Сергей Катканов
Что с душой?

Глава 1.

Что есть Добро?

Для тех, которым всё от века ясно,

Недоуменья наши – праздный бред.

Герман Гессе.

Бабло побеждает зло?

У нас очень много любителей порассуждать о природе зла. По вопросу о зле есть разные точки зрения и оживленная полемика на сей счет век от века не ослабевает. Но почему-то ни кому не интересно рассуждать о природе добра. Не настолько увлекательная тема. А тема эта очень сложна и совершенно не разработана.

Говорят, что зло – это отсутствие добра. Отсутствие чего именно? Что есть добро? Попытайтесь дать точное определение, и вы тут же столкнетесь с серьёзными затруднениями. Нет ни чего труднее, чем объяснять общеизвестные вещи. О природе добра потому и не говорят, что это, кажется, и так всем понятно. На самом деле тут не понятно ровным счетом ни чего. В этом легко убедиться на конкретных примерах.

Подать милостыню нищему, это проявление добра? Но в наше время нет нищих, которые, не получив милостыню, останутся голодными. Дающий, как правило, беднее получающего. Сеть попрошаек всегда контролирует организованная преступность, значит, подавая милостыню, вы финансируете криминалитет. Очевидно, на это можно посмотреть иначе, но в том-то всё и дело, что на это можно как угодно посмотреть.

А если человек на самом деле голоден, то накормить его – безусловно добрый поступок? Но если он потому и голоден, что не хочет работать, а накормив его, вы помогаете ему оставаться тунеядцем? Есть уверенность, что, накормив голодного, вы совершаете добрый поступок? Это с какой стороны посмотреть.

Вовсе не говорю, что не надо подавать милостыню и кормить голодных. Тут личный выбор каждого, а я советов не даю. Я лишь утверждаю, что эти действия не могут являться бесспорными примерами добрых дел, они являются таковыми лишь при определенных условиях, то есть это условное, а не абсолютное добро. Мы же хотим определить в чем самая суть добра, что является добром в любом случае и не зависимо ни от каких условий? Что есть добро абсолютное?

Хирург, делающий операцию, которая спасет человеку жизнь, совершает добрый поступок? Конечно. А шофер, который везет на стройку машину с кирпичами? Вроде бы это не про добро. Но ведь и хирург, и шофер делают одно и то же: выполняют свою работу за вознаграждение. Почему же первый совершает доброе дело, а второй нет? Может быть, хирург творит добро, если делает операцию бесплатно? А шоферу грузовика что надо делать? Неужели это такая проклятая работа, которая не позволяет творить добро? А если хирург, увлекаясь бесплатными операциями, оставляет свою семью голодной, он точно идет по пути добра? Как посмотреть…

Однажды Дон Кихот спас мальчика от безжалостной порки, но когда он, довольный собой, удалился, хозяин выпорол мальчика с утроенной жестокостью, то есть рыцарь, будучи уверенным, что творит добро, умножил зло, и мальчик потом проклял его за это. Воистину, Дон Кихот был рыцарем Печального Образа. Можно уточнить: печального образа действий.

Но спасти жизнь человека, это ведь безусловное добро? Нет, это опять добро условное. Спасая жизнь человека, мы, может быть, продлеваем его страдания. Спасая жизнь злодея, мы, может быть, продлеваем страдания его жертв. Не говоря уже о том, что максимально длительное биологическое существование не для всех людей является высшей ценностью. Если христианин готов умереть за Христа, а его другу – гуманисту удалось уговорить его отречься, то друг будет считать, что сотворил самое большое доброе дело: спас человеческую жизнь. Но для христианина отречение от Христа – нечто куда более страшное, чем биологическая смерть, и с этой точки зрения друг – гуманист совершил величайшее зло. А если спасти жизнь самураю, отговорив его от ритуального самоубийства? Жизнь в позоре для самурая гораздо страшнее, чем смерть. Мы думаем, что спасли жизнь и совершили добро, но любой самурай скажет нам, что мы совершили зло.

Так что же такое добро? Как его определить? Может быть, добро это то, что человек хочет? Если нам предписано не делать другим того, что мы не хотим себе, тогда давайте делать другим то, чего мы себе хотим. Может быть, это и будет добро? Но разные люди хотят разного. У людей очень разные представления о том, от чего им будет хорошо.

Дайте сигарету человеку, который бросает курить, и вы увидите, как после первой же затяжки его лицо расплывается в блаженной улыбке. Ему явно было плохо, и явно стало хорошо. Но будет ли у вас уверенность, что вы совершили доброе дело?

Дать алкоголику опохмелиться, значит продлить его запой. А если не дать ему опохмелиться, он может умереть. Что есть добро, а что есть зло в данном случае? Если же вы будете ориентироваться на то, чего он хочет, добро предстанет во образе бутылки пива. Сомнительный образ.

Скажите иному мужику: «Все красавицы в мире – твои», и по его реакции вы не усомнитесь, что это для него самое большое в мире добро. Но добро ли это?

Для очень многих людей добро – это много денег. Но дайте человеку миллиард, и вы погубите его жизнь. А, может быть, и не погубите. Но у вас в любом случае будет повод задуматься: неограниченный доступ к материальным благам, это добро или нет?

В акунинском «Статском советнике» между Пожарским и Фандориным происходит интересный диалог:

– Как вы думаете, Фандорин, кто мы такие?

– Полагаю, охранители добра.

– Вот именно! Охранители добра! Поколения наших предков скопили много-много добра, а мы с вами это добро охраняем.

Язык безжалостно фиксирует народные представления о добре. Если «безо всяких философий», то добро – это материальные ценности. Сравните с приевшимся лозунгом: «Добро пожаловать». Изначальное его значение очевидно: некий князь, встречая гостя, приказывает слугам пожаловать, то есть подарить ему некое «добро» – может шубу, а может – кошель с золотом. Вот вам и все «общепринятые представления о добре».

Смысл понятия «добро», который кажется нам очевидным и само собой разумеющимся, на самом деле очень условен и относителен. То есть условны и относительны наши представления о добре. То есть они недостаточны. Они очень субъективны. Неужели не существует объективного, абсолютного критерия определения того, что есть добро?

Кто-то скажет: «Зачем мудрить? Неужели не достаточно просто быть хорошим человеком? Неужели надо обязательно задумываться о вторых и третьих смыслах добрых дел?» Конечно, можно, ни о чем не задумываясь, просто быть хорошим человеком. А можно бездумно попасть в такую ловушку, что потом будешь рвать на себе волосы и дико выть: «Я столько зла натворил, но ведь я же хотел только добра». Сколько человеческих судеб оказалось покалечено под лозунгом: «Мы хотели тебе добра». Четкое представление о добре необходимо для того, чтобы этого избежать.

Фандорин уверен, что служит добру, потому что ловит преступников, а они – носители зла. Но его главный антагонист Грин тоже уверен, что служит добру, потому что хочет избавить Россию от кровопийц-эксплуататоров, а они – носители зла. И вот два нормальных мужика сживают друг друга со света и каждый – во имя добра. Как же мы определим, чьё добро добрее? То, в котором меньше примесей зла? Но примеси зла есть в любом человеческом добре, а больше или меньше – практически невозможно определить, во всяком случае, процесс подсчета будет очень субъективен.

Мы не можем определить добро, как отсутствие зла, потому что круг замкнется: зло – это отсутствие добра, а добро это отсутствие зла. Но всё-таки давайте попробуем дать определение «от противного», потому что в этом случае получим возможность опереться на «общечеловеческие ценности». «Что такое плохо» – это ведь всем известно, это зафиксировано в уголовном кодексе любой страны. Не делай ни чего из того, о чем гласит уголовный кодекс, и будешь на стороне добра.

И тут мы убеждаемся, что общечеловеческих ценностей на самом деле очень мало. Весьма немногие поступки подлежат безусловному осуждению со стороны всех людей, независимо от религиозных и политических убеждений или национальных традиций. Убийство, кража, разновидности насильственных преступлений. Пожалуй, всё. Но даже эти, казалось бы, общепризнанные отступления от принципов добра, на самом деле очень условны.

Как быть с убийством на войне? А с убийством по приговору суда? А с убийством при самообороне? А с убийством ради предотвращения массовой гибели людей? А с убийством во имя высшей цели? На эти вопросы существует бесчисленное количество точек зрения. Значит, отказ от лишения человека жизни не есть абсолютное добро. Это как посмотреть.

Кража. А как быть с военной добычей и трофейным правом? А как посмотреть на «экспроприацию экспроприаторов»? Прудон считал, что любая собственность – это кража. Он либо прав, либо нет. Опять всё зависит от точки зрения.

Изнасилование. Есть традиции согласно которым для заключения брака согласия невесты не требуется. Но если женщину имеют без её согласия, так это и есть изнасилование. Но любая традиция олицетворяет собой добро. Значит, и на изнасилование можно посмотреть, как на добро. («Сама же потом спасибо скажет») А разрешение мусульманину иметь неограниченное количество наложниц? Наложницы – рабыни, рабынями по доброй воле не становятся, значит любая наложница есть жертва изнасилования, одобряемого религиозной и национальной традициями, которые фиксируют представления о добре.

А если девушка из нищей семьи, которая жила в хижине и голодала, попала в гарем богатого эмира и живет теперь во дворце, и объедается деликатесами, то эмир, очевидно, может считать, что сделал для девушки добро? И сама она может так считать. Но она может считать и по-другому, воспринимая то, что с ней произошло, как величайшее зло.

