# Выпускной 92

Юрий Николаевич Бойчук

Что делать семнадцатилетнему парню, если он влюбился в учительницу? Как сохранить любовь, если у него есть взрослый и опасный соперник? Книга о первой любви из начала 90-х, смешная и трогательная, с драматичным и непредсказуемым финалом.

Мы уже целую неделю гостили у сестры в Питере. Позади были Эрмитаж, Петергоф, Кунсткамера и два гигабайта снимков из десятка музеев. Вечером, когда мы планировали завтрашний культпросвет, сестра подкинула нам идею.

– Почему вам не съездить на Валаам? Это удивительное место! Но встать придётся в пять утра, чтобы успеть на электричку.

Сестра была права, это было удивительное место! Мы с сыном гуляли по острову и любовались его первозданной природой. Я никогда не испытывал такого удивительного ощущения, что находишься не на другом конце страны, даже не на острове, а в каком-то другом мире! Волшебном, удивительном, непознанном. Если бы из-за поворота сейчас выехал Илья Муромец на коне, я бы совсем не удивился. Здесь даже воздух был настолько сказочно- опьяняющим, что, присев на какой-то поляне мы уснули с сыном прямо посреди цветов и душистой травы. От скита к скиту мы проходили целый день и решили передохнуть в беседке у дороги. Я зашел под навес и увидел в беседке монаха с длинной бородой и в потёртой рясе.

– Спаси Господи! – кивнул он нам.

– Здравствуйте! – ответил я и рухнул на лавку напротив него. В лице монаха мне показалось что-то знакомое. Он сидел, молча смотрел на меня и где-то в глубине его бороды я увидел еле заметную улыбку.

–Подскажите, в скит Всех Святых мы правильно идём?

– Да, прямо по этой дороге идите, никуда не сворачивайте.

– Спасибо!

– И тебя Спаси Господи Павел!

Сын обернулся и с удивлением посмотрел на монаха от которого услышал моё имя, а у меня холодок пробежал по спине и ноги стали ватными.


Остапчук забежал в класс и с порога крикнул: У нас по русскому новая училка!

–Молодая? – без надежды в голосе грустно спросила Леля Костикова.

– Молодая! – с интригой ответил Остапчук.

Шум в классе сразу стих, из девичьего кубла, сформировавшегося вокруг главной сплетницы Маринки Ионовой, посыпались вопросы.

– Сколько лет? Красивая? Замужем? Ты её видел?

–Красивая! Лет двадцать с чем-то!

– Красивая или симпатичная? – не унималось девичье кубло.

– Сейчас сами увидите! Уже идёт сюда!

Не успел он сесть за свою парту, как в класс вошла красивая девушка, за ней шла директриса, которая деловито, сквозь нас осмотрела помещение класса, парты, стулья и увидев трещину на потолке, нахмурила брови.

–Тишина! – скомандовала она, несмотря на то, что звонка ещё не было, – хочу представить вам нового учителя по русскому языку и литературе! Лариса Дмитриевна Куницына -прошу любить и жаловать!

Обернувшись к учительнице торжественно произнесла: Желаю вам успехов! Это наш самый лучший одиннадцатый Б!

Перед выходом она ещё раз посмотрела на трещину в потолке и удалилась.

– Здравствуйте ребята! Садитесь, – улыбнувшись сказал Лариса Дмитриевна и в это время прозвенел звонок. Она совсем не чувствовала неловкости или страха перед нами. Весь класс внимательно наблюдал за ней, как за какой-то диковинкой. В нашей школе был перебор с пенсионным фондом и молодые училки были большой редкостью. Самая молодая была лет сорока пяти, историчка Елена Владимировна Килёва. «Клёвая» как все её называли. Она была действительно клёвая, с ней было интересно, она не была занудной как остальные преподаватели. Ещё был физрук Виктор Сергеевич, лет тридцати, но для нас он был не учитель, а скорее наставник и тренер, практически старший брат. Около сорока было библиотекаше. Светлая, улыбчивая, маленькая женщина без ума любившая своё дело и единственного сына, который служил в армии. Каждый кто по своей воле или случайно приходил в её библиотеку гарантированно уходил не только с книгой, но и с желанием её прочитать. Ну по-настоящему молодую, тем более двадцати с небольшим лет, мы до этого совсем не видели.

