Дагмара
Элина Файзуллина

© Элина Файзуллина, 2022

ISBN 978-5-0056-9472-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Клампенборг, 1927 год

Неуверенный стук в дверь и последовавшая за ним вторая попытка не заставили хозяев откликнуться. Господин Мадсен глубоко вздохнул, зажег сигарету во рту, развернулся, раскрыл зонт и собрался уходить, преисполненный чувства разочарования от невыполненного поручения требовательного редактора. Молодого человека взяли в редакцию месяц назад на полставки, босс выказывал недовольство тем, что Мадсен, не обладавший достаточным опытом в профессии и более или менее значимым портфолио, был пристроен в солидное издание своим дядей – префектом города. Что ж, на этот раз снова не избежать недовольных взглядов и вздохов. Едва Мадсен успел затянуться, как позади него послышался щелчок, дверь слегка приоткрылась. Обернувшись, мужчина улыбнулся.

– Чем могу помочь? – поинтересовалась юная горничная.

– Мне нужно увидеться с вашей хозяйкой, Froken Dagmar¹.

– Ее Величеству нездоровится сегодня, она никого не принимает. Будет лучше, если вы заглянете завтра или даже послезавтра. Учтите: нет гарантии, что она примет вас, она не слишком радуется незнакомцам, – бесцветно произнесла служанка.

– С кем это ты там говоришь, Маргарете? – послышалось за спиной девушки. – Кто удумал меня навестить? – любопытство женщины заставило ее податься вперед.

Это была она. Репортер узнал ее, хотя видел лицо на фотографии лишь однажды, и то мельком.

– Кто вы? – спросила дама и, оглядев посетителя, добавила: – Не припоминаю, чтобы мы были знакомы, я бы запомнила такое лицо.

– Мое имя Петер Мадсен, я корреспондент газеты «Политикен Денмарк». Наше издание хочет написать большую статью о вас. Разумеется, если вы дадите согласие, на что я очень рассчитываю.

Женщина замялась, она дала себе некоторое время на раздумья. В глазах Мадсена теплилась надежда, он глядел на собеседницу умоляющими глазами. Дагмаре приходилось по сердцу, когда на нее зрели таким образом, от того-то она и не стала отказываться сразу, а принялась расспрашивать гостя:

– Почему вы хотите написать обо мне, господин? – подозрительно уточнила она, продолжая разглядывать посетителя. Такая у нее была привычка – при знакомстве тянуть время, постигать человека как можно глубже, по деталям. Она мастерски умела в кратчайшие сроки составить о ком угодно представление на основании всего лишь его мимики, жестов и одежды.

Газетчик замешкался.

– Эм, мы в редакции считаем, что ваша история заслуживает внимания, нашим читателям будет интересно узнать подробности биографии женщины такого высокого статуса, которая, к тому же, наша землячка.

Она кротко улыбнулась. Хозяйка дома успела оценить скрупулезную опрятность внешнего вида незнакомца, который начинал удовлетворять ее интерес, такие люди внушали ей доверие.

– Я полагала, обо мне давно забыли. Что ж, мне нечего скрывать, я готова поговорить с вами. Проходите в парадную, – ответила дама.

Мадсена удивило то, с какой легкостью хозяйка согласилась на предложение. Ему казалось, что добиться интервью у высокопоставленной леди куда более проблематично. Он помнил слова редактора, который нелестно отзывался о женщине, уверял, что старуха – затворница со скверным характером. Мужчину поразила легкость ее натуры и миловидная, полная спокойствия физиономия, хотя держалась она весьма строго. Мадсена не покидало ощущение, что он на аудиенции у королевы. Дагмара была одета во все черное, только маленькое кружевное жабо было теплого белого цвета. Худая, низкого роста, но беспрекословно величественная и элегантная даже в свои годы. Седые волосы были плотно собраны высоко на темени, ни один волос не выбивался из ее аккуратной прически. Лицо умиротворенное, морщинистое, некогда большие глаза наполовину прикрыты нависшими веками. В ушах серьги с огромными бриллиантами в форме незамысловатого цветка, на шее длинная нитка мелкого жемчуга, на обеих руках массивные браслеты с драгоценными камнями. Но аристократичности ее облику придавали в первую очередь осанка, стать и манера держаться. Даже в самой простой одежде и без украшений в ней можно было бы разглядеть породистость.

В просторной комнате, куда она проводила журналиста, было уютно: сдержанный дизайн, ничего лишнего, вся немногочисленная мебель выполнена из благородного каштана. В кресле, рядом с книжным шкафом, сидел тучный мужчина в традиционной одежде с длинной рыжей бородой. При виде гостя он привстал и учтиво представился, наклонив голову: «Камер-казак Собственного конвоя Ее Императорского Величества, Тимофей Ящик». Потом спокойно опустился на место и продолжил смирно сидеть в ожидании указаний своей госпожи.

– Хотите чаю? – обратилась к визитеру дама и, не дожидаясь ответа, отдала лакею приказ разлить всем чай.

– Не откажусь, спасибо.

– Вам понравится, это не совсем чай в классическом понимании. Оцените вкус.

Дама сама протянула гостю изящную фарфоровую чашку янтарного цвета. Аромат луговых трав, ударивший по носу, показался ему приятным.

– Это копорский напиток, – пояснила женщина, тоже сделав глоток. – В России его называют Иван-чай.

– Необычный вкус, как и название.

– Супруг очень любил эту траву и сам же ее собирал на лугу, мы всегда употребляли ее на ужин всей семьей. Она успокаивает нервы.

После того, как чашки были осушены, дама направилась в гостиную, позвав гостя за собой.

– Прежде чем мы начнем, взгляните на вон те великолепные акварели, что висят в холле, – попросила она, следуя к стене, плотно обвешанной картинами. – Оленька восхитительно пишет. Ох, вы верно не знаете Ольгу?

Глаза Мадсена взволнованно забегали, он пытался вспомнить, о ком идет речь. Просматривая накануне в энциклопедии краткий очерк о судьбе хозяйки виллы, он сталкивался с этим именем, но все русские имена казались ему изощренно сложными и в голове его не отложились.

– Не тушуйтесь, – ласкового произнесла она. – Ольга – моя младшая дочь. Она весьма неплохая художница, даже выставлялась в национальной галерее. Скажите, господин, по душе ли вам ее творчество?

– Я, несомненно, восхищаюсь художественным искусством, но ничего в нем не смыслю, – честно признался мужчина, побоявшись, что если соврет, то его смогут легко разоблачить, едва разговор зайдет об изобразительном искусстве. – Картины и правда исключительно прекрасны, но, увы, их глубинного смысла я постичь не способен.

– В таком случае, не будем тратить время на живопись. Идемте.

Собеседники уселись на диван, Мадсен приготовил карандаш и блокнот, а хозяйка накинула на плечи шаль и удобно расположилась, готовая отвечать на вопросы корреспондента.

В гостиную со второго этажа спустилась, прихрамывая, женщина лет сорока пяти. Одета она была намного проще владелицы дома, так что могла бы запросто сойти за камеристку, но из-за внушительного внешнего сходства с пожилой хозяйкой гость сообразил, что дамы состоят в близком родстве.

– Подойди, дорогая, – подозвала женщина вторую. – Позвольте представить вам Ольгу.

Мадсен привстал и поприветствовал новую знакомую словами: «Как поживаете, великая княгиня?». Последняя не смогла скрыть смущения и легонько улыбнулась, опустив глаза.

– Ну что вы, я теперь уже не титулованная, обращайтесь ко мне просто – госпожа Куликовская.

– Как видите, дочери при мне, ухаживают за больной старой матерью. Муж Ольги, полковник Куликовский, и двое их прекрасных сыновей, разумеется, тоже живут с нами, их покои этажом выше. Оленька, подсаживайся к нам, этот господин – газетчик, хочет написать обо мне статью.

– Я не помешаю? – робко спросила женщина.

– Нет, нет, вы даже могли бы что-то добавить.

– Тимофей, будь добр, позови Ксению, пусть и она поприсутствует, нечего ей скучать одной в своей комнате, – воскликнула старшая женщина и добавила, – Господин Мадсен, хочу вас предупредить: Ксения Александровна не слишком дружелюбна, но не вздумайте принимать ее холодность на свой счет. Когда она к вам привыкнет, станется более приветливой.

Спустя минуту к ним спустилась очень статная, манерная дама с абсолютно каменным лицом.

В отличие от Ольги, Ксения была особой утонченной, выглядящей по-настоящему великой княжной, она, как и мать, носила на себе много украшений, одета была достаточно просто, но изысканно и дорого. Она не удостоила Мадсена ни улыбки, ни сколь-нибудь радушного приветствия, а лишь высокомерно оглядела его и мысленно составила о нем впечатление – не самое лучшее, как показалось мужчине. На самом же деле, его внешние данные она оценила высоко, но не в ее правилах было демонстрировать симпатию первому встречному.

– Старшая из моих дочерей, великая княгиня Ксения, – представила ее мать.

Женщина кивнула в знак приветствия, но голоса не подала.

– Вы могли видеть ее, она часто посещает светские мероприятия в столице, а вы, как журналист, судя по всему, тоже бываете в таких местах.

– Не имел чести, – откровенно ответил мужчина. – Я пока только начинаю свою карьеру, и статья о вас, можно сказать, будет моим дебютом.

Гость почти сразу вспомнил, откуда ему знакомо имя старшей дочери хозяйки.

– Ведь это ваш зять убил господина Распутина, верно?

– Это не доказано, – коротко ответила княгиня.

Строгий тон женщины предполагал окончание развития темы гибели Распутина, однако профессиональный интерес Мадсена, требующий узнать подробности истории от приближенных к участникам преступления, не давал ему угомониться:

– Господина Распутина, наверное, знают все, даже далеко за пределами России. Он притягивал к своей персоне много внимания во времена своего могущества, его личность мы изучали на уроках истории в школе.

– Не стоит упоминать эту фамилию в нашем доме, мы не разделяем ваше восхищение этим человеком, – сказала хозяйка, сжав зубы, так как ненавидела упомянутую персону всем нутром, еще при его жизни каждодневно проклиная его и желая ему смерти. – Полагаю, мы можем начать интервью.

Сестры устроились рядом с матерью, сложили руки на коленях и приготовилась слушать.

– В детстве, перед сном, Мама́ часто рассказывала нам с братьями истории из своей жизни, – подала голос Ольга.

– Тогда я мало что могла поведать, а вот сейчас, мои дорогие, история затянется. Милый Ники больше всех любил мои рассказы, каждую ночь готов был слушать о нашем знакомстве с вашим отцом, хоть и знал эту историю в подробностях, – почти шепотом произнесла хозяйка, и глаза ее немного увлажнились. Она извинилась, что расчувствовалась и кивнула в знак готовности продолжить беседу.

– Итак, с чего мне начать повествование?

– А что вам хотелось бы услышать?

– В общем-то, все. Начните с начала.

– Ох, это было так давно, кажется, прошло уже… – Женщина вдруг замолчала и начала рыться в памяти, – шестьдесят лет. Надо же! Ужасно много. Мне придется приложить усилие, чтобы воскресить воспоминания.

Мадсен выразил надежду услышать историю в подробностях.

Рассказчица быстро завладела интересом корреспондента. На самом деле, ее умению преподнести любую историю мог позавидовать даже искусный оратор. Женщина была великолепной собеседницей, прекрасно владела своим голосом, мимикой и жестикуляцией. Она привлекла репортера энтузиазмом. Не прошло и получаса с момента их знакомства, как молодой человек почувствовал себя причастным к судьбам совершенно чужих ему людей. В доме царили комфорт и благоденствие, и вскоре гостю стало понятно, что все это благодаря душевности хозяйки. Все остальные, кто находился в комнате, были чрезвычайно спокойны и молчаливы, а главная дама создавала вокруг себя много суеты, в хорошем смысле этого слова.

Глава 1

Копенгаген,1865 год

У меня было большое семейство. Отец Кристиан, недавно ставший королем по случайному стечению обстоятельств, лишь потому что прошлый король не имел детей мужского пола, мать королева Луиза и шестеро детей. С братьями я была не настолько дружна, как с сестрами, с которыми проводила почти все время. Наша младшая Тира – озорная, добродушная девчушка, которой всегда больше всех доставалось от строгих родителей из-за ее неугомонного характера. Благодаря ней поведение всех остальных детей родителям казалось ангельским. Самым близким членом семьи для меня всегда была сестра Александра, больше всего на свете я любила ее, она была мне не только сестрой, но и лучшей подругой. Мы были неразлучны все годы юности, пока старшая не сочеталась браком и не покинула отчий дом. Теперь Александра могла приезжать в Данию лишь изредка и ненадолго. После ее замужества мне было очень сложно обходиться без нее, тогда я осознала, насколько она заполняла собой мою душу. Первые месяцы без нее я плакала каждую ночь от тоски и одиночества. Ни с кем другим из своей семьи я не была столь близка, как с ней. Мы были одним целым, тандемом, который нельзя было разрушить, очень похожие внешне и разные внутри, но вместе мы будто составляли одно целое, дополняя друг друга. Мы обходились без дневников, которые принято вести девицам, потому что все мысли непременно изливали друг другу. Александру вследствие ее красоты, кротости и безупречного воспитания желали заполучить в качестве невесты многие королевские дома Европы, но опередила всех Британская королевская семья. Королева Виктория ни за что бы не упустила самую завидную невесту для своего старшего сына – наследника трона. Александра была редкостной красавицей: голубые распахнутые глаза под густыми бровями, тонкий аристократический нос, от природы алые губы. Кудрявые волосы она всегда собирала высоко на макушке. Стройная, она сделалась еще более статной, когда стала женой будущего короля Англии. У нее был нежный голосок и звонкий смех, которым она, однако, удостаивала лишь самых близких, при чужих смеялась неискренне, как бы не своим смехом. Кокетка, но не настолько, как я. Чуждая всякому высокомерию, она одинаково заводила беседы и с прислугой, и со знатью, оттого ее все любили и уважали. Она была рассудительней и немногословней меня, поэтому в детстве я часто вступала в передряги с братьями и сестрами, и именно Александра разрешала наши разногласия. Ссоры с ней у нас тоже случались, все из-за моей вспыльчивости, сложности характера и ее чрезмерной чувствительности. Ей было тяжело находиться в центре внимания при английском дворе, потому что она была не вполне уверенна в себе и крайне стеснительна. Даже в нашей семье все, кроме меня, считали ее странной из-за того, что чаще всего она была обращена внутрь себя, а бурю эмоций и чувств себя подавляла сдержанностью, которую все принимали за холодность. И только мне было ведомо, что сестра очень ранима и слаба душой, но невероятно чувственна и внимательна к людям. Александра была самым прекрасным человеком из всех, кого я знала.

Что до меня, в тот год мне вот-вот должно было исполниться восемнадцать лет, в семье все звали меня Минни из-за низкого роста, я действительно была ниже всех, не считая семилетнего брата.

