# Группа поддержки для выживших девушек

Грейди Хендрикс

В фильмах ужасов последняя девушка – это та, кто остается в живых до самых титров. Та, кто дает отпор, побеждает маньяка-убийцу и мстит за своих друзей. Но что с ней происходит дальше, после того как затихают сирены и уходят зрители?

Линнетт Таркингтон – реальная последняя девушка, которая пережила массовую резню двадцать два года назад, и это определило каждый день ее жизни. И она не одинока. Уже более десяти лет она встречается с пятью другими выжившими девушками в группе поддержки для тех, кто пережил немыслимое и восстанавливает свою жизнь по кусочкам.

Вдруг одна из женщин исчезает и не приходит на встречу. Оправдываются худшие опасения Линнетт – кто-то знает о группе и полон решимости добить выживших.

> Аманда,

> истинная любовь – это когда

> ты пропускаешь того, кого любишь, вперед.

> Вот почему я решил,

> что ты должна идти по этому льду

> впереди меня.

> Последняя девушка (сущ.) —

> единственный оставшийся в живых персонаж фильма ужасов.

Grady Hendrix

The Final Girl Support Group


Copyright © 2021 by Grady Hendrix


Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) и Агентства Александра Корженевского (Россия)


© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2022

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022


– ветвь дискуссии из r/, субреддит [1] последние_женщины


Я просыпаюсь, встаю, говорю «доброе утро» моему растению, разворачиваю протеиновую плитку и выпиваю литр бутилированной воды. Я уже пять минут как не сплю и тут вдруг вспоминаю, что сегодня я могу умереть. С возрастом человек размягчается.

В общей комнате я потягиваюсь и делаю сорок ударов коленом, сорок ударов основанием ладони, потом бегу в упоре лежа, пока пот не начинает капать с меня на бетонный пол. Я ударяю себя по локтям, пока плечи у меня не начинает жечь, после чего я перехожу на беговую дорожку, устанавливаю скорость на «семерку» и пускаюсь бегом, пока у меня не начинают гореть бедра, а воздух – прорываться в грудь со скрежетом рашпиля, но и после этого я бегу еще пять минут. Я должна наказать себя – я была не вправе забывать о том, что поставлено на карту, в особенности сегодня.

Пока я принимаю душ, дверь в ванную должна быть заперта на навесной замок. Я стелю кровать, чтобы преодолеть искушение забраться в нее. Я готовлю чай, и только когда раздается щелчок электрического чайника, у меня начинается первая в этот день паническая атака.

Не очень сильная, только щемит грудь, словно чья-то гигантская рука сжимает мои легкие. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на расслаблении горловых мышц, на глубоком дыхании, на доставке кислорода на самое дно моих легких. Две с половиной минуты спустя я снова дышу нормально и теперь могу открыть глаза.

Квартира – единственное место в мире, где это возможно. Спальня, общая комната, кухня и ванная, где я, приняв все необходимые меры предосторожности, могу закрыть глаза на две минуты. А там, в мире, не прекращается вечеринка с убийствами, и если я совершу малейшую ошибку – мне конец.

Я перехожу в общую комнату, включаю Си-эн-эн узнать, какой счет трупов на сегодня, и уже по самой первой картинке понимаю, что следующие двадцать четыре часа будут плохими.

Съемки летнего лагеря с летящего дрона в прямом эфире похоронены под другим мусором, который выводится на экран. В кадре легковушки, машины «скорой помощи», скопившиеся перед лесными домиками, мужчины в защитных костюмах бродят среди деревьев, желтая полицейская лента, блокирующая проезд по дороге. Потом начинается показ записей, сделанных предыдущим вечером, голубые огни, мигающие в темноте, и титр, ударяющий мне прямо под дых: Реальная трагедия Красного озера повторяется.

Я включаю звук и слышу именно то, что меня так пугает. Кто-то убил шестерых консультантов, которые в конце сезона закрывали лагерь «Красное озеро». Убийца использовал самое разное оружие – серп, дубинку, лук и стрелы, мачете, – и жертв было бы больше, но седьмая, шестнадцатилетняя девушка по имени Стефани Фьюгейт, сообщает мне бегущая строка Си-эн-эн, вытолкнула его из сенного сарая.

Убийца пока не опознан, но телевизор показывает школьную фотографию самой Стефани среди одноклассников. На ее лице улыбка, которая разбивает мое сердце. После вчерашнего вечера она уже больше никогда не будет такой счастливой, как на фото. Она теперь последняя девушка.