Так где же объективное добро? Змей искушал Адама и Еву: «Откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло». Змей не совсем обманул людей, ведь и Бог потом сказал: «Вот, Адам стал, как один из нас, зная добро и зло…» Так почему же мы-то сегодня не знаем, что такое добро и зло, если это узнали уже первые люди? Может быть, они просто узнали о существовании добра и зла, а вовсе не познали их суть и смысл? Либо Адам и Ева узнали то, чего мы сейчас уже совершенно не понимаем.

Рецепт счастья

Есть ли хоть что-то, чего хотят все люди? Да, есть. Все хотят быть счастливыми. Счастье – это состояние глубокого психологического удовлетворения, и стремятся к нему все без исключения. И хотя люди имеют очень разные желания, очень разные представления о добре, о собственном благе, но все одинаково хотят, чтобы «на душе было хорошо». Но есть очень немного желаний, исполнение которых делает человека счастливым. Устойчиво счастливым, что не надо путать с кратковременной эйфорией. Если бы вдруг исполнились все желания всех людей в мире, через некоторое время большинство людей почувствовали бы себя глубоко несчастными, потому что они имели ложные представления о том, что может сделать их счастливыми.

Очень сильно разочаровались бы те, кто стремился только к материальным благам. Получив неограниченный доступ ко всему, что можно купить за деньги, они кайфовали бы некоторое время, а потом почувствовали бы страшную пустоту – больше ни чего не радует и стремится уже не к чему. Та же участь ожидала бы тех, кто стремится к власти. Овациями, всеобщим преклонением и повиновением можно быстро насытиться, а от одиночества, которое им обычно сопутствует, уже не избавиться ни когда. Кто видит счастье только в том, чтобы избавиться от мучений, так же будет разочарован: ну вот ни чего не болит, ни кто мучает, настал долгожданный покой, а дальше что?

Люди часто видят счастье в удовлетворении страстей, но страсть означает страдание, её удовлетворение не может сделать счастливым. Если кто-то безнадежно влюблен, он видит счастье в том, чтобы быть вместе с предметом своих воздыханий, но если это произойдет, в девяти случаях из десяти он почувствует себя обманутым: и об этом я мечтал? А в десятом случае он всё равно будет несчастен, потому что тот, кто испытывает страсть к другому человеку, ни когда не сможет создать с ним гармоничных отношений. Губительность простеньких страстишек вроде разнообразных наркоманий и доказывать не надо. Чревоугодники и тщеславные люди очень быстро обожрутся едой и славой до отрыжки, и отрыжка станет их единственной реальностью.

Итак, Добро – это то, что на самом деле может сделать человека счастливым, насколько это возможно в мире, который лежит во зле, и абсолютно счастливым в мире ином. Добро – это Бог. Бог – не просто Учитель, который наставляет нас в добре, и не просто Источник Добра, который дарует нам разнообразные блага. Бог – Само Добро. Сущностное Добро. Двигаться к Богу, значит идти по пути Добра, двигаться от Бога, значит идти по пути зла. В нашем мире добром можно назвать только то, что приближает нас к Богу, а злом то, что удаляет нас от Бога.

Божьи заповеди – это не система запретов и предписаний, это рецепт счастья. Созданный Богом мир живет по Его законам, и Бог сообщил нам эти законы. Если мы доверяем Богу, значит мы живем согласно объективным законам мира, действуем с учетом этих законов. Только так человек может стать успешным в высшем смысле этого слова. Если мы живем с Богом и ради Бога, наше мелкое человеческое добро становится настоящим Добром. То есть добро условное и относительное становится Добром абсолютным. Человек, который стремится к гармонии с Богом, постепенно по мере сил обретает гармонию с самим собой, с людьми, с космосом, становится доступным действию благодатных божественных энергий, которые наполняют его душу истинным счастьем, которое ни когда не разочарует и ни когда не наскучит. Любой человек, имеющий хотя бы крохотный опыт воздействия благодати на свою душу, прекрасно поймет, о чем речь, а человеку, который этого опыта не имеет совсем, боюсь, что ни чего не объяснить. Ему поможет разве что отрицательный опыт, то есть опыт жизни без Бога.

Человек, пытающийся жить без Бога, ни когда не сможет преодолеть ни внутреннего разлада, ни разлада с людьми, он обречен на вечную дисгармонию, на непреодолимый конфликт интересов. И сколько бы условного относительного добра он не совершил, ему не удастся преодолеть свой разлад с миром, потому что он пытается действовать по выдуманным законам бытия, игнорируя объективные законы. Человек без Бога может испытывать очень много удовольствий и даже море кайфа, но по-настоящему счастливым он ни когда не станет, и ни кому не сможет сделать настоящего Добра, потому что он просто не знает, что это такое.

Отсюда, конечно, не следует, что все, кто верит в Бога – люди хорошие, а все, кто не верит – люди плохие. К этому вопросу мы ещё вернемся, а пока ответим на вопрос: как же нам приблизиться к Богу и познать подлинное Добро?

Бытовой католицизм

Чтобы познать Добро, надо быть в Церкви. Ведь Церковь возглавляет Христос, и учение Церкви – это учение Бога. Это и есть рецепт счастья. Всё равно в какой Церкви, а то у нас их тут много? Не всё равно. Для того, чтобы приблизиться к Богу, мало быть христианином, надо быть ортодоксальным христианином.

Недавно один мой знакомый, человек церковный и мыслящий вполне православно, поразил меня до глубин души, когда стал утверждать, что для спасения имеют значение только дела. Когда же я попытался ему объяснить, что он сейчас проповедует католическую сотериологию, а православное учение о спасении души совсем другое, он был в свою очередь ошарашен и даже отказался мне верить, настолько шокирующей показалась ему мысль о том, что добрые дела сами по себе ещё ни кого на небо не подняли. Потом я нашёл ещё немало подтверждений тому, что очень часто люди, во всем остальном вполне православные, как только речь заходит о спасении души, вдруг начинают мыслить, как католики. Этому есть объяснение.

Религиозное сознание на среднем уровне всегда старается упростить сложные и тонкие истины, сделать их более понятными и доступными. Божью правду люди стараются втиснуть в прокрустово ложе примитивной бытовой логики, сделать её более «человеческой». Так Истина подменяется измышлениями людскими. Так родились многие ереси, включая католическую сотериологию. Мысль о том, что «пропуском в рай» являются только «добрые дела», а всё остальное – фикция, проста, понятна и соблазнительно логична. Эту мысль не надо насаждать, если человек не знаком с учением Церкви, он придет к ней сам, потому что она вполне соответствует нашим земным человеческим представлениям о справедливости. Так сплошь и рядом «бытовой католицизм» проникает в Православную Церковь, разрушая её изнутри.

Мне неловко излагать православную сотериологию, как будто она и без меня не известна, но жизнь свидетельствует, что всё же есть необходимость проговорить некоторые истины Православия. В «Законе Божием» (сост. О.Голосова, Д.Болтина, 2013) читаем: «Католиками спасение перестало пониматься, как путь духовного обновления, а уже понималось, как награда за добрые дела… Лютер впал в противоположную крайность: ни каких дел не надо, только верь и ты спасен…Замена добрых дел верою ни сколько не решила проблемы, потому что деятельное обновление души – то главное, чему учил Христос – осталось вне поля зрения… Спасение неразрывно связано с процессом духовного обновления».

Итак, католики считают, что для спасения души необходимы добрые дела. Протестанты им возражают, утверждая, что для спасения достаточно веры во Христа. С православной точки зрения, это ложный выбор, наша Церковь ни на одну из этих двух точек зрения не встает, утверждая, что для спасения необходимо очищение души от грехов.

Эту тему наиболее обстоятельно изложил архиепископ Сергий (Страгородский) в книге «Православное учение о спасении». Он писал: «Истинно верующий ни когда не сошлется на свои труды, ни когда не потребует за них себе награды…Царство Божие не награда за труды, а милость, предлагаемая туне и усвояемая по мере приемлемости каждого». «Необходимо жизненное усвоение заслуги Христовой, то есть при духовном общении со Христом усвоение того нравственного устроения, которое имел Христос и которое может сделать нас способными к восприятию вечного блаженства».

Священник Александр Ельчанинов писал: «Суть дела не в поступках, словах, действиях, а в том, чем наполнено твоё сердце. Добрый поступок не тот, который по видимости добр, а который исходит от полноты милующего сердца. Быть добрым – это не значит натаскать себя на добрые поступки, а накопить тепло благодати в своём сердце…»

Проще говоря, для спасения души имеет значение только то, что происходит в душе. Если человек смог в достаточной мере очистить свою душу, он сможет войти в Царство Небесное, потому что оно будет для него органической средой обитания. То есть важно не то, что человек делал или не делал, важно, каков он есть. Все наши «дела», которые мы считаем «добрыми» – это пыль на ветру. Бог может доставить любое благо любому человеку без помощи любого из нас. Имеет значение только то, что являет собой наша душа. Сверьте это утверждение с голосом своей совести и вы поймете, что католическое «богословие добрых дел» не просто ошибочное, оно не христианское.