– Новый учебный год, – торжественно произнесла Лариса Дмитриевна, – и у нас новое произведение «Война и мир». Кто-то читал «Войну и мир»?

Класс насторожился и притих.

– Я вам завидую! – прищурив глаза вкрадчиво произнесла училка, – как бы я хотела еще раз пережить знакомство с этим удивительным Толстым.

– Я тоже его кстати знаю, – пробасил Остапчук с заднего ряда, – Толстый- уважаемый человек у нас на районе, три ходки!

Весь класс взорвался смехом.

Лариса Вячеславовна на секунду опешила, а потом взяла себе в руки и улыбнулась.

– Позвольте вам представить Льва Николаевича Толстого, – звонко произнесла Лариса Дмитриевна и повернувшись к доске размашисто написала его имя, – это не менее уважаемый человек, у него тоже были ходки, только на войну- он оборонял Севастополь, но об этом позже. Я рада, что мне, предстоит вам приоткрыть мир этого удивительного человека. Приоткрыть, потому что мир этого гения русской литературы необъятный и каждому самостоятельно нужно его исследовать.

Я сидел заворожённо наблюдал за ней. Она была удивительной! Ее улыбка, ее глаза, ее удивительный голос – я не мог оторваться от нее.

– Не-не-нерожавшая, – послышалось в соседнем ряду. Я повернулся и увидел Яшу Рутберга, который тыкая пальцем в училку, заикаясь повторил, – Нерожавшая. Я осмотрел внимательно фигуру Ларисы Дмитриевны и мысленно согласился с Яшей. В этих вопросах я доверял ему на 100%, он был вторым специалистом в городе по этим делам. Первым специалистом была его мама, заведующая отделением гинекологии.


Справа от меня сидел цыганчонок Алик, я услышал, как он пыхтит и дёргает рукой под партой.

–Ай, какая красавица! – выдохнул он и во мне возникло чувство ревности, я подумал, что он говорит про новую учительницу. Только я развернулся, чтобы влепить ему затрещину, как увидел, что он смотрит на порнографическую карту. Дамой пик была блондинка с большими молочными железами, она томно смотрела на Алика, а тот  отвечал ей взаимностью предаваясь рукоблудной страсти, пользуясь тем, что он на задней парте, остальным этого не было видно.


Я мгновенно забыл про Алика и вновь пожирал глазами Ларису Дмитриевну. Она была грациозной и стремительной, как молодая пума. В каждом ее движении кипела жизнь, она наполняла весь класс своей энергией. Казалось голова Льва Николаевича на портрете, который висел на правой стене и смотрел в окно, повернулась к доске, и он с благодарной улыбкой наблюдал за ней. Она так интересно рассказывала, что мои одноклассники, затаив дыхание слушали рассказ о жизни писателя и тоже периодически поглядывали на его портрет. Такого торжества литературы эти стены не видели никогда, казалось, что Гоголь, Пушкин, Достоевский, особенно Достоевский, с какой-то завистью и враждой повернули свои головы и смотрели на портрет Толстого. Пушкин беззвучно говорил: «повезло тебе писака бородатая», «Графоман» добавлял Гоголь, «Любитель крестьянских девок» язвил Достоевский. «Скоро и до нас очередь дойдёт» хором успокаивали они себя.


Урок пролетел незаметно. Мне с задней парты было плохо видна нижняя часть Ларисы Дмитриевны. Я как гепард из засады наблюдал, когда она выйдет между рядов, чтобы высунуть голову и рассмотреть её как следует, но получалось плохо. Прозвенел звонок, я выскочил из-за парты, но обзор мне закрыли одноклассницы, которые ринулись за ней задавать свои дурацкие вопросы. Всю следующую перемену разговоры были только про новую училку.