Вы смотрите фильм ужасов, в котором безмолвный убийца, прикончив наркомана, проститутку, фрика, диск-жокея и помощника шерифа, преследует теперь невинную девочку-няню. Именно она говорила, что не стоит им устраивать вечеринку в этом пустом летнем лагере, со взломом пробираться в этот заброшенный дурдом, не стоит купаться голышом в этом пустынном озере. В особенности еще и потому, что сегодня Хеллоуин, или День благодарения, или Весенний праздник посадки деревьев, или какой-нибудь юбилей одного из нераскрытых убийств прошлого. Убийца пришел с бензопилой / багром / мясницким ножом, а у этой девушки только быстрые ноги: ни мускулов, ни массы, ни дробовика. Есть у нее только здоровое сердце и типичное американское лицо. И тем не менее ей каким-то образом удается прикончить убийцу, а потом она тупо смотрит куда-то перед собой, или падает в обморок в руки прибывших полицейских, или в истерике бежит к своему бойфренду, делает последний глоток, выкуривает последнюю сигарету, задает последний не дающий ей покоя вопрос, после чего ее грузят в «скорую», а она визжит и визжит так, будто никогда не собирается прекращать.

Не задумывались, куда деваются эти последние девушки? После того, как копы снимают с них подозрения, после того как пресса напечатает их школьные фотографии – мордастые, с ортодонтическими улыбками, растрепанными волосами, эти фотографии неизменно попадают на обложки детективов? После бдений при свечах и мгновений молчания, после того, как кто-то посадит кустик в память об этом?

Я знаю, что случается с этими девушками, после того как подписаны все договоры с киношниками, после того как проваливается кинофраншиза, после того как ты понимаешь, что все остальные подали заявление в колледж, пока ты была заперта в реабилитационном центре, делая вид, что боишься темноты. После круга ток-шоу, после того, как твой третий психотерапевт говорит тебе, что он всего лишь твой торговый автомат по продаже антидепрессанта «Золофт» и никаких прорывов в ближайшем будущем ожидать тебе не приходится, после того, как ты понимаешь, что единственная интересная вещь, которая когда-либо случится с тобой, уже случилась, когда тебе было шестнадцать, после того, как ты перестаешь выходить из дома, после того, как ты начинаешь искать в интернете замочного мастера, пока другие женщины мучают Windows в поисках драгоценностей от «Тиффани», после того, как ты уже покинула город, потому что никак не могла справиться с выразительным поглядыванием на тебя родителей: «А почему не ты?», когда столько твоих друзей на том свете, после того, как ты потеряла все, пережила пожар, узнала по именам тех, кто вечно таскается следом за тобой, после всего этого ты оказываешься там, где нахожусь сегодня я: в подвале церкви в Бербанке[2], сидишь спиной к стене, пытаешься собрать по кусочкам свою вдребезги разбитую жизнь.

Мы – вид, которому грозит опасность исчезновения, за что я благодарна. Нас осталось всего шесть. Было время – я грустила от того, что нас так мало, но мы были существами восьмидесятых, а мир изменился. Прежде на наши памятные даты они протирали от пыли ящики с роликами или время от времени продлевали франшизы, но теперь остались одни нефтяные разливы и «Викиликс», «Чайная партия» и «Талибан». Наша шестерка принадлежит к другой эре. Мы невидимы для медиа. Вполне возможно, что нас уже вообще не существует.

Выключив Си-эн-эн, я понимаю, что просчиталась. Нас вообще-то семь, просто мне не нравится думать о Крисси. Никому не нравится. Даже упоминание ее имени может нарушить работу головного мозга, потому что она предатель. А поэтому я задерживаюсь на минуту, хотя у меня остается всего три часа, чтобы добраться до группы, и делаю глубокие вдохи, пытаюсь снова сосредоточиться.

Судьба Адриенн была предопределена. С ней все это случилось в лагере «Красное озеро», но потом она купила это место и превратила его в приют для жертв насилия, в основном выживших после стрельбы в школе, и детишек, которым удалось бежать от своих похитителей. И судьба настигает ее там, где она живет. По крайней мере, это даст нам новую тему для разговора, кроме всех наших старых дел, о которых мы спорим по сей день.

