Александр Григорьевич Звягинцев
Утопающий во грехе
Рассказы и повести

Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам и прибавлено будет вам…

Евангелие от Марка

* * *

© Звягинцев А. Г., 2020

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

Глава I
Gladiator in arena capit consilium
Гладиатор принимает решение на арене…

Человек, работающий в правоохранительных органах, очень часто сталкивается с обстоятельствами крайними, турбулентными, смущающими ум. Он нередко оказывается среди людей, которых раздирают страсти и темные чувства, имеет дело с характерами на грани патологии…

Эти люди лучше других знают, на что способен человек, что думы его тревожит и мучит – до чего он может опуститься и как неожиданно подняться, встрепенуться духом, какие перемены и испытания пережить.

Об этом рассказы и зарисовки, которые автор начал писать еще в семидесятые годы – с первых лет своей работы в прокуратуре. Некоторые из приведенных произведений печатались ранее как у нас в стране, так и за рубежом. Из некоторых потом выросли большие произведения – повести и романы. А некоторые публикуются впервые…

Памятник

Где-то после обеда к воротам дачи подъехал грузовик. Незнакомый бородатый мужчина лет пятидесяти сказал Вере Алексеевне, что доставил подарок для Николая Николаевича.

Вера Алексеевна, утомленная приготовлениями к юбилею мужа, только рассеянно кивнула. Бородатый вместе с шофером спустили из кузова что-то тяжелое, громоздкое, завернутое в брезент и обвязанное бельевой веревкой. Вера Алексеевна сказала, чтобы подарок оставили на веранде до приезда супруга. Спросила, от кого он. Бородатый ответил, что там внутри конверт с письмом, в котором все объясняется. И грузовик уехал.

Ближе к вечеру из города вернулся муж. По случаю своего юбилея он был в мундире с орденами. Сказал, что устал от поздравлений, которых было множество, – как-никак прокурор города, член бюро горкома…

С удивлением покачивая головой, осмотрел подарок в брезенте. Приехавшие вместе с ним сыновья мигом разрезали веревки, с шутками развернули брезент.

А потом все невольно отступили на шаг назад.

Это был изваянный из гипса бюст Николая Николаевича. Неведомый скульптор явно был мастером невысокого класса, поэтому бюст производил странное впечатление – с одной стороны, малоталантливая работа, а с другой, что-то от облика Николая Николаевича было явно схвачено.

– Ну, ничего себе штуковина! – хохотнул старший сын Андрей. – Кто это тебя так отделал, батя?

Николай Николаевич пожал плечами.

– Там должно быть письмо, – вспомнила Вера Алексеевна.

В брезенте действительно обнаружился конверт с листом бумаги внутри. Прочитав послание, Николай Николаевич тяжело выдохнул:

– Это от Кирпаноса. Помните, я вам рассказывал? Его сына обвиняли в изнасиловании, парень вполне мог получить солидный срок и сломать себе жизнь… Оказалось, его оговорили.

– Я так понимаю, это ты его спас? А сие чудище, – Андрей ткнул пальцем в бюст, – знак благодарности?

– Ну, что значит «я спас…» – пожал плечами Николай Николаевич. – Просто сам взял это дело и изучил, дал по нему указания и следил, чтобы следствие велось объективно. Там обстоятельства были…

Обстоятельства действительно были, и весьма непростые.

Все случилось на студенческой вечеринке. Ребята перебрали со спиртным, начались танцы, поцелуи, объятия… Виктор Кирпанос оказался в одной комнате с однокурсницей Оксаной Шляховой, там и произошло то, что обычно происходит между двумя разгоряченными молодыми людьми. Но наутро за Оксаной примчался ее отец, и перепуганная девушка заявила, что ее изнасиловали. Отец тут же отвез ее в отделение милиции, где она написала соответствующее заявление, а потом ее осмотрел врач. Он установил, что половые контакты были, но следов насилия не обнаружил. Тем не менее, возбудили дело по статье 117 УК УССР, предусматривающей ответственность за изнасилование. Допрос участников вечеринки ничего не дал – никто из ребят ничего не видел и не слышал. При повторном допросе Оксана от ранее данных показаний отказываться не стала…

Следователь поначалу разводил руками. Дело тормозилось и, кто знает, чем бы все закончилось, если бы отец Оксаны, Семен Григорьевич Шляховой, не был заместителем председателя горисполкома. Дочку он любил страстно, но человек был тяжелый и строгих сельских нравов. Он устроил скандал, и следователь вновь принялся за свидетелей и Виктора Кирпаноса, уже по-настоящему. И оказалось, кто-то уже что-то слышал и видел и даже следы сопротивления нашли на теле Оксаны…

Словом, заместитель председателя горисполкома как-никак, а есть власть, и дело покатилось к обвинению. Отец же Виктора Кирпаноса был не чета заместителю председателя горисполкома – «вольный художник», перебивался случайными заработками, писал картины, плакаты, оформлял витрины, а когда был «на мели», от нечего делать ваял всякие скульптуры. Но и у него вдруг обнаружился друг детства, работавший теперь заведующим орготдела в горкоме партии, он и пришел в прокуратуру с просьбой разобраться. Вот тогда Николай Николаевич и затребовал для изучения уголовное дело и поручил другому прокурорскому следователю тщательно исследовать все обстоятельства произошедшего.

Тот установил, что никакого изнасилования не было. Просто Оксана до ужаса боится своих родителей. По старой украинской традиции папу и маму на «Вы» называет. Но особенно боялась девушка своего отца, выходца из украинской глубинки, помешанного на сельских добродетелях, – до свадьбы ни-ни! – и говорит то, что ему нужно.

Но сам Шляховой другой истины, кроме той, которую вбил себе в голову, знать не желал. К тому же он был человек болезненно мнительный и для себя решил, что если парня не осудят, это будет означать, что его в городе не уважают и карьере его придет конец… Он жаловался на прокуратуру всюду, где мог, включая обком партии, ездил даже в Киев в республиканскую прокуратуру, писал в Москву.

В общем, давили на Николая Николаевича весьма основательно, но он устоял. И вот теперь удостоился за свою принципиальность такого подарка, с которым неизвестно, что делать.

– Пап, а давай его перед дачей поставим, пусть все видят – здесь живут Востросаблины! – решил внести свой вклад в общее веселье младший сын Артем.

– Ну да, а заодно я сразу положу партбилет, – усмехнулся Николай Николаевич. – Что же нам с ним делать? Куда бы спрятать, пока соседи не увидели и не позвонили в сумасшедший дом…

Наконец сообразили, что лучше всего спрятать бюст в чулане и прикрыть брезентом, чтобы не пугать народ. Сыновья отнесли скульптуру в чулан, и семья отправилась за приготовленный Верой Алексеевной стол.

Уже ночью, улегшись в постель, Николай Николаевич сказал Вере Алексеевне:

– А знаешь, этот Шляховой затаил на меня обиду… При встречах отворачивается, делает вид, что не знает… Его можно понять, любящему отцу трудно согласиться, что его дочурка, с которой он пылинки сдувал, которой надышаться не мог, вдруг дома не ночует и сама отдается какому-то волосатому подвыпившему юнцу… И ничего тут не попишешь…

Через полгода Николай Николаевич неожиданно умер прямо в своем кабинете за чтением деловых бумаг – секретарша заглянула, а он сидит, откинув голову на спинку кресла. Хоронили его торжественно, со всеми полагающимися почестями. С его смертью жизнь семьи Востросаблиных как-то скособочилась, неприятности посыпались на них одна за другой, словно Николай Николаевич был неким укрытием от них. Вера Алексеевна к простым житейским испытаниям оказалась не готова, сразу пала духом и не знала, как им сопротивляться. Сыновья, как оказалось, были под стать матери, характеры у них были не отцовские.

Через год после смерти Николая Николаевича их стали выселять с государственной дачи. Старинный друг семьи пошел было по инстанциям, добрался до того самого Семена Григорьевича Шляхового, который к тому времени уже дорос аж до председателя горисполкома. Но тот сразу отрезал: закон один для всех, так что пусть освобождают… Перенес ли он старую обиду на семью Николая Николаевича? Кто знает. В общем, в этом вопросе был непреклонен.

Когда собирали вещи, готовясь к отъезду, вдруг наткнулись в чулане на забытый бюст. Долго рядили – что с ним делать? Даже поругались, потому как все были на взводе – все-таки на даче прожили много лет. Везти в городскую квартиру было немыслимо, разбить рука не поднималась. В общем, решили тайком закопать на участке и никому не говорить…

Дело оказалось совсем не веселое, очень напоминало вторые похороны. Вере Алексеевне даже стало плохо с сердцем. Но потом отпустило. Когда ворота дачи закрылись за грузовиком, нагруженным практически ненужным в городе скарбом, Вера Алексеевна ясно почувствовала – едет доживать, все в ее жизни уже позади.

1985 г.

Первая кровь

За бетонным забором базы подготовки ОМСДОН – Отдельной мотострелковой дивизии оперативного назначения – шумел глухой таежный лес. На полигоне шли обычные занятия. Бойцы ползком преодолевали водно-грязевые препятствия, бросались в полосы огня, метали ножи и топоры в движущиеся силуэты, крушили ладонями кирпичи и доски-горбылины…

Подпрыгивая на колесах, подскочил и затормозил юзом газик. Из машины вылез костистый полковник в каракулевой папахе и заорал во все горло:

– Старший лейтенант Карагодин, ко мне!

Высокий светловолосый боец, готовившийся метать топор, обернулся, недоуменно вытер ладонью грязное лицо и подошел к полковнику.

– Значит так, Карагодин… В соседней области групповой побег из зоны. Человек двадцать… Напали на охрану, разоружили – и ушли. С оружием, – многозначительно поднял палец полковник. – Так что поднимай своих, брать их надо, пока не натворили дел.

– Из зоны? Зэки? – удивился Карагодин. – Мы-то тут при чем?..

– Разговоры отставить, товарищ старший лейтенант! – оборвал его полковник. – Это приказ! Сбежали убийцы, насильники, прочая шваль… Трех охранников зарезали! У них сейчас автоматы, знаешь, сколько они пацанов из лагерной охраны положить могут?.. А если до поселка какого доберутся? Сколько они там женщин и детей перестреляют? Так что… Или сдаются всей бандой, или… Жалеть этих зверей не за что, ясно?.. Людей своих не подставлять. Понял?

– Понял.

Пристально оглядев Карагодина, полковник вдруг негромко и загадочно бросил:

– Потом спасибо скажешь…

– За что, товарищ полковник?..

– Да за то, что твои бойцы узнают, что такое настоящий противник и кровь вражья… Не кирпичи молоть, а врагов! Понял! Попробуют здесь, а не там, куда вас завтра пошлют и где жалеть вас никто не станет, – жестко отрубил полковник. – А если кто из твоих слабину даст, того на списание, понял?.. Пусть здесь остается, а там ему не выжить… Не по нему работа. Понял, наконец? Или дальше лекцию читать?

– Понятно, товарищ полковник. Только…

– Все, я сказал! – процедил полковник. – С вами пойдет капитан Соболев из внутренних войск.

Полковник ткнул пальцем на спокойно сидящего в газике капитана с погонами внутренних войск. У него было красивое невозмутимое лицо.

– Он этот контингент хорошо знает, – объяснил полковник.

А на реке уже вовсю начался ледоход. Голубовато-серые льдины с шипением и хрустом налезали друг на друга, разламывались и плыли дальше в грязно-черной воде…

Два вертолета Ми-8 неслись над рекой на параллельных курсах.

Прильнувшие к блистерам бойцы возбужденно переговаривались:

– Лиса на льдине, лиса!

– Какая лиса, собака это!

– Салага, сам ты собака!.. Говорю, лиса!

– Глянь-ка, глянь, трактор унесло!..

– Ой, мужики! Зайцы… Зайцы, блин!

Действительно, напуганные ревом вертолета зайцы прыгали со льдин в воду, отчаянно барахтаясь в ледяном крошеве.

Река уходила за скалистый поворот, внизу проплывали озера с нетающим донным льдом. В обрамлении нежно-бежевых мхов тянулись острова, еще заснеженные пади и буреломные распадки. В одном из них четко была видна группа одетых в черное людей.

При появлении вертолетов зэки сбились в кучу. А с первой вертушки тем временем несся усиленный динамиками голос Карагодина:

– Имею приказ – в случае неподчинения вести огонь на поражение! Предлагаю немедленно сложить оружие! В противном случае все будут уничтожены!

В ответ тут же загремели вспарывающие обшивку вертолета автоматные очереди. Под восторженные вопли и угарный мат зэков машина задымила и, теряя высоту, потянулась к луговине за распадком.

Когда оба вертолета плюхнулись на луговину, Карагодин стал громко отдавать команды:

– Взвод Хаутова отрезает им юг, взвод Савченко – сопки! Остальные со мной – гнать их к реке!.. Огонь по зеленой ракете. К выполнению боевой задачи приступить!

Глухой, тяжелый, топот армейских сапог… Лязг оружия… Запаленное, хриплое дыхание…

Из-за камней, за которыми залегли зэки, несся мат и истеричные крики:

– Давай, давай, устроим вам сабантуй, менты поганые!

– Подходи ближе, сучары позорные!

– Мочить без пощады, мочить легавых!

По знаку Карагодина бойцы охватили камни полукольцом. В синее небо ушла зеленая ракета. И тут же с южной стороны из-за буреломов и со стороны северных сопок начали бить пулеметы. Крики и мат за камнями стихли. В довершение ко всему сержант Бурлак положил точно перед камнями гранату. Когда дым от взрыва рассеялся, в наступившей тишине повис одинокий тоскливый крик:

– Обложи-и-и-ли, су-у-уки! Ата-а-ас, кенты-ы-ы-ы!

Охваченные паникой заключенные перепуганным стадом бросились через луговину к обрывистому берегу реки. Автоматные очереди за спинами усиливали их ужас. Добежав до реки, они растерянно метались по крутому берегу. Впереди под обрывом была лавина несущихся льдин, отделенная от береговых камней широкой полосой черной воды. Позади и с боков неумолимо приближались грозные бойцы в краповых беретах, совсем не похожие на привычную лагерную охрану…

Один из зэков, вопя что-то матерное, от живота пустил в наступающих длинную неприцельную очередь и тут же свалился на камни, сраженный ответными точными выстрелами.

– Хана, кенты! – засипел худющий зэк с белыми остановившимися глазами. – На нас спецназ спустили! Хана!

Огромный, похожий на стоящую на задних лапах гориллу заключенный с впалыми глазницами схватил автомат и, петляя, побежал к густым ивовым кустам у края луговины. Очередь из пулемета, как плугом, вспорола перед ним землю. Зэк остановился, попятился, заорал и вдруг, приставив ствол к подбородку, разнес себе голову…

«Краповые береты» приближались спокойно, неумолимо, как смерть.

– Кенты, сукой буду – замочат! – фальцетом закричал зэк с изуродованным шрамом лицом. – Мы им живые не в мазу-у-у-у! Всем, всем кранты, братаны! В Ухте уже такое было-о-о-о!..

И вдруг с диким, каким-то нечеловеческим воплем один из них бросился с обрыва в черную реку. Подчиняясь страху и стадному чувству, остальные беглецы посыпались следом.

Бойцы Карагодина, добежав до берега, молча смотрели, как в черных засасывающих воронках и в крошеве льда пропадали люди со стрижеными затылками…

Только двум беглецам все же удалось преодолеть полосу кружащейся, вскипающей бурунами воды и вплотную приблизиться к несущимся льдинам. Чудом успели они схватиться за ломкий край и выбраться на шершавую поверхность. Один из них был тот самый зэк со страшным шрамом. Второй на вид совсем еще молодой.

И тут с другого края на льдину забрался невесть откуда взявшийся Карагодин. Зэк со шрамом выхватил из-за голенища сапога нож и, ощерясь на Карагодина гнилым ртом, пошел прямо на него.

– Не тебе, тля ментовская, вора в законе Сеню Гнутого под вышак ставить! – сипел он, полосуя ножом воздух. – Щас повертишься на перышке, волчара позорный!..

Отступая, Карагодин поскользнулся и упал спиной на льдину. Гнутый прыгнул на него с занесенным для удара ножом, но ботинок Карагодина вошел ему в пах, и зэк, пролетев по инерции вперед, пропахал небритой физиономией по ледяным застругам, а потом с воплем ушел под льдину.

Второй зэк, что помоложе, смотрел на Карагодина изумленными глазами.

– Виталька! Карагодин!.. Это же я, Генка Хмелик, мы с тобой в одном дворе… – просипел он сорванным, простуженным голосом.

Карагодин, еще весь в азарте страшного боя, не верил своим глазам. Перед ним в арестантской робе стоял и дрожал действительно Генка Хмелик, сосед с нижнего этажа, у которого он и дома бывал. Мать Хмелика как-то даже угощала его горячими пирожками на Новый год… Генка был слабый, но верный товарищ в давних пацанских драках двор на двор… Потом они куда-то переехали, и Карагодин про него ничего больше не слышал.

– Ты тут как? – Срок мотаю.

– А за что?

– Долго рассказывать, Виталик… Подставили нас…

– Как это?

– Двое с зимнего этапа, ростовские… Сказали, что за бабки через начальника обо всем договорились… Что дадут нам спокойно уйти.

– А стреляли вы зачем? Тоже ростовские виноваты?..

– А это уже нервы… Как на охрану набросились, тут такое началось… Там же, в зоне, половина психов…

– Ладно, – огляделся Карагодин, – сейчас вон река поворот делает, там нас мои бойцы снимут…

– А давай я уйду, – вдруг по-детски улыбнулся Хмелик.

– Как это? – даже не понял Карагодин.

– А там, на повороте вот льдины сбились, я по ним, а…

– Куда ты уйдешь по реке? Утонешь…

– Утону, значит утону… Значит, судьба моя такая. Неужели в зону возвращаться? Мне за побег еще накинут.

Карагодин хотел спросить его, за какие грехи сидел он здесь, но не успел. Льдины уже вставали на повороте реки торчком, лезли одна на другую…

Бойцы, стоя на берегу, махали руками, примеряясь, как половчее снять командира со льдины. Чуть в стороне стоял красивый капитан Соболев с автоматом в руках. Вдруг он вскинул его и навел в сторону Карагодина. Ничего не понимая, Карагодин обернулся. И увидел, что Генка Хмелик уже перепрыгнул на соседнюю льдину и примеривается перебраться на следующую.

– Стой, – заорал Карагодин. – Пропадешь, идиот!

Хмелик даже не обернулся.

А в следующее мгновение Карагодин увидел, как капитан Соболев приник к автомату и аккуратно, как на стрельбище, выпустил длинную очередь. А потом увидел, как распростертое на льдине тело Хмелика перемалывают серые глыбы…

Он даже не понял, как бойцы вытянули его на берег. Подошел к Соболеву, который невозмутимо смотрел на него, и зло спросил:

– Зачем? Его можно было взять живым…

Соболев удивился:

– Зачем? Зачем таких брать живым?

– Это был пацан с нашего двора… Ему же лет было…

– Ошибаетесь, товарищ старший лейтенант, – спокойно поправил его Соболев. – Это не был пацан с вашего двора. Это был особо опасный преступник Геннадий Хмелик, организовавший коллективный побег из мест заключения. Потому что сидеть ему надо было пятнадцать лет. А знаете, за что? За то, что был главарем банды, которая врывалась в квартиры и резала всех подряд – женщин, детей, старух… Ему не дали «вышку» лишь потому, что сам он рук пачкать не желал. Только присутствовал и смотрел, как женщинам и детям режут горло…

Карагодин помотал головой, словно стряхивая наваждение, и спросил:

– А ростовские, которые побег организовали?

– Какие там еще ростовские? Они-то какое отношение имеют ко всем его злодеяниям? Это вам Хмелик наплел, что ли? Да, он был большой придумщик… Вот так он и на суде из-под расстрела ушел… Были там двое ростовских, только их в самом начале заварухи зарезали. Как думаете – кто?