Иной «добродетель» может почти непрерывно кормить голодных, одевать раздетых, вытирать носы сопливым, а душа его может являть собой самую настоящую помойку – вместилище всех возможных пороков. Можно делать «добрые дела» и презирать тех, кому ты помогаешь. Можно изойти на благотворительность, но ни кого не любить. У человека всегда найдется множество причин делать «добрые дела» не испытывая ни чего похожего на милосердие и сострадание. Кто-то, помогая ближним, просто любуется собой: вот какой я хороший и замечательный. Кто-то создает себе репутацию филантропа, чтобы потом эту репутацию конвертировать. Кто-то делает политическую карьеру, и тут уж без «добрых дел» ни как не обойтись. Кто-то просто следует устоявшимся традициям – так принято. Кто-то хочет получить налоговые льготы. «Добрые дела» могут быть даже способом выразить презрение окружающим: «Я большой, а вы – маленькие, вы от меня зависите, а не я от вас». Думаю, ни кому не удалось бы составить исчерпывающий список тех причин, по которым совсем не добрые люди делают «добрые дела». Неужели кто-то думает, что эти люди таким образом заработают себе «пропуск в рай»? «Творить добро» можно совершенно без участия сердца, а Бог смотрит на сердце. В нашем мире полно «добра», которое не имеет ни малейшего отношения к Добру.

Есть занятный современный фильм «Небесный суд», где рассказывается о том, как умершим выносят приговоры согласно их делам. У авторов фильма, конечно, нет ни какой продуманной религиозной концепции, так что всерьёз её критиковать нет смысла, но этот фильм очень четко отражает стереотипы общественного сознания, обывательские представления о том «за что попадают в рай». Так вот там есть такой эпизод. Умирает лютый греховодник и убеждается, что посмертное воздаяние на самом деле существует. Его решают пока отправить обратно на землю, он должен забыть обо всем, что видел «на том свете», но он находит способ всё запомнить. И вот, вернувшись в тело, он начинает остервенело «делать добрые дела», чтобы заработать «пропуск в рай». В душе он остается таким же гаденышем, но, вторично умерев, является на «небесный суд» с таким огромным количеством «добрых дел», что там прямо ахнули: святой явился.

На обывательском уровне вопрос о спасении души примерно так и понимается. Конечно, авторы фильма ни чего не слышали о сотериологических спорах, это своего рода бытовой католицизм, они следуют расхожим представлениям, которыми пропитана не только безрелигиозная, но и православная среда. Так вот, господа, пардон за феню: это не проканает. «Небесный суд» будет судить по состоянию сердца, а не по вороху вымученных и мертвых «добрых дел».

А вспомните, как у Достоевского Грушенька рассказывает Алеше Карамазову притчу о злой женщине, которая за всю жизнь сделала лишь одно доброе дело: подала нищенке вытянутую в огороде луковку. После смерти эта женщина попадает в ад, а ангел-хранитель пытается вытянуть её из огненного озера за ту самую луковку, за её единственное доброе дело. Это всё тот же самый «бытовой католицизм», то есть представление о том, что из ада может вывести «доброе дело». Впрочем, эту притчу можно истолковать и вполне православно. Если за той «луковкой» стояло милующее движение сердца, если это не один только мертвый жест – лишь бы избавиться от нищенки, то Бог это увидит. То есть дело не в самой «луковке», не в «добром деле», а в том, что в черством сердце на миг вспыхнула маленькая искорка милосердия.

Есть такое крылатое выражение: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Происхождение этой сентенции туманно, впрочем, она давно уже стала русской народной поговоркой. Теперь уже иногда говорят: «Благими намерениями вымощена дорога сами знаете куда», до такой степени эта истина стала общеизвестной, ни у кого не вызывающей сомнений. Но утверждение это ложно, оно основано на католической сотериологии и принципиально противоречит ортодоксальному христианству.

Свт. Иоанн Златоуст писал: «Щедрый Владыка… и намерения приветствует…» Ведь намерения отражают состояние сердца, а дела сами по себе ни чего не значат. Конечно, речь идет о намерениях подлинных, а не о тех, которые человек декларирует. Доброе намерение может исходить только из доброго сердца, а добрые дела может совершать и злой человек. Если намерение человека основано на милосердии, то не имеет большого значения то, что человек в силу внешних, не зависящих от него обстоятельств, не смог воплотить это намерение в доброе дело. Господь будет судить по сердцу, а значит добрыми намерениями вымощена дорога в рай.

Св.ап. Павел писал: «Господь осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения» (1Кор 15, 56) «Слово Божье … судит чувствования и помышления сердечные» (Евр 4, 12). Так что Господь будет судить нас именно по сердечным намерениям и помышлениям. Но здесь надо оговориться: мы даже о собственных намерениях чаще всего имеем очень смутное представление, а уж о намерениях других людей и вовсе судим вкривь и вкось. Человеку свойственно видеть и свои, и чужие намерения очень искаженно, а Господь видит намерения подлинные.

Но по делам Господь не имеет необходимости судить. Вспомните благоразумного разбойника. Количество его злых дел уверенно потянуло на «высшую меру», с чем он и сам не спорил: «За наше зло нам мало этих мук», а о добрых его делах во всяком случае ни чего не говорится. Но этот разбойник первым вошёл в Царствие Небесное. Видимо, он испытал очень сильное раскаяние, которое с Божьей помощью разом очистило его душу, а дел с него Бог не спросил.

Вспомните преподобную Марию Египетскую. До своего обращения она грешила много и долго, а потом сразу же ушла в пустыню для покаяния. Она так и не совершила ни одного доброго дела в качестве христианки, потому что в пустыне просто не кому было творить добро. Но она стала одной из величайших святых.

А само монашество? Человек, принимая монашеские обеты, фактически отрекается от мира, как правило, затворяясь за высокими монастырскими стенами. Он по сути лишает себя возможности делать «добрые дела» в их социальном смысле. Но монах молится и за себя, и за людей, тем самым он творит Добро в высшем, духовном смысле, хотя вряд ли мир признает молитвенный подвиг «добрым делом».

Но ведь Господь говорил праведникам: «Алкал Я, и вы дали мне есть, жаждал, и вы напоили Мня, был странником, и вы приняли Меня, в темнице был, и вы пришли ко Мне… Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф 25,35-40).

Кажется, здесь Господь предписывает делать добрые дела в самом что ни на есть социальном смысле, даже более того: объявляет это служением Богу? Но всё сложнее. Господь так же говорит: «По плодам их узнаете их… Всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые» (Мф 7, 16-17). Итак, добрые дела – это плоды, по которым распознается такой человек, каким его хотел бы видеть Бог. Они важны, как некий опознавательный знак, по которому распознается праведник. Это распознавательное значение дел подчеркивает Сам Господь: «Когда не верите Мне, верьте делам Моим» (Ин 10, 38). Люди не примут Слово, если не увидят Дела. Так уж мы устроены. Но Слово было в начале, Дело по отношению к нему вторично.

Не любое доброе дело угодно Богу. «Кто напоит вас чашей воды во имя Моё, потому что вы Христовы, истинно говорю вам, не потеряет награды своей» (Мк 9,41). То есть важна не «чаша воды» сама по себе, а то, что она поднесена во имя Господне. Только то добро на самом деле является Добром, которое совершается во славу Божью.

В притче о зерне Господь говорит: «А упавшее на добрую землю, это те, которые, услышав слово, хранят его в добром и чистом сердце и приносят плод в терпении» (Лк 8, 15). Вот, что важнее всего на свете: иметь «доброе и чистое сердце», тогда «плоды», то есть добрые дела, будут поистине добрыми. Ведь и убийства, и кражи, и прелюбодеяния, по слову Господа, «из сердца исходят». То есть, состояние сердца – самое главное.

Господь обличал фарисеев: «Вы называете себя праведниками перед людьми, но Бог знает сердца ваши, ибо, что высоко у людей, то мерзость перед Богом» (Лк 16,15). Люди считали фарисеев праведниками, и сами они были о себе высочайшего мнения, «добрых дел» у них были полные карманы. Но, оказывается, не это главное, потому что Бог «знает сердца». Если добрые дела делаются не от «доброго и чистого сердца», они ни чего не стоят и ни чего не значат. В нашем мире есть много самой разнообразной благотворительности, которая есть «мерзость перед Богом».

Значит, главное – иметь чистое сердце, а делать добрые дела не обязательно? И так, и не так. В любви нет вообще ни чего обязательного. Если «дерево» будет добрым, то и плоды обязательно появятся, не потому что дерево обязано их производить, а потому что такова его природа. Если сердце человека на самом деле чистое и милующее, он поневоле будет делать добрые дела, его не только не надо будет к этому обязывать, ему и запретить будет невозможно. Да, без «добрых дел» можно спастись, если у человека нет практической возможности творить добро, и в этом смысле водитель грузовика может не переживать по поводу того, что он не хирург, работа которого в том, чтобы облегчать людям страдания. Но если человек может сделать что-то доброе и у него чистое сердце, он ни когда не пройдет мимо чужого горя, не попытавшись помочь. Просто не сможет.

Люди, которые приходят в Церковь, обычно задают не тот вопрос. Они спрашивают: «Что надо делать?» А стоило бы спрашивать: «Каким надо стать?» Если ты станешь таким, каким хочет видеть тебя Бог, то вопрос о том, что надо делать, отпадет сам собой. Ты просто будешь делать то, что велит тебе сострадательное и любящее сердце. А если сердце твоё будет гордым и злым, так хоть чего делай – не поможет.

Неужели мы не читали, что сказал Господь: «Первая из всех заповедей… возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим… Вторая, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Лк 12, 30-31). Ни слова о том, что надо делать, а чего делать не надо. Речь идет лишь о сердце, которое должно быть любящим. Даже заповедь о любви к ближнему, не столько вторая, сколько расшифровка первой. Сердце, которое на самом деле любит Бога, и ближнего обязательно будет любить, одно без другого просто невозможно. Но как понять, на самом ли деле человек любит Бога, или ему это лишь кажется? Понять это можно по плодам, то есть по добрым делам.