Когда откладывать больше уже нельзя, я собираюсь. Встреча с группой – единственное время, когда я покидаю квартиру. Правда, еще раз в неделю хожу к почтовому ящику на другой стороне улицы, потом еще раз в месяц проверяю мои маршруты отхода, а раз в две недели хожу в магазин на углу – прикупить продуктов. Не люблю рисковать. Волосы у меня коротко подстрижены, потому что за длинные волосы можно схватить. Я ношу спортивную обувь на тот случай, если придется бежать. Я не ношу свободную одежду.

Я проверяю содержимое моих карманов – ключи, деньги, телефон, оружие. Пару лет назад, после одного происшествия, я перестала брать с собой огнестрельное оружие, когда собиралась ехать в общественном транспорте, но при мне баллончик с перечным газом, канцелярский нож в правом переднем кармане и бритва, приклеенная лентой к моей левой щиколотке. У меня нет наушников, я не надеваю солнцезащитных очков, я проверяю, плотно ли сидит на мне куртка, чтобы ни за что ненароком не зацепиться. Потом я прощаюсь с моим растением, набираю полную грудь воздуха, выхожу из квартиры на встречу с миром, который хочет, чтобы я умерла.


*Частные записки доктора Кэрол Эллиотт касательно сессии группы, сентябрь 2010


## Группа поддержки последней девушки II

Овца из ваты говорит: Иисус любит ягненочка.

Тройка очень тощих духов, восстав из могилы, провозглашает: Духи страшат… но не Святой дух.

Он восстал! – кричит многоцветная путаница фломастерных подписей.

Одна из них заставляет меня замереть. У всех нас в группе сложные отношения к идее воскрешения.

Мы должны сидеть кружком, но мы впятером сидим разорванным кругом, буквой С, потому что ни одна из нас больше не сядет спиной к двери. Дани сидит в позе несгибаемого ковбоя, сложив руки на груди, вытянув ноги, перед ней стена, обклеенная строительным картоном с оранжево-черными изображениями хеллоуинских тыкв и злющих котов. Она последний человек в мире, кому требуется напоминание о приближающемся Хеллоуине.

Мэрилин сидит, скрестив ноги, в одной руке у нее стаканчик из «Старбакса», на коленях лежит новая сумочка, потому что она никогда не позволяет сумочке соприкасаться с полом. Она сказала Джулии, что заплатила за сумочку тысячу сто тридцать пять долларов, но я ей не верю. Не может сумочка из искусственной кожи стоить таких денег, и Мэрилин ни за что не допустила бы, чтобы к ее коже прикасалось что-то, бывшее живым прежде.

– Мне трудно сосредоточиться, когда я голодна, – говорит Хизер в своем никогда не прекращающемся монологе под названием «Я не спала с 1988 года». Она подается вперед, руки у нее дрожат. – Потому что у меня низкое содержание сахара в крови.

Сегодня она будет ссылаться на снеки.

Джулия сидит в своем кресле-каталке, она явно скучает, постукивает пальцами по колесам. На ней футболка с иронической надписью «Лучший в мире папочка», она смотрит на большой помятый рисунок, изображающий летящего человека с прижатыми к бокам руками и подписью «Печальный Иисус мертв заживо».

Я прежде считала странным, что мы встречаемся в обстановке произведений искусства воскресной школы, но теперь я каждый месяц первым делом, после того как проверю линии прицела и пути отхода, осматриваю эти рисунки. Но не потому, что меня хоть каплю интересует художественное выражение кучки потенциальных жертв убийства. Я ищу предупреждающие знаки: изображения стреляющих пистолетов и окровавленных ножей, мальчиков, рисующих себя в виде монстров без шеи и с треугольными клыками, разрывающими на две части родителей. Я ищу признаки того, что кто-то из этих ребят, когда вырастет, станет моим врагом, еще одним монстром, который попытается убить всех нас.

– Может быть, – предлагает доктор Кэрол, – вам пойдет на пользу перекусить перед началом.

Доктор Кэрол – единственная в комнате, кто может сесть спиной к двери, – садится в разрыве буквы С, как садилась все шестнадцать прошедших лет, у нее идеальная осанка, в руке авторучка, на коленях блокнот. Доктор Кэрол относится к наваждению Хизер с таким же вниманием и озабоченностью, с каким она относится ко всему, что мы говорим.