Вечером того же дня полковник слушал доклад капитана Соболева.

– Значит, говоришь, они с одного двора были… А вообще, как он тебе? Работать может?

– Способен он, конечно, на многое. Только вот… Думает лишнее. О том, о чем в его профессии думать не надо бы. Если решит, что его используют или обманывают, сильно расстроится и начнет правду искать.

– Ну, это уже его проблемы. Правда – она штука такая, что радости от нее порой бывает немного.

1988–1991 гг.

Ворон

Вор в законе Ворон, а по паспорту Григорий Прохорович Варакушин, был родом из небольшого хутора, затерянного в лесах и болотах на стыке России, Украины и Белоруссии.

Крестьянской семье Варакушкиных Бог дал одних сыновей, пятерых. Двое старших готовились к срочной службе, потому семьями пока не обзаводились, а двое средних только что закончили семилетку, но кулаками и статью вполне сходили за взрослых мужиков. Поскребышу, книгочею Грине, шел двенадцатый год. Братья с родителями, богомольными добрыми людьми, от зари до зари горбатились на болотистых наделах, потом и мозолями добывая хлеб насущный. Богатства особого в семье не было, но и с протянутой рукой по миру не ходили.

Коллективизацию и раскулачивание в этих местах ретивые комиссары «учудили» как раз в тридцать третьем году, когда крестьяне вымирали от голода целыми семьями, а у живых порой не было сил по-людски похоронить умерших.

Утренней ранью, когда молочные туманы укрывают болота и заколосившиеся овсы, нагрянули в их дом люди с винтовками, в фуражках с красными околышами. От шума проснулся на сеновале Гриня и увидел сверху, как мечутся по двору куры и гуси, визжат под ножами в лужах крови свиньи, а его батяню и братьев со связанными за спинами руками красные околыши волокут к подводам, к которым уже привязаны обе их кормилицы – комолые пестрые коровы. Заорал он от страху и свалился с сеновала прямо на голову выходившего из хлева красного околыша.

– Гринюшкаааа, бегииии, рооодненькиииий! – повис над рассветным хутором крик его матери, и этот крик он навсегда унес в свою взрослую жизнь…

У самого забора схватил было его красный околыш, но тут в того мертвой хваткой вцепился сорвавшийся с цепи пес Тишка.

Гриня перемахнул через забор в сад, из сада в зацветающую картошку, там метнулся в укрытые туманом овсы и упал без чувств под куст конского щавеля, вымахавшего на проплешине в два его роста.

Почти сутки пролежал он без движения в овсах и, не зайдя на разграбленное родимое подворье, побрел куда глаза глядят…

Опустевшие в тот голодный год украинские шляхи к зиме привели его в богатый город Харьков, бывший в то время столицей Украины. Помыкавшись здесь с протянутой рукой, Гриня примкнул к подростковой банде, промышлявшей мелким воровством на вокзале и базарах. Через два года он стал ее вожаком. Вот тогда-то за черный как смоль чуб и особый дар освобождать фраеров от карманных часов, перстней, колец и всего прочего, что блестит, получил он у взрослых урок кличку Воронок.

Время шло, и Воронок превратился во взрослого Ворона. Как-то на «гастролях» в Киеве один уркаган с дореволюционным стажем доходчиво объяснил ему: воровать у граждан – дело последнее. Воровать надо у государства, так как государство само – самый большой грабитель, ибо во главе его стоят самые крутые паханы, которые все добро, нажитое простым людом, все богатство страны только со своими однопартийцами и делят. С тех пор повзрослевшая банда завязала с «раздеванием» фраеров и переквалифицировалась на государственные магазины, продуктовые склады и торговые базы. Милиция Харькова с ног сбивалась, но дерзкие ограбления следовали одно за другим. Ворон считал, что мстит красным околышам за свою разоренную семью. Все награбленное шло в воровской общак. А еще Ворон люто расправлялся с отступниками от воровских законов.

Время от времени кто-то из харьковских урок «залетал» в зону, и от них пошел гулять по ГУЛАГу слушок о фартовом харьковском жигане по кликухе Ворон. Как водится, слушок обрастал фантастическими подробностями его воровских подвигов. Но в конце концов его взяли. Подельников Ворон не заложил, никаких бумаг не подписал. Ему влепили семь лет и отправили в Воркуту.

Зона баклана с громкой воровской славой встретила сдержанно. Королем зоны был здоровенный армянин-глиномес, карточный шулер из Сухуми по кличке Арно Туз. Ворон стойко перенес обязательную для баклана «прописку» и издевательства спаянной кавказской шоблы Арно, от которой больше всего с благословения вертухаев доставалось доходягам политическим. Держался Ворон замкнуто и власти Арно над собой не признавал. Тот решил поставить строптивого новичка на «четыре кости», и тогда Ворон на виду у всего барака точно рассчитанным движением всадил ему в солнечное сплетение заточку из оленьего рога. Зэки при виде мертвого Арно оцепенели от ужаса, но быстро опомнились и понесли по кочкам кавказскую шоблу. На другой день вертухаи свезли за зону на подводах шесть трупов и закопали их в вечно мерзлую воркутинскую землю.

Ворону добавили еще восемь лет и отправили по этапу в лагерь на заполярной горной реке Собь. С этапа он бежал, воспользовавшись жуткой пургой, бушевавшей несколько дней над Полярным Уралом. Река к тому времени еще не стала, и он, соорудив плот, сплавился на нем до Лабытнанги. Там через ссыльных поселенцев с Украины ему удалось достать документы на имя местного жителя и наняться пастухом оленей в ненецкий колхоз. За зиму на парной оленине, рыбе и полярных куропатках Ворон раздался вширь и вошел в полную мужскую силу: рост под сто девяносто, косая сажень в плечах и пудовые кулаки.

Но и они не помогли, когда его вычислили. Потом был свердловский этап, червонец за побег и ходка на дальняк, в Магадан. Туда уже дошли вести о «подвигах» харьковского уркагана. Признанные воровские авторитеты сочли за честь скорешиться с уркой, замочившим в Воркуталаге ссучившегося Арно Туза, и отвели ему место на нарах у окна. За приверженность воровским традициям лагерные паханы уже через два года произвели Ворона в воры в законе.

В магаданской зоне в ту пору был на отсидке народ самый разный. Один сумасшедший поп, мотавший срок еще с ленинских времен, раскрыл Ворону великую тайну: над человеком есть только двое судей – Бог и он сам.

Когда дошла весть о вторжении фашистов, ГУЛАГ забурлил страстями. Война примирила всех: вертухаев, политических и уголовников. Все рвались на фронт. После битвы под Москвой по ГУЛАГу пронесся слух, что бывший зэк генерал Рокоссовский набирает зэков в штрафные батальоны. Ворон написал заявление. Лагерное начальство радо было избавиться от отпетого рецидивиста, якшающегося с политическими, и включило его в списки штрафников первым номером.

В новогоднюю ночь под сорок третий год штрафбат, где оказался рядовой Варакушин, прямо с марша бросили на прорыв немецкой обороны на Ельнинском плацдарме. По оттаявшей во время оттепели болотине штрафники вплотную подползли к немецким окопам и под огнем наших батарей пошли врукопашную. Резались молча. Опешив от незнакомой тактики боя и от их звериной ярости, немцы в панике бежали. Штрафники на их плечах ворвались во вторую линию окопов. Резня там продолжалась до утра. Когда рассвет открыл поле ночного боя, выяснилось, что от батальона остался двадцать один штык.

– Где комбат и командиры рот? – спросил подъехавший комдив.

– Всех начальников выбили фрицы еще на первой линии.

– Кто же вас на вторую линию привел?

– Он, – показал пожилой штрафник на окровавленного Ворона, сидевшего в стороне.

– Ранен, солдат? – подскочил к нему полковник.

– Нет, – поднялся Ворон. – То кровь чужая…

– Жаль, – огорчился комдив, протянул ему фляжку со спиртом. – Я б тебя тогда на законном основании в разведбат забрал…

За этот бой Ворон получил орден Красной Звезды, что у штрафников было большой редкостью.

Потом штрафников бросали на прорывы – под Гжатск, Псков, под Великие Луки. В деревне Поречье, что под Великими Луками, в ночной рукопашной схватке Ворон напоролся грудью на эсэсовский тесак. Уезжать в тыловой госпиталь он отказался, и его поместили в дивизионный медсанбат. Там Ворон сразу же запал на молоденькую медсестру, раскосую казашку из Гурьева. И она не устояла перед красивым русским парнем. Целый месяц провалялся Ворон в госпитале, отогревая возле нее свою промороженную душу.

После выписки, теперь уже на полном законном основании, комдив направил его в дивизионный разведбат. С такими же забубенными головушками – фронтовыми разведчиками – ползал он на брюхе по немецким тылам: доставал «языков», взрывал мосты. А по возвращении хоть на час летел в медсанбат к своей казашке, обещавшей родить ему после войны косоглазого сына.

Под городом Перемышлем немцы обошли дивизию с флангов и совершили рейд по ее тылам. После ожесточенных боев положение выправилось и, пользуясь затишьем, Ворон полетел в медсанбат… Пожилой санитар показал ему сложенные во дворе трупы и пояснил:

– Ворвался фриц, всех раненых и лекарей-мужиков зараз перебил, а потом уж и лекарок… Но поперву ссильничали лекарок, псы шелудивые.

Ворон поцеловал растерзанную свою косоглазенькую и укрыл ее наготу плащ-палаткой. В ту же ночь, взяв с собой только финку, он уплыл по болоту на немецкую сторону. Сутки провел Ворон в вонючей жиже какой-то протоки, высматривая добычу. При приближении немцев уходил в жижу с камышовой трубкой в зубах. А на следующую ночь перерезал финкой глотку закемарившему в окопе перед штабным блиндажом часовому и вошел туда. Глотки семи спящих эсэсовских офицеров распластала его финка, а восьмого, полковника с Железным крестом, Ворон оглушил кулаком и, затолкав ему в рот кусок портянки, утянул в болотину, прихватив с собой офицерские планшеты… Через полчаса немецкая артиллерия начала такую обработку болота, что комдив, ставший к тому времени генералом, несказанно удивился:

– С Ельни такой «симфонии» не слышал!

Еще больше удивился генерал, когда командир разведбата доставил ему оглохшего сержанта Варакушкина и немецкого полковника, обладателя Железного креста с дубовыми листьями.

Полковник оказался крупной штабной птицей из Берлина, а в размокших немецких планшетах нашли важные документы. Комдив лично приколол Ворону очередной орден, недавно введенную солдатскую «Славу» третьей степени, и снова угостил его спиртом из своей фляжки.

На Дунае, уже в Австрии, на разведбат навалились превосходящие его по численности вдвое власовцы, прорывавшиеся к американцам на Запад. Поняв, кто перед ними, мутной злобой налилась фронтовая разведка, но и тем русским, одетым в куцую немецкую форму, терять было нечего – плена для них не существовало. Среди сбегавших к Дунаю одичавших виноградников полыхнул такой неистовой, беспощадной лютости рукопашный бой, которого Ворон не помнил за всю войну. После этой бойни комдив приколол к окровавленной изодранной гимнастерке контуженного Ворона «Славу» второй степени и молча, по-братски обнял его.

Войну Ворон закончил в Вене, но впереди еще была война с Японией. И снова ему пришлось ползать на брюхе по тылам, брать «языков», проводить диверсии на коммуникациях противника. Но та война закончилась быстро.

Однако в Харькове, куда он вернулся, демобилизованного вора-рецидивиста сразу же взяли на карандаш. Ворон твердо решил завязать со старым. Он поступил работать каменщиком на тракторный завод и как герой войны получил небольшую комнатенку в бараке, обшарпанную, с обгорелой оконной рамой. Чтобы покрасить эту самую раму, Ворон попросил в заводской малярке литровую банку белил, в магазинах-то тогда белил днем с огнем не сыскать. С этой банкой белил его остановили в проходной.

В милиции его привели к мордастому майору по фамилии Скорый. Тот требовал сдать банду, которую якобы сколотил Ворон. Сдавать Ворону было некого, и уже через две недели рецидивисту Варакушкину впаяли червонец и отправили в Каргопольлаг.

Послевоенная зона резко отличалась от довоенной. Штрафбатовцы, познавшие на войне вкус крови, но не прижившиеся на воле, теперь снова возвращались на нары. Мокрые разборки стали обычным делом. Заправляли в Карлаге воры в законе, отошедшие за войну от воровских традиций, так называемые ломом подпоясанные и отколотые. Они и Ворона поначалу ломанулись подмять под себя. Ему снова пришлось кулаками утверждать свой статус вора в законе. Но беспредельщики не унимались, и Ворону, чтобы всегда иметь под рукой оружие, пришлось на животе сделать подкожную пазуху для заточки.

В пятьдесят первом году «ломом подпоясанные» подбили зэков на массовый побег. Напрасно Ворон пытался образумить людей. Разоружив охрану, в побег тогда ушли сто восемьдесят человек. Когда пляшут все – пляши и ты… Ворон тоже ушел, но сразу же за колючкой откололся от основной массы и с двумя московскими ворами в законе, знакомыми еще по штрафбату, залег в тайге. Участь остальных бежавших была предрешена – на реке Онеге их разбомбила авиация, а остатки были выловлены и расстреляны.

В тайге Ворон с московскими скрывался три месяца, полагая, что на них объявлен всесоюзный розыск. Когда немного затихло, сначала перебрались в Иркутск, а через год в Москву, где у его спутников были связи и кореши. Они помогли Ворону прописаться и купить дом в Подольске.

Надо было решать, как жить дальше. Решил так: назад, в неворовскую жизнь, дорога ему отрезана. Сколотив банду из местных блатарей, снова принялся брать торговые базы и грузы на железных дорогах. Имея опыт фронтового разведчика, он теперь разрабатывал хитроумные операции. Так продолжалось восемь лет…

В шестьдесят втором, проходя по Кузнецкому Мосту, он случайно увидел майора Скорого из харьковской уголовки, правда, теперь он был полковником московской милиции. На его груди красовался целый «иконостас», но особенно Ворона удивили два ордена Славы. «Если в сорок седьмом мусор был майором, значит, войну он пахал офицером, – размышлял он. – Но офицерам „Славу“ не давали… И колодки на орденах что-то больно знакомые…»

Подольская братва дала Ворону наколку на полковничью квартиру. Ограбление он подготовил, как опытный вор-шнифер, хотя квартирами сроду не занимался. Взял ее он по осени, убедившись, что полковник выехал на дачу. В забитом норковыми шубами шкафу Ворон нашел парадный мундир с «иконостасом». У него задрожали руки, когда он увидел номера орденов Славы. Это были его, политые кровью и потом, солдатские ордена.

«Тогда, в Харькове, мусорок оприходовал мои „бебехи“ в свою пользу», – понял Ворон.

В сейфе еще находилась коробка, набитая деньгами, несколько сберегательных книжек, почти на сто тысяч рублей – на предъявителя, и драгоценности.

«А мусор-то, волчара позорный, власть свою советскую, как корову, доит», – присвистнул Ворон.

Прихватив все, Ворон покинул квартиру, оставив большой плевок на парадном фото полковника. Сберегательные книжки с рублями он отдал в воровской общак, а ювелирку, бриллианты, золотишко и свои фронтовые «бебехи», запаяв в молочный бидон, закопал в лесу.

Взяли Ворона через год, впаяли по совокупности пятнадцать лет. Сначала сидел во Фрунзе, а потом, после неудачной попытки побега, ему добавили еще и увезли на станцию Харп, на ту самую заполярную реку Собь, по которой он сплавлялся до войны еще безусым жиганом. Зона в Харпе уже знала о Вороне, поэтому обошлось без разборок и поножовщины. У уголовных авторитетов, как у ученых академиков: полжизни работаешь на имя ты, потом имя работает на тебя.

В семьдесят восьмом с воли пришла малява о том, что с весенним этапом придут на зону три московских блатаря-мокрушника по его, Ворона, жизнь… Заплачено им, мол, за нее серьезными людьми. Он сразу догадался – Скорый пас его, боясь, что он заговорит и расскажет, что в квартире его тогда нашел.

Когда по весне пришел этап, он наметанным взглядом сразу вычислил ссученных блатарей, всех троих. Одного пришлось ему самому завалить заточкой из напильника, отморозок уж больно напролом, буром пер… Двое других на правеже бухнулись перед авторитетами на колени: приезжал, мол, в СИЗО серьезный ментовский полковник, обещал от сто второй мокрушной статьи избавить и срок пересмотреть, если Ворона по-тихому на зоне замочат…

– Ноги тебе надо делать, Ворон, – сказал тогда пахан зоны, старый вор по кличке Нафт. – Не выпустят тебя мусора отсюда, уроют.

Но бежать в ту пору было не так-то просто. Выручили московские кореши – по неведомым Ворону каналам устроили они ему перевод в Ухталаг. Там жить можно было, хотя Ворона стали уже донимать болезни и хвори… В восьмидесятом году зэки в Ухталаге взбунтовались. Проломили кирпичом голову хозяину зоны, полковнику по кличке Барон, и взяли заложников. Бунт быстро утихомирили, а за проломленную голову Барона притянули к ответу двух молодых воров.

«Пропадут желторотые, – вдруг подумал Ворон и неожиданно для всех взял вину на себя. – Мне, чахоточному, так и так гнить здесь, а они, может, еще жизнь увидят…»

Барон был мужик порядочный, он хоть и знал, кто ему кирпич на голову опустил, но за такой поступок зауважал Ворона и не настаивал на большом сроке. Накинули Ворону еще пять лет и по ходатайству Барона оставили его на зоне.

Авторитет Ворона у зэков после того случая стал непререкаемым. Воры выбрали его хранителем общака и патриархом – судьей зоны. Судил он хоть и строго, особенно за стукачество, крысятничество и отступничество от воровских законов, но всегда по справедливости.

После восемьдесят пятого года жизнь в стране стала круто меняться, но за колючую проволоку долетали лишь разрозненные слухи, из которых невозможно было составить полной картины происходящего. Впрочем, Ворон и не пытался понять, что такое перестройка, ускорение и гласность. Его здоровье резко ухудшилось, открылся туберкулез. Сам Ворон понимал, что земная его жизнь заканчивается, и с философским спокойствием ждал своего смертного часа.

«Всю жизнь по зонам, а вот лежать на тюремном кладбище с насильниками и мокрушниками чего-то мне неохота, – иногда думал он тоскливо. – Да жизнь не кино – обратно не перемотаешь».

Оживлялся Ворон лишь тогда, когда по другую сторону колючей проволоки появлялись дети охранников и вольнонаемной лагерной обслуги. Часами он мог, не шелохнувшись, сидеть у окна, наблюдая за их играми и проделками. По ночам на него стала вдруг наваливаться стариковская маета. Наглотавшись чифиря, лежа на своих паханских нарах, он мысленно прокручивал всю свою жизнь, и чаще всего память уводила его в далекие годы войны. Перед ним возникали как живые лица его фронтовых друзей-разведчиков и косоглазенькой казашки из Гурьева. Он живо, до родинки на теле, представлял детишек, не рожденных ими, и особенно внуков от тех своих не рожденных наследников. В грязном, пропитанном мерзостью бараке по ночам ему стали вдруг мерещиться их звонкий смех и голоса.