Домом являлся нам старый Бернсторфский дворец. Бог знает отчего его принято именовать дворцом, мне он таковым никогда не казался, слишком уж скромен и мал размерами. Здание являло собой двухэтажное строение с выдающейся мансардой, комнаты которой использовались в качестве жилья для прислуги. Второй этаж занимали шестеро детей семейства, в том числе и я, а первый всецело принадлежал нашим августейшим родителям, здесь же находились парадные гостиные и комнаты для гостей. Изнутри во дворце не было ничего примечательного, выдержанное убранство в скандинавском стиле, которое собственноручно организовала Мама́, отличавшаяся изысканным вкусом. Родители предпочитали вести скромный образ жизни, поэтому резиденция скорее напоминала особняк столоначальника высокого ранга, нежели жилище королевской семьи. Больше всего мне нравился сад, это было самым уютным местом здесь, я питаю особую любовь к природе, как и все остальные братья и сестры. Эту любовь нам привила Мама́, которую уход за садом занимал более всех остальных дел, коих у нее всегда водилось предостаточно. Все мои лучшие воспоминания из детства, так или иначе, связаны с этим садом, сызмальства вместе с Мама́ мы сажали деревья, ухаживали за ними, собирали плоды и даже сами готовили себе из них сладости вроде мармеладок. Раз в неделю отец подстригал отросший газон, он считал это занятие успокаивающим нервы. Мы с сестрами срезали по утрам розы, чтобы весь день аромат цветов окутывал наши комнаты, а вечером добавляли в свои ванны лепестки этих самых роз. Круглый год мы ели собственные яблоки, груши, абрикосы, персики, сливы и даже дыни.

Никаких излишеств в нашей семье никогда не было, только самое необходимое для жизни, это касалось и дома, и одежды, и еды. Гардероб мы обновляли только в случае, если вырастали из старой одежды, либо если одежда рвалась в тех местах, где не получалось зашить ее незаметно. Подарки на праздники всегда дарились практичные: акварели, ткани на пошив жакетов, нотные тетради и прочее.

На следующий день после приезда сестры мы полдня провели в лесу близ дворца. Конная прогулка подходила к концу, стук копыт о влажную землю становился все медленнее. Последнюю милю мы двигались неспеша, дабы отдышаться после активных скачек.

– Моя взяла, – ликовала Александра. – Ты начала сдавать, Минни. Помнится, раньше ты была куда резвее меня.

– Мне не спалось сегодняшней ночью, чувствовала себя неважно, это и сказалось на моем проигрыше, – ответила я.

– Полно придумывать, просто признай свое поражение, в Англии я брала уроки верховой езды у лучшего учителя.

– Ты можешь радовать сколько угодно, но сегодня я с тобой не соревновалась, не то настроение. Расскажи-ка мне лучше, как тебе живется при британском дворе? Ты уже освоилась?

Александра глубоко вздохнула.

– В моей жизни в Англии есть как хорошее, так и довольно неприятное.

– Я хочу знать все. Вчера, когда ты приехала, я не стала мучить тебя расспросами, ты выглядела уставшей после долгой дороги. Но теперь я намерена узнать у тебя все-все-все. Мы не виделись с самой твоей свадьбы.

– Прежде мы должны испить кофе, в горле пересохло.

Я кивнула, и мы направили лошадей в сторону дома.

Едва мы ступили на порог, дворецкий, ожидавший хозяек у входа, поспешил поднести ко мне поднос с письмом.

– Спасибо, Йенс.

– От Николая? – с ухмылкой поинтересовалась Александра. – Полагаю, и тебе есть о чем мне поведать. В твоих эпистолах давно не значилось о нем ни слова.

– Здесь его печать.

– Читай же скорее, думаю, тебе не терпится.

– Позже, сейчас я решительно настроена пообщаться с тобой, милая сестрица. Николай пишет не слишком часто, но много, порой получаю по пять страниц изъяснений.

– Ведь это положительный знак, верно?

Я выразила согласие.

Она была права, мне действительно не терпелось поскорее распечатать письмо от любимого и прочитать его взахлеб, а затем перечитать еще несколько раз, чтобы уловить детали и настроение автора. Но я предпочитала читать письма от Николая в уединении, на это мне требовалось много времени, поскольку сразу после прочтения я садилась составлять ответ, пока мысли свежи. На полях я всегда рисовала для него милые рисунки карандашом, чаще всего автопортреты. Ему нравились мои художества, в каждом новом письме он отмечал качество моих набросков.

Нам подали чай, и после нескольких глотков мы принялись обсуждать жизнь Александры при английском дворе.

– В британской королевской семье не все мне рады. У меня сложились весьма добрые отношения со свекровью и супругом, а также с его сестрами, но дядя мужа, герцог Саксен-Кобург-Готский, и барон Стокмар меня не жалуют. При каждой нашей встрече, хоть они и редки, пытаются уколоть наших родителей. Они считают, что, раз корона досталась отцу случайно, нельзя называть родителей полноценными королем и королевой. К тому же, притязания Дании на Шлезвиг-Гольштейн не дадут герцогу смириться с тем, что королева Виктория выбрала именно меня в качестве своей невестки. Королева, конечно, сохраняет нейтралитет, ведь она полностью поддерживает немцев в этом вопросе, но и ко мне склонна относиться с уважением, я ее полностью устраиваю.

– Это омерзительно, – возмутилась я. – Неужели этим пруссакам не хватает такта оставить свое мнение при себе?! Почему они позволяют себе злословить на наш счет?

– Герцог Эрнст очень уважаем королевой, она не смеет возражать ему, особенно после смерти своего мужа. Я стараюсь обходить стороной этого родственничка, дабы снова не быть забрызганной грязью его острого языка.

– Как ты такое терпишь? Ты будущая королева Англии, а этот герцог, стало быть, никто, как он может высказываться?

– Успокойся, сестренка, все хорошо, я давно перестала обращать внимание на подобное. В Англии люди несколько другие, они менее сдержанны в выражении своего мнения. А что до колкостей, так они их обожают. Сарказм – их вторая после чая любовь.

– Уж я бы не стала терпеть и предприняла какие-то действия, чтобы покончить с оскорблениями в адрес моей семьи.

– Давай переменим тему, иначе мысли об этом заставят меня расстроиться.

– Ладно. А чем ты там занимаешься? Тебе не скучно?

– Больше всего при дворе мне не хватает твоего общества, – улыбнулась сестра. – В целом, мое пребывание там нельзя назвать скучным. Я много учусь, ко мне приставлены лучшие учителя страны, рисую пейзажи, читаю английских писателей в надежде постигнуть суть менталитета британцев, по-прежнему занимаюсь гимнастикой по утрам, езжу верхом и упражняюсь в музицировании.

– Я слышала, при дворе королевы Виктории устраивается много пышных балов.

– О да, балы там действительно что надо: танцы до утра, много шампанского, интересные знакомства. И хотя я не заметила в англичанах излишней тяги к роскоши, у меня сложилось впечатление, что они однозначно знают в этом толк и умеют удивить неискушенных.

– Таких, как мы? – засмеялась я.

– Именно. Никогда не задумывалась о скромности нашей датской жизни, пока не попала в Англию. Вот уж действительно оказалось, что Папа́ и Мама́ чересчур умерены. Как-никак, они монархи, могли бы позволить себе чуть больше.

– Как бы я хотела пожить твоей жизнью, Александра. Мне не по душе размеренность, царящая здесь, хочется движения, общения со многими людьми, танцев, путешествий. Хочу носить драгоценности, тиары, блистать в свете. Я бы сама придумывала фасоны платьев для своих выходов, – с воодушевлением поделилась я.

Александра разразилась хохотом.

– Полагаю, тебя утомила бы атмосфера вечного праздника и гуляний. Я бы с удовольствием отдохнула от балов, но не являться на них мне нельзя, я обязана присутствовать на всех, широко улыбаться и обменяться хотя бы парой фраз с каждым присутствующим.

– Отдохнешь здесь, у нас тут вообще балы раза два в год, – уныло ответствовала я.

– Хочешь, отправлю тебя вместо себя? Внешне мы похожи, наденешь каблуки, чтобы соответствовать моему росту, шляпку с широкими полями. Никто подмены не заметит.

– Извини, сестра, но я должна вот-вот отправиться в Россию.

– Вот мы и подошли к разговору о тебе. Когда вы с Николаем поженитесь? – поинтересовалась она. – Ваша помолвка затянулась.

– Ох, эта тема болезненна. Я жду решительных действий со стороны жениха, но пока в его письмах нет ни намека на скорый брак. Подвешенное состояние начинает угнетать. Я все думаю, не передумал ли он. После Дании Николай посетил еще несколько стран, что, если ему приглянулась другая принцесса? Европа кишит непомолвленными девицами благородного происхождения.

– Ерунда! Разве можно сыскать кого-то, кто превзойдет нашу Минни! Все образуется, вот увидишь. Дай ему время, возможно, он пока не готов обзаводиться семьей, ему хочется познавать мир.

– Я могла бы путешествовать вместе с ним, будь мы женаты.

– Милая, супругам довольно сложно путешествовать вместе из-за некоторых побочных эффектов супружества, – смущенно произнесла Александра.

– Что ты под этим подразумеваешь?

– Частые беременности, разумеется.

– Я намерена контролировать свою детородную функцию. Не хочу обзаводиться множеством детей. Одного или, может быть, двух мне вполне хватит.

– Смешная, и как, интересно, ты собираешься это контролировать?

– Найду способ. Пока что мне не приходилось об этом задумываться.

– На самом деле, это проблематично. Моя свекровь, которая произвела на свет девятерых младенцев, говорит, что постоянные беременности неизбежны, как ни старайся, особенно, если между супругами обнаружится любовная привязанность друг к другу. «Просто-напросто игнорируй свое вынашивание, не замечай его, в конце концов, любая болезнь проходит», – сказала она мне. Знаешь, я очень рассчитывала повременить со второй беременностью, однако … – она прервала разговор, и опустила глаза на свой живот.

– Ты снова ждешь ребенка?

Сестра на мир прикрыла веки в знак согласия и широко улыбнулась.

– Господи! Как я рада! Александра, лапушка, какое счастье!

– Я узнала об этом прямо перед отъездом в Данию. Не стала никому говорить, даже Эдуарду, побоялась, что он попытается отговорить меня от поездки.

– Вот и правильно. Когда бы я тебя снова увидела, если бы ты не приехала сейчас, а дождалась родов.

– Думаю, очень нескоро. Свекрови не очень-то по душе отпускать меня на родину: считает, что мое место отныне рядом с мужем.

– Да ну ее. Как ты себя чувствуешь? Тошнота не беспокоит?

– Только по утрам. Первая беременность прошла легко, роды тоже. Молю Господа, чтобы и со второй трудностей не возникло.

– Я буду ухаживать за тобой. Можешь гонять меня по своим поручениям. Хочешь чего-нибудь? Принести тебе грушу с сада?

– Дагмара, Дагмара, не суетись, мне ничего не нужно, к тому же, слуг предостаточно.

– Жаль, что ты не привезла моего племянника, я бы с радостью с ним познакомилась.

– Он еще совсем мал, ему чуть больше года. Познакомитесь, когда мальчик подрастет и сможет хотя бы поздороваться с тобой.

– Я приготовила для него подарки. Обещай, что опишешь мне его эмоции, когда они дойдут до него. И Мама́ много чего прикупила для внука, но мои дары ему куда больше полюбятся, у меня-то игрушки всякие, а у Мама́ одежки, одеяльца и серебряная ложечка.

В вечерний час, когда все члены семьи и прислуга отошли ко сну, я принялась за чтение письма от жениха. Раскрыв бумажный сверток, вместо длинного текста, которыми по обыкновению удостаивает меня Николай, я обнаружила короткое, небрежно начирканное сообщение. Почерк был явно не его. Прочитав письмо, я ужаснулась и побежала в спальню сестры.

– Беда случилась, – крикнула я, едва отворила ее дверь. – Александра, ты не спишь еще? Поговори со мной, успокой меня, милая, Александра, кошмарные новости! Александра, вставай, умоляю!

– Что такое? – испугалась Александра. – Говори тише, иначе весь дом разбудишь.

– В письме говорится, что Николай страшно болен, не встает с постели. Кажется, он упал с лошади, не помню точно, этот момент я пропустила, где-то тут об этом упоминалось, да, вот тут, точно, лошадь его опрокинула, и уже несколько дней он не может оправиться, его камергер пишет, что состояние господина ухудшается.

– Боже мой, бедный, бедный Николай. Не переживай, Минни, уверена, за ним хорошо присматривают дома, родители наверняка наняли для него лучших лекарей.

– Да нет же, Александра, он ведь не доехал еще до России, все случилось во Франции. Из близких людей с ним сейчас только камергер. Лекарей, конечно, ему наняли, но никто не дает утешительных прогнозов. Ах, Боже мой, стало быть, дела и впрямь хуже некуда, Николай не стал бы просить сообщать мне пустяковые вести. Как мне следует поступить, Александра? Зачем, ты думаешь, он просил меня оповестить?

Александра схватилась за голову.

– Ты верно рассуждаешь, похоже, ситуация критическая. Ты должна поехать к нему.

– Папа́ ни за что не позволит мне ехать, ведь так? Ты поможешь уговорить его? Тебя-то он точно послушает, Александра, ты пособишь мне, ответь?

– Минни, утихомирься же хоть на секунду, ты тараторишь так, что я половину слов не могу разобрать. Присядь, на вот, глотни воды. Мне кажется, отец легко отпустит тебя во Францию, ведь он как нельзя лучше относится к Николаю и в такой ситуации не станет противиться вашим встречам, пусть даже наедине. Твоя поездка станет носить исключительно благородный характер – ты поедешь ухаживать за больным женихом. Нет-нет, уговоры точно не пригодятся.

– Как жаль, что ты в положении, иначе бы я попросила тебя сопровождать меня, – вздохнула я.

– Ты со всем справишься сама, не переживай. Ты очень сильная, намного сильнее меня, так что моя помощь тебе совсем не понадобится. Не изнывай понапрасну всю ночь напролет, иди к себе, приготовь все необходимое и ложись в постель, поднимешься на заре и попросишь у Папа́ разрешения, и уверяю, он организует твое отбытие в тот же день, в крайнем случае – на следующий.

Я крепко обняла ее, поцеловала в обе щеки и помчалась набивать чемодан вещами.

Полночи прошли в сборах, наскоро собраться не получилось. Своеобразная цель поездки озадачила меня тем, что необходимо брать с собой. Я не представляла, сколько мне придется пробыть во Франции.

Поднявшись с кровати утром после бессонной ночи, я обнаружила себя в ужасном состоянии. В зеркале отражалось уставшее лицо, отекшие веки и бледные губы.

– Минни, поспеши в столовую, иначе пропустишь завтрак, – послышался голос матери снизу.

С ужасом я сообразила, что прилично проспала, все давно уже встали и собрались за столом. Небрежно собрав волосы и умыв лицо мылом, я спустилась к родным. Вся семья была в сборе, мать выказала недовольство моим опозданием и следовавшим за этим остыванием еды. В нашей семье не принято было начинать трапезу, пока все ее члены не соберутся за столом, и покидать стол, если хотя бы кто-нибудь еще не покончил с пищей. Посчитав, что нет смысла тянуть с разговором, я сразу поведала семейству о произошедшем с Николаем и попросила разрешения последовать к нему во Францию.