Сделав доброе дело, давайте прислушаемся к своему сердцу. С каким сердцем мы это сделали? Может быть, нам совсем не хотелось помогать человеку, пришлось себя заставлять, с трудом преодолевая презрение к ближнему? Если это так, то мы должны понимать, что наша любовь в лучшем случае несовершенна, если она вообще есть. Если мы это поймем, то не будем обольщаться относительно самих себя и сделаем вывод: мы бесконечно далеки от Бога, от настоящего Добра, сколько бы вымученных, мертвых, а то и фальшивых «добрых дел» за нами не числилось.

На Руси, делая доброе дело, говорили: «Это от чистого сердца». Наши православные предки хорошо чувствовали, что имеет значение не столько доброе дело, сколько то, «от какого сердца» оно делается. Только пусть слова «от чистого сердца» не превращаются для нас в ритуальную формулу. Давайте почаще заглядывать в своё сердце и по совести судить о том, такое ли уж оно чистое?

Значит добрые дела, если они делаются «не от чистого сердца», не имеют ни какого значения, ни какой ценности? Не совсем. Некоторое значение они всё же имеют. Однажды я спросил у одного замечательного священника: «Что мне делать, если я не чувствую в себе любви?» Он ответил: «Если нет любви, делай дела любви». Это был чудесный совет. Я всё понял.

Вот говорим мы, что главное – иметь чистое сердце. А если оно грязное? Как мы его очистим? При помощи какого моющего средства? Есть церковные таинства, есть покаяние. Но ведь не должен же кающийся ждать, пока таинства сотворят из него нового человека. Тем временем лучше делать добрые дела, даже не чувствуя любви к ближнему, с тяжелым и не слишком чистым сердцем. Пусть это станет своего рода упражнением в любви, упражнением в добре. Так глядишь и сердце станет посветлее и почище. Но это всего лишь упражнение, это ещё не результат. Если человек оказался в состоянии сделать доброе дело «через силу», пусть не торопится себя с этим поздравлять и уж тем более не ждет поздравлений.

Доброе дело можно сделать из чувства долга, а долг – противоположность любви, потому что это обязанность, а любовь предполагает свободу. Но ведь всё же лучше сделать доброе дело из чувства долга, то есть, следуя формальной обязанности, чем вовсе его не сделать. Лучше, ломая себя через колено, осушить хоть одну маленькую слезинку, чем сделать вид, что не заметил этой слезинки.

Любовь – самый большой дефицит в нашем мире. Чем же мы восполним этот дефицит? Хотя бы долгом. Всё лучше, чем ничего. Только важно не забывать, что «человек долга» – это не комплимент. Человек долга – духовный инвалид, восполняющий недостаток живого чувства исполнением формальных обязанностей. Так мы получим результат, очень похожий на фарисейскую благотворительность, но с одной существенной разницей – без фарисейского самодовольства. И эта разница может спасти наши души.

Что есть вера?

Эти тонкости чрезвычайно важны, потому что на наших глазах совершается страшная подмена: христианство пытаются превратить в социал-христианство, Церковь пытаются превратить в заурядную благотворительную организацию. А это значит превратить религию мытаря в религию фарисея. Это значит убить душу христианства. Большевики потерпели поражение, пытаясь грубым нахрапом стереть Церковь с лица земли. Ныне враги Христовы действуют тоньше, пытаясь уничтожить Церковь изнутри. Так вот … поверьте, я отвечаю за свои слова … «богословие добрых дел» – один из самых коварных и эффективных способов разложения Церкви.

Коварство этого метода в том, что с точки зрения стандартного нравственного сознания тут просто нечего возразить. Если нам говорят: «Спешите делать добрые дела», так неужели кто-то против? Так ведь и я не против. Но когда церковный люд оголтело бросается в благотворительность, полагая, что в этом «весь закон и все пророки», это уже разрушение христианского сознания, потому что главное подменяется второстепенным. Когда современный православный автор пишет, что Господь не спросит с нас, сколько мы молились, а спросит, сколько голодных накормили и сколько раздетых одели, то он уже не православный. Это «бытовой католицизм», теория «спасения делами», которая пробивает себе дорогу в нашей Церкви просто потому, что она проще, «гуманитарнее», и уж давайте прямо скажем: она лучше отвечает требованиям века сего, то есть позволяет выглядеть более респектабельно в глазах безбожного мира.

В Новом Завете «богословие добрых дел» имеет, казалось бы, прочную опору. В первую очередь это послание святого апостола Иакова. Там четко сказано: «Что пользы, братья мои, если кто-то говорит, что имеет веру, а дел не имеет?… Вера, если не имеет дел, мертва сама по себе… Ты веришь, что Бог един: хорошо делаешь, и бесы веруют и трепещут…» (Иак 2, 14-19) И дальше: «Человек оправдывается делами, а не верою только» (Иак 2, 24).

Казалось бы, на эти совершенно однозначные слова возразить весьма затруднительно, а христиан не может полемизировать с Новым Заветом. Но здесь возникает вопрос: что в данном конкретном случае понимает св. ап. Иаков под «верой»? Слово может иметь больше одного значения, и в Новом Завете мы с этим сталкиваемся. Нас, например, могут шокировать слова: «Кто погубит душу свою, тот спасет её». Казалось бы, где-где, но только не в Священном Писании мы предполагаем найти призыв «погубить душу». А дело в том, что здесь слово «душа» употреблено в значении «жизнь», тогда как в других текстах Нового Завета мы находим слово «душа» в привычном для нас понимании. Так какой же веры, по мнению апостола, недостаточно для спасения души?

Недавно один молодой человек сказал мне: «Какая разница, есть Бог, или нет Бога? Ведь ни чего же от этого не меняется. Ну появляются свечечки, иконочки, но разве это так уж важно?» Я подумал и понял, что … он прав. Если вчера человек считал, что Бога нет, а сегодня он уже считает, что Бог есть, то что от этого изменилось в нем самом и его жизни? Да ровным счетом ни чего. Я, к примеру, могу быть согласен с философией Гегеля, а могу быть с ней не согласен. Как это влияет на мои дела? Да ни как. Теоретическое знание не производит в душе человека ни какой работы. Если человек всего лишь признает существование Бога, он просто констатирует факт, и от этого нет ни какой пользы. Но ведь такой человек теперь уже может сказать: «Я верю в Бога». Вот такую-то веру святой апостол и назвал мертвой. Он ведь не случайно уточняет: «И бесы веруют». Бесы признают существование Бога, даже более того: они не имеют ни малейшей возможности усомниться в том, что Бог существует, но это им ни как и ни в чем не помогает.

Когда же Христос говорит: «Вера твоя спасла тебя», Он ведь имеет ввиду совсем другую веру, которая есть нечто большее, чем просто признание факта. И когда Он говорит: «По вере вашей да будет вам», Он явно не имеет ввиду, что всё в нашей жизни зависит от того, с чем мы согласны, а с чем нет. Та вера, которая спасает, это совсем не та вера, которая «без дел мертва». А слово «верующий» происходит от слова «вера» именно в том значении, в каком его употребил Господь.

Так что же такое вера в этом не – бесном значении? Речь тут вовсе не о способности принимать бездоказательно, «на веру» некие утверждения. Спасающая вера – это особое состояние сознания. Это не «слепая вера», она как раз зрячая. Когда человек обретает веру, с его глаз будто спадает пелена, и он явственно видит то, чего ещё вчера не мог различить. Нельзя сказать, что обретший веру человек теперь не нуждается в доказательствах, напротив, он только теперь и оказывается способен воспринимать доказательства бытия Божия, которые ещё вчера отскакивали от его сознания, как от стенки горох. Разум человека вдруг становится открытым для Истины. Он теперь понимает не только то, что Бог есть. Он понимает, что Бог есть в его жизни, что Он его ведет, заботится о нем, помогает, выручает, ограждает от зла, а если и попускает зло, то для его же блага. Доказательства того, что Бог участвует в каждой человеческой жизни, щедро разбросаны по жизни каждого человека, но только верующий видит эти доказательства, а неверующий их слепо отрицает. Вера это не отказ от разума, это раскрытие разума.

Собственно, вера – это связь человека с Богом. И открыть этот «канал связи» может только Бог. Вера – это дар Божий. А дар Божий не может быть «мертвым без дел», и бесы этого дара лишены. Вера – это способность воспринимать иной, нематериальный план бытия. Существование духовного мира для верующего так же очевидно, как существование земли. Верующий не просто верит в существование иного мира, он знает о его существовании, он связан с иным миром, он отчасти в нем живет. Такая вера полностью изменяет мировосприятие человека, он теперь всё видит другими глазами. Такая вера может быть большей или меньшей («Маловере, почто усомнился?») А простое признание факта существования Бога либо есть, либо нет, оно не может быть больше или меньше. Если я знаю, что дважды два четыре, я не могу быть уверен в этом в разной степени. Моя уверенность в этом стопроцентна. А вот вера в Бога ни когда стопроцентной не бывает. Есть сильная вера, а есть слабая. Человек в той или иной степени связан и иным планом бытия, то есть в той или иной степени близок ко Спасителю.