Еще он думал, могла ли его жизнь сложиться иначе, и ничего придумать не мог. Вспомнил он и сумасшедшего попа, который сказал ему, что над человеком есть только двое судей – Бог и он сам. Насчет Бога он придумать ничего не мог – если встанет перед ним, тогда и узнает, что он про раба своего Ворона думает, какой приговор ему вынесет…

А вот сам о себе он много чего думал. Например, чего он так всю жизнь за воровские законы стоял. Ведь и их не с неба спустили, а насильники, жулики и убийцы придумали, чтобы самим друг друга поменьше резать да мусорам сдавать. Вот и вся польза от этих законов… И молодым ворам на эти законы уже плевать – они свои устанавливают. Полковник Скорый, конечно, «оборотень» и сволочь, но ведь вел он себя чисто по-воровски: была возможность тайно от своих же ментов – крал у того же государства, что и Ворон, подставлял под ножи и пули невинных фраеров, с которыми по воровским законам можно творить что угодно… Так что ничуть он был не хуже его, Ворона, подельников. Да и его самого. Не лучше, конечно, но такой же…

Наверное, ночные эти мысли не проходили зря. Окружение Ворона скоро заметило, что старик сдал, размяк, в судьи уже не годится – беспрекословности и жестокости в нем нет. «Не дотянет старый Ворон до весны», – толковали простые зэки меж собой. Но молодым беспредельщикам весны ждать было уже невмоготу, они давно уже думали, как подмять зону под себя, и ночью кашляющего Ворона быстро придушили подушкой. Истерзанный болезнями старик почти и не дергался. На следующий день в зоне был уже другой патриарх.

И никому не было дела до того, что в последнее время Ворон все чаще раскаивался в своих скорбных делах и очень жалел, что ему придется умереть здесь, в зоне, как паршивой собаке, и еще думал про себя: «Не по-людски ты жил… Не по-людски…»

А пожалело о смерти Ворона только начальство колонии, потому что с новым паханом здесь можно было ждать больших неприятностей.

1989–1991 гг.

Под наркозом

Все необходимые процедуры уже были закончены, оставалось только дождаться утра, когда за ним придут и на каталке повезут в операционную. А уж там как сложится. Врачей беспокоило его сердце – выдержит ли оно длительный наркоз…

Виктор Иванович Казанцев лежал в палате, уставившись в потолок, ни о чем не думая. Что думать о том, что будет после, если не известно, а будет ли оно вообще? Заснуть никак не удавалось, хотя иногда он и погружался в беспокойное забытье, из которого его выдергивали какие-то воспоминания из прошлой жизни. Вот от них почему-то деться было некуда, видимо, человек так уж устроен, что не может перед каким-то роковым событием не прокручивать свою жизнь вдоль и поперек.

Вдруг из небытия выплыла утонувшая в яблоневых садах рязанская деревня, стоящая на берегу неспешной, но омутовой реки Прони. Покосившийся деревянный дом с подгнившим полом, по которому ползали голопузые двойняшки послевоенного образца.

У русской печки застыла со скорбными глазами Богородицы мать, прижимающая к себе белоголового Витьку, родившегося перед самой войной. Заросший щетиной, с нечесаной головой отец, звякая двумя медалями на сношенной до бахромы гимнастерке, выдергивая из горлышка зеленой бутылки пробку, дрожащей рукой наливал в граненый стакан мутный самогон.

Скривившись, он залпом выпивал его и, занюхивая коркой засохшего хлеба, орал во все горло:

– Не-а, ты мне ответь, мать… Я всю войну на передке, а он всю войну в тылу с санитарками проваландался, а хоромину старики ему отписали!.. Это справедливо, да?.. Ты мне ответь! Ответь, мать!

В такие минуты Витьке хотелось скорее улизнуть на улицу. Он уже наслушался о смертной обиде вечно пьяного отца на своих умерших в войну родителей и на старшего брата Василия, которому те отписали перед смертью свой добротный каменный дом.

– Окстись, Иван, брат он тебе родной, – тихим голосом урезонивала его мать. – У Василия восемь душ, мал мала меньше.

– Положил я на них!.. – еще больше распалялся отец. – Я на передке Расею защищал, а он…

Витька знал, что будет дальше. Пьяный отец вырвет из забора кол и бросится на подворье старшего брата рассчитаться за обиду. А потом два его младших брата, близнецы Павел и Петр, оставшиеся жить с покладистым и трудолюбивым Василием в родительском доме, притащат отца домой и аккуратно уложат на пол, где тот будет храпеть и материться во сне до утра.

Но как-то раз в начале осени сын старшего брата Василия Санька попался объездчику на колхозном морковном поле. По указанию местного и очень уж бдительного и строгого районного отдела народного образования должен был, в назидание другим, состояться суд, чтобы Саньку на законном основании исключить из школы. Узнав об этом, отец даже пить бросил. А накануне взбудоражившего деревню события он отозвал Витьку в сад и, показав ему трофейную губную гармошку, на которую у того давно глаз горел, сказал, что отдаст ему «эту музыку», если он на суде над Санькой прилюдно скажет то-то и то-то…

– Дети, – свистящим шепотом открыла судилище высоченная Марь Ванна – директор школы, героическая, но абсолютно бескомпромиссная женщина сталинской закваски, – говорите без утайки все, что вы знаете об этом расхитителе социалистической собственности и враге народа, – ткнула она пальцем в съежившегося от страха Саньку.

Ребятишки о тихом, застенчивом Саньке ничего плохого не знали. Не понимая, что хотят от них взрослые, они испуганно шушукались меж собой. В классе стоял гул, как в пчелином улье.

Марь Ванна вытянулась во весь свой гренадерский рост, одернула поношенный пиджачок и, вознеся к потолку левую руку – правую она оставила на войне, – провозгласила окопным басом:

От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви!..

Дети с перепугу так и замерли с открытыми ртами.

– Марь Ванна, – встал тогда из-за парты Витька, – а Санька наш на сборе колосков сказал, что товарищ Сталин без порток всех оставил.

Тишина наступила такая, что было слышно, как в стекла бьются осенние мухи.

– Ты это сам слышал, Казанцев? – трагическим шепотом спросила Марь Ванна.

– Сам, – глядя в окно, ответил Витька.

Вечером того же дня из райцентра приехали два мордатых милиционера. Долго допрашивали Саньку и Витьку и их родителей, дали пацанам подписать какую-то бумагу, а потом увезли Саньку на мотоцикле с собой. А отец вручил Витьке заветную гармошку. Мать же, когда он хвастался ей «этой музыкой», только плакала.

Через полмесяца в областной газете появилась статья о мужественном поступке пионера Виктора Казанцева и его отца, героя-фронтовика, которые, невзирая на родственные связи, помогли органам НКВД разоблачить злостного расхитителя социалистической собственности и «врага народа» Александра Казанцева.

Витькин отец после статьи летал по округе гоголем. У деревенского магазина кричал с пьяных глаз, что скоро выведет на чистую воду главного «врага народа» и врага колхозного строя своего старшего брата Василия. Глухой осенней ночью, когда пьяный Иван брел огородами домой, его встретили близнецы Павел и Петр. Тот по обыкновению выломал из ближайшего забора кол и бросился на них. В завязавшейся злой драке кто-то из близнецов угодил ему кулаком прямо в висок. Иван Коробов упал и больше уже не встал.

Подозрение в его убийстве, разумеется, пало на старшего брата Василия. Скоро милиционеры увезли его в тюрьму, и в деревне больше никогда о нем не слышали.

Власти властями, а деревня рассудила по-своему – с Витькой никто теперь играть не хотел, от него отворачивались, как от заразного, даже в школе. Павел и Петр завербовались на шатурские торфяные разработки, но семьи братьев Василия и Ивана поддерживали как могли. Видимо, так они решили на семейном совете. Ни в чем не повинная Витькина мать почернела лицом. Деревенские стороной обходили их дом. Так оказались они вдвоем среди чужих людей, никому не нужные. И никого, кроме матери, у Витьки тогда не было.

В крещенские морозы мать, поняв окончательно, что жить так долго не сможет, а Витька после ее смерти пропадет, подалась с ним прямо в столицу.

В Москве ей удалось устроиться домработницей к очень важному железнодорожному генералу. Своих детей у него не было, и они с супругой всю нерастраченную любовь обратили на смышленого сынишку своей прислуги. Через год генерал устроил Витькину мать на ткацкую фабрику и добился для нее койки в общежитии. Потом уже Витька понял, что мать мешала генеральской чете чувствовать себя как бы его, Витьки, родителями. Лишняя она была в генеральском доме.

Часто общаться с матерью, к радости генерала и его жены, у Витьки потребности не было. Жил он теперь среди редкостной антикварной мебели, вывезенной железнодорожным генералом из поверженной Германии, среди старых картин в массивных золоченых рамах, красивого мейсенского фарфора, и вся предыдущая деревенская жизнь с ее горестями и печалями быстро выветрилась из его молодой головушки. Наверное, и мать он не любил навещать потому, что она напоминала ему о чем-то стыдном и глупом, что было связано с отцом, двоюродным братом, которого он и вспомнить теперь не мог…

Когда вырос и по генеральской рекомендации поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта, то стал уже стыдиться своей родительницы. И никогда не знакомил ее с друзьями и девушками, которые у него появились. Зачем? Ничего не изменилось и потом, после того как он, благодаря связям генерала, продолжил свое образование в Высшей партийной школе, а затем и в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Правда, заняв кабинет на Старой площади, помог ей получить квартиру и как-то устроил в больницу. Где она, кстати, и умерла. На жизни и деятельности ответственного работника Виктора Ивановича Казанцева ее смерть никак не сказалась…

И вот теперь, в ночь перед утром, которое, как считали и врачи, и Казанцев, может обернуться и смертью, вдруг выплыла из небытия забытая, казалось бы навсегда, рязанская деревня. И он в женщине с выплаканными глазами, стоящей одиноко у развалившегося деревянного дома, узнал свою мать.

– Ты не бойся, сынок, – вдруг негромко сказала она. – Все у тебя будет хорошо.

– Кто ж его знает, – запнувшись, ответил он. – Говорят, сердце может не выдержать…

– Ничего, ты главное не бойся… И не переживай, тебе сейчас нельзя.

– Не переживай…

– Я же знаю, ты сейчас будешь вспоминать отца, Саньку, гармошку эту проклятую… Начнешь себя корить, мучить. Не надо, сынок.

– А разве я не виноват? Из-за меня тогда столько людей пострадало.

– Так ты ведь тогда совсем ребенком был. Еще ничего не понимал.

– Что-то уже и понимал…

– Да нет, просто время было такое, люди… Мало ли что ребенок из-за игрушки сказать может? Это взрослые должны понимать… А они вон тогда что удумали…

– А ты?

– Что я?

– Ты ни разу на меня не разозлилась? Ни разу не захотела наказать? Ведь из-за меня на тебя вся деревня волком смотрела?

– Ну как же я могла? Ты же сын мой.

– А отец? Его ты тоже за все простила?

– Его – нет. Он передо мной на всю жизнь виноват. Я бы и ушла тогда с тобой от него, да некуда было…

– Мам…

– Что, сынок?

– А меня ты простила?

– Да я тебя никогда и не винила ни в чем. Жалела только очень, когда на тебя все ополчились. Как сердце выдержало – не знаю. Наверное, потому что понимала – пропадешь ты без меня. Думала только, как тебя спасти, на ноги поставить, а там уж…

– Да я не про тогда… Я про… Про потом… Когда я у генерала жить остался, а ты ушла… И потом… Мы же не виделись годами…

– Ну что поделаешь, сынок, так сложилась жизнь. А тобой я только гордилась всегда… Всегда. Вот и все, сынок. Это самое важное…

В день выписки, когда Виктор Иванович был мыслями уже далеко от больницы, в палату заглянул хирург, участвовавший в операции. Пожелав здоровья, он вдруг сказал:

– Не знаю, стоит ли вам говорить… Но во время операции был момент, когда нам показалось, что все – сердце уже не запустится… Не знали, что делать, а оно вдруг заработало. Просто чудо какое-то! Наверное, там, наверху, на небесах, есть кто-то, кто за вас похлопотал… Не знаете, кто?

– Кто ж его знает, – пожал плечами Казанцев.

– Это хорошо, когда есть кто-то такой, – задумчиво сказал врач. – Не всем это дано. Вам здорово повезло.

Когда хирург ушел, Казанцев подумал, что надо съездить на могилу матери, где он не был с похорон. Но прошло время и, погрузившись в повседневные дела и суету, он так и не выбрался. Как-то все было не до того. Находились дела поважнее…

1992 г.

Злодейство

Уже в сумерках Игнат Васильевич Зарубин, бывший начальник Горайского УгРо, а ныне, по преклонному возрасту, обыкновенный участковый инспектор, возвращался домой из городской бани. Подходя к двухэтажке из серого силикатного кирпича, на фронтоне которой нахально красовалась неоновая вывеска: «Супермаркет. Бизюкина и компания», он кстати вспомнил слова не то Петра Первого, не то Суворова: «После бани продай подштанники, но выпей».

«Не прихватить ли домой бутылочку?» – задумался Зарубин и повернул к двери «супермаркета», который на самом-то деле был заурядным окраинным магазином, где продавалось все, начиная от маргарина и школьных тетрадей и кончая одеждой местного производства и «самопальной» захолустной водкой.

Кинув взгляд на прилавок, Зарубин сразу направился в хозяйский кабинет:

– Ты уж, Ксюша, сгоноши мне по старой памяти бутылочку настоящей казенной, – сказал он дебелой крашеной блондинке неопределенных лет, Ксении Бизюкиной.

– Что для хорошего человека не сделаешь… Для тебя, Васильевич, всегда найдется бутылочка московской «кристалловской». Привезла из столицы для себя, но по старой дружбе, – засмеялась Бизюкина и скрылась в подсобке.

Оставшись один, Зарубин по неистребимой привычке опера глянул в окно во двор магазина, скрытый от улицы высоким деревянным забором. Там стоял с погашенными фарами мерседес, а рядом черный джип-чероки. В освещенном салоне джипа сидели трое и разговаривали. Одного из них он узнал сразу – Ломакин, заместитель главы местной администрации, молодой да ранний, одновременно делающий карьеру и сколачивающий капитал. А с ним кто?.. Ого, тамбовские «быки» – Мокей и Мерин! И номер на джипе тамбовский.

«Хорошая компания у нынешней власти! – усмехнулся Зарубин. – Вот ты, старый хрен, всю жизнь с бандитами провоевал и даже на паршивый жигуль не заработал. А Мокей уже на американском чероки разъезжает, хотя вернулся с зоны полгода назад…»

Впрочем, подумал Игнат Васильевич об этом без злобы, ведь за последние годы он привык уже ко многому. И давно уже перестал по каждому поводу желваки катать и кулаки сжимать.

Между тем Ломакин протянул «быкам» полиэтиленовый пакет. Те что-то достали из него…

«Мать честная! – покачал головой Зарубин. – Стволы!..»

Больше он подумать ничего не успел, потому что из подсобки вернулась с бутылкой «Кубанской» хозяйка «супермаркета». Расплачиваясь, Зарубин тем не менее краем глаза успел заметить, что джип с тремя пассажирами выехал из магазинного двора. Проходя мимо ворот, он по привычке глянул на свежий след: резина фирменная, с шипами, а сход-развал передних колес не отрегулирован – протекторы стесаны снаружи.

Уже дома, выпив и закусив, устроившись на диване перед телевизором, в котором ломались какие-то отвязные девицы, Зарубин стал размышлять о том, что увидел случайно во дворе «супермаркета». То, что Ломакин, какой-никакой, а представитель власти, вместе с бандитами какие-то совместные дела ведет, его ничуть не удивило. Потому что он все про Ломакина знал, в свое время все его невеликое прошлое изучил.

Поступив в Высшую комсомольскую школу, Ломакин близко сошелся в Москве с курсантами, прошедшими Афганистан.

От них пахло порохом, мужской силой и уверенностью в своей избранности, которой не хватало ему, избалованному сыну партийного работника. Но комсомол, а с ним и ВКШ вскоре приказали долго жить. Прежде чем разъехаться кто куда, Ломакин обменялся телефонами с самыми перспективными, на свой взгляд, курсантами, про которых сразу было ясно – эти в новой жизни не пропадут. И некоторые из них действительно стали сильными людьми в столице.

В стране грянула торопливая приватизация. В своем городе Ломакину с помощью связей отца удалось приватизировать цементный завод, мясокомбинат и рынок. Конкуренты из бывшей номенклатуры и уголовная братия решили, что у него мохнатая лапа в Москве, и связываться с ним не стали. Больше того – двинули замом главы администрации. Скоро Ломакин посадил начальником угро своего двоюродного брата. И стал прибирать к рукам самые лакомые куски города и района. Для того чтобы убедить конкурентов быть посговорчивее, он пользовался услугами отморозков, которые могли учинить что угодно – погром, пожар, могли избить до полусмерти, изнасиловать жену или дочь. Но вот где-то полгода назад нашла коса на камень. На месте православной воскресной школы Ломакин задумал построить торговый центр. Однако настоятель храма отец Афанасий уступать землю под школой не хотел, и никакие уговоры и угрозы на него не действовали. Мало того, война со священником вызвала неудовольствие в областном центре, и Ломакину тихо посоветовали умерить аппетиты. Тот вроде бы отступил и затих. Правда, Зарубин был уверен, что отступил он лишь на время и выжидает удобного момента.

Отца Афанасия Зарубин помнил еще озорным парнишкой Генкой Паниным с самой хулиганской окраины города. Но именно озорным, дерзким. В нем от рождения не было той безжалостной злобы волчонка, которая так свойственна малолетней шпане. То ли Бог, то ли случай уберегли его от воспитательной колонии для несовершеннолетних, и Панин благополучно убыл в армию. Домой он не вернулся. Зарубин слышал, что после службы в горячих точках он подался в духовную семинарию, но сначала в это даже не поверил. Поверить пришлось позже, когда Панин вернулся в родной город уже в качестве настоятеля храма отца Афанасия.

Вернулся он в самое отчаянное время, когда в городе взяли власть попрятавшие уже ненужные партбилеты партийные аппаратчики и местная братва. Афанасию для попечения достались их бесчисленные молчаливые жертвы, уже ни на что в этой жизни не надеющиеся. И для всех он находил доброе участливое слово, многим помогал, чем мог. А потом пошел слух, что крещенные им ребятишки болеют куда меньше других, и потянулся к нему народ и из других городов. А потом перехлестнулись его пути и с уголовной братвой. То просили его кровавую разборку между своими предотвратить, то отпеть отправившегося в мир иной другана… Дальше – больше: с просьбами помочь разобраться в щекотливых делах с конкурентами стали к нему обращаться и бывшие партийные секретари, ставшие банкирами, бывшие директора заводов, ставшие их хозяевами, городские власти и даже милицейское начальство. Отец Афанасий никому не отказывал, потому что любой мир считал делом богоугодным и правильным.

Откуда у него брались на это силы, Зарубин понять не мог. Но ведь находились. И в какой-то момент Зарубин ясно осознал, что без отца Афанасия город окончательно превратился бы в загон, где сильные помыкают слабыми без всякой жалости. А зачастую и без злобы даже – как помыкают бессловесными тварями. Отцу Афанасию удавалось разлившуюся в воздухе злобу хоть как-то утишить. Раз заговорили они об этом с Зарубиным, и батюшка с печалью сказал, что уповать можно на то, что все-таки опомнятся со временем люди, поймут, что нельзя так жить, как они живут… И еще пригласил Зарубина зайти на занятия в воскресную школу – посмотреть на ребятишек, послушать их звонкие голоса…

«С такими детками как можно веру терять? Они совсем другими растут. Я даже не столько от молитв, сколько от них сил набираюсь», – тихо признался он. И так это было сказано, что Зарубин решил в школу обязательно заглянуть.

А на рассвете следующего дня инспекторы патрульной машины ГАИ обратили внимание на большую собачью стаю, грызущую что-то в кювете. Когда милиционеры вышли из автомобиля и подошли ближе, увидели уже обглоданный собаками труп, в котором сразу опознали отца Афанасия.

Прибывшая на место преступления оперативная группа районного УгРо, с которой по старой памяти приехал и Зарубин, обнаружила в снегу, неподалеку от трупа, пистолет «ТТ». Осматривая обочину, Зарубин приметил след правого переднего колеса джипа, впечатавшийся в замерзшую мочу. С внешней стороны протектора резина была стесана, и во льду четко отпечатались следы шипов… Зарубин хотел рассказать об этом начальнику УгРо, возглавлявшему оперативную группу, но тот раздраженно отмахнулся:

– За ночь по трассе тысячи машин с шипованными колесами проехали, попробуй найди их теперь. И кто искать будет? У нас студенты юрфака следаками пашут.