–Нет, вы видели какие у неё бусы и серёжки? Наверное, польские. Я такие видела у жены Васи фацовщика. А туфли? Туфли –кожаные!!! У нас на рынке такими никто не торгует, – говорила Маринка, у ее мамы была точка на нашем рынке.

Я сидел за партой и делал вид что рисую, но мои уши как локаторы фиксировали всю информацию, которую дано было подметить только девчоночьему глазу.


– Тон накладывает как-то некрасиво, полосами, – задумчиво сказала Наташка Соколова, – как у индейцев, боевой раскрас.

Девичье кубло захихикало, я зло, исподлобья посмотрел на Наташку и продолжил рисовать.

Весь следующий урок прошёл как во сне. Перед глазами была Лариса Дмитриевна. Я всё время думал о ней. Я не понимал, что со мной происходит, меня тянуло к ней какой-то непреодолимой силой. На следующей перемене я подошёл к учительской, в надежде что через открытую дверь я ещё раз увижу её. Когда закончились уроки, я два часа сидел во дворе школы оглядываясь на каждых хлопок входной двери. Дома я лежал на кровати и смотрел в потолок. На потолке было её лицо. Я не заметил, как стемнело и мои размышления прервала мама, которая зашла в мою комнату и включила свет. Я ничего не ел до самого утра. Мама два раза звала меня ужинать и даже предложила померить температуру, удивляясь моему состоянию. Ночью мне снилась Лариса Дмитриевна, она стояла у доски и всё время писала мою фамилию. Я проснулся и первый раз в жизни почувствовал себя уставшим. Я не знал, что со мной происходит! Я опять думал только о ней! В школе я узнал из расписания в каких классах будет литература и каждую перемену дежурил, чтобы увидеть, как она заходит в кабинет, садится, достаёт тетрадь, что-то пишет, делает пометки в журнале. Я боялся попасть ей на глаза и при любом ее движении в мою сторону открывал учебник, который носил с собой и делал вид что читаю или отворачивался к окну, разглядывая школьный двор.


– Что влюбился? – услышал я крик первоклашки, которую кто-то ударил по спине портфелем. И меня озарило- неужели я влюбился?! Это единственное объяснение этому сумасшествию, которое со мной происходит второй день.

Через неделю моя шпионская деятельность закончилась.

Лариса Дмитриевна вышла из учительской и направилась по коридору в кабинет литературы, я шел за ней. Вдруг она резко развернулась, и я остановился как вкопанный в нескольких метрах от нее.

– Павел ты что следишь за мной? – спросила она меня с хитрой улыбкой, – Как выйду из учительской вижу тебя.

– Нет, – в замешательстве ответил я и свернул к лестнице.