– Это было бы отклонением от моего расписания, – говорит Хизер. – Поскольку я выздоравливающий наркоман, для моей воздержанности важно следовать расписанию, а потому мне приходится рано выходить из дома, ведь вы же знаете, что копы отобрали у меня права и пока так их и не вернули. Так что на дорогу у меня уходит больше времени, чем обычно, потому что я считаю важным не опаздывать. Уровень предусмотрительности у Адриенн явно значительно ниже.

– Я не сомневаюсь, что у Адриенн есть все основания для того, чтобы опаздывать, – говорит доктор Кэрол.

– Я сильно удивлюсь, если Адриенн вообще появится, – говорит Джулия. Она явно тоже видела Си-эн-эн. – С ней кто-нибудь говорил? Я пыталась дозвониться, но меня неизменно отправляли в голосовую почту.

– Я думаю, она просто выключила телефон, – говорит Мэрилин, потом на ее лице появляется гримаса, будто она понюхала говно. – Пресса.

Мэрилин после своего кризиса отказывалась участвовать в пресс-конференциях или давать кому-либо эксклюзивные интервью, что вызывало ярость у всех американских репортеров, а потом она вышла замуж за члена супербогатой и политически активной республиканской семьи, так что ей с годами стало доставаться сильнее всех, но это чувство знакомо всем нам. Телефон не перестает звонить, пока ты наконец не сдаешься; репортер, которого ты никогда не видела и который называет тебя по имени, настолько убедительно делает вид, что учился с тобой в школе, что ты сама начинаешь ему верить; дальняя родственница, которая появляется в больнице страшно озабоченная с включенным магнитофоном в сумке после проверочного звонка из «Нэшнл Инквайрер».

– Я не считаю, что мы вправе обсуждать ситуацию Адриенн с кем бы то было, кроме Адриенн, – говорит доктор Кэрол. – Я уверена, мы поговорим об этом, когда она придет сюда. А пока: что вы думаете о тревогах Хизер?

Наступает напряженный момент, мы все ждем – заглотит ли кто-либо эту наживку. Нет, никого не находится. Мы последние девушки. Мы умеем обходить ловушки.

– Я только хочу сказать, – говорит Хизер, прерывая напряженное молчание, – что у меня есть определенные потребности, а поскольку у меня нет преимуществ, которые есть у всех вас, то я бы очень хотела, чтобы мы выпили немного кофе, съели по булочке или что-нибудь другое, потому что эта большая пустая комната действует угнетающе.

Она явно не собирается спустить это на тормозах, что, впрочем, не удивляет меня. Мы из тех женщин, которые отвечали ударом на удар, как бы это ни было больно, которые выпрыгивали из окон здания на третьем этаже, которые тащили себя на эту крышу, когда наши тела криком кричали, требуя, чтобы мы перевернулись и умерли. Если мы что-то предпринимаем, то остановиться нам трудно.

– Меня не волнует, что там приносит Хизер, – говорит Мэрилин. Ее браслеты пританцовывают, когда она делает движение рукой со старбаксовским стаканчиком, на кромке которого осталась полоска ее темно-красной помады. – Принесите пиццу. И, бога ради, можем мы уже сменить тему?

– Это интересно, – говорит доктор Кэрол, хотя, кроме нее, никто так не считает. – Кто-нибудь еще чувствует то же, что Мэрилин?

После того как ты шестнадцать лет провела в одной комнате с шестью другими людьми, ты знаешь, что они сейчас сделают, еще до того, как они начали это делать. Это похоже на химическую реакцию, когда при соблюдении определенных условий получают определенные результаты. И, словно по сигналу, в этот момент начинает говорить Джулия.

– Я считаю, что, когда люди едят и пьют в группе, это называется неким отклонением от нормы, – говорит Джулия, потому что она не может упустить шанса возразить Мэрилин. – И стаканчик из «Старбакса» с надписью «Большой глоток» в руке Мэрилин – это реквизит, с помощью которого она показывает нам, что дистанцируется от группы.

– Я протестую, – говорит на свой техасский тягучий манер с напускным удивлением Мэрилин. – Откуда ты взяла эти глупости?

– Две сессии назад ты сетовала, что мы застряли в прошлом, – говорит Джулия.

Мэрилин оглядывает нас всех по очереди.

– Кто-нибудь еще думает, что все это так же необходимо, как прежде? – спрашивает она. – Глядя, как мы прицеливаемся и клюем, я чувствую, что нам всем не помешали бы каникулы. Не состоит ли смысл терапии в том, что в один прекрасный день она становится тебе ненужной?