Но Зарубин не отступал. И поведал майору о тамбовском джипе-чероки, о встрече тамбовских «быков» с Ломакиным. Он даже номер джипа собрался назвать, но майор как-то слишком пристально посмотрел на него, отвел в сторону и наставительно сказал:

– Дед, ты теперь участковый? Вот и следи за алкашами на своем участке. Или с ментовскими законами не знаком?

– Это с какими же? – буркнул Зарубин.

– Не совать нос туда, куда тебе не положено! – отрезал начальник УгРо и угрожающе добавил: – Если не хочешь остаться совсем без носа.

Сказал и пошел не торопясь к своим подчиненным, толпившимся у трупа.

Зарубин молча смотрел в его могучую спину и думал, что убийц отца Афанасия для блезиру поищут, конечно, но никого не найдут, а может, и найдут… да не тех. Под шумок «не тех» арестуют, потом освободят, а приостановленное производством уголовное дело навсегда похоронят в архиве. Брат брата, тем более номенклатурного, не выдаст, пусть и двоюродного.

Ближе к вечеру Игнат Васильевич зашел в пивной бар в центре города. Его держал местный уголовный авторитет Паша Колода, имевший четыре ходки в зону. Две из них в советские годы обеспечил ему, кстати, сам Зарубин.

Сев за столик в затененном углу, он прислушался к разговорам посетителей. В районном городке, как в деревне, новости сорока на хвосте носит. Все обсуждали убийство отца Афанасия. Говорили, что, мол, киллеры позарились на несметные церковные деньги, которые вроде бы накопил батюшка.

Зарубин и полкружки не выпил, как напротив него уселся громадным корявым пнем Колода. Вид у него был мрачный. Впрочем, когда он был другим? С самых юных лет от него так и несло опасностью. Зарубин допил кружку и посмотрел прямо в беспросветные глаза Колоды:

– Твоих детишек вроде бы отец Афанасий крестил?

– Он. Только если ты исповедовать меня пришел, то не по адресу обратился, – отрезал Колода. – Не наша братва попа замочила!

– А дети здоровые растут?

– Нормально растут. А что тебе мои дети? – нахмурился Колода.

– А то, что твои растут, а у святого человека Афанасия, который зла никому не сделал, наследник еще не родился, а уже осиротел.

– Ты опять на нас катишь? Я же сказал уже – не наши, – сжал зубы Колода.

– Между нами, Паша, по жизни счеты есть, и я не забыл об этом, когда шел сюда. Но пришел я по другому делу…

– Так говори – по какому.

– У нас, Паша, случилось злодейство. Злодейство, которое ни простить, ни спустить нельзя… А все к тому идет…

– А я-то тут при чем? Я в ментах не служу. Ваши законы не защищаю, – криво усмехнулся Колода.

– А я служу. Всю жизнь. Поэтому слушай меня внимательно. Вчера под вечер иду я из бани и вижу: во дворе «супермаркета» в джипе тамбовские «быки» Мокей и Мерин о чем-то базарят с Ломакиным… Знаешь такого?

– Знаю, конечно. А насчет тамбовских – точно? – насупился Колода. – Не путаешь, случаем?

– Проверил. Этот джип принадлежит Мокею. Номер: Тамбов, 634 РУС. И на обочине тоже…

– Какой обочине? – не понял Колода.

– На обочине, у которой батюшку нашли, в мерзлой моче отпечатался шипованный протектор этого джипа…

Колода смотрел на него своим беспросветным взглядом.

– Ну, что скажешь, Паша? Или помолчишь в сторонке?

– А скажу я вот что, – не торопясь сказал Колода. – С тамбовскими мы это дело перетрем. И если они на нашей земле попов валят почем зря, ответят. А вот с Ломакиным этим – извини. Тут не наше дело, не нам с ним и разбираться.

– А кому же? – как-то зря, просто от безнадежности, неожиданно даже для себя самого, выпалил Зарубин.

– А ты сам подумай, – хмыкнул Колода. – Помнишь, ты мне на допросах все советовал: «Подумай, Паша!» Вот теперь твое время пришло – подумать. Ты же всю жизнь в ментах, все ходы знаешь… Или не все? Вон… прокуратура для этого есть…

«А ведь прав Колода, прав», – устало думал Зарубин по дороге домой. Не его, Паши Колоды, это уровень. Но прокуратуре этот фрукт тоже не по зубам – уж больно круто он с областной властью завязан. И никто не знает, для себя Ломакин землю из-под воскресной школы выдирает с кровью или для кого-то, кому законы по нынешним временам и вовсе не писаны.

Тоскливо и погано было на душе у старого милиционера. Много он повидал на своем веку, и смертей немало, но эта последняя будто что-то надломила в нем. И тот выбор, который ему предстояло сделать, пугал его своей неизбежностью и неотвратимостью.

На следующий день по трассе в Тамбов промчались в метельной мгле три иномарки, под завязку набитые братвой.

Зарубин в это время копался в своем сарае, перебирал инструмент, какие-то старые вещи, а потом достал из застрехи пятизарядный карабин с оптическим прицелом. Девять лет назад сын-геолог выменял этот карабин у эвенков на три бутылки спирта с радиоприемником «Спидола» в придачу и привез в подарок отцу, любителю кабаньей охоты. Было это в его последний приезд… В тот же год сын пропал в саянской тайге. Чтобы не травить душу, спрятал тогда убитый горем Зарубин нераспакованный и незарегистрированный карабин под застреху и никогда оттуда не доставал. Тяжело вздохнув, он развернул полуистлевшую оленью шкуру, в которую было завернуто оружие, и стал чистить его от затвердевшей заводской смазки.

Тамбовская братва встретила своих коллег из Горайска в лесопосадке на десятом километре шоссе Тамбов-Москва. «Тамбов» не понимал, из-за чего взбеленился «Горайск», и застолбил экстренную «стрелку», поэтому братва нервничала и поминутно хваталась за стволы.

– Шлык, говорить есть за что! – крикнул в сторону тамбовцев Колода и направился с двумя «быками», держащими правые руки в оттопыренных карманах, навстречу их авторитету Гришке Шлыкову, по кличке Шлык. Со Шлыком тоже подошли два «быка», готовые в любой момент выхватить пушки и шмальнуть в любого, кто стоит на пути. Колода последний срок парился вместе со Шлыком на «особо строгом режиме» за Полярным Уралом, поэтому им не надо было долго обнюхивать друг друга.

– Твои, Шлык, «быки» Мокей и Мерин, у нас попа Афанасия по заказухе замочили, – сказал Колода. – Мочить друг дружку будем или без понтов и мочилова кинешь нам гнид?

– Попа Афанасия?! – вытаращил глаза Шлык. – Ну знаю я этого попа. Хоть из фраеров, а святой человек был.

– В Афгане воевал. В сербских окопах вшей кормил.

– Как говорится, земля ему пухом! – перекрестился Шлык и отвел глаза от Колоды. Он знал, что за почаевскими стоит солнцевская братва.

В случае кровавой разборки в этой лесополосе завтра в Тамбов слетятся солнцевские бригады из Рязани, Тулы, Калуги, из самой Москвы. Кровушка польется рекой. Рассчитывать «Тамбову» на помощь пиковых кавказцев – дохлый номер.

У солнцевских мирный договор с ними, и рвать его из-за тамбовцев они не будут. Разборка неминуемо перекинется в Москву, и завоеванное ими в кровавых схватках с другими группировками «место под солнцем» на столичных рынках вряд ли удастся удержать. А ответ за это на сходке тамбовских авторитетов держать ему, Гришке Шлыку. И приговор там один будет: пуля в затылок или удавка на шею… «Не обхохочешься! – зябко передернулся Шлык. – Пашка Колода, бес корявый, сечет расклад, потому и буром прет… С другой стороны, Мокей и Мерин нарушили воровской закон – попов не трогать. С полученных за заказуху баксов не отстегнули на общак… Мокей вообще отморозок. Человека замочить ему, что в сортир сходить. От отморозков, не признающих воровских законов, избавляться так и так придется. К тому же „шестерки“ стучали, что Мокей на его место в банде метит… Из Мерина, может, и вышло бы что путное, но раз пошел с Мокеем на мокруху да еще баксы на общак скрысил, какой тут разговор?..»

– Побазаришь с пацанами, Гришан, или решишь сам? – угрюмо спросил Колода.

Шлык переглянулся с «быками», озадаченными не менее его, и помедлив немного, спросил:

– Верняк, что они?..

– Паша Колода, как баклан-малолетка, приехал тебе понты кидать, Шлык? – повысил голос тот.

– Валите в свой Горайск, братаны, коли так, – сказал Шлык. – Остальное – дело не ваше.

– Не ожидал другого услышать, Гришан! – выдохнул Колода и, обняв Шлыка, крикнул своим: – Кина не будет, кенты, по домам!

Когда иномарки горайских братанов скрылись в снежной замети, Шлык подозвал банду и сообщил о причинах экстренной «стрелки». Угрюмые взгляды «быков» уперлись в Мерина и Мокея, жующего жвачку.

– Ну, поп… А если за него десять штук «зеленью» отстегивают? – ухмыльнулся Мокей, но на всякий случай передернул затвор автомата «узи».

За его спиной «бык», по знаку Шлыка, крякнув, как при рубке мяса, опустил на голову Мокея приклад «АКМа». Остальные сбили обмочившегося от страха Мерина и принялись месить его ногами.

Скоро несколько машин свернули с трассы в березовый перелесок, за которым начиналось поле с длинными скирдами соломы. Оттуда за ними наблюдала затаившаяся в сугробах волчья стая. По приказу Шлыка братва сунула в скирду Мерина и Мокея и вылила на солому четыре канистры бензина. Взметнувшийся над скирдой столб огня заставил волков выскочить в страхе из перелеска на поле. Порывы ветра доносили до них запах свежей человеческой крови, и этот запах заставлял голодных зверей повизгивать от нетерпения, скалить зубы и дыбить на загривках шерсть.

Иномарки потянулись по проселку назад, к трассе, а вслед им из метельной мглы летел леденящий душу протяжный волчий вой.

Поминки по священнослужителю Афанасию устроили в областном центре в архиерейских покоях. Явилась вся местная элита. Прибыли газетчики и областные телерепортеры. Пришли даже несколько человек из уголовной братвы во главе с Пашей Колодой, вырядившиеся по этому случаю в дорогие двубортные пиджаки.

Не успели выпить по первой и съесть по поминальному блину, как в покои вошел взволнованный служка и сообщил архиерею на ухо: только что найдено тело застреленного Ломакина. Пуля попала прямо в лоб. Видимо, работал снайпер-профессионал…

Новость, конечно, тут же разлетелась по залу. Все взволнованно зашушукались – смерть Ломакина обещала предстоящие большие перемены, которые неминуемо затронут и всех присутствующих.

«Ну, Зарубин, подумал так подумал!» – изумленно покачал головой Паша Колода, но говорить никому ничего не стал.

Владыка смотрел на заволновавшихся людей, которые думали теперь не о смерти отца Афанасия, не о смерти Ломакина, а лишь о том, что она, эта последняя смерть, принесет им самим. Только смерть-то это не последняя.

«Каждый день все новые загубленные души, – горестно думал он. – Каждый воюет против всех, и все против каждого. Каждый день убитые и искалеченные. И сколько не раскаявшихся душегубов безнаказанно гуляют по стране, представляя реальную опасность для законопослушных мирян». Эти мысли не покидали владыку и весь следующий день. И когда к вечеру служка сообщил ему, что преступник все же установлен, архиерей сразу же перекрестился и очень обрадовался. Однако дослушав его до конца, он очень удивился и перекрестился еще раз – оказалось, что явку с повинной в убийстве Ломакина написал и лично принес прокурору Игнат Васильевич Зарубин, которого он, владыка, очень хорошо знал…

1994 г.

Анафилактический шок

Пассажиры московского рейса, прибывшего в Стокгольм, уже практически разошлись, когда трое полицейских в форме подошли к мужчине и женщине, стоявшим посреди зала ожидания и что-то оживленно обсуждавшим. Мужчина был уже немолод, седовлас, но статен и сразу чувствовалось, еще в полной силе. Женщине было лет тридцать, глаза ее блестели от слез.

Полицейские взяли их в кольцо, а потом из-за их спин вынырнул молодой человек в штатском. Он что-то сказал, потом вынул из папки лист бумаги и показал мужчине. Тот удивленно пожал плечами, какое-то время изучал документ, а потом растерянно поглядел на ничего не понимающую женщину.

Вернув бумагу молодому человеку, он обнял женщину, поцеловал ее в лоб, что-то настойчиво сказал ей и, высоко подняв голову, направился в сопровождении полицейских к выходу.

Женщина, словно окаменев, смотрела ему вслед…

Бывший старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры, а ныне адвокат Московской коллегии адвокатов, член Фонда социальной безопасности «Порядок и право», созданного покинувшими государеву службу по тем или иным причинам сотрудниками правоохранительных органов, Евгений Иванович Федоровский пил свой утренний кофе, щедро разбавленный молоком, и слушал по радио захлебывавшегося от возбуждения диктора.

Диктора можно было понять. Академика Губарева, возглавлявшего могучее научно-производственное объединение «Импульс», занимавшееся атомным машиностроением и, разумеется, причастного к разработке ядерного оружия, задержали на глазах встречавшей его в аэропорту Стокгольма дочери и предъявили ордер на арест по запросу министерства юстиции… США. «Ордер на арест выдан судом Западного округа штата Пенсильвания. Там в отношении господина Губарева ведется расследование по различным имущественным преступлениям», – сообщил журналистам представитель шведского управления юстиции.

Академика доставили в тюрьму предварительного заключения, где он был помещен в камеру, мало чем отличающуюся от «номера в двух-трехзвездном отеле». Так выразились сотрудники российского посольства, им удалось установить контакт с управлением юстиции. «Мы получили разрешение на встречу с господином Губаревым, сейчас определяется дата свидания», – сообщили они.

О каких именно преступлениях идет речь, шведский чиновник в своем сообщении не уточнил. Ему также было не известно, связано ли блокирование банковских счетов дочери господина Губарева, проживающей уже несколько лет в Швеции, с обвинениями, выдвинутыми в отношении ее отца. Зато он сообщил, что Соединенные Штаты добиваются срочной экстрадиции Губарева…

Тут же диктор перешел к комментариям экспертов всех мастей. И посыпались разъяснения и догадки по поводу инкриминируемых Губареву преступлений. Его подозревают в финансовых злоупотреблениях, связанных с деятельностью нескольких фирм, зарегистрированных им в США! Но он является носителем государственных секретов самого высокого уровня, выдача его иностранному государству может причинить колоссальный ущерб интересам России. Да что интересам! Безопасность государства под угрозой!

Особенно горячились, как и положено, депутаты. Они не понимали, как вообще можно было выпустить Губарева за границу. Особенно возбудился один депутат, который заявил, что в сложившейся ситуации российские спецслужбы должны подумать о физическом устранении Губарева, потому что если его выдадут США, из него там выбьют все российские секреты! Американцы умеют это делать, к нему могут быть применены пытки и психотропные средства!.. «Что же делать?» – опешил диктор. Надо поручить спецслужбам физически уничтожить Губарева, если будет принято решение выдать его американцам!

Тут Федоровский допил кофе и только головой покачал. Мели, Емеля, твоя неделя. Дорвались. А раньше о чем думали?

Несколько лет назад, когда Евгений Иванович Федоровский не был адвокатом, а был старшим следователем по особо важным делам, его пригласил заместитель Генерального и сказал, что его просят провести доследственную проверку по запросу одного народного депутата в порядке статьи 144 УПК на предмет наличия в деятельности Губарева состава преступления. Запрос касается коммерческой деятельности академика Губарева, в том числе и за рубежом. Проверку надо провести спокойно и аккуратно. «Сам понимаешь, Евгений Иванович, ситуация деликатная, – хмурился заместитель Генерального. – Губарев – фигура, человек государственный. Мы же не можем потребовать от наших зарубежных коллег представить информацию о его деятельности там. Они нас спросят: а по какому уголовному делу вы запрашиваете информацию?.. А дела-то нет… В общем, сам понимаешь…» Вот из таких «сам понимаешь» и был разговор. И Федоровский понимал… И задание начальства выполнил.

В наши времена скрыть что-либо сложно. Но еще сложнее отделить зерна от плевел, потому что все перепутано, переплетено в единое целое. Конечно, у следователя есть абсолютное мерило – закон. Нарушен закон – один вывод, не нарушен – другой. Только вот в нынешние времена и стрелка закона вместо того, чтобы четко указывать единственно верное направление, мечется как угорелая, как стрелка компаса в районе какой-нибудь магнитной аномалии… К тому же человеческая натура в новой жизни не выдерживает, корежит ее страшно, такое лезет наружу…

Всеволод Андреевич Губарев, как показала проверка, был человеком ярким, сильным и… весьма неоднозначным.

Более чем успешный советский ученый-атомщик, он был еще и сильным организатором, что в научной среде большая редкость. Сам он себя считал деятелем уровня Королева и Курчатова, не меньше. Когда Советского Союза не стало, он возглавлял могучее научно-производственное объединение «Импульс», занимавшееся атомным машиностроением. Пришедшие в России к власти младореформаторы повернулись к науке задом. «Импульс», как и все подобные учреждения, оказался без поддержки государства и был обречен на медленное угасание в бедности, переходящей в нищету. Именно тогда замученные нуждой работники атомных станций организовывали голодные марши на Москву.

Но Всеволод Андреевич хиреть вместе с другими не собирался, а тем более ходить с протянутой рукой. Он посчитал, что человек с его мозгами должен уметь жить и в новых обстоятельствах. Под его началом были редчайшие научные разработки и великолепные академические умы, нужно было только найти на них покупателя, грубо говоря. В развалившейся стране денег тогда не было. Они были за океаном. Там вместе с бывшими советскими гражданами Губарев создал несколько фирм, которые стали выполнять заказы американских компаний, опираясь на мозги и гигантские возможности ученых «Импульса». Деньги за выполнение этих заказов позволили сохранить «Импульс», выжить в условиях, когда другие подобные учреждения, рассчитывавшие по советской привычке на помощь государства, вымирали как громадные и неповоротливые динозавры на морозе.

Но, как выяснил Федоровский, Губарев не торговал государственными секретами и не делал ничего, что могло идти в разрез с интересами России. Он был искренний государственник и патриот. Другое дело, что самонадеянность и упрямство его не знали границ. Его убежденность, что он такой же выдающийся бизнесмен и капиталист, как и ученый, была чрезмерной. Все-таки он не знал в достаточной степени, как устроен современный рынок и какие там есть подводные камни.

При этом он не скрывал, что «Импульс», впрочем как и другие научно-исследовательские учреждения в России, был вынужден использовать счета в западных банках в период хаоса. «Чтобы деньги не пропали безвозвратно в недееспособной российской финансовой системе», как он сам тогда выражался.

А потом пошли неизбежные слухи, что деньги с этих счетов Губарев использует в личных целях. Ему даже пришлось давать на сей счет объяснения в российской прокуратуре. Объяснения были приняты к сведению и в возбуждении дела тогда было отказано.

Однако его способность вести свой «Импульс» по рыночному морю была замечена, его стали активно привлекать к решению общегосударственных вопросов. И тут он действовал в своем стиле – бурно, много, самоуверенно и не обращая внимания на обиженных и недовольных его активностью, не думая о том, что у него есть достаточно недоброжелателей. В том числе и заграничных. Через какое-то время опять возник скандал – в Америке фирмы, созданные Губаревым и сотрудничавшие с «Импульсом», обвинили в присвоении денег, выделенных Министерством энергетики США на помощь России в утилизации ядерных отходов. Появились разоблачительные материалы в прессе, зарубежной и российской. Губарев высокомерно отмахивался, объясняя происками завистников и политическим заказом. Американцы неожиданно историю свернули, Губарев торжествовал. И вот такое продолжение…

Дома не сиделось, и Федоровский поехал в Фонд. Не то чтобы были срочные дела, скорее, хотелось увидеться с кем-то из старых знакомых, поговорить, наверняка все обсуждают случившееся с Губаревым.