Постепенно я смирился с этим новым состоянием и начал переосмыслять свою жизнь. В моей жизни появилась не новая футболка, или кассета с новой записью любимой группы, в моей жизни появилось новое чувство, которое я до этого не испытывал. Любовь. Об этом говорят в каждом фильме, об этом прочтёшь в каждой книге, каждая песня про любовь, как будто это что-то обычное в жизни человека. Но что делать парню, которому скоро семнадцать лет, когда он влюбился? Я не читал ни одной книги с названием «Совет, если влюбился в семнадцать лет». Не видел документальных фильмов «Что делать если в семнадцать лет сносит крышу». Почему есть уроки начальной военной подготовки, но нет даже факультатива «Подготовка к душевным терзаниям». Что делать, когда влюбился? К кому подойти с этим простым вопросом? Все знают об этом, но никто не может дать совет. Если видны тучи на небе, тебе говорят: «Скоро пойдёт дождь, возьми зонтик». А если парень сходит с ума, всё время думает о девушке, значит он влюбился. Что ему взять? Я не знаю, как у девчонок, но, наверное, когда у них начинаются месячные, они знают, что можно подойти к маме рассказать об этом и мама скажет, что с этим делать. А что делать парням, когда они влюбляются? Я даже представить себе не могу, как подойти к отцу и сказать: «Пап я влюбился. Что мне делать?» Что он может тебе предложить? Что он понимает в любви? Если взрослые знают это чувство, почему они не могут предугадывать момент «когда у тебя скребут кошки на душе» и сказать: «Сынок подойди ко мне, я тебе расскажу, что делать.» Наверное, они в своей суете забыли, что с парнями, которым почти семнадцать лет такое происходит. Или думают, что, если «закроют глаза» на эти удивительные перемены в своих детях, и оставят их один на один с этими переживаниями, сделают их сильнее. В голове парня, которому почти семнадцать лет, происходит построение вселенной, в которой умещается и группа Наутилус Помпилиус, и Георг Вильгельм Фридрих Гегель, и жвачка Дональд за рубль у фарцовщика Гриши, и Жан-Клод Ван Дамм с потрясающей растяжкой и Марина Цветаева, и джинсы-пирамиды, и плейер Сони с Михаилом Булгаковым. И все эти вещи имеют огромное значение в этой вселенной. А любовь изменяет ее структуру. Ты по-новому начинаешь слышать слова песни «Я пытался уйти от любви», в мудрёных текстах Гегеля ты ищешь строки о душе и смысле жизни, и не понимаешь, как Марина Цветаева могла написать «Есть на свете поважнее дела, страстных бурь и подвигов любовных», потому что то, когда на тебя сваливается любовь это и есть самое важное. Что может быть важнее чем те мысли, чувства и переживания, которые происходят с тобой когда ты думаешь об этом человеке? Когда ты вспоминаешь её глаза, когда тебе хочется взять ее за руку, вдохнуть запах её волос, поцеловать её губы и закричать на весь мир «Я люблю этого человека!» А через мгновение у тебя от тоски сдавило грудь, потому что сегодня выходные и ты не увидишь её еще два дня. Все одноклассники радуются свободе, можно не вставать в семь утра, а тебе хочется, чтобы эти проклятые выходные побыстрее исчезли, и ты вновь сможешь увидеть её. Все выходные ты слоняешься по улицам, ходишь по рынку, по магазинам, высматриваешь её в очередях и молишься, чтобы Бог послал тебе возможность совершенно случайно встретить её или, хотя бы на секунду увидеть эту любимую, знакомую фигуру, съесть её глазами, засунуть её в память и еще два дня жить этим воспоминанием. Когда стану взрослым я обязательно напишу книгу под названием «Что делать парню, которому почти семнадцать лет, когда ему как глоток воздуха нужно увидеть любимую девушку.»