– Но Франция находится на порядочном расстоянии, – возразила Мама́. – Мы не можем отпустить тебя одну в такую даль, ты никогда еще не путешествовала без сопровождения. Нет-нет, я решительно против этой поездки.

Отец же не выказал столь бурной категоричности в этом деле, он лишь осведомился о том, где я намереваюсь поселиться, когда вернусь, сколько мне потребуется денег и может ли он рассчитывать на мое благоразумие. Получив утвердительные и вполне обоснованные ответы на все интересовавшие его вопросы, он с легкой душой согласился отпустить меня во Францию, как и предрекала Александра. Мама́ изрядно расстроило то, что ее запрет не нашел поддержки у супруга. Опечаленная, она отправилась в свои покои, не доев завтрака.

– Не обращай внимания, Дагмара, Мама́ переживает за тебя. Я поговорю с ней и все улажу. Будь покойна. Мы будем ждать от тебя вестей каждый день. Надеюсь, твое присутствие придаст сил цесаревичу, и он поправится. Постарайся заботиться о нем как следует и не возвращайся, пока ему не станет значительно лучше.

Я кинулась к отцу и расцеловала его в знак признательности на выказанное им понимание и сочувствие к моей беде.

– Стой, стой, ты еще не покушала, – остановил меня родитель. – Сядь и спокойно съешь свою порцию.

– Но я не хочу есть, Папа́, – возразила я.

– Еда уже приготовлена, мы не выбрасываем пищу, ты же помнишь?

Я покорилась, и вскоре содержимое тарелки оказалось в месте назначения.

– Надолго ты уезжаешь? – забеспокоилась Тира. – Кто будет читать мне, пока тебя не будет?

– Думаю, Александра согласится заменить меня.

– Ну хорошо, я согласна, но не задерживайся, я не в восторге от чтения Александры, она делает это без интонации.

– Надо же, какая привереда! Потерпишь.

Было решено, что я поеду в компании своей гувернантки, мадемуазель де л`Эскай. Мне были выделены карета, прислужница и тысяча крон на личные траты.

Отец сам проводил меня до вокзала, посадил в нужный вагон, поцеловал в лоб и дал несколько наставлений. Путь до Ниццы, занявший в общей сложности почти три дня, дался мне тяжело. Сон в сидячем положении или изредка прислонив голову к плечу гувернантки не насыщал организм силами, а еще сильнее истощал его. В конечный пункт я прибыла в ужасном состоянии, с ломотой в шее и онемевшими ногами, но благая цель визита придавала силу, и тотчас по прибытии я нашла в себе силы повидаться с Николаем, хотя изначально планировала отдохнуть, принять ванну и одеться в свежую одежду перед долгожданной встречей.

Увы, теплого приема не вышло, так как незадолго до моего приезда лекарь дал Николаю сильное снотворное. Мне посоветовали не тревожить крепкий сон пациента. Я покорно согласилась и отправилась в отведенные мне покои.

Мой жених лечился в местной здравнице, которая славилась тем, что принимала у себя высочайших персон. Все было обставлено по высшему разряду: фешенебельные меблированные палаты, отдельные комнаты для проживания посетителей. Работали здесь, разумеется, лучшие врачи Европы. Меня поселили в большую опочивальню с обтянутым кожей диванчиком, огромной кроватью и крупным письменным столом. Все, чего мне теперь хотелось, – это немедля погрузиться в сон, что я и сделала.

С рассветом я вскочила с кровати, искупалась, привела себя в божеский вид и помчалась к жениху. Николай встретил меня восторженно, подозвал к себе и крепко обнял. Встать с постели он все еще не мог.

– Любимая Дагмара, не могу описать, как я рад твоему приезду! – воскликнул мужчина. – Я и не надеялся, что ты приедешь ко мне. Почему не сообщила?

– Намеревалась сделать сюрприз.

– У тебя получилось. Я безумно счастлив видеть тебя. Скажи, ты скучала по мне, мой ангел?

– Очень, очень скучала. Я приехала, чтобы исцелить тебя, – робко улыбнулась я.

Лицо Николая исказилось гримасой печали.

– Вряд ли мне уже что-то поможет, даже такое серьезное лекарство, как ты, милая Дагмара.

Его слова вызвали во мне чувство безысходности.

– Нет, нет, нет! – я отвернулась от Николая в попытке скрыть от него бурю эмоций, завладевших мной, и зашагала к приоткрытому окну, чтобы пару глотков свежего воздуха успокоили мои нервы. За окном стояла выразительная погода, семья с двумя детьми веселилась, запускала воздушного змея, эти люди были наполнены счастьем и душевным покоем. От вида этой сцены мне стало еще дурнее, ведь мне казалось совершеннейшей несправедливостью, что в минуты моего отчаяния кто-то может радоваться жизни.

– Боюсь, я не оправдаю твоих надежд. Мои силы иссякают, а болезнь прогрессирует.

– Не желаю этого слышать! Умоляю, перестань говорить такие ужасные вещи.

– Как угодно. Не будем больше об этом, – поник он, но мое настроение, как и этот день, уже было испорчено.

– Нет, немного мы все же поговорим об этом. Я хочу все знать. Что за болезнь тебя поразила?

– В поездке по Италии я умудрился упасть с лошади и повредить спину. Боль была такая, что я не смог сам встать, через несколько дней я-таки встал на ноги, но ненадолго, успел лишь добраться до Ниццы, куда меня определил полечиться отец. Здесь боли усилились, и вот я прикован к постели и не в состоянии себя обслуживать. Чувствую слабость, головную боль, и меня часто тошнит.

– Неужели врачи не могут вылечить тебя?

– Увы, они разводят руками. Не могут поставить диагноз, а все лечение, которое я получаю, оказывается бессмысленным. Ох, как я жалею, что оседлал в тот злополучный день лошадь. Многое сулило беду, но я игнорировал все предупреждения: на улице бушевала метель, я был невыспавшийся, лошадь была не заезженная. Конюх предупреждал меня, что эта кобылка мне не по зубам, но я был непреклонен. Как глупо и опрометчиво!

Я смогла выдавить из себя лишь тяжелый вздох, на мой ум не приходило ни единой мысли, которую можно было бы озвучить в данных обстоятельствах. Мне хотелось прильнуть к его губам и расцеловать как в момент последней нашей встречи, на помолвке, но посторонние глаза вынуждали меня властвовать над своими желаниями. Подле него постоянно находились камергер и два лечащих врача. И если медики на короткое время оставляли пациента, когда сменяли друг друга, то невероятно докучливый камергер не отходил от своего господина ни на шаг. Следующие четыре недели, что я провела в здравнице, нам так и не удалось ни разу побыть наедине. Меня огорчал тот факт, что сам Николай не делал никаких усилий, дабы уединиться со мной и поговорить по душам, выразить свои чувства чем-то чуть большим, чем почти дружескими объятиями раз в день.

– Тебе скучно здесь? Хочешь домой? – поинтересовался он.

Я отрицательно покачала головой.

– Знаешь, наше с тобой знакомство ведь было не случайным. На самом деле я целенаправленно ехал в Копенгаген ради встречи с тобой.

– Правда? Я об этом не знала.

– Я планировал раскрыть тебе эту хитрость уже после нашего венчания, потому что побоялся, что тебя это может обидеть, но теперь уже можно признаться.

– Я внимательно слушаю, ты меня заинтриговал.

– Мой отец, император, как ты знаешь, некоторое время назад начал напоминать мне о моем долге вступить в брак, и так как не увидел с моей стороны никакой заинтересованности в этом вопросе, начал сам подыскивать мне невесту. Я не слишком торопился жениться, считая брак скучным предприятием. Но отец настаивал на своем, он захотел, чтобы я отправился в путешествие по Европе, чтобы я заезжал в каждый королевский дом и знакомился с принцессами на выданье. Итогом моей поездки должен был стать выбор будущей жены. Все эти знакомства были чрезвычайно утомительны, ни одна из представленных дам не пришлась мне по вкусу. Все изменилось, когда я вступил во дворец твоего отца. Никогда не забуду нашу первую встречу: ты смутилась при виде меня, но держалась очень достойно, много улыбалась, мы с тобой быстро нашли общий язык, наши беседы стали доставлять мне удовольствие. Не прошло и двух недель, как я написал матушке в Петербург о том, что впечатлен юной Дагмарой, счастлив находиться в ее обществе и, судя по всему, по-настоящему влюбился, и попросил разрешения сделать тебе предложение руки и сердца. Дагмара, мне приходилось видеть твой портрет, и, буду честен, твой лик совершенно не привлек моего внимания, но стоило мне увидеть тебя вживую, как я оказался пленен твоими чарами, ты невероятно мила, добра, умна, в тебе столько жизни и бойкости. Ты без труда добилась того, что я горячо полюбил мою маленькую датчанку. А больше всего я обожаю твои глазки, никогда не видел таких больших, выразительных глаз и настолько глубокого, пронзительного взгляда.

Я не смогла сдержать слез умиления и широко заулыбалась.

– Очень скоро я получил одобрение от родителей и в тот же день объяснился с тобой, любовь моя. Ты помнишь тот момент?

– Помню, как будто это происходило только вчера.

– Ты была в небесно-голубом платье, совсем простом, как и все твои наряды, волосы подобраны сеткой, мне ты показалась великолепной. Я помню каждое деревце парка, где мы гуляли, а вот о чем говорили совершенно не запомнил, ибо мысли мои витали далеко, я подбирал слова, чтобы описать тебе все мои необъятные чувства. Я должен был произвести впечатление своими речами, ибо боялся, что ты отвергнешь меня. Какое было облегчение услышать твое согласие, я был счастливейшим из мужчин. А дальше еще две недели блаженства вместе с моей Дагмарой: прогулки верхом на лошадях, катания на лодке, на одной из таких катаний я позволил себе поцеловать тебя, и казалось, сердце выпрыгнет из груди. Ты ведь помнишь? Спасаясь от палящего солнца, мы пригнали лодку под тень большой ивы, затем неловко взялись за руки, и я потянулся к тебе, ты ответила взаимностью. Тогда я словно впал в беспамятство, и ничего уже не могло спасти меня.

Еще около часа мы предавались воспоминаниям о былых временах, проведенных вместе во дворце моего семейства, пока Николая не начали мучать головные боли. После он вынужден был принять лекарство и погрузиться в сон.

Время, занятое заботами о больном, пролетало очень быстро. Идея исцелить суженого во что бы то ни стало овладела мной, и всякий раз, как доктора сообщали мне удручающие вести, я с особым рвением принималась делать все мыслимое и немыслимое, дабы облегчить состояние возлюбленного. Я послушно выполняла все предписания медиков, несколько раз находила и приглашала к Николаю целителей, некоторые среди них оказались шарлатанами, что выявилось при первом же осмотре и откровенно неверной трактовке положения вещей, другие показали весьма недурные способности к врачеванию, однако и они в одно горло декламировали, что исход болезни будет не в пользу пациента.

– Ты устала, моя милая, – начал как-то Николай, – тебе нужен отдых.

– Ты не прав, я полна сил, – попыталась бодро ответить я, но слова прозвучали откровенно неубедительно.

– Скоро станет легче, со дня на день из Петербурга приедет мой братец. Он уже в пути. Выпросился со службы, чтобы нянчиться со мной. Вы оба меня балуете, – улыбнулся он.

– Я бы справилась и одна. Мне не нужна помощь.

– Признаю, ты отлично справляешься со всеми заботами, но разворачивать жаждущего встречи со мной брата я не стану. Я скучаю по нему. Он не просто брат мне, но еще и задушевный друг. Мы с ним прямо как вы с Александрой, не разлей вода. Надо же, как получилось, твою сестру и моего брата зовут одинаково, – засмеялся мужчина.

– В таком случае расскажи мне о нем побольше.

– У Александра живой ум, отличное чувство юмора, с ним всегда есть что обсудить. Еще в детстве он твердо решил посвятить свою жизнь военной службе, и уже в шестнадцать лет отец определил его в полк. Ему нравится армейская жизнь, она ему очень подходит.

– В чем это проявляется?

– Он скромнейший человек из всех, коих я имею счастье знать: не позволяет себе никаких излишеств, питается простой пищей, всегда оставляет легкое чувство голода, хотя по нему и не скажешь, сама в этом скоро убедишься. Александр годами носит одну и ту же одежду, сам штопает порвавшиеся вещи, он даже отказался от личной прислуги, предпочитает обслуживать себя сам. Все водившиеся деньги по большей части он тратит на предметы искусства, любит живопись, сам пишет весьма недурные полотна. А еще он адепт здорового жизненного уклада.

– Надо же!

– Да, он удивительный человек, всегда вызывал у меня восхищение.

– В Дании его качества были бы оценены сполна, датчане крайне умеренны во всем.

– А в России его считают странным, – рассмеялся собеседник, – у нас среди представителей знати не принято вести сдержанный образ жизни. Расскажу тебе один забавный случай, было это года три назад, мы с братом отдыхали в Крыму, и вот на балу он … – начав с энтузиазмом рассказывать историю он вдруг замолк, лицо его исказилось от боли, затем он истошно закричал.

В испуге я отпрянула от его постели. В коридоре послышались спешные шаги, и в ту же минуту в палату забежали два медика. Они стали расспрашивать больного о симптомах и местах боли, Николай не мог ответить из-за поразившей его тело судороги. Один из врачей попросил меня удалиться из помещения, я не хотела оставлять любимого, но подчинилась.

Ожидание у дверей палаты длилось вечно, хотя на самом деле прошло от силы всего минут десять с тех пор, как я оттуда вышла и до тех пор, как медики покинули его.

– Скажите же, что с ним? – взмолилась я.

Терапевт печально вздохнул.

– Его состояние сильно ухудшилось, мы боялись этого, но надеялись, что молодой организм сможет справиться, однако наблюдаем картину сильнейшей астении, прогноз, увы, неутешительный. Вряд ли он пойдет на поправку, мы можем только постараться продлить ему жизнь на короткое время поддерживающей терапией.

– Господи! – я закрыла лицо ладонями, готовая вот-вот разрыдаться, но доктор добавил:

– Постарайтесь держать себя в руках, не стоит показывать ему свое отчаяние, не плачьте при нем, будьте веселы, скрасьте по возможности его последние дни. Сейчас ступайте, мы дали ему снотворное, он проспит не меньше трех часов.

Я ушла в свою комнату и разрыдалась. «Это невыносимо, невыносимо, невозможно», – твердила я себе.

Глава 2

Ницца,1865 год

На следующий день в лечебницу приехал Александр. Я беседовала с Николаем, когда передо мной предстал крепкий молодой мужчина, хорошо слаженный, подтянутый и с правильными чертами лица. Над пухлыми губами раскинулись аккуратные негустые усы. Светло-карие глаза, добрые, но смотрящие с недоверием, будто я чужая здесь. Черные волосы гладко зачесаны назад, модные бакенбарды. Он показался мне пугающе большим, совсем не похожим на своего брата, худощавого, бледного и невысокого. Кожа у него была смуглая, рост внушительный. Про себя я сразу сделала вывод, что младший не шел ни в какое сравнение со старшим. Вступив в палату, он представился с холодной учтивостью, поклонился мне и тут же направил свое внимание на больного. Тот, в свою очередь, моментально преисполнился восторга от появления родного человека и потянулся обеими руками к брату, желая обнять его. Родственники некоторое время непринужденно поговорили о самочувствии пациента и делах приезжего, затем, вспомнив о моем присутствии, отодвинулись друг от друга.