Так оно и оказалось. Главных мотивов было два. Во-первых, во времена Советского Союза американцы, конечно, не пошли бы на такую грубую провокацию. А во-вторых, Губарева, конечно, выманили в Швецию, уже прошла информация, что были арестованы счета его дочери, собственно, потому он так и рвался в Стокгольм.

«Не надо было тогда государство разваливать», – подумал про себя Федоровский, глядя на горячившихся коллег, от которых когда-то тоже кое-что зависело, вот и сидим теперь, рассуждаем! А что касается провокаций, то… Допустили бы в советское время, чтобы дочь такого человека жила в Швеции, имела свой бизнес – пусть и всего-навсего по разведению собак! – и счета в банках?

Тут в кармане заелозил мобильный. Оказалось, ему звонят от того самого заместителя Генерального, который поручал ему в свое время проверить дела Губарева, и с которым он не общался уже, считай, года три… Ну да, у них там сейчас горячее время настало! Заместитель просил подъехать как можно скорее. Федоровский кочевряжиться не стал – он и сам был всю жизнь человек государственный, да и умрет им, что бы там ни случилось с этим злополучным государством в дальнейшем.

Понятно было, что разговор пойдет о Губареве, и Федоровский вспоминал все, что ему удалось в свое время накопать, чтобы разговаривать сугубо по делу, а не предаваться стариковским воспоминаниям, которые он терпеть не мог и запретил себе в разговорах с другими людьми.

В прокуратуре после переезда в новое здание Федоровский еще не бывал, так что с любопытством оглядел новое помещение и впечатляющие интерьеры. К заместителю его провели сразу, видимо, все действительно дымилось и обстановка была как на пожаре. Но разговаривал заместитель спокойно, он вообще был человек выдержанный. Правда, начал без лишних слов и вопросов, что Федоровскому даже понравилось – разговор намечался именно по делу, а не о том о сем.

– Про Губарева ты в курсе, – сказал заместитель, с которым они с давних лет были на «ты» – Сам понимаешь, ситуация аховая…

– Я вот не очень понимаю, на кой черт он американцам так срочно понадобился?

– Да кто его знает… Скорее всего, у них там очередная истерика с атомным оружием Ирана, хотят добыть от Губарева показания, что за получением ядерных секретов странами-изгоями стоят проклятые русские… Выборы на носу, вот они и закусили удила. А потом, у них там умников в кавычках тоже хватает. Да и голова идет кругом – хозяева мира… Как говорил товарищ Сталин, головокружение от успехов наблюдается. Ладно, не о них речь, – решительно прервал себя заместитель.

– О Губареве…

– Вот именно. Ты с ним тогда хорошо поработал, много чего узнал… Так вот, сейчас перед нами стоит вопрос: что предпринять? Американцы требуют его выдачи и обещают ему справедливый и честный американский суд. Теперь многое зависит от его согласия. Как ты думаешь, может он согласиться на упрощенную процедуру экстрадиции в Америку?

Федоровский посмотрел на напряженное лицо заместителя и твердо ответил:

– Может.

Заместитель удрученно покачал головой.

– Может, – повторил Федоровский, – потому как уверен, что может доказать кому угодно свою правоту. А правым он себя считает всегда. Гордыня и самомнения непомерные…

– Может, – соглашаясь, протянул заместитель. – Да что может! Уже заявил, что готов предстать перед американским судом в любой момент и уверен, что защитит там свое доброе имя… Вот послушай.

Заместитель взял листом бумаги, лежавший перед ним и зачитал:

– Господин Губарев заявил, что готов предстать перед судом в США. «Я воспользуюсь своим правом предстать перед американским судом как свободный человек, чтобы доказать свою невиновность, – заявил он. – Я готов сделать все, чтобы очистить мое имя от ложных обвинений. Я готов для участия в честном судебном процессе в США. Но я должен быть уверен, что американским спецслужбам будет запрещено контактировать со мной во время моего пребывания в США и предпринимать какие-то действия против меня».

– Когда же он успел? Я что-то не слышал.

– Да вот пока ты ехал и успел. События сейчас катятся, сам понимаешь, как снежный ком с горы.

– Ну да, его стиль. Все знает, все понимает, и никаких сомнений.

– Да нет, в науке своей он, может, и все понимает. А вот в политике… Дадут они ему гарантии по поводу спецслужб! Да сколько угодно!.. А потом им же и сдадут.

– А мы? – спросил Федоровский. – Мы что-нибудь можем сделать?

Заместитель посмотрел на него с непонятной усмешкой и буркнул:

– Протесты мы можем шведам выражать! С выражением!.. Доказывать вздорность и неправомерность обвинений, которые ему предъявляют американцы. Но это путь долгий и не слишком перспективный. Наверняка американцы хорошо приготовились к такому развитию событий. Тем более что у себя дома они могли подготовить любой набор обвинений… Да и шведы будут на их стороне. И есть вариант более короткий.

– Какой же?

– Видишь ли, вот передо мной лежат результаты проверки, которую следователь Федоровский проводил в отношении Губарева по запросу народного депутата, и отказной материал столетней давности… Вот они, – заместитель потряс в воздухе знакомыми Федоровскому материалами проверки. – И основания сейчас к тому есть более чем достаточные. Разные доброжелатели столько фактов, как они пишут, преступной деятельности Губарева накопали, столько заявлений нам настрочили, что все это без ревизии финансово-хозяйственной деятельности «Импульса» и без бухгалтерских и прочих экспертиз не проверить. Значит, что нужно делать? Нужно возбуждать дело. И вот только тогда по всем международным канонам мы сможем требовать экстрадицию господина Губарева.

– Думаешь, сработает? Как-то уж слишком радикально… Губарев не испугается…

– Другого выхода нет. Обстановка требует действовать неординарно. Уголовное расследование, связанное с деятельностью Губарева в качестве руководителя объединения, нужно проводить в России. А потому правомерно будет требовать его экстрадиции именно в Россию.

– Ну да, но…

– Как юристы, мы с тобой понимаем, что обстоятельства дела, связанные с российским ходатайством об экстрадиции, создадут серьезную конкуренцию тем обстоятельствам, по которым требуют выдачи Губарева США, – занудным голосом крючкотвора произнес заместитель. – Согласно международной практике, особое внимание в таких случаях обращается на гражданство преследуемого и на место совершения деяний… Так что у нас будут хорошие шансы получить господина экс-министра обратно.

– Если он согласится вернуться на таких условиях, – с сомнением покачал головой Федоровский.

– Думаешь, нет?

– Ну, голову на отсечение не дам, но очень сильно сомневаюсь…

– Я вот тоже. Если он сам согласится на выдачу в США, то вернуть его будет практически невозможно… Так что делать посоветуешь?

– Время надо потянуть. Сколько возможно. Дать ему самому подумать. Он человек упрямый и самолюбивый, но способен принимать трудные решения… Знаешь, что его сейчас больше всего гложет?

– Что?

– Как он, такой умный и хитрый, мог угодить в капкан!?.. Это его мучает ужасно.

На этом, собственно, и расстались. Заместителя срочно вызвал Генеральный, а Федоровский не спеша двинулся домой.

Через несколько дней из СМИ Федоровский узнал, что адвокат господина Губарева сообщил, что его клиенту стало известно, что российскими правоохранительными органами расследуется против него уголовное дело и прокуратурой поставлен вопрос о его экстрадиции на родину.

«В Россию он намерен вернуться только как честный человек, но не как преступник или подозреваемый», – передал его слова адвокат.

Ай да господин Губарев, молодец, невольно восхитился Федоровский, все просчитал, все варианты предусмотрел. Только вот не хочет понимать, что другого выхода у него нет. Как и в коммерции, он тут играет не на своем, а на чужом поле, где свои правила и понятия.

Через два дня по всем каналам обрушилось сенсационное известие – господин Губарев умер в тюрьме… Результаты вскрытия зафиксировали остановку сердца, которая стала следствием сильнейшего анафилактического шока.

Что такое анафилактический шок, Федоровский знал, приходилось сталкиваться – аллергическая реакция. Причиной, как оказалось, стало лекарство, которое Губарев попросил сам, сказал тюремному врачу, что принимает его много лет, и оно ему всегда помогает. На самом деле принимать это лекарство ему было категорически противопоказано. Особенно в его состоянии. Был ли это несчастный случай или сознательное самоубийство, никто сказать не может. Сегодня адвокаты господина Губарева должны передать его дочери конверт с посланием лично для нее. Возможно, там хранится разгадка. Но захочет ли дочь раскрыть правду миру?

В фонд Федоровский в этот день не поехал, хотя и собирался. Гадать хором о судьбе Губарева не хотелось. Он почему-то был уверен, что и в письме дочери разгадки нет. Губарев был не тот человек, чтобы взваливать на нее еще и это. Скорее, написал что-то ободряющее и отдал какие-то распоряжения по наследству.

Федоровский вдруг вспомнил: волки, попав в капкан, способны отгрызть себе лапу, чтобы спастись. Но выживают ли они потом вообще или влачат какое-то время жалкую жизнь калеки, которого в любой момент могут загрызть даже свои? Губарев, угодив в капкан, повел себя иначе.

2005 г.

Глава II
Urbs in horto
Город в саду…

В «лихие девяностые» автору часто приходилось наезжать в один южный российский город, где под знойным солнцем кипела и бурлила своя особая жизнь. И вот из этих отложений в памяти вдруг возникли славный город Лихоманск, утопающий в непроглядной зелени садов, видавший виды прокурор, хитромудрый и коварный адвокат, начинающий следователь-романтик, занятный старикан с заковыристой фамилией, своевольные южные красавицы, столь рано начинающие расцветать, и прочая разудалая публика. Итак, однажды в Лихоманске…

Месть осеменителя

«Он покончил жизнь путем погружения в воду без обратного выгружения, чего добивался и ранее, но ему чинили препятствия».

/Из материалов предварительного следствия/

Прокурор Друз смотрел в своем кабинете по телевизору новости из столицы.

В это время сотрудники прокуратуры старались его не беспокоить, потому что знали – для прокурора это святое время, когда он осмысляет происходящее в стране и мире. Конечно, не столько сами новости интересовали Друза в процессе обдумывания происходящего. Ему, старому опытному следопыту, было любопытно все – порядок освещения новостей, расставляемые дикторами акценты, детали телевизионной картинки, случайно пропущенные в эфир слова, выражение лиц высокого начальства… Все ему было важно, все им учитывалось, бралось на заметку, сопоставлялось с теми сведениями, что поступали из других источников, а потом вписывалось в общую картину творившегося вокруг. И, надо признать, Друз редко ошибался в своих умозаключениях.

Молодой сотрудник прокуратуры Егор Аверьянович Абелин заглянул в кабинет начальника именно в эти неприкосновенные минуты. Друз недовольно покосился на Абелина и только рукой махнул на стул – мол, садись да помалкивай. Новости, судя по всему, шли к концу.

На экране появилось безбрежное поле колосящейся пшеницы, колышимой порывами теплого ветра. «Просто картина художника Левитана из школьного учебника „Родная речь“», – подумал Егор Аверьянович. Или та самая картинка в букваре, с которой, как в песне поется, начинается Родина.

И тут в кадре возник человек. Он вошел в волнующееся пшеничное море, задумчиво поглядел на далекий горизонт, потом сорвал несколько колосков и стал внимательно их изучать. Такие кадры Абелин видел по телевизору сотни раз. Телекорреспонденты не терзали себя муками творчества, выбравшись в сельскую местность. Они загоняли начальство в колхозное поле и заставляли теребить колосья. Все это называлось «Труженики села вырастили богатый урожай зерновых».

Но с этим человеком что-то было не так, и Егор Аверьянович даже не сразу сообразил, что именно. Потом дошло. Человек был негром.

И тут диктор ликующим голосом сообщил, что сей молодой уроженец Африки после окончания института решил остаться в СССР и теперь работает агрономом в колхозе.

– Ни хрена себе агроном, – прохрипел на этих словах Друз, а Егор Аверьянович вздрогнул – Друз просто дословно угадал его мысли.

– Ладно, чего у тебя там?

Егор Аверьянович, дрожа от возбуждения, доложил, что в ходе расследования одного хищения выяснилось, что преступник, прежде чем проникнуть в помещение, подслушивал за дверью, чтобы убедиться, что там никого нет…

– Ну и что? Что нам это дает? – не понял Друз радости Абелина.

– Как что? Он же ухом прямо к замочной скважине приложился!

– Ну, приложился, – раздраженно сказал Друз. – Тоже событие! А если бы он задницей приложился? Ты бы тоже тут скакал от радости?

Но увлеченный своими соображениями Абелин раздражения начальства даже не заметил. Не до того было.

– Генрих Трофимович, так ведь доказано уже, что строение ушной раковины человека так же неповторимо и уникально, как и папиллярный узор пальцев! Контуры завитка, противозавитка, козелка отличаются абсолютной индивидуальностью! И почти не изменяются при соприкосновении с какой-либо поверхностью! Независимо от силы придавливания!

– Ну это, я думаю, зависит от того, как придавить, – не желал сдаваться Друз. – Если по уху дубиной двинуть, так, думаю, изменения там произойдут!

– Ну у нас-то дубины не было, Генрих Трофимович! А то придавливание, которое наблюдается, когда прикладывают ухо к замочной скважине, индивидуальные характеристики не меняет. Так что эксперт сказал, что отпечаток замечательный! Дайте, говорит, живое ухо – мигом идентифицирую!

– Ну, правильно! Есть у тебя отпечаток со всеми козелками и завитками, а где ты само это ухо возьмешь? В натуральном виде?

– Так ведь у нас не только ухо есть, Генрих Трофимович!

– Ну да? А еще что?

– Зубы!

– Чьи зубы? Откуда зубы? Он что, еще и дверь зубами грыз?

– Он же сторожа укусил, Генрих Трофимович, когда тот его задержать пытался! Оттиск зубов оставил – просто загляденье. И тут я вспомнил! Мне врач зубной сказал, что он по зубам всех своих пациентов помнит.

– Ну, сказать-то он все может!

– Там оттиск необычный. Очень характерный!

– Ну, в общем, все ясно. Следов – море. Уши с зубами! И что ты со всем этим богатством делать будешь?

– Преступника искать! Для начала надо обойти все зубные кабинеты – кто-то из дантистов может по оттиску клиента вспомнить?

– Может вспомнить, а может и нет. Только это, Аверьяныч, ты не забывай, что ты прокурор, а не опер начинающий, а то я же вижу – сейчас сам побежишь по зубодерам с высунутым языком. Пусть милиция тебе людей выделит для оперативной работы.

– Ага, и сама преступника поймает! – проговорился о своих тайных мыслях в азарте Абелин.

Друз крякнул.

– Тебе, Аверьянович, опыта, понимаешь, надо набираться. Потому что книжки – это одно, а жизнь совсем другое. Такие козелки подбрасывает, что самому и представить невозможно. Я-то в твои годы такого уже насмотрелся!

Друз даже головой тряхнул, будто не веря собственным воспоминаниям.

– Я ведь в милиции начинал. Это потом в прокуратуру перебрался… Направили меня на работу в Новоукраинский райотдел милиции Кировоградской области, на Украину. И было там большое, богатое село – тысячи две дворов, не меньше. Народ там жил… Не то чтобы как сыр в масле катался, но упитанно жил, ни в чем себе не отказывал. Самогон сулеями и четвертями пили. Кролей держали – орды, а кур и вовсе не считали. Борщ варили из всего, что в огороде растет, так что ложка в нем торчком стояла. По осени, как урожай соберут, гуляли так, что держись!

Суровое лицо прокурора даже помягчало от таких воспоминаний.

– И вот был там один хороший парень, ветеринар, Рома Потебенько. Такой хороший паренек! И чистенький, и вежливый, и безотказный, и работу свою ветеринарскую любил. Но, правда, с какой-то грустью в глазах. Может, потому, что рос сиротой. Родители его разбились на машине, когда он только в школу пошел. Взяла его к себе сестра отца, и рос он все трудные подростковые годы в чужой семье. И, видимо, это крепко ему в душу запало. В общем, выучился он на ветеринара, потому как с животными и скотиной ему, пожалуй, было легче, чем с людьми, общаться, и направили в наше село по распределению. Ну, ему жить-то надо где-то, вот директор совхоза и устроил его в хату Самусихи, и сам за него платил…

А Самусиха эта жила с дочкой Вероникой, но без мужа, который от нее давно уже сбежал, потому как она кого хочешь доконать могла своей злобой. Есть такие люди, которым обязательно кого-то надо ненавидеть, на ком-то злость свою вымещать, вот она из таких и была.

– Самусиха – это фамилия такая? – спросил внимательно слушавший Абелин.

– Прозвище такое. Фамилия ее по мужу была Самусюк, вот и прозвали – Самусиха. И иначе ее за глаза никто не называл. Никто уж, наверное, и не помнил, как ее на самом деле звали. А Вероника ее, наоборот, была вся в отца – не от мира сего. Все время где-то в облаках витала. Ее спросишь о чем, а она тебя и не слышит. Потом посмотрит на тебя, глазищами похлопает, и опять куда-то отъехала. Ну и, дело-то молодое, они с Романом друг друга и полюбили. А Самусиха уперлась против этого, и ни в какую. Не отдам дочку за осеменителя и все тут. Видишь, почему-то ее донимало, что Рома по своей работе и осеменением занимался. Такая вот она была из себя аристократка! Она его этим осеменением затюкала до последней возможности. Может, потому, что о ней самой никакой осеменитель даже подумать не мог? А Рома терпел. Парень-то он терпеливый был – жизнь научила. Он мне как-то сам сказал: первая сиротская заповедь – терпи, сколько можешь. А когда уже не можешь, еще потерпи…

– Да, наука та еще! – с сочувствием к неведомому Роме согласился Абелин.

– А ты думал!.. Но потом Самусиха помаленьку сдаваться начала – смотрит, что Вероника тоже удила закусила, ни о ком больше не думает, да и народ ее застыдил: что ж ты, злыдня такая, дочкиному счастью мешаешь! В общем, сдалась, старая пробка! Свадьбу сыграли, и стал наш Рома уже не квартирантом, а приймаком… Так Самусиха совсем разошлась, потому как в тех краях приймак – положение постыдное, его тюкать – святое дело, и никто за него не заступится. В общем, затюкала она его этим осеменителем да приймаком до последней стадии!

– А что же дочка ее? Мужа не защитила?

– Вероника? Да ей все было по барабану. Ее хоть коровой, хоть кобылой назови, она даже не услышит. Всегда в отъезде – в небесах витает. И Роме тоже говорила: да ты не обращай на мать внимания! Но люди-то, они все разные, с одного все как с гуся вода, а другой из-за пустяка удавится…

И вот однажды в воскресенье Самусиха бедному Роме говорит, мы с дочкой в кино пойдем, а ты к нашему приходу пару кролей заруби да разделай, это вот занятие как раз по твоей осеменительской части. И ушли с Вероникой в клуб. Ну, Рома с горя хватанул самогонки, а у них там первач градусов по семьдесят бывает, топор достал, двоих кролей во дворе зарубил, а сам чуть не плачет от обиды. Ну что за судьба такая несчастная ему досталась! И сколько еще можно его терпение испытывать? До самой могилы, что ли?

А он, знаешь ли, в каких-то вещах чистый ребенок был! Ведь многие дети, когда их обидят, представляют себе, что вот они умрут понарошку, а все вокруг будут плакать и думать, как же мы были к нему несправедливы! А он будет все видеть и слышать… Вот и Рома так же думал иногда: только, наверное, когда я умру вдруг от несчастного случая, все и пожалеют, что так жестоко и несправедливо ко мне относились.

