией мог помышлять только умалишенный. Егор чуть надавил на штурвал, и плоскости крыльев начали срывать пену с барашков высоких волн. Преследовавший его «Фантом» явно не рассчитал силы и с ходу зарылся в пенные буруны.

После того как американский истребитель исчез под волнами, в эфире поднялась целая буря, благо что Жигарев не мог слышать даже самых ее отдаленных отголосков из-за неисправной радиостанции.

За ним вдогонку неслись уже несколько самолетов. С каких-то кораблей его обстреляли ракетами, но они сбились с курса по слишком низко летящей цели и самоликвидировались. Опасней всего были зенитные пулеметы, которые одной очередью могли превратить старый «Дуглас», под самую завязку набитый бочками с горючим, в пылающий факел. Но при высоком волнении на море зенитки его ни разу не зацепили.

На закате дня тень от самолета неслась по морю далеко впереди, словно лидировала в этой бешеной гонке. Руки немели на штурвале.

Самолет уводило прямо на высокие белые скалы. Жигарев принял штурвал на себя, отжал левую педаль и подал вперед ручку газа.

Машину чуть не завалило воздушными потоками у самых скал в левый штопор, но Егору удалось выровнять самолет, хотя от сильного броска лопнули джутовые крепления, связывавшие поставленные на дно бочки, и теперь они катались по салону, как кегли по кегельбану.

Под крылом промелькнули желтые поля, тянувшиеся почти до горизонта. Жигарев решил больше не искушать судьбу – в темноте все равно не отыскать извилистой линии Дуная, чтобы по фарватеру выйти к границам бывшего Союза. Он грузно опустил машину на кукурузное поле, погубив на нем половину урожая.