– Это моя дражайшая нареченная невеста Мария София Фредерика Дагмара, принцесса Датская, – сказал Николай, нежно взяв меня за руку и поднеся ее к губам.

– Рад наконец быть с вами знаком лично, брат много о вас говорил, – довольно строго произнес молодой человек, предварительно смерив меня взглядом.

В ответ я также выказала удовольствие от встречи с ним. А после братья вновь углубились в разговор, в котором мне не нашлось места. Я покинула палату под предлогом неважного самочувствия, дабы дать возможность братьям наговориться без стеснения.

Состояние Николая заметно улучшилось после приезда Александра, и мы исполнились надежды на то, что он, несмотря на заверения медиков о безнадежности положения, пошел на поправку. С раннего утра до позднего вечера мы с Александром неотлучно ухаживали за Николаем, в основном просто разговаривая с ним, но подчас и вызываясь ассистировать лекарю при проведении процедур, а однажды больной попросил меня спеть для него.

– Я не могу петь без музыки, – возразила я.

– Александр будет тебе аккомпанировать. Он в совершенстве владеет несколькими инструментами.

– Что-то я не вижу тут ни одного инструмента, – съязвил Александр.

– Тут есть переносной клавесин, нужно попросить персонал принести его, – сказал он и многозначительно посмотрел на брата.

Александру Александровичу ничего не оставалось, кроме как подчиниться воле больного: он явно не горел желанием играть, но расстраивать Николая он не хотел больше.

Петь у меня вышло не слишком удачно из-за стеснения перед братом жениха, который обводил меня взглядом на протяжении всей песни. Мне казалось, что он невзлюбил меня с самого начала, я мучилась в догадках, что могло послужить причиной его недовольства мной. В голову лезли разные причины, впрочем, все они казались мне несущественными для того, чтобы сложить о человеке дурное мнение. Мне не доставлял ни малейшей радости тот факт, что Александр присоединился к нам, потому как при нем я не могла быть как прежде открытой с Николаем, смущалась и робела. Выражение его лица все время было настолько серьезным, что я даже побаивалась его. Сам он был не слишком говорлив, по большей части молчал, иногда по просьбе Николая читал вслух кого-нибудь из французских классиков, коих он обожал. Должна признать, читал Александр Александрович очень выразительно и чувственно, его бархатный баритон был настоящей усладой для ушей.

Улыбка на суровом лице начала появляться лишь на пятый день нашего знакомства. И тогда мне стало проще с ним общаться, в наших коротких разговорах появилась легкость. Брат жениха начал привыкать ко мне, а я к нему. Мало-помалу в наши обыденные приветствия и прощания начали вклиниваться другие фразы. Молодой человек держался застенчиво, но в поступках проявлял недюжинное благородство, сумев обаять меня, и к середине следующей недели мое пренебрежение к нему полностью сменилось симпатией.

Я чувствовала некоторую неловкость перед женихом, потому как день ото дня все больше заинтересовывалась Александром. В моем чувстве не было ничего предосудительного, порочного, но все же, когда Николай, ласково улыбаясь и держа мою ладонь своей ослабевшей рукой, расспрашивал, понравилась ли мне прогулка с его братом и не был ли он излишне прямолинеен, я терялась и, дабы побороть смущение, меняла тему. Замечал ли это больной, я не знала, однако внешних признаков недоверчивости или ревности он не проявлял. И все-таки меня посещало чувство вины перед Николаем за то, что в то время, как он мучается, я неплохо провожу время в компании другого молодого человека.

Врачи стали часто поить Николая морфином, поэтому большую часть суток он пребывал в состоянии глубокого сна, что сопутствовало нашему сближению с его родственником. Мы провели бесчисленное множество времени за разговорами, каждый из которых начинался в основном с обсуждения погоды, а заканчивался всегда дискуссией о чем-то интересовавшем нас обоих. В первые дни наши беседы происходили в саду лечебницы, однако вскоре незамысловатые ландшафты поднадоели, тогда мы стали проводить время в прогулках по городу и окрестностям. Вдруг обнаружилось, что мысли наши часто пересекаются. Чем больше Александр рассказывал о своей жизни, тем больше эти истории занимали мой ум. Надо думать, моя жизнь проходила куда менее интересно, нежели его, поэтому рассказы вел чаще он, а я была его безропотной слушательницей. Говорил он весьма красноречиво, мелодичным тембром, с живостью эмоций.

– Знаете, я, когда увидел вас тут, страшно заревновал брата, – беззастенчиво обратился он как-то вечером, когда мы вышли прогуляться на берег после тяжелого дня, проведенного у постели больного. – Подумалось: «Да кто она такая, что приехала без приглашения ухаживать за Николаем. Это должен делать я! А этой девушки вообще тут быть не должно. Ну, кто она ему? Они едва знакомы». Мои мысли были эгоистичны, прошу меня извинить. Я очень привязан к брату и всегда считал, что мы самые близкие друг для друга люди, а тут вы, проводящая с ним сутки напролет. Представьте мою ярость. Потом я осознал, что вы для Никсы все, и, вероятно, теперь именно вы стали для него ближайшим человеком. Он безмерно дорожит вами. Когда мы остаемся наедине с ним, единственная, о ком он говорит, это вы. Похвала, слова восхищения, да и только.

Признание князя несколько смутило меня, и на какое-то время я замолчала. Но он явно ждал реакции и не собирался продолжать беседу до тех пор, пока я не отвечу хоть что-нибудь.

– Скажу честно, и я приняла весть о вашем приезде без энтузиазма. Посчитала, что вы помешаете нам насладиться обществом друг друга, будете третьим лишним. К тому же, увидев вас впервые, я почему-то решила, что вы груб и дерзок. Вскоре я поменяла свое мнение, вы вели себя учтиво и сумели завоевать мое расположение.

– О, и я счел вас несносной унылой девчонкой поначалу, уж простите.

– С чего вы так решили? – надулась я и слегка кокетливо засмеялась.

– Не сердитесь, дорогая Дагмара, первое впечатление очень обманчиво. Я говорю все это не с целью обидеть вас, нет. Мне хочется быть с вами откровенным. – Я не смогла долго таить злобу на его слова, потому как меня поразила глубокая искренность, которую я узрела в его глазах. – Николай – любимец судьбы, ему несказанно повезло сделать вас своей невестой. Вы именно та девушка, которая должна быть с ним, и, что немаловажно, в вас имеются все черты, необходимые будущей императрице: вы невероятно энергичны, общительны, веселы и, самое главное, просты. Я рад за брата. Теперь, когда я воочию убедился в ваших наилучших качествах, я спокоен за Никсу. Уверен, вы составите его счастье.

– Благодарю, мне приятно это слышать. Великий князь, вы много рассказали мне о своей семье, но никогда не затрагивали тему ваших личных отношений, – подавив смущение сообщила я.

– Ох, не думал, что вас заинтересует этот момент, – робко ответил он.

– Я не настаиваю, если хотите оставить дела сердечные в тайне. Это обычное любопытство, не примите за дерзость.

– Нет, нет, никаких тайн у меня не водится, по крайней мере, от вас. Мы чрезвычайно тесно сблизились, потому я считаю возможным поделиться с вами.

– Так посвятите-же меня.

– На самом деле, я испытываю сердечную привязанность к одной особе. Наши отношения начались несколько месяцев назад, когда я позволил себе признаться ей в своих нежных чувствах. К моему удивлению, она ответила взаимностью.

Его ответ заставил меня вспотеть от волнения. Я не могла ожидать, что Александр влюблен. Он производил впечатление свободного человека.

– Как вы познакомились? – не унималась я.

– Она фрейлина моей матушки. Ее зовут, как и Мама́, Марией.

– Как ваша семья приняла ее?

– Никто из моих близких не знает о наших отношениях, даже Никса, – отчаянно вздохнул мужчина, – боюсь, они не одобрят эту связь. От меня ждут союза с какой-нибудь европейской принцессой, не меньше. Жениться на простой фрейлине мне не позволено.

– Что же вы намереваетесь делать в такой непростой ситуации?

– Решение еще не принято, но мое стремление жениться на этой женщине в высшей степени основательно и обдуманно. Если семья не пойдет на встречу, я буду вынужден пойти наперекор, даже если мне предстоит оборвать с ними отношения, – заключил он.

– В самом деле все настолько серьезно?

Собеседник кивнул.

– У вас есть ее изображение? Интересно взглянуть на ту, которая пленила вас. Она, верно, очаровательна.

Я постаралась скрыть излишнее любопытство и легкую неприязнь, которую ощутила при разговоре о другой девушке, за маской шутливости, поэтому при слове «пленила» нарочито театрально изобразила, как мне в грудь вонзается купидонова стрела, дабы не выказать обеспокоенности по поводу предмета нашей беседы. Уже после неудачной игры я осознала, что выглядела скорее глупо, чем непринужденно.

– Если честно, я не нахожу ее внешность красивой, она привлекательна, бесспорно, и мила, суть в другом – я никогда не гнался за оберткой, прежде всего меня интересует начинка. Моя женщина должна быть чем-то наполнена, разделять мои ценности, и, что самое важное, быть преданной.

Молодой человек достал из потайного кармана мундира портрет и передал мне. Со снимка на меня глядела прелестная молодая женщина, позировавшая в полный рост, внизу с краю было каллиграфически выведено «Мари Мещерская», судя по всему, ее рукой. Я долго вглядывалась в образ женщины, от которой благоразумный многообещающий представитель императорской крови счел невозможным отказаться даже ради собственного семейства. Мне хотелось раскрыть секрет обольщения этой дамы. Со снимка на меня глядела прекрасно сложенная юная дева, в глазах которой играла страстность, но не читался ум. Она и правда была лишь мила и статна, не более, что заставило меня немного разочароваться в неразборчивости Александра. Такому идеальному во всех смыслах мужчине подошла бы барышня иного толка. Мне были абсолютно понятны мотивы родителей князя в их желании женить сына на высокородной девушке, так как я в своей недолгой жизни повидала немало фрейлин и не могу сказать, что хотя бы одну из них можно было бы считать в достаточной мере достойной претенденткой на брак с членом монаршей семьи. Невзирая на то, что мой новый друг еще несколько раз в разговоре упоминал о достоинствах возлюбленной, своего мнения я не поменяла.

– Спасибо, что поделились, – только и могла вымолвить я и протянула фотографию хозяину. Больше к этой теме мы не возвращались.

В этих обстоятельствах я не имела права показывать обиду, хоть и была малость раздосадована разговором, но могла позволить себе гордо молчать, предоставив собеседнику возможность продолжить диалог.

– Вы что-нибудь слышали о Чарльзе Дарвине? – вдруг справился молодой человек после того, как с минуту мы шли молча, слушая лишь посторонние шумы. – Недавно ко мне в руки попал его научный труд по теории эволюции, весьма занятное чтиво.

– Разумеется, я имела счастье изучить сей труд. Моя сестра, как вы знаете, ныне англичанка, привозила мне книгу Дарвина, я ею весьма прониклась, хотя не скрою, чтение растянулось на месяцы, потому как я тяжело воспринимаю научный стиль повествования, то и дело приходилось обращаться к словарям и энциклопедиям в отцовской библиотеке, чтобы узнать значение терминов. Некоторые моменты его теории все-таки остались для меня неведомыми, увы, мои познания в биологии довольно скудны, учителя не делали на то упор, ведь меня готовили не к академическому труду, а лишь к тому, чтобы я поверхностно владела всеми науками, дабы суметь поддержать светскую беседу.

– Я удивлен тем, что вы читаете подобного рода литературу, Дагмара, и крайне, крайне обрадован, честно. Не каждый день встретишь даму, интересующуюся науками, – восторженно заметил собеседник. – На своей Родине я ни с кем не мог обсудить труд ученого, потому что наши люди пока что далеки от его революционных взглядов, у нас такая теория скорее вызовет негодование, нежели восхищение. Боюсь представить, какое негодование эта книга вызвала бы у набожной Мама́, она бы ее непременно сожгла в камине.

– Отчего же вас тогда работа Дарвина зацепила? Или вы не видите себя частью сообщества, в котором живете?

– Там, где я живу, другое устройство общества, милая Дагмара, большую часть населения составляют неграмотные, суеверные люди, они не привыкли думать и задаваться вопросами, их картина мира в корне отличается от вашей. Некоторая прогрессивность, присущая мне, – следствие частых путешествий в Европу и общения с разносторонними людьми, но не питайте по отношению ко мне иллюзий: я до невозможности консервативен. Да, Дарвин утверждает, что в сотворении всего живого на земле нет божественного участия, мне интересно было задуматься об этом, но принять эту мысль я не могу, ибо являюсь убежденным христианином, Бога я не предам.

– Понимаю, ведь я и сама воспитана в глубокой вере.

– Вы не находите дурным изучение трудов безбожника?

– Отнюдь, я не вижу ничего плохого в стремлении познать свежие веяния науки, какими бы они ни были, тем более, я подхожу к любому вопросу критически, без того, чтобы принимать каждое написанное в учебниках за чистую монету. Кто знает, к чему человеческий разум придет со временем. Вдруг все то, что мы знаем сейчас, в одночасье окажется пустым? Может, мы верим в то, чего и вовсе нет? Взгляды Коперника тоже осуждались на протяжении двух веков, а сейчас весь мир признал, что он единственный был прав, а все остальные ошибались.

– Вот уж не думал, что вы мыслите столь масштабно. Хотел бы я обсудить с вами многое из того, что трогает мой ум, однако на данный момент в силу постоянных переживаний за Никсу и неустойчивого настроения мой разум не готов выстраивать основательные умозаключения, чтобы состязаться с вами в соображениях о науке.

– В таком случае, великий князь, давайте вернемся в пансион, нам с вами тоже нужен отдых.

– Да, пожалуй, наша прогулка затянулась, – заметил мужчина, поглядев на часы. – Ох, да вы промерзли, у вас кожа покрылась мурашками, возьмите-ка мой пиджак, он вас согреет, – учтиво сказал мужчина, без колебаний накидывая мне на плечи свою одежду.

Я не нашла резона отказываться от предложения спутника, потому как в действительности продрогла и опасалась, что гулянье наше может обернуться для меня простудой.

Его сюртук оказался мне велик размера на четыре и смотрелся, вероятно, как пальто. Во всяком случае, мерзнуть я перестала, вдобавок весь обратный путь мои ноздри с удовольствием вдыхали приятный аромат, представлявший собой запах чистой кожи и дорогого парфюма.

Вернувшись в свою комнату, первым делом я велела служанке набрать мне в тазик горячей воды, капнула туда масло лаванды и откинулась в кресле-качалке, блаженно опустив ноги в воду. Процедура эта, вкупе с чашкой лимонного чая, помогла мне вернуть нормальную температуру тела и не заболеть.