– Детдомовские дети так часто думают, – задумчиво сказал Абелин, вспомнив дело, в котором проходили несколько ребят из детдома. Они никак не шли у него из ума.

– Ну и Рома наш такой был. И тут ему что-то в доме понадобилось, газеты старые, что ли… Он прямо так с топором в руках в комнату вошел. А потом видит, что с топором по углам шарить неудобно, положил его на стол. Искал он эти газеты, искал, да залез в стенной шкаф. Была у них, знаешь, такая глубокая ниша прямо в стене сделана, а в ней полки положены – для горшков и кастрюль. Закрывалось все это хозяйство от глаз людских двумя ситцевыми занавесками, сходившимися посредине… А верхняя полка была как раз Роме по горло.

Причем до стены она вплотную не доходила, нижних же полок тогда и вовсе не было – их во время ремонта вытащили… Рома, он худенький был, полку чуть от стены еще отодвинул и как раз между полкой и стеной поместился. Выпрямился, и вдруг видит в зеркале напротив – его голова как будто отрубленная на верхней полке лежит! И топор весь в крови на столе…

От двери если смотреть – полная картина садистского убийства с расчленением и отделением головы от тела. Почему ему такое дело померещилось? Как такое в голову пришло? Черт его знает! Видимо, мыслями о собственной смерти себя уже до полного исступления довел…

– Ну, и самогон на этом психологическом фоне тоже не шутка, – сделал свое предположение несколько ошарашенный рассказом Абелин. – С расстройства так развезти может!

– Ага, первач там был что надо, – согласился Друз. – В общем, смотрит он на свою как бы отрубленную головушку в зеркале, и представляет себе, как Самусиха входит, видит такую картину, падает на колени и начинает каяться: что же я наделала! Кто же нам теперь Ромушку нашего вернет? Да мы бы теперь на него надышаться не могли бы!..

И так ему, понимаешь, все это живо представилось, что решил он – надо достоверности добавить. Сбегал во двор, кроличьей кровью себе по шее полосу провел, по лбу да по щекам помазал, пол кровью побрызгал, и опять в нишу за полку залез. Потом занавески задернул и под подбородком прищепкой бельевой прищемил. Посмотрел – ну, блин, полная достоверность! Ног и туловища не видно, одна голова на полке лежит… Аж самому жутко стало.

Кто его знает, чем бы все закончилось, но тут народ из клуба повалил гурьбой. Кино, кстати, я потом выяснил, тоже было не подарок на день рождения – какие-то убийства, пытки, вампиры. Самусиха с Вероникой заходят во двор. Вероника говорит: мне, мол, мама, до ветру надо после таких страстей в кино. И побежала в уборную. А Самусиха прямо домой – где там этот приймак? Сделал, что ему велено было?

Зашла она в комнату, видит на полу кровь, на столе топор окровавленный блестит. Ах, думает, гаденыш, весь дом изгваздал! Куда ж он сам-то подевался? А потом глядь – на полке голова Ромина лежит… Залитая кровью, с закрытыми глазами, язык вывален наружу… Отрубленная!.. Ну, у нее дыхание, понятное дело, и сперло. А тут голова сначала глаза так медленно открывает, а потом начинает губами шевелить…

Тут уж Самусиха, само собой, на пол бухнулась и затихла.

Рома тоже в своем шкафу стоит ни жив, ни мертв. В голове туман, не знает, что делать. Понимает, что натворил чего-то, а что теперь делать, не понимает.

Тут как раз и Вероника из уборной подтянулась. Идет себе, что-то напевает с облегчения. Заходит в хату и видит картину – на столе топор в крови, на полу маманя родная лежит кулем и не шевелится, а на полке окровавленная голова мужа поставлена… Она сразу-то не упала, на крыльцо выбралась, и как зайдется: «Рятуйтэ, люды добри, нэчыста сыла!» И потом только с крыльца скатилась и на четвереньках к забору поползла. И продолжает мычать чего-то…

Народу ж, понятное дело, после кино на улице много. Я тоже тут при исполнении – всегда после сеанса наблюдал, как бы чего не вышло. Кинулись мы к ней, а она только мычит и на дом показывает: там, мол, там… А сама потихоньку к забору так и ползет, наши ноги головой раздвигает.

Ну я, понятное дело, в дом. За мной еще народ. Вхожу – мать честная! На полу кровь, на столе топор, Самусиха лежит не шевелится, а на полке отрубленная голова с закрытыми глазами. Я за пистолет схватился, а потом думаю: ну, и куда из него палить? В голову или в Самусиху?

И тут мне сзади какой-то доброхот задрипанный говорит: «Товарищ начальник, а вы ее кочергой потыркайте, чтобы проверить… Вдруг живая еще?» И кочергу мне в руку сует. Я, честно скажу, тоже растерялся, кочергу сдуру взял и так осторожненько стал в голову тыкать…

Народ затих. Тишина мертвая.

И тут этот, понимаешь, живой труп, глаза открывает и зубами кочергу – цап! Народ взвыл и на улицу сыпанул. Я, Аверьяныч, честно тебе говорю, тоже следом…

– Это у него, у Ромы, видимо, нервный срыв случился от напряжения, – предположил Егор Аверьянович, очень сочувствовавший бедному осеменителю.

– Там, знаешь, не только у него нервный срыв случился, – помотал головой Друз. – В общем, стоим мы во дворе, а народ все прибывает, гудит… Что, да чего? И уже кто-то говорит, что из Самусихи нечистая сила всю кровь выпустила, а Роме руки-ноги пооткусала! Кто-то кричит, что надо хату срочно поджигать, спалить ее вместе с нечистой силой к чертовой бабушке! А кто-то говорит, что за батюшкой бежать надо… Я сам зубами лязгаю и не знаю, что делать… А народ все валит, к крыльцу меня толкает, я упираюсь, да куда там! Ну, чувствую, сейчас меня затопчут. Выхватил пистолет да пальнул в воздух! Народ от страха осел, попятился…

И тут вдруг открывается дверь и выходит… Рома с топором в руке! Глаза горят, морда в крови… Жуть! А все еще, ты не забывай, после кино про вампиров, под впечатлением находятся…

Смотрим мы на него и не знаем, что делать.

А он и говорит замогильным голосом:

– Жена моя тут? Где она?

И рукой с топором пот со лба вытирает. Бабы в рев!

Не знаю, чем бы все закончилось, но здесь он сам топор выронил, глаза закатил и в обморок свалился…

– И что же его – осудили? – после некоторой паузы поинтересовался дотошный Абелин.

– Да нет… Прокурором района там хороший, опытный мужик тогда был, Толопко фамилия, не стал парню жизнь ломать. Без суеты и всякого шума задания милиции, сельсовету дал, всякую разную информацию собрал, потом все сам лично исследовал и прекратил дело.

– Ну и правильно, – облегченно вздохнул Абелин.

– Так что учись уму-разуму, пока я жив. Главное – правильно организовать работу, заставить делать милицию, контролирующие органы все, что им положено, а не самому высунув язык бегать. Не набегаешься! И самое интересное – жизнь у них с тех пор наладилась. Самусиха язык свой поганый прикусила, когда малость очухалась, и так Рома с Вероникой хорошо зажили! Выходит, Аверьяныч, терпеть, конечно, надо, да не до бесконечности. И нельзя человека до крайности доводить, а то он так взбрыкнет, что мало не покажется.

1992 г.

Прокурорские страдания

Цель – определить стоимость обуви по оставленным в грязи следам.

/Из постановления о назначении экспертизы/

И тут, Генрих Трофимыч, судья спрашивает: «А проводился ли следственный эксперимент?» Я говорю: «Какой эксперимент?» А он: «На предмет установления, в состоянии ли был обвиняемый инвалид догнать потерпевшую бегом в том случае, когда у потерпевшей трусы находятся лишь на одной правой ноге?»

Прокурор Друз с отвращением посмотрел на своего тщедушного и неудержимо лысеющего заместителя Драмоедова, который докладывал о своем неудачном выступлении на вчерашнем судебном заседании. Рассматривалась попытка изнасилования и нанесения побоев инвалидом второй группы Лепетухой диспетчерше автобазы Кормухиной, не пожелавшей «вступать с ним в половые контакты на добровольной основе за деньги».

Дело было смутное – сначала инвалид с диспетчершей вроде бы обо все договорились, уже и трусы оба почти поснимали, а потом та вдруг заартачилась, стала говорить, что она не знала раньше про протез, а когда протез увидела, так ей прямо не по себе стало, и потому пусть инвалид еще денег добавляет. Инвалид разъярился, потому что был уже в состоянии сексуального аффекта, и сказал, что добавить он, конечно, может, но только кулаком по морде… Причем не один раз.

И физиономия у него при этом была такая, что диспетчерша бросилась от него бежать в «недоснятых», как было отмечено в протоколе, трусах. А инвалид в неснятом протезе, но без трусов, поскакал как козел за ней, потому что у него уже там все дымилось…

Ну, и доскакался. Дипетчерша поскользнулась и сверзилась в какую-то колдобину, да так, что сломала руку и ногу и три месяца пролежала в гипсе без возможности работать. Мало того, перелом оказался такой сложный, что теперь ей самой пришлось инвалидность оформлять.

Ну, естественно, теперь она, как человек регулярно смотрящий телевизор, требовала, чтобы ей возместили и утрату трудоспособности, и моральный ущерб. А адвокат инвалида теперь доказывал, что догнать он ее на своем протезе вообще не мог ни в коем случае, в трусах она была или без трусов. И потому, получается, бежала она куда-то в недоснятых трусах по какой-то своей надобности, и инвалид тут совершенно ни при чем…

– Ну а ты что? – спросил Друз, который, глядя за зализанные белесые волосики Драмоедова, представлял себе, как гогочет зал городского суда над двусмысленными подробностями, которые вытаскивает из глупой гусыни потерпевшей ловкий адвокат Шкиль.

– А что я? Сказал, как было. Не делался такой эксперимент, потому что никто из женщин не желает бегать от инвалида в трусах на одной ноге. Даже для следственного эксперимента.

– А судья что?

– Говорит: как же нам в таком случае судить?

– А адвокат?

– А адвокат говорит: гражданин прокурор, вы же понимаете, что нам для выяснения истины и вынесения справедливого приговора надо узнать об изнасиловании как можно больше – где, когда, как? Было это вообще? А может, этого и вообще не было? Как же мы можем это узнать без следственного эксперимента? Тем более если обвиняемый вами инвалид утверждает, что страдает половой слабостью по месту жительства?

– Это как это – половой слабостью по месту жительства? Что, дома не может, а на улице – сколько угодно?

– Да нет, Генрих Трофимыч, это я просто выразился так для краткости… В том смысле, что у него об этом справка есть, выданная в поликлинике по месту жительства…

– Ну ты, знаешь, сокращай-то поаккуратнее, а то уж больно у тебя заковыристо получается, без бутылки не допрешь…

Драмоедов подобострастно закудахтал что-то.

Друза невольно передернуло. Бред какой-то получается. Инвалид, страдающий половой слабостью по месту жительства. Баба, снявшая наполовину трусы, а потом испугавшаяся прежде невиданного протеза и побежавшая в трусах на одной правой ноге по какой-то своей надобности…

Но во всем этом бреде ясно чувствовалась направляющая рука. И Друз прекрасно знал, чья это рука. Тут был виден почерк адвоката Шкиля. Он явно решил превратить все в посмешище – и дело, и суд, и прокуратуру. Причем в особо циничной форме. И под все эти хихоньки да хаханьки выиграть дело.

– Я ему, адвокату этому, Генрих Трофимыч, хотел там ответить, срезать так, знаете, сказать все, что о нем думаю, на место поставить… Да потом подумал, что в зале пресса, стоит ли связываться?

– Я себе представляю, – усмехнулся Друз и даже поерзал своим громоздким телом в просторном кресле. – Тебе, Драмоедов, с ним связываться, особенно в присутствии прессы – это как раз то, что ему и надо. Так что хорошо, что не связался. А то бы ты тоже побежал по своей надобности в недоснятых трусах на одной ноге…

Драмоедов обиженно надулся. А что поделаешь, не таким, как он, такого адвоката, как Шкиль, осаживать.

Прославился Драмоедов тем, что наглый адвокат Шкиль, тогда только объявившийся в городе, в суде его чуть до слез не довел. Это в советском-то суде! Пусть уже и продуваемом насквозь ветрами перестройки, но советском же еще!

Тогда как раз родилась идея о привлечении КГБ к борьбе с экономической преступностью. Прокуратура области, как это и положено, должна была за следствием надзирать и в суде обвинение поддерживать. Но поскольку район находился далеко, область в порядке исключения поручила это дело Друзу, как многоопытному и проверенному товарищу. А Друз, надо прямо признать, поступил неосмотрительно – бросил почему-то на эту работенку Драмоедова, рассчитывая, что ушлые и высокомерные чекисты сами со всем справятся, а Драмоедов при сем лишь поприсутствует. Но чекисты оказались ребятами хотя и решительными, но привыкшими работать, не обращая особого внимания на разные тонкости уголовно-процессуального кодекса. Драмоедов же вместо того, чтобы хоть какие-то приличия при оформлении дела соблюдать, смотрел на них с открытым ртом, как на комиссаров в пыльных шлемах, слово неодобрительное произнести был не в состоянии.

Чекисты же, умники, не придумали тогда ничего лучше, как сделать главной обвиняемой по делу о хищениях в тресте ресторанов и столовых женщину с оравой ребятишек. Та как начала в суде рыдать – потом выяснилось, что проклятый Шкиль ее специально этому научил, – так весь процесс и проплакала, доведя судью Сиволобова до полного изнеможения.

Сам же Шкиль на протяжении всего судебного рассмотрения постоянно мордовал суд различными ходатайствами по поводу допущенных в ходе ведения следствия нарушений. Чуть ли не каждую минуту вскакивал и – караул! И обязательно, язва такая, присовокупит: невозможно понять, как многоуважаемый прокурор, который здесь, между прочим, присутствует, мог такое допустить! Куда смотрит прокурор? А может, он и к делу-то допущен не был?

Драмоедов дулся-дулся, а потом не выдержал и скулящим голосом стал судью Сиволобова умолять:

– Товарищ судья, да остановите вы, наконец, это издевательство над прокурором! Чего он все время: «Прокуратура такая, прокуратура сякая!» Он что не понимает, что прокурор не может по пятам за следователем ходить? Прошу вас, товарищ судья, запретить ему без явной необходимости употреблять слово «прокуратура» впредь вообще!

Шкиль ядовито улыбнулся, а Сиволобов только плечами пожал. Он-то уже тоже видел, куда перестроечные ветры дуют и что с адвокатами теперь так просто нельзя.

Безжалостный Шкиль через минуту вскочил и залепил:

– Товарищи судьи, здесь снова грубо нарушен закон. А из этого можно сделать один-единственный вывод: должный надзор за законностью расследования не осуществлялся…

Тут он издевательски помолчал, посмотрел на Драмоедова, закатил глаза к небу, и когда все в очередной раз готовы были услышать слово «прокуратура», неожиданно закончил:

– … не осуществлялся, как положено, трестом столовых и ресторанов, в котором работает моя подзащитная!

Зал, конечно, издевательскую шутку адвоката оценил.

Услышав про тресты и рестораны, Драмоедов, который в бессильном ужасе ждал, когда адвокат снова начнет полоскать прокуратуру, вскочил, схватил бумаги, и чуть ли не рыдая у всех на глазах, проблеял:

– Меня тут… оскорбляют! Так нельзя, граждане!

Вид у него был такой, что даже обвиняемая плакать перестала. А Драмоедов схватил портфель и был таков.

Обомлевший от столь необычного поведения прокурора судья Сиволобов тут же объявил перерыв, помчался в свой кабинет, позвонил Друзу и сказал, умирая от смеха:

– Трофимыч, ты где таких идиотов подбираешь? То еще чудо в перьях – прокурор со слезами на глазах! Он там у тебя не обделался случаем? Может, вам в прокуратуре теперь на процессы подгузники одевать надо?

На следующий день Друзу пришлось самому идти в суд и в свирепой борьбе с адвокатом, гавкая и рыча на каждую его остроту, честь своей прокуратуры отстаивать.

Наверное, тогда он вполне мог от Драмоедова избавиться, но делать этого не стал. Не потому что ему этого слизняка жалко было, а просто Генрих Трофимыч, мужик тертый, хитрый, к тому времени уже все про систему, в которой живет и работает, знал. И понимал даже не разумом, а нюхом, что делать надо, а что не надо, и где лучше перетерпеть. За Драмоедова хлопотали серьезные люди, которые для прокуратуры много полезного могли сделать, а многоопытный Друз такими возможностями не разбрасывался. Он давно уже понял, что жизнь богаче всех законов и многообразнее любого из документов партии и правительства, даже самого исторического.

Но что делать в нынешней ситуации, Друз честно не знал. Не идти же ему самому на старости лет в суд и бодаться с хитрованом Шкилем по поводу того, с какой скоростью передвигались диспетчерша и инвалид в недоснятых трусах… Друз вдруг подумал с тоской, что раньше таких дел и представить было нельзя. Чтобы пожилые уже мужик с бабой поперлись в суд на публичное посмешище, да никогда! Договорились бы как-нибудь через родственников и знакомых.

Кстати, Друз инвалида Лепетуху немного знал. Мужик это был тертый, крученный, недобрый, но со своими понятиями о чести и совести. Жил он уже давно один в хорошем собственном доме – ни жены, ни детей. Пошел бы он раньше докладывать всему Лихоманску, что страдает половой слабостью и хотел попользоваться ласками какой-то затасканной диспетчерши за деньги?.. Да ни за что!

А на другой день к Друзу примчался сияющий и довольный Драмоедов:

– Генрих Трофимыч, конец процессу! Все!

– Чего так? – не понял Друз. – Помирились, что ли?

– Нет, лучше! Инвалид этот ночью удавился! Оставил записку «А пошли вы все!» Так что все!

– Ну, все так все, – буркнул Друз.

Смотреть на счастливое лицо заместителя не было сил.

1993 г.

Адвокат берет свое

Надеюсь, суд вынесет такую меру наказания, которая не усугубляла бы уже имеющийся смертельный исход.

/Из речи адвоката/

Адвокат Артур Сигизмундович Шкиль лежал в душистой ванной и занимался умственной деятельностью – подводил итоги последних дел, материальные и моральные.

В свое время Артур Сигизмундович вовремя прочувствовал, что перемены, затеянные незадачливым коммунистическим вождем, остановить уже невозможно, так что надо действовать исходя именно из этого обстоятельства. Смысл же происходящего Шкиль сформулировал для себя очень просто: лопнул коммунистический панцирь, и обнаружилось, поперло наружу то, что этот панцирь долгие годы сковывал…

Наружу вылезло человеческое нутро. Опять оно, уже без всяких там идеологических оков, стало править бал на бесконечных просторах развалившегося государства российского. И сколько бы ни морочили голову простому народу демократией и либеральными ценностями, теперь снова каждый за себя, кто смел, тот и съел, у сильного всегда бессильный виноват, ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…

Ничего нового. Все естественно. Люди остались людьми, какими были за тысячи лет до коммунистического эксперимента.

А значит, надо жить по законам современных джунглей. И ничего изобрести тут не удастся. То есть не надо и пробовать. Как в той же Америке, одним из хозяев жизни в джунглях теперь становится lawyer – адвокат, крючкотвор, законник, способный вывернуть закон наизнанку, умеющий кого угодно «отмазать», а кого угодно разорить и посадить… А это уже дает самое главное, что может иметь человек, – власть. Реальная власть, которую признают все – и государство, и прокуратура, и бизнес. А раз признают и испытывают в ней нужду, значит, и платят по полной программе.

Поэтому свою деятельность в Лихоманске адвокат Шкиль начал не с делания денег, а с создания репутации. Будет у него репутация, что он способен выиграть любое дело, деньги ему сами принесут.