Человек, имеющий дар веры, конечно, будет совершать добрые дела, но если он уйдет в пустыню, где ни один скорпион в его помощи не нуждается, так неужели кто-то скажет: «Мертва твоя вера, нет за тобой добрых дел и гореть тебе в аду». Этак мы половину преподобных в ад отправим.

Так что же имел ввиду св. ап. Иаков, когда говорил, что «вера без дел мертва» и «человек оправдывается делами»? Дело в том, что апостолы не писали богословских трактатов, они писали письма. Они не рассматривали проблему со всех сторон во всех деталях, а реагировали на конкретные духовные нужды своей паствы. Видимо, среди христиан начали распространяться суждения, близкие к современным протестанским: «Я верую, что Христос – Сын Божий, значит, я уже спасен». Как объяснить такому человеку, что простая констатация факта сама по себе не может быть спасительной? Можно сказать ему, что вера у тебя не та, которая спасает, а он ответит: «Да нет, вера у меня та самая, да и откуда тебе знать, какая у меня вера, ты же не видишь мою душу насквозь». В самом деле, где объективные критерии определения того, какая у человека вера? И тогда остается только спросить такого человека: «А где твои добрые дела? Если бы вера у тебя была «та самая», мы бы видели твои добрые дела, но мы их не видим».

То есть апостол, похоже, искал объективный критерий, по которому можно судить о состоянии души человека. Смысл его высказывания, видимо, следующий. Бог судит о нас не по количеству добрых дел, а по состоянию нашей души, которую видит насквозь. Но даже самый опытный духовный наставник не может видеть насквозь души своих подопечных, и тогда ему остается следовать завету Господа: «По плодам их познаете их». Если есть в человеке истинная вера Христова, то будут и дела Христовы. Поэтому св. ап. Иаков ниже пишет: «Не может, братья мои, смоковница приносить маслины или виноградная лоза смоквы» (Иак 3, 12). То есть он говорит о добрых делах именно как о плодах, по которым можно судить об истинности веры человека.

Апостол предостерегает от легкомысленного понимания веры, как простой констатации факта. А вот протестанты впадают именно в это легкомыслие, гарантируя любому, кто признает Иисуса Христа Сыном Божиим, спасение души. Дело не в том, что к вере надо приложить дела, иначе ни чего не получится, дело в том, что неизвестно какая у человека вера. Как можно гарантировать человеку спасение, не будучи уверенным, что вера его живая, а такая уверенность может быть только у Бога, а уж ни как не у пастора.

Веры действительно достаточно для спасения души, безо всяких дополнительных условий, но только такой веры, которая устанавливает связь между Богом и человеком, позволяет ему жить во Христе и дает возможность преображения души, то есть дает возможность быть счастливым.

Если Бог есть Добро, то и вера – добро, потому что ведет к Богу, к счастью. Только то Добро, которое дает вера, абсолютно и безусловно. Вне веры любое «добро» условно, относительно и легко оборачивается злом, либо изначально таковым является. Добрые дела без веры мертвы. Не бывает добрых плодов на древе безбожия. Господь сказал: «Всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится». (Мф 15, 13) Такова судьба «гуманитарного» добра. Не будет нам Добра от него.

Ради этого вывода я, собственно, и предпринял небольшой экскурс в сотериологию, вовсе не имея ввиду всесторонне раскрыть эту тему, к тому же это давным – давно сделано без меня. Обычно я не ввязываюсь в спор, если не имею сказать нечто такое, чего до меня ни кто не сказал, но сейчас имею упование прямо обратное: надеюсь, что не сказал ни чего нового, оставшись строго в рамках православной сотериологии. Новое в богословии – это ересь, от чего избави меня Господи, а эти заметки вовсе не богословие, просто скромный личный опыт постижения Православия.

Что есть Закон?

Если Бог есть Добро, а зло – это отсутствие Бога, то и грех есть то, что разлучает нас с Богом, разрушает нашу связь с Ним. Грех есть зло. Можно сказать, что Добро – это отсутствие греха. Но почему-то мне до сих пор не довелось встретить точное определение того, что такое грех, исходя из которого можно было бы четко определить, что есть, а что не есть грех.

Недавно один священник сказал: «Грех – это нарушение Закона». Но это определение совсем не дает ни какой ясности. Так и хочется спросить: «Где закон? Прошу предоставить полный текст». Дело в том, что современный человек при слове «закон» представляет себе нечто вроде уголовного кодекса, где четко, постатейно, исчерпывающе перечислены все преступления, какие только бывают. Но в Церкви нет аналогичного текста, нет утвержденного перечня грехов. Можно, конечно, взять пособие для подготовки к исповеди, там все грехи перечислены, но этих пособий много, они отличаются друг от друга, и ни одно из них не освящено общецерковным авторитетом, то есть православный человек может верить, а может и не верить тому, что в них написано, оставаясь православным.

Где нет закона, там нет и преступления, а закона нет, если он не сформирован четко, однозначно, исчерпывающе. Закон должен быть всем понятен и всем доступен. Если в Церкви этого нет, то определять грех, как нарушение закона, по меньшей мере некорректно.

Верующие, услышав слово «закон», скорее подумают о Законе Моисея. Он, кстати, полностью отвечал этим требованиям, являл собой четко сформулированные 613 заповедей – статей. Можно сказать, что есть «основной закон» – 10 заповедей Моисея, которые Церковь не отменила, и соблюдение которых для христианина обязательно. Но если грех есть исключительно нарушение Закона Моисея, тогда христианства просто не существует. Неужели мы не читали апостола Павла: «Если законом оправдание, то Христос напрасно умер» (Гал 2, 21). «Вы не под законом, но под благодатью» (Рим 6, 14). «Конец закона – Христос» (Рим 10, 4).

Может быть, под грехом надо понимать нарушение того, что написано в книге «Закон Божий»? Но у нас много «Законов Божиих», они разные, и ни один из них не утвержден соборно, то есть не содержит обязательное для православных изложение Истины Христовой. Иногда я завидую католикам, у которых есть «Катехизис Католической Церкви» – четкое постатейное изложение содержания католицизма. В Православной Церкви такого нет.

Но чем богаты, тем и рады. Возьмем один из текстов «Закона Божьего» (сост. О.Голосова, Д.Болотина, 2013). Что мы узнаем из этой книги о том Законе, который есть Добро? Читаем: «Закон Божий – это компас, указывающий человеку дорогу в Царство Небесное… Закон Божий – это свет, просвещающий разум и согревающий сердце». Красиво сказано. Просто духовная поэзия. Жаль только, что по-прежнему ни чего не понятно. Может быть, я и зануда, но я продолжу спрашивать: «В чем заключается закон? Нельзя ли раздобыть его текст?»

Читаю дальше: «Совесть содержит в себе вечный и неизменный Божий Закон». Очень хорошо. Может быть, у автора этих строк совесть настолько чиста, что содержит в себе «Закон Божий» в его вечном и неизменном варианте, но я – человек грешный, голос моей совести порою слаб, порою невнятен, иногда сомнителен и всегда противоречив. Я не могу прочитать в своём сердце «Закон Божий», как по книге.

А вот автор объясняет, что такое грех: «Грех есть преступление закона, который остается неизменным». Я щас заплачу. Но дальше – не легче: «Грех выражается в сознательном несоблюдении повелевающей или запрещающей заповеди Божией». О каких заповедях речь? О заповедях Моисея? Тогда христианства не существует. О заповедях блаженств? Тогда слишком многое остается непонятным.

А вопрос-то ведь не праздный. Один священник говорит, что смотреть телевизор – грех, другой так не считает. Один священник говорит, что пить кофе – грех, другой так не считает. Есть священники, которые говорят, что слишком часто мыться грех. Иные говорят, что праздновать Новый год – грех. Но вы без труда найдете батюшку, который просто посмеётся над этим. Куда бедному крестьянину податься?

Что в итоге? Если мы жестко увязываем понятие «грех» и понятие «закон», с учетом того, что четко сформулированного закона нет, спасение нашей души оказывается в руках у толкователей, интерпретаторов. Священнику просто ни чего не остается, как подравнивать свою паству под собственный закон, то есть под личные, очень субъективные «представления о прекрасном», порою заставляя человека каяться в том, что этот человек грехом отнюдь не считает. Но если мы не можем четко определить, что такое грех, значит мы уже утратили способность различать добро и зло.

Обратимся к первоисточнику и посмотрим, что называется грехом в Новом Завете. Св.ап.Иаков говорит: «Грех рождает смерть» (Иак 1, 15). С этим не поспоришь, но это не ответ на вопрос, потому что в свою очередь приходится спросить, а что рождает смерть? Св. ап. Иоанн говорит: «Всякая неправда есть грех» (1 Ин 5, 17). Возникает та же ситуация: как нам понять, что такое неправда? В Новом Завете есть только одно четкое определение греха: «Грех есть беззаконие» (1 Ин 3, 4). То есть речь всё-таки о законе. И у нас опять возникает вопрос: о каком именно законе?

И вот мы наконец находим ответ на этот вопрос. Св.ап.Иаков говорит про «закон совершенный, закон свободы». Речь явно не о том «законе», который, по слову св.ап.Павла «ни чего не довел до совершенства» (Ев 7, 19). Не о том законе, про который св.ап.Павел говорит: «Человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа» (Гал 2, 16). Не о том, который фактически отменен: «До пришествия веры мы были заключены под стражей закона. Закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою» (Гал 3, 23-24). Речь идет об удивительном «законе свободы», который по сути не является законом, потому что «закон» и «свобода» понятия взаимоисключающие.