Ночью я долго не могла уснуть, занятая мыслями об Александре: казалось, меня перестала раздражать его простота. Поначалу отсутствие в его манерах всякой претенциозности вызывало во мне досаду, потому как образ персоны из высшего света непременно должен иметь налет куртуазности. Александр не был похож на члена императорской семьи великого государства, скорее походил на скромного представителя мещанства. Мне стало стыдно от того, что я вела себя с ним горделиво. Я лежала и размышляла о том, что Александр, вероятно, презирает меня за это, и о том, как бы улучшить его впечатление обо мне.

До событий, случившихся вскоре, мы с великим князем успели серьезно сродниться. Так уж вышло, что большую часть суток я вынужденно проводила подле него, в нескончаемых разговорах мы скрашивали друг другу скуку, царившую в стенах лечебницы. Собираясь впопыхах из дома, я забыла положить в чемодан краски и кисти, поэтому писать картины во Франции мне не удалось, более развлечений здесь найти было нельзя. Бездельничать я не умела, Александр Александрович, как выяснилось, тоже, и в голову ему пришло научить меня рыбачить. Сам он был заядлым рыбаком, даже смастерить две удочки из подручных средств ему ничего не стоило. Мы встали рано поутру и отправились к местному прудику, предварительно, ещё с вечера, подкормив водившуюся тут рыбу сладкой кукурузой, купленной в ларьке у торговца-араба. Я нашла времяпровождение за ловлей карасей весьма занятным делом. Напарник поведал мне много любопытных фактов о видах рыб, тонкостях рыболовства и даже научил насаживать червей.

В один из дней, когда Николай почувствовал себя лучше, случилась сцена, которая не могла не обескуражить меня и его брата. После оживленной беседы втроем Николай на некоторое время замолчал, лицо его посерьезнело, на смену приподнятому настроению пришло уныние.

– Тебе стало больно, Никса? – затревожился Александр. – Что-нибудь нужно?

– Я хочу поговорить с вами о чем-то очень серьезном и значимом для меня.

– Все, что угодно, – одновременно ответили мы, подкрепленные интересом.

– Моя драгоценная Дагмара, за брата Сашу я не боюсь, душа у него чистая. Родной Саша, о Минни ты все знаешь из моих рассказов, она самая лучшая невеста на всем белом свете. Не описать словами, как безмерно я люблю вас обоих. Я бы очень хотел, чтобы вы двое стали супругами после моей кончины. Я знаю, что умираю, как бы все ни пытались скрыть это от меня. День-другой, и меня не станет. Саша, я вверяю тебе самое дорогое, что у меня есть. Вы оба достойны друг друга, – закончив речь, он соединил наши с Александром дрожащие от ошеломления руки над своим сердцем и поцеловал их.

Все трое не смогли подавить горьких слез. Мы были потрясены до глубины души, с минуту сидели молча, переглядываясь и пытаясь найти нужные слова. И я, и Александр осознавали, какого ревностного усердия стоило Николаю выговорить то, что он сказал, и потому невежливо было бы резко отмести его просьбу. Крепкая рука князя сильно сжимала мою ладонь, так что я отбросила мысль вырвать ее.

– Мы поженимся, брат, обещаю, – вдруг прошептал он.

Глаза больного заблестели от радости, а я смогла лишь выдавить из себя легкую улыбку.

– Назовите своего сына в мою честь, – попросил молодой человек вдобавок.

– Назовем.

Эпизод оказался для меня слишком трогательным и в то же время беспощадно горьким, что, когда мы с Александром Александровичем остались одни вечером, я дала волю захлестнувшим чувствам и разрыдалась, из меня выходило все, что копилось и чему не давался выход, пока мы были в палате умирающего.

На мой вопрос, зачем он пообещал то, что заведомо невозможно, мужчина ответил, что не смог отказать бедолаге в его, возможно, последней просьбе.

– Не будет ли вас отныне мучать совесть за то, что солгали ему?

– Будет, до конца дней. Но как я мог иначе? Дагмара, неужели вы смогли бы отказать Никсе?

Я задумалась, представила какой груз тяготел над ним в тот момент и, вздохнув, ответила:

– Полагаю, нет, вы правильно сделали, что предпочли осчастливить его напоследок.

Следующий день не сулил ничего хорошего, его по праву можно назвать одним из худших в моей жизни. День, который не сотрется из памяти никогда. Слишком ошеломительными для юной души оказались события, последовавшие после наступления полудня. У Николая стремительно стала развиваться апоплексия, затем случилась амнезия, он перестал узнавать присутствующих. Все это сопровождалось невыносимой болью в спине, от которой несчастный всем телом вжимался в кровать. Я находилась в полной растерянности, ничего подобного мне не приходилось видеть никогда до этого. Исступленная, я стояла как прикрученная к стене, не в силах ничего сделать, взгляд панически блуждал по палате. Только Александру хватало духа сохранять стойкость, он уселся на колени рядом с кроватью умирающего и, взяв его за руку, спокойно поглаживал, его глаза становились влажными, а лицо багровело, но он продолжал хранить безмятежность. В воздухе висело напряжение, все до одного понимали, что пациент доживает последние минуты своей короткой жизни. Апофеоз действа наступил через два часа: Николай погрузился в предсмертную агонию, едва слышимо произнес: «Стоп, машина» и угас.

Все, о чем я мечтала, развалилось как карточный домик. Казалось, что и моя жизнь вот-вот оборвется от горя. Александр зажмурил глаза и теперь дал волю своим чувствам, бешено заскулил и выскочил прочь из палаты. Медики накрыли тело белой простыней и стали заполнять протокол о смерти пациента. Придя в себя, я направилась вслед за Александром. Он стоял на маленьком балкончике второго этажа, облокотившись о перила и закрыв лицо руками. Я позволила себе осторожно приобнять его сзади, на что он ответил мне взаимностью, развернувшись и крепко прижав к себе.

– Такого не должно было быть… Он не мог умереть сейчас, он ещё слишком молод.

Не проронив ни слова, я зарылась в его теплые объятия и почувствовала облегчение, на мгновение забыв о своей подавленности. Внутренне опустошенные, потерянные, мы стояли так несколько минут, молча, слыша лишь биения сердец друг друга и слушая тяжелое дыхание. Укрытая под его большими руками, я ощутила себя спрятанной от любых невзгод, в абсолютной безопасности.

Спустя несколько дней к нашей безутешной компании присоединились родители Николая и Александра. Едва императрица переступила порог комнаты прощания, глаза ее наполнились безумием, и при виде бездыханного тела сына она истошно закричала:

– Сынок! Сыночек дорогой! Господи, за что Он забрал тебя!

Отцу семейства первое время удавалось сохранять спокойствие, но вскоре и он, находясь под влиянием страданий жены, сполна предался скорби. Императрица изливала свою боль громкими словами отчаяния, она вцепилась в гроб обеими руками, склонилась над телом и без устали рыдала так, что саван на покойнике промок. Ее супруг безмолвствовал, его печальные глаза все время были опущены вниз, он сильно побледнел и в какой-то момент стал выглядеть так же безжизненно, как его мертвый сын. Александр, обеспокоенный этим, подозвал врача, который увел императора в смотровую палату. У нас с Александром больше не осталось сил плакать, одно лишь чувство опустошенности и скорби.

– Не могу смотреть на страдания матери, – взволнованно прошептал молодой человек.

– Ей сейчас не помочь ничем, она должна выплакаться, тогда ей станет немного легче.

– Вы правы, Дагмара.

Успокоиться женщина смогла только к ночи, когда медики уговорили ее принять снотворное. Большой проблемой для семьи оказалось отвести ее от тела безвременно ушедшего, она не желала покидать свое место подле гроба. Мужу пришлось взвалить бедняжку на руки и уносить из комнаты, несмотря на сопротивление.

Через несколько дней всеми было решено покинуть это злосчастное место, больше ничего здесь не держало нас, и мы стали разъезжаться. Уже на перроне при прощании Александр приобнял меня и высказал слова благодарности за проявленное в тяжелый период мужество.

– Даст Бог, свидимся еще когда-нибудь. Не хочется расставаться, я очень привык к вашему обществу за это короткое время, мне будет не хватать наших задушевных бесед.

– Искренне желаю вам счастья, великий князь. Если найдете время, напишите мне, я буду рада получить от вас письмо.

– До свидания, милая Дагмара!

Когда поезд тронулся, у нас была еще минута на прощание взглядами, я до последнего всматривалась в его силуэт, пытаясь запечатлеть его в памяти, потому что была уверена – больше никогда не увижу его. Самое время было признаться себе в том, что я полюбила этого мужчину, с которым ничего теперь меня связывать не могло. Всю дорогу мой разум пытался переварить эпизоды прошедших дней. События происходили настолько стремительно, что у меня даже не было времени разобраться в своих чувствах. Теперь я могла думать, мысли перестали блуждать в поисках ответов, все стало предельно ясно, но что с того? Душа исполосована. Я в один миг потеряла любимого, затем чувства вновь всколыхнулись, сердце впустило новую любовь, но и она тут же ускользнула от меня. У меня не осталось даже фотографии Александра на память.

Глава 3

Копенгаген,1866 год

После событий, пережитых в Ницце, прошло немногим меньше года. Боль разлуки с человеком, столь полюбившимся и ставшим совсем близким, не утихала до сих пор, но ни с кем из членов семьи я так и не решилась поделиться своими чувствами, опасаясь оказаться неправильно понятой. Единственным источником радости для меня стало времяпрепровождение в обществе Александры, которая посчитала своим сестринским долгом помочь мне выкарабкаться из душевной ямы, в которую я провалилась, однако и она ошибалась в причинах моей меланхолии. В ее глазах читалось неподдельное сочувствие моему горю. Легкой отдушиной для меня стало рождение сестрой второго сына. Роды проходили тяжело, мы все всерьез опасались за жизнь роженицы. Долгие часы, пока Александра безуспешно пыталась вытужить ребенка, я молилась Господу, чтобы он не отнял у меня и ее. Наконец, когда малыш появился на свет, все находившиеся рядом женщины залились слезами счастья от благополучного исхода. Первым делом Александра попросила направить в Букингемский дворец известие о ее родоразрешении. Она уже очень скучала по своему супругу, поэтому было принято решение, что они с новорожденным отбудут в Лондон в крайнем случае через два месяца.

С появлением в доме ребенка мой досуг полностью заменил уход за ним, я старалась взять на себя как можно больше материнских обязанностей Александры, чтобы она могла как следует восстановить утраченное в родах здоровье. Сосредоточение на племяннике позволило мне меньше грустить, хотя совсем перестать думать о возлюбленном я не могла. Мысль о том, что он уже, вероятнее всего, готовится к свадьбе с женщиной с фотографии, а может быть, они вовсе сбежали вместе за границу, дабы избежать гнева родственников, не давала мне покоя. Ночь за ночью и день за днем эти догадки снедали мой разум, превращая жизнь в статичное существование.

В этот час я, как и обычно, сидела на бержере с томиком романов Жорж Санд, а Александра рядом нянчила сына. Дверь комнаты отворилась, и лакей величественно объявил: «Его Императорское Высочество великий князь Александр Александрович пожаловали». В ту волнительную минуту я застыла на месте, дыхание перебилось, а щеки загорели, словно у меня случился прилив жара.

– Приветствую, дорогая Минни, – сказал цесаревич с нескрываемой улыбкой, – безумно рад снова увидеть вас.

Мужчина подошел и протянул руку для дружеского приветствия.

– Сдается, вы шокировали мою сестру, – отозвалась Александра, когда на возглас великого князя не последовало никакого ответа.

Столь желанную встречу с Александром Александровичем я представляла каждый раз, когда отходила ко сну, проигрывая в голове разные сценарии. Но когда это случилось наяву, я оказалась совершенно не готова: и мое платье не соответствовало тому уровню роскоши, к которому привык великий князь, и прическа была не аккуратной, а наскоро собранной из вчерашних завитков. Зато молодой человек выглядел безупречно: великолепный твидовый костюм без единой складки, модная шляпа, ухоженные усы, которых еще не было в прошлую нашу встречу. Мне казалось, он решит, что я дурочка, ведь от удивления я не могла выдавить ни слова, а стояла на месте как вкопанная, мысленно отчитывая себя, что не потрудилась прихорошиться как следует с утра.

Когда я наконец пришла в себя, пролепетала невнятно: «Здравствуйте». После этого сразу же представила тезок друг другу, и все мы отправились в большой зал для приема гостей. Слуга был послан собрать там всех остальных членов семьи. А пока мы их ожидали, между мной и Александром случился небольшой диалог.

– Вы, верно, изрядно удивлены моим визитом, – начал он.

– О да, кого-кого, а вас я не ожидала увидеть у нас.

– Почему же, милая Дагмара?

– Полагаю, у вас не было определенных причин к тому, чтобы посетить Данию.

– И я так считал до некоторого времени, но оказалось, что одна причина все-таки имеется.

Иллюзий на свой счет я не строила, очевидно, великого князя привели в наш дом дела сугубо политического характера, однако, хоть и ничтожная, надежда все-таки имелась. И мне страсть как не терпелось как можно скорее узнать, что же заставило Александра посетить Бернсторф.

Вопреки моим ожиданиям, Александр почти не затрагивал вопросов политики, не предлагал моему отцу заключить сотруднических отношений между государствами, а заметно большую часть времени проводил со мной. В наши отношения снова вернулось близкое общение и совместные времяпровождения за разного рода занятиями.

– Ну-с, Александр Александрович, поведайте же нам, как изменилась ваша жизнь с тех пор, как вы уехали из Франции, – попросил Папа́ гостя в минуту, когда мы уселись отужинать за стол.

– Мне пришлось покинуть армию из-за надобности теперь готовить себя к государевой службе наивысшего предназначения. Как второй по старшинству сын я сделался наследником трона.

– Стало быть, вы весьма рады своему новому статусу, – по простоте души сказала моя младшая сестра.

– Тира! – возмутилась я.

– Ничего страшного, Дагмара, – Александр был сама учтивость, он нисколько не обозлился на глупенькую девчонку. – Я принял свою судьбу несмотря на то, что никогда не мечтал управлять империей. У меня имелись совсем другие планы на жизнь, но что поделать, Господь решил призвать милого Никсу к себе. Кто мы такие, чтобы противиться его воле?

– Как нынче Его и Её Величества? Сумели ли они оправиться? – поинтересовалась моя родительница.

– Боюсь, что Мама́ еще очень плоха. Это чудо, что она с горя сама не отошла в мир иной, кончина ребенка сильно потрясла ее. А ведь Никса был ее любимым дитем, она этого никогда не скрывала, да и никто не обижался. Она до сих пор не покидает покоев брата, переселилась пока туда и рыдает целыми днями, нет ей утешения.

– Наша семья скорбит вместе с вами. Мы встретили известие о смерти будущего зятя весьма сочувственно. Бедная Дагмар вовсе лишилась сна и аппетита, когда только вернулась из Франции, совсем недавно она только начала возвращаться к жизни.