Артур Сигизмундович добавил в ванну горячей воды и душистого шампуня на натуральных лесных травах. Свое тело он любил и берег. Тем более, что скоро оно ему очень даже понадобится…

Так вот, о репутации.

Шкиль поначалу брался за любые дела, совершенно, в отличие от других осторожных коллег, не боясь связываться с городской прокуратурой, в которой восседал легендарный Генрих Друз. Потому что он знал, что обладает оружием, которое не по зубам застрявшей в советском прошлом прокуратуре.

Шкиль умел и любил превращать судебный процесс в спектакль, в зрелище, в шоу. Он устраивал представления со слезами, покаяниями, истериками и неожиданными признаниями, которые безошибочно действовали на публику. А в прокуратуре по-прежнему работали советские люди, изрядно развращенные годами потакания, обвинительным уклоном, ложными представлениями, что они все еще надзирают за судом и там автоматически проштампуют представленные ими дела.

И еще одно оружие бесстрашно обнажал в суде Шкиль – непристойные, физиологические стороны жизни. Он давно убедился, что русский человек пуще всего на свете стесняется именно этих сторон жизни, стыдится их, и готов пострадать, только бы они не были выставлены перед другими наружу. Это самовлюбленный американец или европеец совершенно спокойно рассказывает в суде, что у него со стулом и каковы были последние анализы кала и мочи. А русский человек буквально исстрадается, измучается весь, когда дело доходит до дерьма или спермы. Может, он в душе себя бесплотным и непорочным ангелом считает? Вот Артур Сигизмундович их самым обыкновенным дерьмецом-то и доводил до судорог и безоговорочной капитуляции.

Первым, на ком он испытал это оружие, был бессменный директор местного техникума, член горсовета, упертый коммуняка Кремнюк, возомнивший себя одним из отцов города. Почему-то Кремнюк вообразил, что именно ему должно указать адвокату Шкилю, который быстро стал одним из лидеров демократической оппозиции в городе, его законное место – у параши. Пока другие демократы жаловались друг другу на самоуправство и тупость коммуняк, Шкиль искал дело, по которому можно было Кремнюка хорошенько прищемить за яйца.

И нашел. Секретарша Кремнюка за торт и бутылку легендарного в те годы ликера «Амаретто» согласилась сделать копии нескольких жалоб и рапортов, поступивших на имя Кремнюка как в качестве директора, так и в качестве члена горсовета. Артур Сигизмундович стал обладателем чудных бумаг, которые вопиющей безграмотностью и чудовищной бессмысленностью потрясли даже его ко всему привыкший разум.

«Так как я к умным не отношусь, решил обратиться прямо к вам…»

«За хорошую работу меня наградили почетной доской…»

«С детства и до замужества я не знала, что такое болезнь, была что вдоль, что поперек…»

«Пишу прямо Вам, причем предупреждаю, что по национальности я армянин…»

«Наблюдаются элементы зазнайства и сибаритства, в результате чего допускает незаконные увольнения граждан…»

Слегка очумев от этого словесного и умственного изобилия, Шкиль, наконец, наткнулся на документ, представлявший несомненный интерес. Другой бы тут ничего перспективного не увидел, но на то Артур Сигизмундович Шкиль и был lawyer милостью божьей.

«Настоящим рапортом рапортую, что несмотря на то, что лично мною уже были поданы три рапорта о том, что необходимо повесить крючки на дверях уборной во дворе, таковых привешено не было.

Между прочим, отсутствие таковых приводит к скандальным происшествиям в уборной, куда ходят кроме студентов еще и служащие соседней типографии, у которых своей уборной нет и не предвидится.

27 декабря студенты, как всегда на переменах бывает, бежали как бешеные через двор в уборную. А там уже сидели по своим надобностям в кабинках граждане из типографии, некоторые даже инженеры. Ввиду отсутствия крючков, на что я неоднократно предупреждал, указанные граждане сидят на унитазах в кабинах и руками держат двери за ручку. Причем из-за отсутствия сидений сидят орлом, что очень неустойчиво.

А студенты, как обычно бывает, ворвались в туалет как дикие звери и стали рвать двери кабинок на себя. В результате этого они стащили гражданина Пирожкова А. П. с унитаза. А так как он держался за ручку изо всех сил, его выволокло из кабинки и бросило вниз под писсуары, где он ушиб колени, разбил в кровь лицо и очки, вымазал и замочил экскрементами до полной негодности свой костюм. Вот в таком обидном виде он при прочих гражданах и студентах находился под писсуарами, пока не пришел в себя…

Прошу урезонить студентов, которые ведут себя недостойно и выволакивают с унитаза уже третьего оправляющегося по надобности гражданина. Крючки к дверям так и не повешены, а ругают меня как коменданта некультурными словами.

К сему Комендант О. Квастушенко».

Убедившись, что бумага совсем свежая, Шкиль на следующий день разыскал гражданина Пирожкова А. П. и с удовлетворением убедился, что следы падения с унитаза и продолжительного лежания под писсуарами налицо. Пирожков оказался свой брат демократ, и они тут же направились в поликлинику, где еще один близкий по духу человек демократических убеждений выдал Пирожкову справку о полученных травмах и при этом чуть сгустил краски. Так что травмы стали, конечно, совместимы с жизнью, но с большим трудом.

А потом они направились в прокуратуру, где Пирожков А. П. под руководством своего адвоката Шкиля А. С. потребовал привлечь к ответственности директора техникума Кременюка Г. В. за халатность и ненадлежащее исполнение служебных обязанностей, и возместить нанесенный ему материальный и моральный ущерб. Пирожков, оказавшийся демократом на все сто, при написании заявления прошептал: «Это вам, коммуняки, за мою погубленную молодость!» По наущению Шкиля он свой изгаженный костюм стирать не стал, а бережно упаковал в целлофан, сохраняя для следствия и суда.

Конечно, прокурор Друз попытался историю замять, старого знакомца Кремнюка выручить, но после нескольких инспирированных Шкилем выступлений так называемой демократической прессы сдался, и дело дошло до суда.

Ну, уж в суде Артур Сигизмундович постарался и развернулся. Красок и подробностей он не жалел. А так как и Кремнюк, и прокурор Драмоедов при словах «каловые массы» отводили глаза, суд превратился в его бенефис. Перебил его торжество разве что комендант Квастушенко, когда стал «разъяснять в деталях», как граждан сволакивали с очков, которые они занимали в порядке законной очереди, и как он вел смертный бой с руководством техникума за выделение средств для соответствующего нормативам оборудования туалета.

Очумевшего от стыда Кремнюка в результате приговорили к штрафу, частное определение о недобросовестном исполнении им служебных обязанностей ушло в областное управление образования.

И товарища Кремнюка не стало. Он как бы испарился. Сначала слег, так как не перенес пытки прилипшем к нему намертво прозвищем «Очкодав», а потом и вовсе убыл в неизвестном направлении. А всем в городе стало понятно, что с адвокатом Шкилем связываться – себе же самому Содом и Геморрой наживать, выражаясь словами одного лихоманского милиционера.

Да, чисто было сработано, с удовольствием вспомнил Артур Сигизмундович, взбивая пену еще пышнее. И самое приятное, что никто другой не увидел бы в идиотском рапорте коменданта такие перспективы. Между тем настоящий lawyer тем и отличается от обычного адвокатишки, что не ждет, когда кто-нибудь принесет ему на блюдечке выигрышное дело. Он ищет его сам, находит, а потом выигрывает.

На следующее утро Шкиль сидел в своем кабинете и с привычным удовольствием оглядывал обстановку. Кабинет настоящего адвоката, как и здание банка, должен сразу внушать клиентам почтение. И потому Шкиль позаботился не только о дорогой, солидной мебели, расставил по указаниям специально приглашенного дизайнера везде, где можно, домашние растения от фикуса «Бенджамен» до бансая, но и украсил стены кабинета портретами знаменитых российских адвокатов в тяжелых старинных рамах. Исходящая от них солидность и значительность словно покрывала и его самого неким таинственным и внушающим невольное почтение ореолом.

Процесс любования прервали двое посетителей. Вид их энтузиазма у Шкиля не вызвал – такие хозяйственные мужики с лихоманских окраин, явно жадные и прижимистые куркули. К тому же они приперли с собой какой-то целлофановый мешок, который сразу нарушил всю картину замечательного кабинета.

А потом куркули, оказавшиеся двоюродными братьями, хором поведали совершенно идиотскую историю. У одного из них был юбилей, так сосед-вражина со зла, что его не позвали, бросил в выгребную яму куркулей дрожжей несколько пачек. Ну, там и пошел процесс брожения. Да такой, что из ямы все добро вспучилось, весь двор затопило – из дома выйти нельзя. А уж запах – на все окрестности. Пока выбирались и дерьмо собирали – все парадные костюмы изгваздали…

– А я тут при чем? – удивился Шкиль, подозрительно крутя носом на огромный мешок.

– Хотим мы соседа засудить за диверсию и срыв торжества, сурово поведали куркули. – Нам сказали, что вы как раз по таким делам мастер, недавно суд выиграли… Мы и костюмы измазанные в мешок вот сложили и вам доставили…

Шкиль смотрел на их сумрачно-упертые физиономии кирпичного цвета и вдруг ясно понял, что теперь к нему надолго прилипла кличка «дерьмовый адвокат».

1993 г.

По заветам «ученой сучки»

Установлено, что гражданин, отмечавший свой юбилей, кончил жизнь самоубийством без признаков насилия, т. е. повесился правильно.

/Из протокола следственных действий/

Мотя Блудаков вошел в кабинет адвоката Шкиля и растекся своим обильным телом по креслу.

Это был тот еще фрукт. На вид ему было за тридцать, а на самом деле всего двадцать пять лет. За нос, похожий на клюв, торчавший между массивными, как у бульдога, щеками, крохотный, как куриная гузка, ротик Шкиль про себя называл его совой. Назвать Блудакова филином не представлялось возможным из-за того, что во всем его облике было что-то неоспоримо бабье. И вообще Шкиль про себя был уверен, что Мотя – тайный извращенец и никто не убедил бы его в обратном. Больше того, не было порока, который в его глазах не монтировался с Мотей. Он годился на все. На самом деле родители при рождении дали ему звучное и удалое имя Мстислав. Но оно настолько не подходило ему, что как звали его в самом раннем детстве Мотей, так и продолжали звать всю последующую жизнь. Шкиль был убежден, что времена, когда Мотю все-таки переименуют обратно во Мстислава, не наступят никогда.

Но, кроме отталкивающей внешности, противного голоса и гнусного отношения к человечеству в целом, Мотя Блудаков был наделен быстрым умом и вполне профессиональной хваткой. Правда, абсолютный цинизм и неприкрытое самодовольство делали его ум однообразным и негибким. Он вообще никогда не принимал во внимание соображения приличия, ему были непонятны слова «долг» и «честь», а это порой ограничивало фантазию и адекватность реакции, считал Шкиль, который и сам ставил долг и честь не слишком высоко, но понимал, что раз они существуют, то и их следует принимать во внимание для пользы дела.

Несмотря на это, Шкиль взял его в свою фирму.

Случилось это так. Мотя учился в Москве, в каком-то новоучрежденном в бурные времена перестройки университете, естественно, на экономическом факультете, поближе к деньгам, но оказался замешан в какой-то грязной истории и был вынужден вернуться в Лихоманск. Армия ему не грозила, он давно уже был обладателем белого билета, и семейство начало пристраивать «ребенка» на непыльную работенку. Но тут Мотя проявил неожиданную самостоятельность. Оказывается, общение с правоохранительными органами во время скандала в столице произвело на него такое впечатление, что он решил во избежание будущих осложнений стать адвокатом. Таков был его способ мыслить: не исключить всякую возможность попадания в грязные ситуации, а приобрести необходимую сноровку и знания, чтобы выпутываться из них без особых осложнений. Поэтому Мотя решил пристроиться для начала в адвокатскую фирму, чтобы набраться кое-какого опыта, а потом поступить заочно на юридический факультет. Конечно, с его взглядами на жизнь другого выхода у него не было. Ну и, естественно, он пришел к Шкилю – самому продвинутому и успешному адвокату в городе.

Шкиль, конечно, навел справки и узнал, на чем конкретно Мотя погорел. Оказалось, что в Москве Мотя устроился подрабатывать в какой-то продюсерский центр «Экстрим», который занимался организацией корпоративных и частных праздников и вечеринок для «новых русских». А погорел Мотя на том, что вместо легальных проституток поставлял для корпоративных и частных увеселений своих однокурсниц и требовал за них повышенный гонорар – «за интеллигентность и культурность». Как рассказал потом сам Мотя, однокурсницы ставили только одно условие – чтобы родители не узнали. Все остальное они воспринимали как забавное приключение. Причем среди них были детки из столь богатых семей, что ушлый Мотя стал их еще и шантажировать и собирать с них вполне солидный оброк.

Мотя тогда насмотрелся в столице такого, что будь здоров. Удивительно еще, как он не свихнулся по-настоящему. И вообще в его изложении креативные проекты «Экстрима» выглядели так, что кровь стыла в жилах. Вот и теперь Мотя принялся за свои излюбленные воспоминания.

– Атаман, вы не представляете, до чего народ доходит! – Мотя, вспоминая былое, даже сам головой качал. – Простой вроде бы советский народ, еще недавно строители коммунизма… Представляете, приходят сумрачные пожилые мужики из какого-то бывшего НИИ, а теперь ЗАО, и говорят: хотим поиграть в помощников гинеколога. Причем, говорят, только без дураков! Мы платим, а вы нас устраиваете к настоящим гинекологам, мы работаем с настоящими пациентками…

Шеф наш, а она сучка была ученая, МГУ закончила, диссертацию по психологии защитила, правда, на такое не решилась. Больно стремное дело – можно в милицию угодить. И предложила этим бывшим строителям коммунизма альтернативный вариант – поработать помощниками массажиста. Только для этого надо пройти специальный курс. И эти старые козлы ходили на курсы как цуцики! Ну, а потом мы их развезли по салонам. Там уже все пошло как по маслу. Реальный специалист, которому мы хорошо проплатили, спрашивает у тетки, пришедшей на сеанс: «У меня есть помощник удивительных способностей. Не возражаете, если он с вами поработает? Очень рекомендую». Бабы, конечно, разные попадались, но большинство не возражало. И, значит, эти козлы в белых халатах принимаются мять бабцов, причем стараются так, что от обоих дым идет. И получают от этого какой-то свой особый кайф. А бабы, особенно в возрасте, тоже млеют. Чувствуют, видно, что мужик от души трудится и сам весь дрожит при этом. Нет, атаман, деньги точно ломают непривычного к ним человека!

Шкиль спорить не стал, он и сам повидал уже достаточно много доказательств этому постулату.

– Но самый атас, – продолжил свои воспоминания Мотя Блудаков, – это розыгрыши. Вот уж богомерзкое занятие! Причем пакостники, которые эти розыгрыши заказывают, делают вид, что все пакости – только от любви к клиенту. Хотим, мол, приятное ему сделать. А на уме у них черт знает что!.. Чего нам только не заказывали! Самый распространенный заказ – захватить с помощью спецназа фирму их дружбана, положить всех на пол, пострелять в потолок, разбить компьютеры, а потом объявить, что это была шутка. Видать, они давно об этом мечтали. Но мы на такое не соглашались, стрельба – не наш профиль, можно и подзалететь, тут и завязки с ментами нужны прочные…

Но однажды наша «ученая сучка» по доброте душевной дала слабину. Ее собственный знакомый решил подарить жене новый автомобиль и почему-то вбил себе в башку, что это надо сделать по-особому. Он, проказник, сам весь сюжет в деталях придумал, а нам осталось только людей нанять…

В общем, едет его старушка – такая молодящаяся дамочка лет пятидесяти – домой от парикмахера, и вдруг ее останавливают гаишники. Проверка документов. Выходите из машины. Она выходит, вся в понтах, «да как вы смеете», орет. И вдруг видит, как мужики достают бейсбольные биты и начинают лупить по стеклам ее машины. Грохот, хруст, у дамочки, натурально, понты как рукой сняло, темнеет от ужаса в глазах, подгибаются ноги, и она в своей шубе за сорок тысяч баксов падает прямо в лужу, где грязный снег пополам с мазутом перемешан.

А когда открывает глаза, тот мент, что проверял документы, отдает честь и говорит: «Мадам, поздравляю вас с новой машиной! Вот она! Ваш муж любит вас!» И грациозным движением руки показывает на роскошный новенький «Пежо», который стоит тут же. Мадам, натурально, снова закатывает глаза и опять ныряет с головой в снежную лужу. Менты ее достают из лужи, ставят на ноги, а ее коленки уже не держат и на губах пена… И тут муженек подкатывает на своем «Мерседесе», чтобы поздравить благоверную прямо на месте… Немая сцена! В общем, у дамочки инсульт, у мужа инфаркт, а наши стоят и чешут репы – видать, перестарались маленько! Я вот все думаю, этот мужик на такой эффект рассчитывал или чего другого ждал?

Шкиль гадать не стал, только рукой махнул.

– Что вы, атаман, у нашей сучки ученой целая концепция была разработана. Называлась «Архаичный праздник». Это, мол, время, когда люди выходят за рамки обыденного времени и пространства в иное измерение, в далекое прошлое, когда все было совсем иначе. Мы, толковала она нам, выводим человека из обыденного. Например, из обыденного круга общения. Мы выстреливаем его в то пространство, в тот круг, где он никогда не был и не мог быть…

А тут как раз приходят заказчики. У одного очень уважаемого человека день рождения, и подчиненные решили «выстрелить» его в новое измерение. Вроде бы он о таком желании когда-то по пьянке признался, но, разумеется, давным-давно забыл. И мы, как верные бобики «ученой сучки», разрабатываем сценарий. Все строго по ее долбаной концепции.

В восемь утра раздается стук в окне клиента, а живет он на седьмом этаже элитного дома. Он в ужасе штору отдергивает – за окном все вице-президенты компании с букетами цветов, внизу оркестр играет. Он, ясное дело, в полном изумлении – седьмой этаж как-никак! Потом выясняется, что их, этих жополизов, в строительной люльке подняли… Так для него начинается этот самый день иных ощущений. А дальше пошло-поехало! Согласно концепции.

Он выезжает из дома в офис, где все его должны поздравлять, но по дороге его перехватывают машины с мигалками, вытаскивают его и охрану наружу, на их глазах открывают багажник – а там пакет с героином. На очумевшего дяденьку надевают наручники, везут в приемник, прессуют там по полной программе – колись, мол, старый мудель!.. Когда мудель доходит до кондиции, перед ним извиняются, говорят, что у всех бывают проколы на работе, не держи, мужик, зла, отдают документы, мобильник и отпускают… Он звонит секретарше, мол, еду и скоро буду, а она в истерике: «Где вы были? Вам надо срочно в Кремль, награду получать!» Его действительно везут в Кремль, и чуть ли не у Спасских ворот снова звонок – вручение откладывается… Он возвращается в офис, и там все, с кем он столкнулся за этот день, начиная с омоновцев, встречают его цветами и песнями!

Вот такой чудный сценарий. Только от вида вице-президентов за окном клиент падает в обморок, в милиции у него открывается язва и начинается удушье, и вообще он становится инвалидом на всю оставшуюся жизнь и ему уже не до «архаических праздников»… Но есть и другие, таким все по барабану. Клево, говорит, сменил обстановку!

Конечно, для такого дела специалисты нужны. «Ученая сучка» поэтому свою школу открыла, готовит специальных менеджеров для развлечений подобного рода. Эти ребята под ее руководством кого хочешь до психушки или до могилы доведут… Атаман, но народу-то нравится! Спрос на эти самые «архаические праздники», как на пиво в жаркий день! Бабло не жалеют. Народ, он нынче такой лютый пошел, что с ним иначе, видать, нельзя…

– Ладно, изыди! – вяло пробормотал Шкиль. – Тебя много слушать нельзя.