Св.ап.Павел говорит: «Любовь есть исполнение закона» (Рим 13, 10). И вот теперь всё наконец встает на свои места. Грех есть беззаконие в том смысле, что это нарушение закона любви, а не каких-то запретов в юридическом смысле. Грех по сути есть проявление нелюбви, а не нарушение заповеди. Впрочем, и заповеди тоже, если вспомнить о том, что Господь назвал главной заповедью любовь к Богу. А второй по важности заповедью – любовь к ближнему. Именно в такой очередности. Та любовь к человеку, о которой идет речь в Новом Завете, невозможна без любви к Богу, они неразрывно связаны. Без Бога любая наша «земная любовь» легко превращается в свою противоположность. Об этом нельзя забывать, когда мы говорим о законе любви и определяем грех, как проявление нелюбви.

В Новом Завете часто говорится о законе в том смысле, в котором «конец закона Христос» (Рим 10,4). Но там говорится так же и о законе, который Христос пришел не нарушить, но исполнить (Мф 5, 17). То есть речь идет всё о том же самом Законе Моисея, но Христос возвестил нам такую глубину его понимания, которая по сути устраняет юридизм из понятия закона и понятия беззакония. Закон Моисеев это кодекс – собрание 613 заповедей. Закон Христов – не кодекс, он не облечен в конкретный текст, потому что весь состоит из одной единственной новой заповеди: «Любите друг друга». И всё православное богословие есть опыт понимания этой заповеди.

Кроме законов юридических, есть ещё законы физики, например, закон всемирного тяготения. Этот закон ни чего не предписывает, ни чего не запрещает и ни за что не наказывает, хотя как сказать. Если проигнорировать закон всемирного тяготения и прыгнуть с колокольни, суда, конечно, не будет, но наказание всё же последует. Так вот Закон Божий ближе не к закону юридическому, а к закону физическому. Это, собственно, описание того, как устроен наш мир, что есть космос, каково место человека в космосе, и как надо жить человеку, чтобы ему было хорошо.

Так вот беда наша в том, что мы часто понимаем Закон Божий не в физическом, а именно в юридическом смысле. Так человеку проще, понятнее. Так рождаются человеческие религии, в которых не то чтобы совсем нет ни чего от Бога, но в которых человеческий, то есть юридический, компонент преобладает. Например, ислам и католицизм насквозь пронизаны юридизмом. В православии, то есть в православном вероучении, фундамент отнюдь не юридический, потому что ортодоксия не есть учение человеческое, она от Бога. Но сознание православных христиан так и норовит соскользнуть в юридизм, чтобы было проще и понятнее.

Почему православный катехизис называется «Закон Божий»? В каком смысле «закон»? К сожалению, у нас и вопроса такого не возникает, нам кажется очевидным, что в смысле юридическом. Так наша вера превращается в систему запретов, и тогда возникает потребность в кодексе, а его нет и быть не может. Почему бы нам не назвать катехизис не «Закон Божий», а «Основы православия»? Не потому что название «Закон Божий» принципиально неверно, а для устранения соблазна юридического понимания спасения души.

Когда священник говорит, что грех есть нарушение закона, беззаконие, он в принципе верно говорит, но для правильного понимания того, что он говорит, требуются длинные и сложные комментарии, а он не дает этих комментариев и с гарантией оказывается понят неправильно, если, конечно, сам мыслит правильно, то есть ортодоксально. Может быть, лучше вообще не определять понятие «грех» через понятие «закон», иначе мы и сами запутаемся и всех запутаем.

В текстах «Закона Божьего», с которыми я знаком, вообще нет перевода слова «грех» с греческого. Это очень странно. Так вот с греческого слово «грех» переводится, как «попадание мимо цели». Вы представляете, что получается? Когда русский спрашивает, что такое «грех», он просит объяснить ему значение вообще не понятного слова. Когда эллин спрашивает, что такое «грех», он просит объяснить, что означает попадание мимо цели? Смысл его вопроса совсем другой, ему просто надо объяснить, о какой цели речь? Достаточно сказать, что наша цель – Христос, и грех это попадание «мимо Христа», то есть то, что удаляет нас от Христа. Грех это то, что удаляет нас от Сущностного Добра. Грех это то, что порождает в нашей душе недостаток Добра, то есть зло.

Кажется, в русском восприятии православия вообще больше юризма, чем в греческом. Мы перевели словами «Господи, помилуй» греческое «Кирие элеисон», между тем, точный перевод этих слов означает «Господи, исцели». И в том, и в другом случае мы просим об избавлении от власти греха. Но по-русски это звучит в смысле юридическом, а по-гречески в смысле медицинском. Так что же, у нас используется неправильный перевод, от которого следует отказаться? Ни в коем случае. Если понимать грех исключительно в смысле медицинском, исчезает личная ответственность за грех. «Я же не виноват, что я болен, прошу меня исцелить, и закроем эту тему». Но с другой стороны, если понимать грех только юридически, и молитву понимать только как прошение о помиловании, то уходит понимание того, что греховные страсти – это болезни, их мало простить, их надо исцелить. А то врач простит вас за то, что у вас воспаление легких, а лечить не станет.

Мы сталкиваемся с тем, что ни один человеческий язык не имеет достаточно точных слов для выражения духовной реальности. Полагаю, мы приблизимся к пониманию истины, если будем воспринимать одновременно оба смысла: и «Господи, помилуй» и «Кирие элеисон», то есть понимать дело спасение, как процесс медицинско-юридический.

Ортодоксия тоньше волоса и глубже космоса. Когда начинаешь это чувствовать, перестаешь завидовать католикам, которые затолкали христианство в прокрустово ложе «Катехизиса Католической Церкви», как бы исчерпав его до дна. А куда уж.

Империя зла

Президент США Рональд Рейган назвал Советский Союз империей зла. Был ли он прав? Да, Советский Союз действительно был империей зла, но совершенно не по тем причинам, которые имел ввиду Рейган, так что он всё-таки не был прав.

С точки зрения западной цивилизации, высшее добро – это демократия, а диктатура – это отсутствие демократии, то есть самое большое в мире зло. Советский режим был диктатурой, следовательно, СССР был империей зла. Обратите внимание на структурное сходство с нашей схемой: Бог есть Добро. Зло есть отсутствие Добра. Следовательно, зло это отсутствие Бога. Не трудно заметить, что демократия ставит народ на место Бога, то есть демократическое мировоззрение по сути – атеистическое, в каких бы причудливых формах оно не переплеталось с религией. Чтобы вмонтировать религию в демократическую систему, религию надо сначала лишить её сути и смысла, что собственно на Западе и происходит. Когда Божья воля подменяется волей народа, а «христиане» считают, что это нормально, значит, эти люди являются христианами лишь по названию.

Само понятие политической свободы изначально требовалось именно для разрушения религиозного мировоззрения, да и сейчас заметно, что «свобода» нужна этим людям для разрешения в первую очередь того, что запрещает Церковь (аборты, содомия и т.д.) Если же взять политическую свободу, как самостоятельную ценность, которая, по их мнению, есть высшее добро, то тут надо просто ослепнуть, чтобы не увидеть логической ошибки. Получается, что добро в том, чтобы свободно выбирать, что хочешь. Но ведь добро или зло именно в том, что ты выбираешь, а не в самой возможности выбора.

Путем свободного волеизъявления при безупречном соблюдении демократических процедур может восторжествовать явное и безусловное зло. Если, например, один народ проголосует за тотальное уничтожение других народов или за их порабощение и ограбление. Это будет торжество народной воли, то есть торжество политической свободы, и одновременно с этим торжество зла. Немцы свободно выбрали Гитлера. Такова была народная воля. Но было ли это торжеством добра? А древние греки свободно проголосовали за смертную казнь для Сократа, лучшего из афинян, не совершившего ни каких преступлений. А новгородское вече свободно изгнало князя Александра Невского, который незадолго до этого разгромил шведов и спас новгородцев от порабощения.

Итак, политическая свобода есть лишь инструмент, при помощи которого можно выбирать ценности, истинные или ложные. Сама по себе политическая свобода не может быть ценностью. Если, скажем, человек боролся за свободу, и когда свобода наконец воссияла, благодаря этому в стране утвердилось то, что он считает законченным злом, неужели он будет доволен? Может быть, он подумает, что бороться стоило за торжество Добра, а не за торжество свободы? Сейчас, например, содомиты ратуют за свободу, а если в результате свободного волеизъявления граждан за содомию будет предусмотрена уголовная ответственность, что они скажут? Что это неправильная свобода? Значит, под свободой они понимают только то, что им выгодно, а не то, что на самом деле является свободой.

Классическая формула борца за свободу: «Мне отвратительны ваши убеждения, но я готов отдать жизнь за то, чтобы вы могли свободно их выражать». Тут не учитывается один момент: чьи-то убеждения могут быть не субъективно отвратительны, а объективно губительны. Выбор может быть не между красным и зеленым, а между жизнью и смертью. Речь может идти не о том что «он думает иначе, но это его право», а о том, что эти «иные мысли» погубят страну. Неужели борец за свободу готов отдать жизнь за то, чтобы его страна погибла?

Демократическая иллюзия строится на странной, даже смешной уверенности в том, что народ всегда хочет хорошего, а диктатор всегда хочет плохого. Но это, мягко говоря, ни на чем не основано, и не подтверждается фактами. Диктатуры иногда действуют в интересах народа, а после торжества демократии о народ начинают вытирать ноги.