– Мне очень жаль, что в столь юном возрасте Дагмара познала потерю любимого человека, но она определенно сильная девушка, она сумеет справиться с болью утраты, и, я совершенно уверен, будет счастлива.

– Как благородно со стороны Вашего Высочества навестить невесту почившего брата, хотя я прекрасно понимаю, насколько у вас плотный график работы, – восхитился мой отец, похлопав по плечу сидящего рядом великого князя. – Жаль, что вы не предупредили нас о своем визите заблаговременно, мы бы, конечно, лучше подготовились.

– В мои намерения не входило нарушать ваш уклад жизни своим посещением, к тому же, это был сюрприз для Дагмары.

– Очень правильное решение, – добавила Александра, – моя дорогая сестра давно не была так счастлива, как сегодня.

За две короткие недели, которые он провел у нас, мы с ним обходили практически весь Копенгаген, прочли друг другу десятки рассказов русских и датских писателей, а нашим постоянным ритуалом перед отходом ко сну стала партия игры на фортепиано в четыре руки. Между нами родилось своеобразное соревнование: в течение дня мы попеременно рассказывали о своих странах, а в вечерний час, уединившись у камина, задавали друг другу вопросы о том, что излагалось днем, подсчитывали количества правильных ответов и определяли победителя. Проигравшему приходилось исполнить любое желание второго. К придумыванию желаний мы подходили с энтузиазмом. Так, мне пришлось самостоятельно общипать тушку курицы, готовившуюся к обеденному столу, переодеться нищенкой и целый час выпрашивать милостыню у прохожих на рынке, выучить наизусть десять строк стихотворения Пушкина на русском языке, а Александру выпало подоить корову, приготовить ужин из трех блюд для всей семьи и съесть горсть лакричных конфет.

День, обещавший быть солнечным, резко сменился в обед, став прохладным и пасмурным, потому нами было решено остаться во дворце.

– Как жаль, у меня были большие планы на сегодняшний день, хотела показать вам невероятно красивое место в пригороде, – расстроенно сказала я.

– Не печальтесь, Минни, мы найдем, чем скрасить вечер, скучно нам точно не будет, – подбодрил великий князь. – Желаете взглянуть на наш семейный альбом? Во все путешествия я беру его с собой, чтобы тоска по родным не слишком терзала.

– С большой радостью.

Мы удобно устроились в креслах-качалках у уютного камина. Внушительного размера фотографический альбом Романовых, обитый бархатом, расположился на наших коленях. Молодой человек стал бережно разворачивать страницу за страницей, показывая каждого члена своей большой семьи, сопровождая это кратким рассказом о каждом из них.

– Вот это мое любимое семейное фото, здесь Мама́ позирует строго, но еще за секунду до щелчка фотографического аппарата она смеялась над шуткой Никсы. Папа́ получился непохожим на себя, каким-то смешным, – отметил он с широкой улыбкой, – а это последнее фото дорогого Никсы перед отправкой в путешествие. Снимок делали специально для того, чтобы газетчики могли разместить его со статьей о предстоящей поездке, – едва договорив, Александр тут же горько заплакал.

– Я невероятно скучаю по нему, часто вижу его во сне, и знаете, в моих сновидениях он всегда веселый, энергичный, много смеется и шутит, – с тяжестью на сердце призналась я и тоже не смогла сдержать слез.

– Именно таким он и был, наш милый Никса, в нем бурлила жизнь. Няня постоянно ругала его и давала подзатыльники в детстве за то, что он смешил остальных детей на церковных службах.

– Мне нравилась в нем непринужденность, с ним было легко с самых первых минут нашего знакомства.

– Знаете, Дагмара, то, что в ваших снах он такой жизнерадостный, говорит лишь о том, что там, на небесах, ему хорошо. Я все время ощущаю его присутствие, и это вселяет в меня уверенность.

Еще некоторое время мы провели в воспоминаниях о нашем добром брате и женихе, а после, оправившись от печали и выплакавшись, продолжили просматривать альбом. Неожиданно среди прочих показалось изображение знакомой дамы, некогда вызвавшей во мне бурю эмоций. То была возлюбленная Александра Александровича. Когда он понял, что я остановила взгляд именно на этой фотокарточке, молниеносно вынул ее из альбома, скомкал и бросил в камин. Так же быстро огонь уничтожил ее, не оставив даже пепла.

– Забыл, что здесь был этот снимок, давно не приходилось альбом открывать, – смутился собеседник, опустив глаза.

– Зачем же вы его сожгли?

– Более оно мне не надобно. Наши отношения закончились сразу же после моего возвращения в Россию с похорон брата.

Моя попытка выразить искреннее сожаление в связи с расставанием пары оказалась неубедительной, даже откровенно фальшивой, и, конечно, великий князь, не будучи дураком, подметил это и, верно, сделал выводы. Теперь уже мне пришлось краснеть.

– Не хотите прогуляться? – вдруг спросил он, чем разрядил возникшую в воздухе напряженность.

– Погода сегодня неважная, совсем унылая.

– А мы приоденемся. Пойдемте же, я не могу провести весь день в помещении, люблю дышать свежим воздухом. Во времена военной службы я, бывало, сутками находился на улице.

Я не стала более противиться, однако далеко уйти нам все же не удалось: начался ливень. Промокшие насквозь, мы добежали до бельведера, являвшим собой ближайшее к нам укрытие.

У меня перехватило дыхание, потому что мы бежали, и я стала задыхаться от того, что перетянутый на талии корсет не позволял мне глубоко вдохнуть. Вдобавок я задрожала от холода и съежилась как сушеный листик. Великий князь крепко обнял меня и стал интенсивно растирать крупными ладонями мои оцепеневшие плечи и спину. «Сейчас, сейчас, вы согреетесь», – повторял он до тех пор, пока я действительно не перестала мерзнуть. Конечно, мне хотелось подольше испытывать это блаженство, поэтому я не признавалась в том, что уже согрелась, но он понял это по тому, что мое скованное тело расслабилось. Дыхание вскоре тоже восстановилось. Он отпустил меня, но продолжал стоять очень близко, долго всматриваясь мне в глаза. Противный ветер усиленно хлестал мое лицо и глаза так, что я непрестанно моргала и щурилась, зато моего визави, кажется, «прелести» погоды вовсе не трогали, он был совершенно не чувствителен к ураганным порывам и холоду, но лицо у него все равно не выражало спокойствия.

– Дагмара, могли бы вы полюбить еще кого-то, кроме Николая? – выпалил он внезапно.

– Никого, кроме его брата, – уверенно ответила я.

– Вы окажете мне честь стать моей женой?

– Да, да, да, конечно, да, дорогой Александр Александрович.

Великий князь прильнул к моим губам со всей страстностью, на какую был способен. Я, ждавшая этого момента слишком долго, ответила ему не менее жарким поцелуем, вцепилась обеими руками в его пиджак и притянула еще ближе к себе. Чувства захлестнули нас обоих, мы были счастливы, расслаблены, и улыбались во все зубы в те моменты, когда отрывали губы друг от друга, чтобы, открыв глаза, можно было еще раз убедиться в реальности происходящего.

– Я люблю вас, – прошептал мужчина.

– Не верю, что это наяву.

– Все правда, моя милая. Вы счастливы?

– Бесконечно! Я хочу знать, когда вы поняли, что влюблены?

– Прибыв в Россию, я вдруг почувствовал, что мне чрезвычайно не хватает вашего общества, я стал скучать, не мог ни о ком другом более думать. Я придумал выждать год, чтобы проверить, насколько мои чувства сильны. Подумалось, если спустя год я стану думать о вас меньше, значит вскоре и вовсе перестану, но ваш образ не только не стерся со временем из памяти, а стал навязчивее, я уже не представлял, как еще вынести ваше отсутствие. Затем состоялся серьезный разговор с родителями, они высказали одобрение моему намерению сделать вас своей невестой. Не теряя ни дня, я устремился к вам, любимая Минни. Увидев вас впервые после долгой разлуки, я окончательно утвердился в своих чувствах, и мое желание жениться на вас стало еще сильнее.

Молодой человек нежно водил пальцем по очертаниям моего лица, не переставая смотреть на меня глазами, полными восторга. Мы целовались еще очень долго, не боясь, что нас заметят из окон дворца, потому как сначала стеной лил дождь, а сразу после в воздухе повисла туманная дымка. Мы вернулись в дом только к вечеру, когда голод начал сковывать желудки, ведь наше свидание продлилось порядка трех часов, не считая времени, проведенного у камина.

– Как вы считаете, поймут ли нас в столь неординарной ситуации?

– Полагаю, первое время пересуды неизбежны. Но разве есть вам или мне до этого дело?

– Мне все равно.

– Я верю, что Никса помог нам в этом деле, и теперь он, наверное, молится за наше счастье.

Нами было условлено, что о случившемся никто не узнает по крайней мере до завтрашнего утра. Александру предстояло просить моей руки у отца с матерью, он хотел совершить это в официальной обстановке, когда вся семья соберется в столовой. Обещание о неразглашении я все же нарушила, рассказав все сестре. До утра, казалось, ещё целая вечность, невыносимо было не рассказывать самому близкому человеку о столь значимом событии.

– Не могу поверить, как это у вас лихо получалось скрыть от всех? – радостно завопила она. – Я, конечно, рада за тебя, сестренка, потому что до сегодняшнего дня твое душевное состояние вызывало у меня опасения, ты выглядела очень несчастной.

– Ах, лапушка, ты и не знала, что на самом деле моя меланхолия была вызвана разлукой с Александром.

– Подожди-ка, что-то я не внемлю! То есть ты еще при живом женихе полюбила его брата?

– Выходит, что так. Но прошу, не осуждай меня, сестра, это вовсе не легкомыслие и не кокетство. Мои чувства к Александру не сравнятся с чувствами к Николаю, они намного глубже, понимаешь? Нас многое роднит. Право, я испытываю к нему чувства, какие можно сравнить лишь с чувствами к тебе.

– Никогда бы не подумала, что в твоем вкусе мужчины его склада, – высказалась сестра. – Великий князь такой, такой… большой… Извини, не знаю, какое бы еще слово подобрать. Он на голову выше тебя и весит, наверное, не меньше трехсот фунтов, я никогда таких крупных мужчин не встречала. Рядом с ним ты кажешься тростинкой. Вы создаете впечатление не помолвленной пары, а старшего брата с сестрой-подростком.

– Я и сама не подозревала, что могу полюбить мужчину, подобного ему, но как же мне радостно рядом с ним, я его будто бы век знаю, с ним так легко общаться обо всем на свете. И его внешность, которая, между прочим, при первой встрече меня пугала, теперь кажется мне притягательной. Александр Александрович благороднейший человек, таких, как он, еще поискать.

– Видно, тебе было суждено стать Романовой.

– Это большая честь для меня, любая мечтает породниться со столь знатной семьей. Но совсем не родословная Александра Александровича привлекла меня в нем, а его человеческие качества. Я однозначно нашла своего человека, абсолютно уверена в этом.

– Ты не боишься уезжать в Россию? Это настолько далекая страна, и, уж не обижайся, всякое о ней рассказывают. В Англии говорят, что русские – настоящие дикари и очень много пьют.

– После рассказов Александра Александровича о России и русских я уже полюбила эту страну как свою. Оказывается, почти все, что мы о ней знали, ложь.

– Меня лишь смущает тот факт, что Россия находится на порядочном расстоянии от Дании. Сможешь ли ты приезжать сюда, как это делаю я? Не разорвется ли твоя связь с домом и со мной?

– Положа руку на сердце обещаю, что буду часто приезжать в Бернсторф, этого у меня никто не отнимет, я в родной дом прискачу хоть на медведе.

– Ох, уже на медведе. Ты мыслишь совсем по-русски, сестрица! Что ж, в таком случае я даю свое благословение на ваш брак, – пошутила Александра.

Полночи мы разговаривали и хохотали, все равно под впечатлением спать ни одна из нас уже не могла, потому мы устроили небольшой пикник у камина с морошковым соком и шоколадными пирожными, оставшимися с ужина.

Если бы великий князь решил взять в жены, например, австрийку, этот союз не считался бы политическим из-за серьезного охлаждения отношений между двумя странами, но так как наш брак крайне выгоден и Дании, и России, в обществе сочтут, что он заключён по расчету. Отец не скрывал, что Дания нуждается в таком могущественном союзнике, как Российская империя, которая в силах помочь разрешить немецко-датский территориальный конфликт. России, по словам Александра, так же остро необходимо было завести дружбу с нейтральной европейской державой, чтобы ослабить антирусскую настроенность, сложившуюся в Европе после поражения России в Крымской войне, а также наладить отношения с Англией. Как бы там ни было, мы с российским престолонаследником по-настоящему полюбили друг друга и искренне желали создать крепкую семью.

Помолвка состоялась в тот же день, когда вся семья узнала о нашем намерении связать себя узами брака. На мою шею было надето великолепное многослойное жемчужное ожерелье, взятое из ювелирного фонда Романовых. Мама́ и сестры тоже получили подарки в виде серебряных сувениров, инкрустированных выступающими золотыми узорами. Еще через два дня Александр Александрович вынужден был попрощаться со всеми нами, теперь ему предстояло подготовить свое государство к свадьбе и решить множество разных вопросов касаемо его нового статуса.

– После нашего более близкого знакомства здесь я с каждым днем более и более влюблялся в тебя, сильнее привязывался. Без всякого сомнения, я найду в тебе свое счастье, прошу Бога только лишь о том, чтобы ты привязалась к новой своей стране и полюбила ее так же горячо, как мы любим нашу милую Родину. Когда ты узнаешь Россию, увидишь, что ее нельзя не любить. Всякий любит свое отечество, но мы, русские, любим его по-своему, мощнее и глубже, потому что с этим связано высокое религиозное чувство, которого нет у иностранцев и которым мы справедливо гордимся. Я буду счастлив, если передам моей будущей жене эту любовь к России, которая так укоренилась в нашем семействе и которая составляет залог нашего счастья и могущества. Надеюсь, что ты душою предашься нашей вере и нашей церкви, это теперь главный вопрос, и, сколько могу судить, дело пойдет хорошо, – поделился мужчина перед отъездом. – Сделаю все возможное, чтобы это случилось, ни о чем не переживай, к твоему приезду все будет идеально.

Эту речь мой жених, казалось, если не репетировал, то точно прокручивал несколько раз в голове, настолько складно и гордо она звучала – словно ода, посвящённая любимой стране.

– Я и не думала переживать, мне будет хорошо там, где ты, никаких сомнений и сожалений я не испытываю.

– У меня для тебя подарок на прощание, – заинтриговал он, доставая огромную коробку.

– Что это?

– Открой и увидишь.

Презентом оказалась толстая книга – энциклопедия о России.

– Прочти ее полностью, там все, что необходимо знать для начала.

– Обязательно, сегодня же начну. Спасибо, дорогой Александр.

– Ты можешь звать меня Саша.

– Саша? Что это означает?

– Ровным счётом ничего, милая Дагмара, – рассмеялся собеседник, – Это всего лишь короткая форма моего имени.