Оставшись один, он задумался. Был Мотя отпрыском одного известного в Лихоманске семейства, в предках которого благополучно водились как дореволюционные купцы, так и советские красные директора. Как сам Мотя говорил, им, Блудаковым, вообще все равно, какая власть на дворе. Их это не колышет. Ибо при любой власти они, Блудаковы, живут хорошо, потому что всегда на стороне сильного. А уж какие ценности проповедовать, им и вовсе безразлично. Главное, чтобы было в струю. А законы жизни всегда одинаковы – или ты имеешь, или тебя имеют. Вот и вся наука. Остальное – антураж. Или понты. Кому что по вкусу. Возможно и так. Но своим наметанным глазом Шкиль явно видел в Моте следы вырождения. Да, семейство Блудаковых во все времена держалось на поверхности, но все-таки жизненная энергия понемногу истощалась в нем, и Мотя Блудаков, судя по всему, был уже бесплодной ветвью. Цинизм и распущенность, не знавшие предела, иссушили его. Он разлагал все, к чему прикасался, а то, что не разлагалось, было выше Мотиного понимания. И потому, несмотря на несомненный ум, возможности его, видел Шкиль, были ограничены. «На грязи не проживешь, – подумал Шкиль, – иногда надо и на небо посмотреть. Полезно».

И тут же подошел к окну. И увидел темные тучи на горизонте: надвигалась гроза.

1996 г.

Любовь на чердаке

У этой девушки была нахальная грудь и самые модные глаза.

/Из объяснения задержанного/

– Десять теплых ботинков и шапка в придачу!.. Это же представить невозможно, гражданин прокурор! На вас последняя надежда!

Егор Аверьянович Абелин, начинающий следователь прокуратуры, с тоской смотрел на лысый желтый череп посетителя, почему-то покрытый синяками и свежими царапинами, смазанными йодом.

– Хорошо-хорошо, гражданин Кресало, – вздохнув, сказал он. – Давайте попробуем еще раз разобраться, что же с вами конкретно произошло… Итак, вы утверждаете, что лейтенант милиции Шламбаум, то есть, простите, Кардупа, потребовал от вас взятку за прекращение дела, возбужденного по факту совместной драки, в которой вы нанесли увечья пенсионеру Гвоздюку…

– Нет, не так все было.

– А как?

– Этот Гвоздюк, хоть и пенсионер, а бугай еще тот! Такой изувечит и не заметит. А драка случилась от того, что мы проверяли самогон на вкус и крепость.

– Самогон-то вам зачем? – укоризненно спросил Абелин. – Ведь по закону самогоноварением заниматься нельзя. Водки вон теперь в магазинах – залейся. В любое время дня и ночи.

– Конечно, с водкой теперь не то что при коммунистах, – согласился Кресало. – Но, гражданин следователь, безопаснее! Самопал осетинский хлебать – себя не жалеть!

Кресало наставительно поднял указательный палец вверх и укоризненно посмотрел на Абелина – мол, не ожидал от вас, дорогой товарищ, такой глупости и незнания окружающей обстановки.

– Ну, понятно. Чего не поделили-то, товарищи бойцы?

Кресало вздохнул, покрутил раненой башкой и нехотя сознался:

– Дело тут не в самогоне, гражданин следователь… Бабу.

– Чего? – опешил Абелин.

– Бабу.

– Ну, пенсионеры, вы даете! И кто она? Тоже пенсионерка союзного значения? Или на молоденькую потянуло?

– Была молоденькая… Когда-то…

– Кресало, вы можете по-человечески объяснить?

– Да я объясняю! Мы с Гвоздюком, когда молодые были, за одной девкой ухлестывали. Девка была, гражданин следователь, самый сок! Что вдоль, что поперек…

Тут глаза Кресало, как показалось Абелин, даже затуманились.

– Но и вертихвостка, блин, была та еще. Она не только нам, а еще десятку парней головы морочила. Ну, вот Гвоздюк, когда мы уже самогону-то напробовались, и говорит: а Верка меня все равно больше любила! И так ему от этого хорошо стало… Аж весь замаслился, как блин! Ага, я ему говорю, любила она тебя, особенно когда мы с ней на ноябрьские на чердаке вдвоем пристроились! Уж так, говорю, любила, прямо по-всякому… Ну, тут он прямо озверел и на меня с кулачищами… А я вижу, деваться некуда, он-то всю жизнь сильнее меня был, ну и успокоил его – тубареткой по башке.

– Табуреткой, – автоматически поправил его Абелин, на которого рассказ старого зануды произвел сильное впечатление.

– Так я и говорю – тубареткой, – согласился Кресало.

– Ну, и что с ней стало? – спросил заинтригованный Абелин.

– С Веркой, что ли? А что с ней, вертихвосткой, могло стать? Выскочила замуж за ветеринара приезжего, ну и спились они оба – у того же спирту дармового было сколько угодно. Померла она давно, Верка… Вертихвостка чертова!

Абелин с изумлением и невольным уважением смотрел на старого зануду, которого, как ему показалось сначала, уже ничего не интересовало в жизни, кроме теплых ботинок. А оказалось, что в нем бушуют страсти по женщине, которой давно уже нет на свете, и он готов драться за нее, как будто она все еще жива и от этого что-то зависит в его догорающей жизни.

– Что же вас в милицию понесло? Ведь вы уже сколько лет с Гвоздюком знакомы?

– Да лет пятьдесят, если не больше! А в милицию он из-за Верки пошел. Если бы мы, как обычно, из-за Ельцина или Сталина подрались, так он бы ни за что жаловаться не стал. А Верку, видишь, простить мне не может… Я вот думаю, может, он и не знал до сих пор, что мы с ней тогда на ноябрьские на чердаке? Со сколькими она путалась, но ему, понимаешь, главное было, чтобы не со мной… Да только было, друг ситный, давала она мне! И ничего тут уже не изменишь! – с нескрываемым торжеством заключил Кресало.

Еще какое-то время поудивлявшись силе старческого задора, Абелин наконец вернулся к исполнению служебных обязанностей.

– Так что было потом? Лейтенант Кардупа вам предложил заплатить за прекращение дела?

– Да нет, я к нему сам пошел, в тюрьму-то неохота… Добрые люди научили.

– Да уж, добрее не бывает.

– Говорю, так мол, так, сколько могу – готов заплатить. А он говорит: «Козлы вы старые с Гвоздюком! Песок уже сыпется, а все хорохоритесь! – потом говорит: Ладно, сделаю. Хотя Гвоздюк про тебя слышать ничего не хочет! Засужу, орет, падлу! Будет у меня всю жизнь на нарах париться!.. Что ты ему сделал-то, что он про тебя слышать не может?» Ну, я про Верку ничего говорить ему не стал. Поднимет, думаю, на смех!

– А чего же мне рассказали? – поинтересовался Абелин.

– Так вы – другое дело. Про вас люди только хорошее говорят, да я и сам сразу увидел, что вам довериться можно.

– Ну, ладно, проехали, – смутился Абелин. – Дальше что было?

– А дальше он говорит: я тебе помогу, потому как мне тебя жалко. Только дело это рискованное, нас сейчас прокуратура очень плотно пасет… Ну, это я так понял. Он же, Кардупа этот проклятый, так говорит, что его без бутылки не поймешь. Ты, говорит, стал «козлом опущения»… Какого опущения? Почему?

– Он, видимо, имел в виду «козла отпущения», – разгадал милицейское умозаключение Абелин, в которой раз подивившись неожиданной тонкости его мыслей. – Так говорят про того, на кого сваливают всю ответственность за происшедшее.

– Ну, это-то я знаю. Хотя вот почему, интересно, именно козел, а не баран?

– Потому что в Библии описан древнееврейский обряд возложения грехов всего народа именно на козла. Священнослужитель возлагал на козла руки в знак того, что все грехи переходят на него.

– А потом что с этим козлом было? – заинтересовался древней историей любознательный Кресало. – Жарили и съедали, что ли? Вместе с грехами? Опять в себя их запускали?

– Нет, после возложения грехов козла изгоняли в пустыню.

– Ага, это как в ссылку примерно…

– Вероятно. Но давайте вернемся к вашему разговору с лейтенантом Кардупой!

– Ну да, вернемся… А чтобы, значит, не быть «козлом опущения», говорит, надо как положено «дать на лапоть»…

– На лапу?

– Да нет, он проклятый – именно «на лапоть» сказал. Шутка, видно, у него такая.

– Понятно, но сути дела это не меняет. Продолжайте, Кресало!

– Так я, говорю, для того и пришел. А он говорит: а вдруг ты, сука переметная, утереть очко мне хочешь? Нет у меня к тебе сердечного доверия – заложить можешь запросто… Поэтому сделаем так. Ты круглую поляну в городском парке знаешь? Там у пивного павильона две березы растут. Приходишь туда сегодня в полночь и залазишь на верхушку одной. Потом подхожу я и забираюсь на верхушку другой… А потом мы оба начинаем деревья раскачивать, и когда верхушки приблизятся, ты передаешь мне деньги. Только смотри, говорит, чтобы тебя никто не видел! А то сразу на нары оформлю – будет тебе шиворот и выворот! А еще все время каким-то прапорщиком меня пугал. Хрюков его фамилия. Видать, полный разбойник!

Абелин слушал Кресало со все нараставшим изумлением и недоверием. В полночь лезть на деревья, а потом раскачивать их… И зачем? Но, с другой стороны, представить себе, что Кресало мог придумать такое, тоже было трудно.

– Ну, пошел я, значит, в полночь в парк. Страху натерпелся! Там ночью как на кладбище, того и гляди, покойники повылазят! И главное, дождь идет, ветер поднялся, не видать ни бельмеса… Ну, думаю, попал! А куда деваться? В тюрьму неохота! В общем, нашел я эти березы. Расстояние между ними действительно небольшое, достать можно. Но, с другой стороны, ветер мотает их то туда, то сюда… Но деваться некуда, натаскал я кирпичей под одну, чтобы лезть удобнее было, перекрестился и полез. Темно, мокро, сучья царапают, ветки по морде хлещут, а я лезу башкой вперед, ничего не соображаю… Вот так всю башку и расцарапал!

Тут Кресало наклонил для убедительности голову, и Абелину стало ясно происхождение синяков и царапин на его черепе.

– В общем, как долез до верхушки, не помню, но долез. Обхватил ствол руками и ногами, чтобы не сверзиться, сижу дурак дураком. Хоть куковать начинай. Долго сидел, ну, думаю, обманул Кардупа проклятый, пошутил надо мной, а я, старый мерин, поверил… А как вниз буду спускаться, даже представить страшно. И тут кто-то из кустов вылазит. Смотрю – он. Эй, говорит, мужичок, ты чего середь ночи на дерево залез? Лунатик, что ли? Какой, к черту, лунатик! Я это, товарищ лейтенант, кричу, Кресало! По общему делу!

Тут Абелин не выдержал и хрюкнул, представив себе эту картину.

Кресало обиженно посмотрел на него, но продолжил свой трагический рассказ.

– Ага, он говорит, раз по общему делу, придется тебя уважить… И на соседнюю березу полез. Да так ловко, стервец, полез, что я и глазом моргнуть не успел, как он на верхушке оказался. Сел он на ветку и кричит: давай, раскачивай! Какой там раскачивай, когда меня и так ветром мотает, только держись! Ну, я стараюсь, а он, стервец, только покрикивает. Задницей, кричит, мужик, елозь, глядишь, поможет!..

Кресало на какое-то мгновение примолк, видимо, заново переживая случившееся.

– Задницей! Я уж чем только ни елозил, но ведь ветер, из-за него, наоборот, нас друг от друга относит. Не помню, сколько я промучился так… Ну, думаю, нету больше моих сил, не получится ничего! И вдруг он раз – и рядом со мной оказался. Прямо как черт какой-то! И конверт с деньгами сразу хвать! Я и охнуть не успел, а его уже нет на дереве. Снизу кричит: «Эй, лунатик, может, тебе скорую помощь вызвать? Или пожарников?» И опять в кустах пропал. А я сижу, весь поцарапанный, в крови, без денег… Передохнул малость и спускаться стал. Разодрал, товарищ прокурор, на себе все – и пиджак, и штаны. Домой шел, думал, что если увидит кто, точно решит, что напился и в канаве валялся. Жена как увидела, плакать принялась…

– Что было потом?

– Позвонили из милиции, сказали, что дело прекращено. Я подумал, что, слава богу, не зря такого страха на березе натерпелся. А потом мне один человек шепнул, что зря я деньги давал – дело все равно закрыли бы. Ну, я прямо как ошпаренный стал. Бегом в милицию к стервецу этому, а он смотрит на меня и ничего как будто не понимает. Да еще капитана своего позвал. Тот послушал, нет, говорит, мужик, ты точно лунатик. Или пыльным мешком прибитый. Нормальный человек разве до такого додумается? Откуда нам знать, по кому ты по ночам лазишь и на ком задницей своей елозишь. Иди, говорит, а то я тебя прямо в психушку свезу, там тебе таких уколов понаделают, что ты своей задницей уже вообще елозить не сможешь… Ну, пошел я, а тут добрые люди посоветовали: иди в прокуратуру к Егору Аверьяновичу Абелину, он один тебе помочь может, больше некому! Вот я к вам и пришел.

Егор Аверьянович посмотрел на пылающее надеждой лицо старика и понял, что отправить его просто так не удастся. Да и нельзя было поверить, что такое можно выдумать.

– Понимаете, гражданин Кресало, – осторожно сказал он, – история, которую вы рассказали…

– История будь здоров! Пальчики оближешь! – согласился Кресало. – Такую историю кому рассказать!

– Вот именно, – покачал головой Абелин, – кому рассказать… Лучше бы пока вообще никому не рассказывать. Ну, ладно ночью – в это еще поверить можно было бы. Но зачем на березы лезть? Бред какой-то…

– Так это же он, гад, специально и придумал! – всплеснул руками Кресало. – Чтобы мне никто не поверил! Вот когда до меня дошло! Эх, дурья башка!

– Зачем же вы соглашались? Взятка, между прочим, преступление. Подкуп должностного лица.

– А что же мне, в тюрьму было идти? – резонно спросил Кресало.

– Ну, сказал бы, что радикулит, не могу на дерево лезть… Или что голова от высоты кружится.

– Эх, – огорченно крякнул Кресало и повесил раненную голову. – Не додумался. Уж такой вот я уродился – не могу врать. Сколько я из-за этого в жизни пострадал!

– В общем, все это надо серьезно проверить. Для начала удостовериться, что такое действительно возможно.

– Ну, так пусть ваши работники проверят. Я все покажу, как было! – сразу оживился Кресало.

– Да-да, – пробормотал Абелин, – проверят! Вы поймите, гражданин Кресало, мне для этого надо сначала дело возбудить. Потом вас обоих допросить. Может быть, и очную ставку провести. А уж потом, после всего этого, по деревьям лазить…

Егор Аверьянович в подробностях представил себе, как отнесутся в прокуратуре к его предложению провести такой следственный эксперимент – слазить в полночь на березы и раскачивать их…

– И лезть на дерево придется опять вам, кстати.

– Это еще зачем? – сразу насторожился Кресало. – Мне и одного раза хватило. Ищите кого помоложе.

– Но ведь надо удостовериться, что такое на самом деле могло быть – то, что вы тут так красочно расписываете. А вдруг вы на дерево вообще залезть не способны? В ваши-то годы?

– Опять на березу лезть, – закручинился Кресало. – Да не смогу я больше! У меня на башке и так живого места нет! Прошлый раз так пиджак изгваздал, что старуха меня потом неделю пилила. У меня костюмов лишних для экспериментов ваших нету. Да и голову мне беречь теперь надо…

– Ну, я не знаю, шляпу тогда придется надеть какую-нибудь, что ли! Вы поймите, пока я не буду знать точно, что вы в состоянии сделать то, о чем рассказали…

– Вот гад! – душевно произнес Кресало. – Ах ты, стервец…

Егор Аверьянович вскипел – чего это он себе позволяет!

Но тут Кресало прояснил ситуацию:

– Знал, вражина, что никто мне не поверит! Все рассчитал… Да не на того напал! Давай Егор Аверьянович, возбуждай!

– Чего? – не понял Абелин.

– Как чего? Дело это самое, уголовное. Допрашивай меня по полной форме, как положено. А потом в парк пойдем, и залезу я на эту березу, чтобы ты убедился, что Кресало никогда не врет! Пусть я убьюсь к чертовой бабушке, но я туда залезу. Не на того напал!

– Гражданин Кресало, погодите вы со своим деревом! – остудил пыл раскипятившегося старика Егор Аверьянович. – Надо же понимать: возбуждение уголовного дела – очень ответственное решение. Его вот так с бухты-барахты по одному вашему желанию не принимают. Так что для начала вы напишите мне заявление со всеми подробностями. Мы его проверим, если найдем достаточно оснований, будем возбуждать дело. Еще раз пригласим вас для дачи показаний и проведем очную ставку. А уж потом, если будет в этом необходимость, проведем и следственный эксперимент… Вы меня поняли?

– Чего тут понимать, – разочарованно буркнул Кресало. – Контора пишет, а люди сами по себе. Вмиг бы слазили. Вы на одну березу, заместо Кардупы, я на другую… И все ясно. А теперь одно ясно – что ничего не ясно.

– Иначе, гражданин Кресало, нельзя, – утомленно сказал Егор Аверьянович. – Я ведь на службе, должен действовать строго в установленном порядке. Так, как предписывает уголовно-процессуальный кодекс.

– Я не против порядка. И кодекс тоже уважаю. Как кодекс строителя коммунизма. Раз положено, то положено. Только вы не тяните, а то у меня прямо душа горит от этой несправедливости! – вздохнул Кресало.

Егор Аверьянович не торопясь шел по утреннему парку, помахивая кожаной папкой с документами, и удивлялся, как быстро, всего за несколько ночных часов, природа словно омыла и очистила окружающий мир. Вокруг все сияло, блестело, дышало легко и радостно. Абелин тоже ощущал непонятное возбуждение, какую-то необъяснимую приподнятость. В жизни бывают странные моменты, когда ты ощущаешь вдруг себя важным и нужным в этом мире человеком.

Егор Аверьянович дошел до известной всем в городе круглой поляны и сразу понял, о каких двух березах говорил Кресало. Они действительно были примерно одной вышины, и если их нагнуть, даже не очень сильно, два человека на верхушках вполне могли передать что-то из рук в руки.

У одной из берез были аккуратно уложены друг на друга несколько кирпичей. Видимо, именно на эту взбирался Кресало, догадался Егор Аверьянович.

До прокуратуры от парка было рукой подать. И уже через несколько минут Абелин был у себя в кабинете. Но задумчиво-мечтательное настроение не пропадало, и он думал вовсе не о конкретных делах.

За время работы он расстался уже со многими иллюзиями. И, пожалуй, главной из них было представление, что все юристы – коллеги, люди одной крови, всегда способные и готовые найти общий язык. Когда-то он был убежден, что коллега – это друг, товарищ и брат. А оказалось, что чаще всего – конкурент, завистник, всегда готовый подложить свинью. Происходит ли это потому, что в юристы идут люди с подобными склонностями? Или профессия делает их такими? Ведь ты должен растоптать оппонента в суде. Мало того, сделать это публично, на глазах присутствующих. Убедить их в его глупости, слепоте или подлости. При этом вознестись самому, продемонстрировать, какой ты умный, неподкупный, аки ангел небесный на фоне продажных и жалких противников.

Тут надо сразу отметить, что Егор Аверьянович вовсе не был прекраснодушным мечтателем, этаким Анжелико, как выражался писатель Шукшин. Но так как вопросы достоинства и чести всегда были для него непререкаемой ценностью, он тяжело переживал те все грязные уловки и обманы, на которые, например, шли адвокаты, «отмазывая» своих подзащитных. И признавая на словах, что именно в этом и заключается их работа, про себя он по-детски удивлялся: как же они могут защищать заведомого преступника? Неужели не совестно?