Я очень люблю читать. Я был записан во все библиотеки нашего поселка. Пастернак, Бердяев, Есенин, Гроссман, Ахматова. Писатели, поэты, мыслители открывались для меня, как тайное знание. Я по крупицам собирал о них информацию из каких-то газет, журналов и телепередач. Начиная со старших классов в школе мне было всё менее интересно. Скучные уроки, серые неинтересные разговоры одноклассников. Класс был разбит на группы по интересам. Но наши интересы не совпадали. Тупой юмор, обсуждения «кто-с кем, как, зачем» и поиск развлечений, которые даже описывать противно. Не было ни одного человека, с кем мне было бы интересно пообщаться, поэтому я больше удовольствия находил в одиночестве и в чтении. Читая, я как будто разговаривал с автором. С Джеком Лондоном, который рассказывал о золотоискателях мне было интересней, чем с Остапчуком, с его рассказами кто вчера на дискаре был во что одет? Я предпочитал при возможности вообще не приходить в школу. Родители не появлялись там уже целый год, и я, пользуясь этим, спокойно прогуливал каждый день по 3-4 урока. Утро начиналось так. Я как обычно собирал портфель, одевал форму, делал вид, что боюсь опоздать и выходил из дома. Возле почты я поворачивал на железнодорожный вокзал, дожидался пригородного поезда и спокойно ехал в райцентр. Ходить полдня по своему району было нельзя, меня бы увидели соседи, знакомые родителей, учителя, одноклассники и на следующий день было бы известно, что я прогуливаю. Ходить в соседний район, Первомайский, было опасно. Два района нашего поселка враждовали со времён наших отцов, надо было иметь очень вескую причину, чтобы там прогуливаться без дела даже днём. Через пятнадцать минут тебя догонят на великах местные и устроят допрос- по какой причине ты «руки в брюки» в их районе. А если ты вечером набрался наглости и попёрся сюда, то порванные штаны, фингал под глазом гарантированы. Каждые выходные в каждом районе была своя дискотека. В нашем, Центральном, она была на танцплощадке, а на Первомайке- во Дворце культуры. Когда наши девчонки после дискаря расходились по домам, а пацанам ещё не хотелось спать, брали нунчаки, кастеты и «шли на танцы» на Первомайку. Если не было договорняка о том, что драка будет в каком-то определённом месте, то всё происходило спонтанно прямо в здании Дворца культуры. Но заканчивалось всё быстро, приездом милиции, отделение которой было в ста метрах от дворца культуры. Если был договорняк, то это решалось на уровне старшаков. Они определяли место, количество присутствующих и выбор оружия. Но такие баталии случались крайне редко. Нужен был весомый повод, например, первомайские отмахали впятером одного нашего без весомой причины. Старшак нашего района был Мирон, Серёга Мироненко. Он уже отслужил, а заодно и отсидел. Посадили его прямо в армии. Он табуретом проломил голову сержанту, двоим дембелям переломал ноги и руки, а вовремя допроса сломал челюсть следователю, который хотел отмазать дембелей. Мол, это он заставлял дембелей чистить сапоги всему взводу. Про Мирона ходила куча легенд. Его имя в нашем посёлке вызывало уважение у всех, кто с ним был знаком, и дичайший страх у тех, кого им пугали. Егор учился с Мироненко в параллельных классах. Они были знакомы, но не дружили. Егор его не боялся, просто принципиально избегал общения с ним. Но я слышал, что Мирон о Егоре был хорошего мнения и уважал его. Я даже видел один раз, как они пожали друг другу руки при встрече и о чем-то разговаривали. Мирон был очень мстительный, никому никогда ничего не прощал. Однажды он услышал, что кто-то с Первомайки хвалился что накостылял ему в драке «один на один». Мирон «пересчитал рёбра» каждому от кого это сплетня дошла до его уха и нашёл хвастуна. Его насильно затащили машину и привезли на поляну, где стояло человек пятнадцать, которые слышали его байку и устроил ему при всех драку «один на один». Он измолотил его так, что кровью была забрызгана вся поляна. Его довезли в бессознательном состоянии до скорой и выгрузили, как мешок возле ступеней. Я никогда не был участником этой «вечной войны» между районами, но и нарываться на неприятности не хотел, поэтому свободное время проводил в райцентре, где днём было безопасно и намного интересней чем у нас в посёлке. Если денег на кинотеатр не было, я шатался по магазинам. Первый на моём пути был конечно же букинистический, если я находил интересную книгу, засовывал ее поглубже во второй ряд полки в надежде, что ее не купят пока у меня не появятся деньги. Потом заходил в универмаг, в отдел комиссионки, где рассматривал новые двухкассетные магнитофоны, которые поступили в продажу. Донимал вопросами продавца, как перезаписывать с магнитофоном на магнитофон, как записать звук с телевизора, как записать с кассеты на кассету. Вскоре продавцы стали игнорировать мои вопросы, а иногда попросту указывали на выход. Но главным пунктом моего маршрута была студия звукозаписи в кинотеатре Октябрь, куда можно было принести свою магнитофонную кассету и заказать по каталогу любую запись западных исполнителей. Так я открыл для себя электронную музыку. Группы Yello и Depeche Mode стали моими кумирами. Через месяц у меня была вся их дискография. Услышав любую композицию, я мог сказать из какого она альбома и какая по счёту.