Итак, политическая свобода не сама по себе добро, и её отсутствие – не само по себе зло. И Советский Союз был империей зла не потому что там не было политической свободы, а потому что там попиралось Добро, само представление о котором коммунисты старательно пытались вытравить из человеческих душ.

Мне кажется, мы до сих пор не до конца осознали и прочувствовали тот факт, что СССР был едва ли не единственным государством за всю историю человечества, где власть поставила перед собой задачу полностью уничтожить веру в Бога. История знает примеры гонений в тех или иных странах на ту или иную религию, но полностью уничтожить религию, как таковую, ни кому и ни когда в голову не приходило. Нечто подобное было разве что во времена Французской революции, но там это носило характер скорее богоборческого припадка и длилось всего несколько лет, а советская власть последовательно и целенаправленно в течение целой эпохи уничтожала веру в Бога.

При разных советских правителях тактика государства по отношению к Церкви была различна. На смену хаотическому уничтожению духовенства при Ленине пришла сталинская фабрика смерти. Священников и мирян уничтожали за веру, можно сказать, в промышленных масштабах. Говорят, что в 1943 году Сталин прекратил гонения на Церковь. Это неправда. Изменилась лишь тактика гонений. Сталин решил не убивать всех попов до единого, а использовать их остаток в своих целях. Но атеистическая пропаганда не ослабевала ни на один день, и верующие в СССР фактически не были полноценными гражданами. Потом хрущевские гонения, не похожие на сталинские, но такие же системные и последовательные. Верующих больше не убивали, но их по сути вычеркивали из жизни, а духовенство третировали и нравственно калечили.

Гонения на Церковь у нас чаще всего понимают, как уничтожение церковных структур, но даже не это было самым страшным. Куда страшнее был разгул разнузданный атеистической пропаганды. Только за 1961-62 годы издательства страны выпустили в свет 667 атеистических книг и брошюр общим тиражом 11 млн. экз. Вся советская система образования от первого класса школы до последнего курса ВУЗа была заточена под нужды атеистической пропаганды. Не было ни одного школьного предмета, ни одной научной дисциплины, преподавание которых не обслуживало бы нужды атеизма.

Л.Ф. Ильичев, председатель Идеологической комиссии, в 1964 году писал: «Наш атеизм является последовательным и принципиальным, глубоко воинствующим». Так и было. Только слово «воинствующим» вовсе не обязательно понимать в смысле призыва пойти и убить попа. Воинствующим советский атеизм был в первую очередь в смысле агрессивности, непримиримости идеологической борьбы. Ни одну человеческую душу коммунисты не оставляли в покое до тех пор, пока она не была искалечена безбожием. И в подавляющем большинстве случаев это удавалось. В итоге вырастили несколько поколений советских граждан, для которых религия была уже нелепым архаизмом.

Ваш покорный слуга принадлежит к одному из этих поколений. Я пошел в школу в 1970 году, а ВУЗ закончил в 1985-м. Нам не запрещали верить в Бога. Нам и самим этого в голову не приходило. И в ВУЗе ни кто верующих не преследовал. Кто бы их там нашёл. Курс научного атеизма не вызывал в нас ни какой полемики, он содержал те истины, которые казались нам прописными. Помню, преподаватель научного атеизма говорил нам: «Не надо мне говорить, что Бога нет, мне надо это доказать». Но доказывание того, что и так не вызывает сомнений, нам представлялось скучным занятием.

Брежневская эпоха сейчас многим вспоминается, как относительно благодушная по отношению к Церкви. Дескать, с религией уже ни кто особо не боролся. Так бороться-то было уже почти не с чем, уже почти победили. Полвека разнузданной, оголтелой, тотальной атеистической пропаганды дали результат весьма впечатляющий. И этот результат, эта обезбоженность советского сознания, была самым чудовищным преступлением Советской власти. Это и есть то, что делало Советский Союз империей зла.

Когда Татьяну Горичеву арестовали за «религиозную пропаганду», следователь КГБ с усмешкой спросил: «Так кто же прав, Татьяна Михайловна, вы или 260 миллионов?» Дескать, ни кто не верит в Бога, ты одна веришь. Дура что ли?

Помню, на лекции нам говорили, что в СССР по-прежнему 20% веруюших. Тогда я не придал значения этой информации, а сейчас она меня, откровенно говоря, удивляет. Исходя из численности проживавщих в моём городе Вологде, у нас должно было быть 50 тыс. верующих. Между тем, у нас было тогда 2 действующих храма. Так это что же, у каждого из них было по 25 тыс. прихожан? Нелепое предположение.

Однажды, уже при Горбачеве, мой друг подрядился построить для храма ограду, и в храм, конечно, заглядывал, а потом поделился горьким выводом: «Бог умер. В церкви одни старухи». Так и было. Православные в Вологде исчислялись если не десятками человек, то в лучшем случае сотнями – гораздо меньше одного процента. Откуда же взялась эта странная цифра – 20%? Коммунистам, казалось бы, не было резона преувеличивать количество верующих в СССР. Но резон у них был.

Советских идеологов можно было разделить на пассивных и активных атеистов. Первым было просто наплевать на религию, они уже не видели ни какого смысла в том, чтобы с ней бороться, а вот активные атеисты по-прежнему пылали желанием бороться с религией до последней капли крови. То есть до последней капли крови последнего верующего. Религия в СССР была уже почти уничтожена, но вот это «почти» не давало покоя бесноватым богоборцам. Они были готовы даже преувеличить количество верующих в СССР, чтобы спровоцировать какое-нибудь очередное постановление ЦК КПСС «О недостатках в борьбе с религиозными предрассудками» или «О мерах по усилению атеистической пропаганды».

Верующие в СССР всё ещё оставались: несколько десятков интеллектуалов вроде Татьяны Горичевой и Юлии Вознесенской, несколько десятков тысяч безграмотных старушек и немножко священников. Это была слабая искорка, тлевшая под толстым слоем советского пепла. Мы, мало тогда понимавшие, видели только пепел, а наши бесноватые правители хорошо чувствовали эту искорку и смертельно боялись, что из неё разгорится пламя, и делали всё для того, чтобы затоптать остатки православия.

Когда мы уже отправились работать в школу, так попробовал бы кто-нибудь из нас не включить в план воспитательной работы атеистических мероприятий. Ну вроде бы и так все знают, что Бога нет, а нам говорят: «Религиозные предрассудки всё ещё сильны, ваша задача с ними бороться». Это я к тому, что для бесноватых советских вождей борьба с религией всегда была сверхважной, самой важной их борьбой.

Ни одно государство ни когда так яростно и последовательно не ополчалось на Сущностное Добро, как Советский Союз. Людям настойчиво и целенаправленно преграждали дорогу к Богу, бдительно следили за тем, чтобы в душах советских граждан не зародился даже намек на любовь к Добру. Людям по сути преграждали дорогу к счастью, настоящему счастью, которое может дать только Бог. Кто-то там мог чувствовать себя счастливым, но если бы мы последовательно разобрали судьбы всех безбожников, то убедились бы, что эти люди не были по-настоящему счастливы, довольствуясь дешевыми психическими суррогатами истинной радости.

Ни одно государство в мире в такой степени не заслужило название империя зла, как Советский Союз. Все советские вожди последовательно служили злу, даже если они об этом не догадывались, даже если искренне считали зло добром, а Добро злом, даже если лично они ни какого отношения к борьбе с религией не имели. Они всё же были на стороне зла, потому что принадлежали к той системе, которая боролась с Добром.

Думаю, с таким пониманием Советского Союза не согласятся не только атеисты, но так же и многие верующие. Среди значительной части церковного люда сейчас стало чуть ли не правилом хорошего тона умиляться на Советский Союз: как там всё было нравственно, как там всё было по-доброму, как власть заботилась о людях, несмотря на отдельные недостатки и перегибы. Помню, на православный фестиваль приехал актер Владимир Конкин. Он православный человек, он много говорил о вере в Бога. И он привез на фестиваль показать собравшимся первую серию фильма «Как закалялась сталь», в котором по молодости сыграл главную роль. По его мнению, Павка Корчагин являл собой образец жертвенного служения людям и для православных может послужить хорошим примером. То есть большевик-безбожник, один из тех, кто поставили перед собой задачу уничтожить Церковь, должен встретить в Церкви одобрение, потому что себя не щадил для людей? И это довольно типичный по нашим временам «православный» взгляд на советскую власть. А ведь это не просто логическая ошибка, тут все гораздо хуже.

В очередной раз приходится спросить: чем является для нас вера? Может быть, чем-то таким дополнительным, что улучшает и украшает нашу жизнь? Чем-то вроде красивого балкончика, который мы пристроили к зданию нашей жизни? Можно, конечно, и без балкончика, но ведь с балкончиком лучше, он такой милый. Вера успокаивает, дает надежду на помощь Бога, вводит в круг интересных людей и прочие приятные бонусы? Так? Если так, то всё очень плохо. Потому что вера – это не «балкончик», это фундамент здания нашей судьбы. Если человек пришёл к вере, ему придется разобрать свой дом по кирпичикам, заложить новый фундамент, а потом отстраивать свой дом заново. Не потому что он теперь обязан это сделать, а потому что иначе-то он теперь и не сможет. Ведь меняются все установки.