– Звучит странно и совсем не похоже на Александра.

– Да, русский язык, в общем-то, изобилует необычностями, не укладывающимися ни в какие логические рамки, но тем он и прекрасен.

– Боюсь, мне представится сложным изучение вашего языка.

– Признаюсь, я и сам не идеально владею русским, и даже говорю с акцентом, за что мне стыдно. С детства мне редко представлялись случаи слышать чистую русскую речь, Папа́ редко мог выделить время на беседы со мной, а Мама́ всегда говорила на смеси немецкого и английского, от того и я лучше овладел ими, нежели родным.

Наш последующий разговор выдался слезливым: оба были грустны, пообещали писать друг другу ежедневно и очень подробно и на прощание соприкоснулись губами.

Моя жизнь в ожидании переезда в Россию тоже была полна забот. Со мной по пять часов ежедневно занимались учителя по русской словесности, самостоятельно я усердно изучала историю России, особый интерес обнаружив в летописи династии, частью которой мне предстояло стать в ближайшее время. Было ясно, что адаптироваться к новой жизни и новой семье мне будет сложно, жених предупреждал, насколько велика разница в мировосприятии датчан и русских.

Александра с новорожденным сыном покинула Данию еще до отъезда великого князя, отчего теперь мне сделалось совсем одиноко, не с кем стало разговаривать. Вечера я проводила нагнувшись за письменным столом, выпуская из-под пера по два письма, первое из которых отправлялось в Россию, второе – в Англию.

Когда до отплытия в дальний путь оставалась неделя, отец устроил в мою честь пышный бал. Приглашения получили все, кто был лично дорог мне и, разумеется, те, кого не пригласить нельзя по королевскому протоколу: родственники, близкие и дальние, друзья, представители соседних королевств, а также подданные, отличившиеся высокими достижениями на благо страны. Среди гостей я разглядела человека, чье присутствие очень обрадовало меня. То был старик-сказочник, который приходил к нам едва ли не каждый день в годы нашего с братьями и сестрой нежного возраста, чтобы почитать свои сочинения. Именно ему я была обязана своей развитой фантазией. Господин Андерсен непременно приносил с собой ветхую кожаную сумку, доставал оттуда крошечных кукол-персонажей его сказок. Сказочник умело делал их сам из старых кусков ткани, пуговиц и всевозможной мелочи, которую всегда можно найти в любом доме. Эти незатейливые игрушки надевались на пальцы и оживали под рассказы писателя. Иногда мужчина просил нас самих придумать, как выглядели его персонажи, нарисовать их и вырезать из бумаги.

– Дядя Ганс, – задорно воскликнула я, подавшись навстречу старому другу.

– Моя маленькая Дагмара! Как Ваше Высочество выросла! Как поживаете?

При виде его у меня заслезились глаза, настолько я была рада встрече. Мы не общались много лет. По мере нашего с Александрой взросления его посещения стали происходить реже и возобновились с прежней частотой в периоды детства младших сестры и брата, впрочем, мне уже не приходилось присутствовать на чтениях господина Андерсена, потому что часы его посещения совпадали с моими занятиями.

– У меня все превосходно.

– Ах, как жаль, что вы уедете из Дании. Я ведь ждал того дня, когда вы пригласите меня в свой дом почитать сказки вашим деткам.

– Обещаю, что буду пересказывать им ваши произведения, я все их помню очень хорошо.

– Славно! Я принес вам сборник со своими сказками, чтобы вы могли им читать в будущем. Тут и «Русалочка», и «Снежная королева», и «Оловянный солдатик», и «Дюймовочка» – все, что вы любили. Пусть это будет маленьким предсвадебным подарком.

– Я чрезвычайно благодарна вам, господин Андерсен.

– Буду молиться, чтобы Всевышний был милостив и милосерден к вам! Говорят, в Петербурге блестящий двор и прекрасная царская семья, но ведь вы едете в чужую страну, где другой народ, и с вами не будет никого, кто окружал вас раньше, так что моей маленькой принцессе Дагмаре придется быть сильной.

После его слов мы горячо обнялись, и он, посетовав на недуг, покинул бал. Я встретилась с ним еще раз в день отъезда, на пристани, он стоял в толпе, собравшейся попрощаться со мной. Пожав друг другу руки и обменявшись добрыми пожеланиями, мы расстались, больше никогда я с ним не виделась, но память о нем сохранила на всю жизнь.

Глава 4

Санкт-Петербург, 1866 год

День прощания оказался тяжелым для всех нас, и бо́льшую часть дороги до дебаркадера мы с Мама́ проплакали. Видеть, как семья все более отдаляется по мере отплытия судна от берега и тяжелыми каплями падают слезы с глаз родителей, было невыносимо больно. В этот момент я вспомнила, как мы несколько лет назад точно так же провожали Александру в Англию, все рыдали и не могли перестать обнимать друг друга. В Россию меня сопровождал брат Фредерик. Четыре дня спустя императорская яхта прибыла в Кронштадт. Встреча выдалась роскошнее, чем я себе представляла в самых радужных мечтах. Людей, пришедших посмотреть на датскую принцессу, невесту цесаревича, собралось куда больше, чем на проводах в Копенгагене. На выходе с яхты меня встретил жених. Все, что ему было позволено при этом, – легонько поцеловать мою руку в перчатке, дабы соблюсти церемониал. Разумеется, мы оба думали только о том, как бы остаться наедине, но это желание исполнилось лишь поздним вечером, когда все мероприятия по празднованию приезда в столицу важной гостьи были завершены, и мы наконец смогли выкрасть время, чтобы, несмотря на сильнейшую усталость, побыть вдвоем перед сном.

– Ты скучала по мне, любовь моя? – поинтересовался жених.

– Не описать словами, насколько сильно. Днями и ночами я могла думать только о тебе и о нашем скорейшем воссоединении.

– Приятно снова слышать твой милый голосок, касаться твоих нежных рук, слышать аромат фиалковых духов, исходящий от тоненькой шейки.

– Такая шея досталась мне от бабушки. С ней много проблем, если хочешь знать.

– С бабушкой или с шеей? – улыбнулся мужчина.

Возможность наконец расслабиться после утомительного дня, полного обязательства вести себя сдержанно и претенциозно, располагала к легкому кокетству. Мы оба, время от времени позевывая, смотрели друг другу в глаза и говорили какие-то забавные романтичные глупости, приходившие в голову. Мне нравилось отсутствие необходимости обдумывать каждое слово и строго следить за своим поведением. Рядом с Александром я не боялась сказать лишнего или быть неправильно понятой; мысли начинали путаться от усталости и волнующей близости возлюбленного, но я знала, что нахожусь рядом с ним в безопасности и могу быть собой. Он что-то говорил, а я думала о его чарующей ухмылке и о том, что сказанная мною по глупости фраза вызвала не замешательство или недоумение, а улыбку и встречную шутку.

– С шеей, разумеется, – ответила я, вернувшись из размышлений в беседу. – Из-за ее чрезмерной тонкости я испытываю трудности с надеванием украшений. Никакое колье не держится на положенном месте, а ниспадает до ключиц.

– Полагаю, мы решим эту проблему. Отныне придворные ювелиры будут работать исключительно по твоим меркам.

Долгого разговора у нас не вышло, российский придворный этикет был строг к правилам поведения обрученных: нам не позволялось оставаться наедине более чем на десять минут. Поэтому все, что нам оставалось – пожелать друг другу доброй ночи и отправиться по своим спальням. На прощание, спешно оглядевшись и удостоверившись, что никто нас не видит, жених положил ладонь на мою шею, нежно, словно боясь сломать, притянул чуть ближе к себе, и коротко коснулся губами моих губ.

Следующие три дня меня усиленно готовили к церемонии торжественного въезда в Петербург. В роскошнейшем экипаже мы с матерью наследника въехали в столицу, Александр величественно ехал верхом рядом с каретой. Объездив все знаковые места города, в которых для меня проводилась краткая экскурсия будущим мужем, мы остановились у Зимнего дворца. Теперь тут мой новый дом, по крайней мере до свадьбы, а сразу после нее, по намерениям супруга, мы должны будем переехать в другой дворец. Александр бросил все силы на то, чтобы подготовить его к нашему переезду, работы, как оказалось, там очень много, до нас дворец долгое время пустовал, и потому все связанные с этим неприятности обнажились при осмотре здания: крыша подтекала, старая мебель нуждалась в обновлении, обветшалые оконные проемы пропускали ветер.

Обитателей в Зимнем дворце было не счесть. Мне потребовалось много недель, чтобы со всеми завести знакомство и подружиться. Императорская чета за четверть века обзавелась пятью сыновьями и одной дочерью, не считая почивших детей. Младшему их сыну не было еще и шести лет. Следующий по старшинству после Александра – Владимир, имевший невероятное внешнее сходство с отцом, был человеком армейским, службу нес в Преображенском полку, семья активно добивалась согласия на брак с ним принцессы Мекленбург-Шверинской, чьи родители сомневались в возможности их союза из-за того, что девушка приходилась Владимиру троюродной сестрой.

Шестнадцатилетний Алексей Александрович два месяца как произведен в лейтенанты флота и гвардейские поручики. Все члены семьи, кроме императора и императрицы, были в курсе того, что Алексей находился в романтических отношениях с фрейлиной Ее Величества, Александрой Жуковской, дочерью, как мне позже рассказал Саша, известного русского поэта. Молодые люди осторожничали в своих встречах и все же заподозрить их в связи не составляло труда, однако императрица упорно не замечала бурного романа, сложившегося под ее носом. Жуковская не стремилась подружиться со мной, потому как была преданной подругой Марии Мещерской. Слуги давно разболтали мне, что именно госпожа Жуковская способствовала близкому знакомству Александра Александровича со своей приятельницей и активно помогала им встречаться.

Единственная сестра моего жениха, великая княжна Мария, пользовалась во дворце и в семье особыми почестями как единственная дочь, отчего она выросла избалованной и нагловатой особой. Родители любили ее заметно сильнее, чем остальных детей, к которым применялось исключительно строгое воспитание. Марии сходили с рук любые шалости, ей потакали во всех прихотях, никогда не наказывали.

Любимцем среди сыновей у четы явно был Сергей, что неудивительно, ведь ему было всего девять. Смышленый и шустрый, он все схватывал на лету. Учителя выказывали довольство им, отчего родители боготворили сына.

С младшим из детей, Павлом Александровичем, я встречалась редко: ребенок был чрезвычайно стеснителен и робок, чаще всего он проводил время в наименее людных уголках дворца в компании своей няни и французского учителя.

В первый же мой день в Зимнем будущая свекровь вызвалась совершить для меня экскурсию по дворцу. Мы начали обходить все уголки поистине огромного обиталища, заходить во все комнаты, что простирались по бесконечной анфиладе. Рассказы ее о хозяевах комнат, бывших и нынешних, были занимательны, хотя императрица имела склонность говорить безэмоционально, отчего иногда ее речи становились скучными, но я, как следовало, старалась не показывать этого, терпеливо выслушивая все, о чем она повествовала. Мария Александровна была дамой весьма сложной натуры, не терпела и малейшего проявления неуважения. Сама же она имела особенность приписывать оппонентам сугубо негативные устремления, отметая даже мысль о том, что другие могут думать или делать что-либо правильно. Императрица, казалось, страдала подозрительностью: в помыслах всех вокруг она непременно старалась выявить корысть. Чувство юмора у нее отсутствовало напрочь, при ней никто не решался шутить, все смешные истории копились и рассказывались в те моменты, когда императрица покидала общество.

– А в этих двух комнатах всегда располагались царские фаворитки, – совершенно неожиданно для меня сказала она, когда мы проходили мимо отличавшихся от остальных, позолоченных дверей на втором этаже. – Сейчас они пустуют, но обычно это ненадолго.

– О каких фаворитках идет речь?

Императрица посмотрела на меня устало и немного презрительно.

– Фаворитки, душечка, – это любовницы государей.

Она произнесла это совершенно хладнокровно, будто здесь подобное считалось нормой.

– Сын предупреждал, что вы не слишком опытная в этих вопросах, но я не полагала, что настолько, – высокомерно продолжила она. – У вашего Папа́ не было любовниц?

– Разумеется, нет, – возмутилась я.

– Ну что же, тогда вам придется свыкнуться с тем, что у правителей России всегда водятся наложницы. Любовницы были у отца Саши, у его деда и прадеда. Чем скорее вы примете тот факт, что и у Саши скоро появятся метрессы на стороне, тем для вас лучше. Мы жены монархов, такова наша участь, от нас ждут рождения наследников и занятия благотворительностью, а для всего остального есть фаворитки, которые знают свое место.

– И вы миритесь с таким положением вещей? – спросила я, ошарашенная услышанным.

– Вы еще слишком юны, романтизируете свой брак, чересчур возвышаете чувства Александра к вам. Он вас бесспорно любит и уважает, но это никогда не мешает мужчинам заводить романы с необремененными многочисленными обязательствами барышнями. А уж отношения императоров и цесаревичей с фрейлинами, так это вообще, если хотите, традиция Императорского двора, не вам ее менять.

– И сколько фавориток было у вашего мужа?

– Крайне неприлично спрашивать такое, но раз вы себе позволили подобную бестактность, я отвечу – мне доподлинно известно по меньшей мере о шести девицах, ночевавших в этих самых покоях.

– Это отвратительно, – выговорила я и тут же пожалела, что сделала это вслух, ведь происходящее, по всей видимости, ничуть не удручало императрицу.

– Не вам судить устои императорского двора. Дама нашего с вами положения должна осознавать свое высокое предназначение и никогда не опускаться до ревности. Вы должны уяснить, что всегда будете выше фавориток, вашего священного места они не займут ни на троне, ни в жизни вашего мужа. Мириться с наличием у супруга любовниц – всего лишь незначительная жертва, которую нужно отдать за брак с венценосной особой, – заключила она скрупулезно и бесчувственно, что вызвало во мне поток негодования и раздражения.

Более продолжать знакомство с дворцом я была не в настроении. Мне требовалось уединиться, чтобы обдумать создавшееся положение, соглашаться с которым я категорически не желала. В моей семье никогда не допускалось и мысли об адюльтере, Папа́ и Мама́ нежно любили друг друга. Подобающего видения супружеской жизни я, разумеется, ждала и от своего будущего мужа. Сославшись на усталость, я отвесила поклон августейшей особе и поспешила покинуть ее.

Я тихо плакала в своих покоях, когда вошел Саша. Обеспокоенный моим удрученным состоянием, он подбежал и стал настойчиво расспрашивать, кто посмел меня обидеть.

Всхлипнув, я выпалила:

– Ее Императорское Величество заверила, что у тебя со временем появится фаворитка, и даже не одна.