Когда не было денег ехать в райцентр, я заходил на территорию детского сада и пробирался в маленький сарайчик, в котором хранилось всякое барахло. Сидя на дырявом ведре я читал, поглядывая на часы, когда можно было без опасений вернуться домой и сказать, что один урок отменили. Такое времяпровождение продолжалось недолго, меня застукали воспиталки. Они вломились в эту сараюшку, как будто это была облава на бандитскую малину. Не знаю, что они ожидали обнаружить, но подросток, сидящий на старом ведре с книгой Виктора Гюго их сильно разочаровал. Всё закончилось угрозами «смотри в милицию сдам» и больше я там не появлялся. Нужно было искать другое пристанище. Но моя вольная жизнь не могла продолжаться вечно. Классуха была противной тёткой. Я думал, что она забыла три своих вызова моих родителей в школу, но она не забыла. Она не слушала мои отговорки и ярко-красной ручкой написала в дневнике «прошу родителей срочно явиться в школу», а на словах прибавила: «их уже год не было в школе! слышишь меня Курехин? Год! Они вообще знают что-нибудь о твоей успеваемости? Чтобы в среду в восемнадцать часов они пожаловали ко мне в гости, а не то вечером в девятнадцать часов я приду в гости к вам». Это был приговор! Я не знал, что делать. Целый год моих прогулов хватит на два тяжёлых, неприятных вечера выяснения всех обстоятельств с моим отцом и гарантированная порка, несмотря на мой возраст. Отец был убеждён, что лучше один раз выпороть, чем десятки раз проводить какие-то беседы, как это делала мама.

– Ну а чего ты боишься? – спросил Егор, когда я ему пожаловался на классуху, – Нужно просто что-то придумать!

– А что тут придумать? Или они в шесть вечера или она у нас в семь.

–Давай-ка вот что сделаем! Иди спокойно в школу, а в шесть вечера приду я и мы всё с ней решим.

– Ты что с ума сошёл? Она же требует родителей!

– Ну мало ли какие обстоятельства в семье? Она же меня не видела! Я тебя как-никак на одиннадцать лет старше!

– На десять с половиной.

– Ну допустим на десять с половиной. Скажем, что отец увидел приглашение в дневнике, и уполномочил меня от всей семьи, как старшего брата, во всем разобраться и ему доложить.

– Егор ты гений!

– С тебя бутылка пива!

– Во-первых, у меня всего 15 копеек, а во-вторых ты ещё не сходил! Если всё обойдётся будет тебе пиво!

Вечером я сидел и ёрзал на скамейке во дворе перед школой. Показалась фигура импозантного мужчины в костюме, в галстуке, лакированных туфлях и букетом цветов. Это был Егор- он был неузнаваем.

– Ты где цветы взял? – ошарашенный видом брата спросил я.

– Тетю Галю-соседку пощипал. Ну что пойдём? – спросил он, поправляя галстук. Мы вошли в кабинет биологии, там сидела классуха и проверяла тетрадки.

–Добрый вечер Людмила Ярославовна! – форсировал ее недоумение Егор, – Я старший брат Павла, меня зовут Егор. Мы с родителями видели ваше приглашение, но к сожалению родители сегодня в ночную смену и поэтому они уполномочили меня выяснить всё, что происходит с успеваемостью Павла. Но перед началом разговора, примите этот букет в знак благодарности и признательности за вашу работу.

Уверенность Егора и его блестящий внешний вид произвели неизгладимое впечатление на классуху, и с букетом он попал в десятку.