Человек, который пришел к вере, понимает, что мир на самом деле устроен совершенно иначе, объективные законы бытия – другие, не те, по которым он пытался жить раньше, и теперь надо жить по тем подлинным законам, которые ему открылись. Теперь у него есть главный критерий оценки всего, что происходит в жизни: что помогает спасению души, а что мешает, что приближает к Богу, а что удаляет от Него. Человек не всегда может работать там, где работал раньше, потому что бывают такие способы зарабатывания денег, которые откровенно губят душу. Общение с людьми, которые ещё вчера казались милыми и симпатичными, вдруг становится невозможным, потому что ты стал для них чужим, а они для тебя. Приходится пересматривать способы отдыха, потому что многие из них оказываются в лучшем случае пустыми, а в худшем – губительными. Дело не в том, что «православным многое запрещено», просто многое становится для вас невыносимым. Всё, что уводит от Бога, теперь травмирует, всё, что не приводит к Богу, как минимум, тяготит, становится скучным и ненужным. Книги, которые были любимыми совсем недавно, вдруг начинают казаться пустыми и бессмысленными. Меняется взгляд на историю. Те исторические персонажи, которые ещё вчера восхищали, теперь ужасают. Те исторические события, которые казались высшим благом, теперь воспринимаются отрицательно. Как может верующий человек относиться к власти безбожников, которые поставили перед собой задачу всех граждан сделать безбожниками? Тут, собственно, и вариантов нет, оценка будет неизбежно негативной. А если ещё вчера человек считал, что советская власть отворила людям ворота в светлое будущее, то его ждет тяжелая психологическая ломка. Это очень болезненно, но этого не избежать, если человек теперь знает, что жить с Богом хорошо, а жить без Бога плохо.

Для того, чтобы стать православным, надо умереть и родиться заново. Но ведь умирать совсем не хочется. Это больно. Хочется что-то приобрести, ни чего не теряя, то есть почти не меняя свою жизнь и свои взгляды на жизнь, пристроить к своей жизни «балкончик», несущих конструкций не трогая, а про фундамент и не вспоминая. Вот отсюда собственно и идет благостное отношение некоторых православных к советской власти: ну не было тогда «балкончика», это, конечно, очень жаль, но ведь дом-то хороший.

Сейчас в России уже наметилась целая тенденция красно-православного мировосприятия. «За Русь, за Сталина, за веру». Носители этих взглядов считают, что большевики хотели людям добра, и сражались они на стороне добра, и сделали для людей много хорошего, создав высокий уровень социальных гарантий, утверждая в жизни строгую нравственность, ограждая людей от западной грязи, разврата и культа стяжания. Вот только к религии у коммунистов было отношение неправильное, а в остальном всё было просто замечательно.

Но коммунисты были людьми куда более цельными по сравнению с красно-православными путаниками. Государственный атеизм был для них не элементом декора, а базовым принципом, тем идеологическим фундаментом, на котором они воздвигли здание своего государства. То есть, что бы они не делали, для них всё было логическим выводом из их безбожия. Из советской власти нельзя убрать государственный атеизм, а всё остальное оставить как было. Если устранить базовый принцип, всё остальное рухнет. Коммунистическая идеология – очень цельное, до деталей продуманное мировоззрение, её надо или целиком принять, или целиком отвергнуть. Так же, как и православие, из которого нельзя принимать только понравившиеся фрагменты.

Но вот человек прожил полжизни при советской власти, а на её излете пришел в Церковь. И теперь для этого человека отрицание советской власти фактически равно отрицанию самого себя, собственной судьбы. Именно это и надо сделать, но это очень болезненно, хочется этого избежать. Хочется сказать, что мы и тогда к добру стремились, и всю жизнь прожили правильно.

На самом деле жили мы неправильно. Скверно жили. Не того хотели, чего надо хотеть, не то считали благом, что таковым является. Мы гордились полетом Гагарина, а Гагарин, по приказу Хрущева, вернувшись, использовал свой полет с целью атеистической пропаганды. Что проку человеку, если он обретет космос, а душе своей повредит?

Поклонники СССР любят вспоминать о том, что при советской власти не было порнографии, и кино было нравственно чистым. Но бывает, когда меньший грех вытесняется большим. Например, человек, который попал в тоталитарную секту, тут же бросает пить и курить. Бесы его больше не искушают, им вполне достаточно того, что этот человек отрекся от Христа. Так же и в СССР многие пороки были вытесняемы из человеческих душ самым страшным грехом – гордостью. Коммунисты объявили этот грех добродетелью и всячески поощряли. «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока». Сорняки и так растут без удобрений, а если их ещё и удобрять? Сколько приходилось видеть этих покалеченных душ, безумно гордящихся своей «правильностью» и «порядочностью».

Говорят ещё, что в СССР не было такой повсеместной страсти к стяжанию. А что же вместо неё было? Даже на уровне деклараций коммунисты заботились исключительно о «всестороннем удовлетворении всё возрастающих потребностях граждан». Разумеется, материальных потребностей, потому что ни во что, кроме материи они не верили, так что стяжательство советская власть как раз возвела в единственную цель жизни, правда люди оставались нищими, но это вряд ли кто-то поставит коммунистам в заслугу.

Ещё говорят, что в СССР был высокий уровень социальных гарантий, власть заботилась о людях, то есть была доброй. И это обман. Квалифицированному рабочему в СССР платили в разы меньше, чем его коллеге на Западе, а потом бросали жалкие бесплатные подачки. Если бы рабочему платили всё, что он зарабатывал, он смог бы гораздо больше купить, чем ему давали бесплатно. Советская власть научилась притворяться доброй, тайно обкрадывая человека, а потом публично, под аплодисменты, возвращая ему малую часть украденного. Даже то материальное «добро», которое теперь ставят в заслугу советской власти, при ближайшем рассмотрении оказывается фальшивым. Но, конечно, не это главное, с нашей точки зрения. Главное – в сфере нравственности.

Нравственность безбожников весьма сомнительна. Те «добрые дела», которые творят безбожники – бесплатный сыр в мышеловке. Можно накормить голодного человека и помочь ему встать на путь погибели. Можно даже спасти человеку жизнь, и погубить его душу. Через маленькое «добро» можно впустить в жизнь человека большое зло. А если человеку преграждают путь к Богу, это самое большое зло, какое только можно сделать, и после этого ни какое «добро» уже не улучшит положение человека, ни какие советские добродетели его уже не спасут. Так разведчик во вражеской армии, разумеется, делает для своих врагов что-то полезное, чтобы ему доверяли, но это лишь для того, чтобы причинить своим врагам большое зло, несопоставимое с тем маленьким добром, которое он для них сделал. Так и советская власть давала людям бесплатные печеньки, а за это отнимала душу.

Помню, как потрясла меня судьба священника Александра Осипова, профессора духовной академии, который публично отрекся от Бога и посвятил остаток своей жизни атеистической пропаганде. Говорят, Осипов был человеком сострадательным, где и когда мог помогал людям. Он, например, усыновил мальчика-сироту, бескорыстно его воспитывал. Однажды оказал безвозмездную помощь семье священника, попавшего в трудную ситуацию. Значит, Осипов и без Бога оставался добрым человеком? Не верю. Тот, кто отрекся от Самой Любви, не может любить людей. Тот, кто отрекся от Самого Добра, не может быть добрым. Он может только имитировать добро, занимаясь «добрыми делами», но мы же не католики, чтобы считать это спасительным. Не берусь судить о том, что происходило в душе Осипова, но знаю одно: то зло, которое Осипов принес людям своим отречением и своей атеистической пропагандой, по сравнению с тем «добром», которое он совершил, это как море по сравнению со стаканом воды. Об этом надо помнить, вспоминая о том хорошем, что сделали коммунисты для людей.

Конечно, не надо думать, что в СССР вовсе не было ни какого добра. Этого просто не может быть. Толкин совершенно справедливо писал: «Я вообще не думаю, что такая вещь, как абсолютное зло, существует, поскольку это попросту Ноль. Я не думаю, что какое бы то ни было разумное существо, могло быть злым абсолютно…»

Это так. Абсолютное зло можно сравнить с абсолютным нолем (– 273`С). Это величина теоретическая, её невозможно достичь, потому что материя не может существовать при -273`С. Хотя возможно бесконечное приближение к этой отметке. Так же и ни что во вселенной, ни материя, ни человеческие души, не могут существовать полностью без Бога, хотя обезбоженность человеческой души может достигать страшных пределов. Когда мы говорим, что за грехи от человека отходит благодать, надо понимать, что благодать ни когда не отходит полностью, потому что в этом случае человек вообще не смог бы существовать. Даже самые мрачные глубины ада и то не полностью лишены божественных энергий.

Тем более не удивительно, что в Советском Союзе можно найти немало доброго. Но как относиться к этому «советскому добру»? Иеромонах Софроний (Сахаров) писал: «Всякое зло по необходимости паразитарно живет на теле добра, ему необходимо найти себе оправдание, предстать облеченным в одежды добра». В связи с СССР понимание того, о чем говорит о.Софроний очень важно. Дело даже не в том, что зло пиарится, всячески выпячивая свои «добрые дела», хотя, конечно, не без этого. В ходе коллективизации были уничтожены миллионы крестьян, одновременно с этим появились трактора, появилась «лампочка Ильича», что, конечно, само по себе хорошо. Потом в советских учебниках писали про механизацию и электрификацию, ни словом не помянув про миллионы замученных. Это грамотный (и бесконечно подлый) пиар. Но дело не только в этом. Зло вынуждено совершать некоторое добро просто для того, чтобы не перестать существовать. Мефистофель у Гете говорит о себе: «Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла». И слуги дьявола коммунисты делали некоторое количество добра, потому что иначе не могли бы творить зла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.