Саша захохотал во все горло, чем немало удивил меня, затем обхватил мое лицо обеими руками, притянул к себе и медленно произнес: «Моя дорогая Минни, я совсем не похож на своего отца, я никогда не стану скитаться в поисках любви там, где ее быть не может. Моих искренних чувств, верности и заботы будешь удостоена только ты. Я не склонен к беспутству и непостоянству чувств. Согласившись вручить мне свое сердце, ты можешь быть вовеки покойна о том, что никогда не будешь преданной». Он четко проговаривал каждое слово, вероятно, в надежде, что они крепко отпечатаются в моем сердце, и я никогда более не усомнюсь в беспорочности нашего брака. От его речи я вмиг повеселела, откинула все сомнения и придвинулась в объятия жениха. Он долго, долго целовал меня по всему лицу, а я смеялась от возникавшей при этом щекотки. Этой краткой, но весьма трогательной беседой я осталась удовлетворена настолько, что за всю семейную жизнь более никогда не усомнилась в верности своего суженого, ни физической, ни духовной.

Брат Фредерик чувствовал себя крайне неуютно при российском дворе, где, хоть и старались говорить на понятном нам французском и немецком, все же часто забывались и переходили на родной язык. Русская кухня тоже не пришлась по вкусу моему привередливому братцу, зато я весьма высоко оценила ее особенности.

– Я хочу скорее уехать отсюда, Дагмара, – признался он спустя неделю пребывания в российской столице.

– Ты должен остаться хотя бы до свадьбы! Что подумают о нашей семье, если ты так внезапно уедешь?

– Тебе есть дело до того, что о нас подумают?

– Ты меня удивляешь, Фредди. Репутация – наше все! О невесте цесаревича не должны ходить неблагонадежные слухи.

– Не понимаю, как могут подумать плохо о тебе, если уеду я?

– Если мой брат уедет, не отгостив положенного срока, люди решат, что в нашей семье отношения недостаточно крепки, а значит, и я не могу похвастаться семейственностью, которую от меня здесь так ждут. Чтобы добиться расположения новых родственников и народа, я должна демонстрировать безупречность во всем. Поддержи же меня!

– Меня всегда раздражала твоя чопорность.

Фредерик закатил глаза, но пообещал больше не беспокоить меня разговорами о своем отъезде. Ждать ему оставалось ни много ни мало три недели, которые он все же достойно выдержал, ни разу не дав уличить себя в унынии.

Время до дня бракосочетания действительно не спешило. Невозможность в полной мере насладиться компанией жениха действовала угнетающе. Нас можно было охарактеризовать как два горячих сердца, страстно желавших друг друга, но не имеющих возможности уединиться. Зимний был полон людей. Наверное, не было в этом здании квадратного метра, лишенного человеческого существа. По крайней мере, мне ни разу такое место не попалось на глаза, иначе бы я им непременно захотела воспользоваться, дабы побыть наедине с возлюбленным хотя бы пять минут.

Ко мне пришло осознание того, что домашнюю безмятежность, царившую в дорогом Бернсторфе, мне более не обрести. В императорском дворце вообще не любили тишину, спокойствие им было чуждо, здесь принято было поддерживать атмосферу официозности даже в те моменты, когда семейство отдыхало и не принимало посторонних. Свет в коридорах не выключался даже на ночь, а лакеи стояли, не шелохнувшись, на расстоянии метра друг от друга в любом коридоре, в том числе парковом.

Я, как и Фредди, чувствовала себя неуютно на новом месте. Отчасти от того, что императрица всерьез решила взять надо мной шефство, и теперь каждый мой день проходил в ее светлейшем обществе. Ей казалось, что я не готова к исполнению обязанностей жены наследника трона: «ваших манер недостаточно, и этикетом вы владеете неважно», – поделилась своими наблюдениями будущая свекровь. Она посчитала необходимым самой выбрать для меня фрейлин из списков придворных дам. Свою придирчивость она, разумеется, считала заботой обо мне.

Императрица не была озлобленным человеком, хотя основания стать придирчивой у нее однозначно были. Она была строгой и во всех желала видеть чрезвычайную дисциплинированность, не только лишь в светской жизни окружавших ее людей, но и в неформальных контактах. Она обожала выпавшую на ее долю власть, которая, однако, ограничивалась стенами дворца, хотя, справедливости ради, нельзя не отметить, что работу персонала она организовывала мастерски правильно и четко. Слуги боялись ее больше, чем всех остальных господ и старались избегать, а уж если все же случалось им столкнуться с хозяйкой, то не выслушать в свой адрес череду критики, чаще всего незаслуженной, не удавалось. Супруг и дети тоже стремились как можно реже попадаться ей на глаза, ведь и им доставалось от властной жены и матери. Однажды за обеденным столом, на глазах у всей семьи и нескольких приглашенных гостей, императрица отругала младшего сына за посаженное на брюки пятно. Униженный мальчик даже не смог покинуть столовую, ему этого запретили.

Мне общение с ней давалось также нелегко, часто она расстраивала меня своими нападками и поучениями в самых разных вопросах, вплоть до тех, которые касались нашей с будущим супругом спальни, что, конечно, выражало у меня глубокое недовольство.

– Дагмара, вам следует употреблять уксус натощак, ваше лицо недостаточно бледное, – как-то сказала она во время прогулки.

– Чтобы добиться бледности, я ем толченый мел.

– Видно, ваш способ не слишком хорошо работает.

Она не терпела тех, кто осмеливался перечить ей. Настроения у нее почти никогда не было, на эмоции она была холодна, а в глазах читалось напряжение даже в моменты спокойствия. Мое отношение к Марии Александровне изменилось, когда Саша разъяснил мне причины её нелегкого характера и попросил не принимать все близко к сердцу.

– Такой уж у Мама́ темперамент, ничего не поделать. Она часто гневается, ее мысли и чувства излишне прямолинейны, это заставляет людей вести себя с ней осторожно, ведь ее так легко вывести из равновесия. Она не осознает, что может ранить кого-то своими словами или действиями, но у нее доброе сердце, правда. Она была замечательной воспитательницей, никому другому не доверяла нас, ее детей, сама занималась нами и тщательно следила за тем, чтобы учителя просвещали нас прилежно. Мама́ привила нам глубокую христианскую веру, следила, чтобы мы не пропускали службы. Я твердо убежден, что только строгость Мама́ сделала нас с братьями и Мари дисциплинированными и ответственными. Моя душка, Минни, пожалуйста постарайся полюбить ее.

– Я люблю ее, Саша, по той простой причине, что она твоя мать. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к новой семье. Русские сильно отличаются от датчан, мне пока сложно адаптироваться, но я очень стараюсь.

– Ты скоро привыкнешь. Знаешь, Мама́ ведь тоже когда-то была в твоем положении, она была юной гессенской принцессой, которая очаровала отца. Вообрази, ей было всего четырнадцать. Он говорил, что влюбился в нее, как только увидел. Бабушка категорически не желала благословлять их брак, потому что говорили, что Мама́ была рождена от прелюбодеяния ее матери.

– Надо же! – не смогла сдержать эмоций я.

– Я в это не верю, Мама́ и сама отрицает свое скандальное происхождение. В любом случае, это не имеет значения. Отец настоял на союзе с нею, и бабушка сдалась. Надо ли говорить, что свекровь ее недолюбливала всю жизнь? Мама́ была энергичной, самоотверженной императрицей до того, как заболела. Врачи поставили ей приговор – чахотка. Болезнь плачевно повлияла на нее, она очень ослабла, постарела внешне, стала все больше времени проводить заграницей, петербургский климат ей совершенно не подходит, болезнь тут обостряется. После нашей свадьбы она уедет в Крым до самой весны. Ты останешься в столице полноправной и единственной хозяйкой, сможешь поступать так, как захочешь, душа моя.

Александр позволил себе легонько поцеловать меня в лоб, прежде чем уйти по делам. «Жду-не дождусь, когда ты станешь моей женой», – шепнул он при этом.

За пару недель до свадьбы я торжественно сменила веру и имя. Меня нарекли Марией Феодоровной в честь иконы Феодоровской Божьей Матери. Отныне я стала часто бывать в церкви, полюбив православие и проникнувшись им всем сердцем. Молиться мы всегда ходили с императрицей вдвоем, мужчины не сопровождали нас, так как государственные дела требовали их постоянного участия. В тот же день я впервые была официально представлена к высочайшему Двору. Для этого в императорской резиденции был дан прием, на котором собрался весь высший свет русской аристократии.

Затем последовал день бракосочетания, который я помню весьма туманно. Мы с женихом сильно волновались, потому оба запомнили мало из происходящего. Рано утром из Петропавловской крепости послышались пушечные залпы, обнародовавшие весть о начале празднования царской свадьбы. Платье для меня было сшито из серебряной парчи на заказ сотней мастериц из салона модельера мсье Ворта, дизайн я продумала сама, взяв за основу русский сарафан. Мне хотелось угодить жениху, он питал особую любовь ко всему традиционно русскому. Перед выходом Мария Александровна позаботилась о румянце у меня на щеках, приложив к ним куски холодного сырого мяса. Несмотря на мой скептицизм, хитрость эта помогла, и скулы мои приобрели красивый розовый цвет. Императрица возложила мне на голову бриллиантовую корону, заявив, что теперь она по праву принадлежит мне. Во время венчания Фредерик держал над моей головой венец. Почти все европейские монаршие семьи присутствовали на церемонии, в том числе моя дорогая Александра с супругом. После официальной части мероприятия гости были приглашены на обед в Зимний, где позже, вечером, также состоялся грандиозный бал, на котором выступали баядерки и казачий хор.

Брачующимся не принято много танцевать на свадьбе, дабы поберечь силы на первую супружескую ночь, но я не могла остановиться под замечательную увертюру. Александр, не любивший танцы, станцевал со мной лишь дважды: вальс и кадриль. На котильон я была приглашена свекром, а мазурку кружила с братом.

– Ты неутомима сегодня. Не знай я тебя хорошо, решил бы, что ты всеми силами стараешься миновать брачную ночь, – усмехнулся новоиспеченный муж, когда я подошла к нему отдышаться после очередной пляски.

– Такое я точно не пропущу, возлюбленный мой. Слишком долго мы этого ждали.

Не дожидаясь окончания бала, который должен был продолжаться до самого рассвета, мы, в сопровождении свиты, поехали в наш новый дом – Аничков дворец. Вот уж в какой момент больше всего стали подводить нервы, ведь нам предстояло провести первую ночь вместе. Каждого из нас усердно готовили к этому событию, поучая на словах. Сестра Александра взяла на себя ответственность рассказать мне о том, что должно происходить между супругами в спальне.

Теперь же мы стояли друг перед другом в одних сорочках, не зная, что делать. Как легко было кинуться на шею дорогому супругу и предаться своей необузданной страсти в мечтах, и как сложно оказалось претворить это в жизнь. Обстановка всемерно располагала к близости: красные бархатные портьеры пропускали проблески фонарного света в покои, придавая интимность атмосфере, величественный балдахин стеной закрывал огромную кровать с белоснежными мягкими простынями, придавая еще большее ощущение уединения между супругами, исключительным желанием которых было постигнуть ту единственную связь, которая доселе была им недоступна. Моя прозрачная кожа просвечивала через тончайшую ткань сатиновой рубашки. Мы оба тяжело дышали. От волнения Александр то и дело кусал губы, от этого они совсем покраснели и опухли.

Александр тихо произнес:

– Ты боишься?

Сначала я решительно помотала головой, но потом призналась:

– Еще как.

Сообразив, что от меня действий ждать не стоит, супруг решил взять все в свои крепкие руки. Он подошел вплотную, положил ладонь мне на шею, взъерошил распущенные волосы, пропуская пальцы между локонами, поднес их к своему носу и блаженно вдохнул их аромат.

– Господи, сделай мой союз с этой женщиной благополучным. Пусть наша постель вовек будет теплой, а чувства беззаветными. «Аминь», – прошептал он, сосредоточенно глядя мне в глаза, и положил ладонь на мою шею.

– Да будет так.

От его касаний по коже пробежал холодок. Мужчина притянул меня к себе и вцепился обеими руками в мою спину так, словно боялся, что меня у него могут отнять. Я положила голову ему на грудь. Его приятное дыхание отдавало чем-то пряно-мятным.

– Саша, ответь, с тобой это уже случалось? – резко спросила я.

– Ты правда хочешь знать?

Я ответила положительно.

– Я бы мог сказать, что ты первая женщина, которую я собираюсь познать, но лгать тебе я не намерен ни сейчас, ни когда-либо впредь. Тебе известно о моих предыдущих отношениях с княжной Мещерской. Так вот, они были отнюдь не целомудренны.

Его ответ довольно сильно расстроил меня, но в душе я искренне благодарила его за честность. Меня тревожило как ревностное восприятие того, что у моего мужа была интимная связь с другой женщиной, так и то, что теперь волей-неволей он будет нас сравнивать. А вдруг я окажусь хуже предшественницы и разочарую его? Заметив, что мой настрой улетучился, Саша отстранился от меня и направился к столику рядом с кроватью. Достав что-то из полочки, он вернулся и протянул мне маленькую коробку, перевязанную кружевной тесьмой.

– Надеюсь, это поможет загладить вину перед тобой.

Не дожидаясь, пока я раскрою подарок, мужчина сам сделал это, достал черную бархатку с медальоном и надел мне на шею. После этого, положив ладони на мою талию, развернул меня к зеркалу, чтобы я могла оценить дар на себе.

– Ты ни в чем не виноват передо мной.

– Я обязан был хранить верность своей будущей жене, но поддался искушению, повел себя словно сладострастное животное. Я слишком доверился этой ложной любви, понимаешь? Мне стыдно перед тобой. Я признался бы тебе в этом, даже если бы ты не спросила, я собирался рассказать, правда. Не хочу, чтобы между нами были тайны. Я расстроил тебя в такой важный для нас день и, полагаю, несколько упал в твоих глазах.

– Нет, Саша, нисколько. Я столь же высокого о тебе мнения, как и раньше, и чувства мои так же сильны, ничего не изменилось. Давай забудем об этом и больше не станем вспоминать. Прошлое есть прошлое.

– Ты невероятно мудрая женщина, горжусь тем, что у меня такая супруга.

Он аккуратно стянул с меня сорочку, затем снял свою. Теперь между нами не было никаких преград, кроме прохладного воздуха. Александр принялся рассматривать мое тело и прикасаться к каждому интересующему участку. Я тоже изучала его: он был атлетически сложен, по всему телу выступали крупные вены, мощные широкие плечи и обильный волосяной покров – я была невежественна в вопросах красоты мужского тела, но увиденное оценила по достоинству. Только сейчас я узрела своего мужа по-настоящему, таким, какой он есть. С особой жадностью я всматривалась в детали: родинки и шрамы на его теле, особенности телосложения, изъяны кожи – невероятно сильно хотелось покончить с тем последним, что оставалось для нас тайной.

Муж заключил меня в крепкие объятия и чувственно поцеловал. Мной овладело возбуждение, в глазах партнера тоже читалось вожделение. Он на руках отнес меня к кровати и продолжил покрывать поцелуями. Предметом его заботы были по-прежнему мои длинные густые волосы, в которые ему нравилось зарываться лицом. Его холодная сдержанность в компании других людей сменилась на неистовую горячность на супружеском ложе. Вероятно, скрип кровати был слышен за пределами наших апартаментов, но в тот момент ничего не могло заботить нас больше, чем познание плотских радостей супружества.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Госпожа Дагмара (датск.)

Вернуться