–Присаживайтесь, – оторопев сказала она, принимая букет. Егор сел за парту напротив её стола.

– Что у Павла с успеваемостью Людмила Ярославовна? – Егор первым начал разговор. Он достал из внутреннего кармана блокнот, ручку и приготовился записывать. Это был последний штрих, который убедил классуху, что он достойная замена родителей. Настал ее звездный час. Мстительный плач Ярославны поведал о том, что у меня огромное количество прогулов, плохая успеваемость по химии, физики и алгебре. По ее предмету, биологии, у меня тройка с натяжкой. Во всем виновата моя лень и катастрофическое нежелание участвовать в жизни класса. К тому же меня несколько раз видели в райцентре в учебные дни. Единственный просвет – это история, русский язык и литература. Но эти успехи у меня появились только недавно. В этом году все оценки идут в аттестат и поэтому, она просила родителей уделить самое пристальное внимание, прежде всего посещаемости и отношению к проблемным предметам. Егор всё время что-то писал в блокноте, поддакивал Ярославне и начал строго поглядывать на меня. В этом образе он нравился мне всё меньше и меньше. У меня начало сосать под ложечкой, когда Егор закрыл блокнот и грозным тоном медленно и отчётливо стал говорить.

– Ну что ж, мне картина понятна! Я прямо сейчас иду на работу к нашему отцу и расскажу ему про всю эту вакханалию, которая происходит в учёбе Павла. Поверьте, Людмила Ярославовна, мы примем самые жёсткие меры, чтобы исправить данную ситуацию. Если вы не против, я буду заходить к вам для того, чтобы узнать, как продвигается его успеваемость.

– Да конечно, приходите пожалуйста! Я буду очень рада! Спасибо вам, что вы пришли! Я надеюсь мы общими усилиями исправим ситуацию с оценками Павла, хотелось бы, чтобы в аттестате было минимальное количество троек.

–Всего доброго! Очень рад был с вами познакомиться, – Егор повернулся ко мне и грозно произнес, – У нас сейчас будет серьёзный обстоятельный разговор!

– Взаимно! – ответила классуха и язвительно добавила, -до свидания Павел!

– До свидания, – пролепетал я и на ватных ногах направился к выходу.

Я шёл впереди Егора через двор школы и боялся произнести хоть слово. Неужели он сдаст меня родителям? Целый год прогулов и куча двоек –я даже боялся представить реакцию родителей. Всё равно с его стороны это будет подло! Мы тихо шли и как только вышли за двор школы я услышал позади себя истерический смех. Я обернулся и увидел, как Егор ухохатывается.

– Да брат, обосрался ты основательно я смотрю, -сквозь смех выдавил из себя Егор.

–Так ты, что несерьезно все сказал? Ты не сдашь меня отцу? – не верил я своему счастью.

– Ты дурак? Ты забыл, что я в ТЮЗе играл когда-то? Ну как? Форму не потерял еще?

Фух! – громко выдохнул я, как будто Эверест и Джомолунгма свалились с моих плеч и вместе с Егором я стал смеяться всё громче и громче.

Серьёзный, обстоятельный разговор, – попытался я скопировать интонацию Егора, но из-за смеха у меня не получалось.

Мы вдоволь насмеялись и шли домой в приподнятом настроении.

– Я смотрю ты вечера проводишь как-то однообразно -то книги, то кинотеатр. На свиданки когда будешь бегать? – спросил Егор.

–Не с кем пока бегать на свиданки.

– Ну а девчонка есть, которая тебе нравится?

–Девчонка…– произнес я и запнулся. Назвать Ларису девчонкой язык не поворачивается. Вот как рассказать Егору, что нравится мне только Лариса? Можно ли открыть ему эту сокровенную тайну?

– Девчонки не нравятся, – тихо произнёс я.

– Опа! Вот это поворот! Ты не зачитался там братишка? Погоди, а кто нравится? – озорно продолжал допрос Егор.

– Учительница новая, по литературе.

– Ничего себе! И сколько ей лет?

– Она только после института, молодая, двадцать с хвостиком.

– Дааа, вот это ты попал! – голос Егора стал серьезным, – и что сильно нравится?

– Сильно…– тихо произнес я. И в этом слове была вся моя боль, безвыходность, тоска уживающиеся с очарованием и тихим счастьем. И Егор кажется это понял.

– Она знает об этом? Ты ей пробовал сказать о том, что чувствуешь?

– Как я об этом ей скажу? Она же учительница. Это школа, а вдруг у нее проблемы будут. Ученик втюрился в учительницу. Вдруг ее за это уволят! Или она вообще уедет! – выпалил я все свои переживания, которые разрывали мне сердце.

– Да брат…– лицо Егора стало хмурым. Всю оставшуюся дорогу до дома мы шли и молчали. На подходе к дому Егор остановился, посмотрел мне глаза и сказал: Брат! То, что с тобой происходит это серьёзно! Это первая любовь! Такое не забудется никогда, даже старым на свалке будешь об этом вспоминать! Постарайся просто это пережить с честью. Даже если она тебе не достанется, если нет возможности сказать ей о том, что ты её любишь- сохрани это в своём сердце и никому не рассказывай, чтобы никто к этому не притрагивался грязным языком. Пусть это будет твоё сокровенное!

Мне хотелось заплакать, я понял, как я сильно люблю Егора! Я думал, что никому в жизни не смогу об этом рассказать, боялся, что никто меня не поймёт. Егор сказал такие правильные слова, которые мне очень были нужны.

– Спасибо тебе Егор!

– Ерунда! Ещё одна бутылка пива и мы в расчёте.

Мы ещё раз рассмеялись и зашли домой.


В конце урока Лариса сделала объявление.

–Внимание ребята, каждую неделю, в среду, у нас будет литературный клуб. Это факультатив, но со свободным посещением. Не бойтесь, ничего официального. Это будет кружок, как у лицеистов, для тех кому интересна литература. Мы будем разговаривать о писателях, их произведениях и о том, что вам интересно в мире литературы. Приглашаю каждую среду в семнадцать часов по адресу улица Шмидта пять комната сто двенадцать.

– Шмидта пять – это общага?

– Да это общежитие. В сто двенадцатой комнате актовый зал. Я договорилась с директором общежития, и мы теперь можем собираться, пить чай и разговаривать о литературе.

Во вторник вечером я начал готовиться. Я попросил маму постирать джинсы варёнки, доставшиеся мне от Егора и погладить мою черную рубаху с Эйфелевой башней на нагрудном кармане, которую родители мне купили на рынке в день рождения. Но в среду, за два часа до выхода я обнаружил, что мои новые кроссовки порвались в двух местах. Это была катастрофа! Идти туда в джинсах и школьных туфлях – я буду выглядеть уродом. Эти кроссовки так подходили под мои джинсы и под мою черную рубаху! Я бросился к швейной машинке мамы, нашёл самую толстую иглу- цыганку, подходящую по цвету тёмную нитку и начал зашивать дермантиновую ткань новых кроссовок. Через двадцать минут начинался литературный клуб, но оставался ещё один кроссовок, где дыра была не меньше, чем на первом. Я завязал узелок нитки, аккуратненько отрезал концы и начал медленно засовывать ногу в кроссовок. Вся моя бутафория трещала по швам, но дермантин выдержал и не порвался. Я вышел из подъезда осторожно наступая только на пятки. Я пальцами ног чувствовал натяжение ниток, которые в любой момент могли порваться. Кое-как я доковылял до Шмидта и оценил масштаб трагедии. Правый кроссовок начал разлезаться. Если быстро зайти и спрятать ноги под стол, то возможно никто не заметит. Я постучал в комнату сто двенадцать и вошёл. За столом сидела Лариса, стол был уставлен чашками, в вазочке было печенье и кроме ее больше не было никого.