Я чувствую, как сжимаются мои легкие, и считаю количество вздохов – семь вдохов, семь выдохов, медленно, ровно. Она не это имеет в виду. Группа – это центр для всех нас, даже для доктора Кэрол. Ее империя самопомощи построена на работе, которую она проделала с нами еще в девяностые, но причина, почему мы сейчас в этом церковном подвале, а не в одной из ее шикарных, готовых для телесъемок клиник, состоит в том, что это наша общая тайна, наше единственное безопасное место, где нет навязчивых поклонников и суперфанов, репортеров и очеркистов. И как только у Мэрилин язык поворачивается так свысока говорить о том, чтобы все бросить?

– Некоторые из нас не могут позволить себе каникулы, – парирует Джулия. – Не все вышли замуж ради денег.

– Дай бог тебе здоровья, – говорит Мэрилин. – Разве твой бывший не тем же самым занимался?

Это подло. Даже со стороны Мэрилин. Джулия все еще училась привыкать к своему новому существованию в кресле-каталке, когда вышла замуж за своего психотерапевта. Я прекрасно понимаю ее поступок. Приходит человек, который говорит, что спасет тебя, и ты бросаешься в его объятия и позволяешь ему принимать за тебя все решения. Тебе остается только надеяться, что к тому времени, когда ты очухаешься, этот человек не нанесет тебе непоправимого ущерба. В случае с Джулией нанесенный ей ущерб не был непоправимым. В случае с Джулией, когда она проснулась, он продал ее права на франшизу, очистил ее банковские счета и оставил ее ни с чем.

– Неужели группа станет теперь такой? – взывает к нам Джулия. – Сыпать оскорбления? Ковырять в старых ранах? У нас нет никаких причин, чтобы вести себя так низко. Мы сильные, мужественные женщины. Дани изобретательная и самодостаточная, у Мэрилин денег больше, чем у всех нас, вместе взятых, Адриенн – практически кандидат на Нобелевскую премию…

– А ты на какую награду претендуешь, Мерил Стрип? – спрашивает Хизер. – Потому что мне грозит серьезное обострение, если ты снова начнешь пересказывать свою биографию.

– Я и не собиралась говорить о себе ничего такого, – обиженно отвечает Джулия.

– Ты к этому вела, – говорит Хизер.

– Подумай, чего ты хочешь, – говорит Джулия, она складывает руки на груди и откидывается на спинку своего кресла-каталки.

Хизер сгибается пополам, ее грудь ложится на колени, одну руку она поднимает, словно клянется на Библии.

– Я дам тебе двадцать долларов, если ты сможешь, глядя мне в глаза, поклясться, что ты не собиралась начать перечисление всех своих ученых степеней.

– Вот это меня и огорчает, – говорит Джулия, обращаясь к доктору Кэрол. – Вместо того чтобы продуктивно использовать нашу энергию, мы стараемся уколоть друг друга. Личные конфликты – вот что уничтожает нашу группу сегодня. Это контрпродуктивно.

– Двадцать долларов, – повторяет Хизер.

– У тебя нет двадцати долларов, – отвечает Джулия.

– Я возьму взаймы у Мэрилин, – говорит Хизер.

– Касательно того, что ты делаешь, я бы не применяла слова «взять взаймы», – говорит Мэрилин.

– Не смей относиться ко мне свысока! – взрывается Хизер. – Я справлялась с такими вещами, какие тебе и не снились! Я имела дело с такой астральной херней высшего уровня, от которой ты бы в свои атласные трусики наложила.

– Остынь, Хизер, – говорит Джулия.

– Такая защитница, как ты, мне и на фиг не нужна, – говорил Мэрилин Джулии.

– Да, Джулия, – говорит Хизер.

– Хизер, ты смотри – осторожнее, – говорит Мэрилин.

– О’кей, давайте уже отойдем в сторону и оценим происходящее, – вмешивается доктор Кэрол. Я спрашиваю себя, не принимает ли она чего-нибудь такого, что помогает ей сглаживать острые углы на этих сессиях. По крайней мере, теперь никто не говорит о снеках. – Обратил ли кто-нибудь внимание на то, как быстро разговор Мэрилин и Хизер о еде перешел на личности? У кого-нибудь есть соображения о том, почему это произошло?

Если бы здесь была Адриенн, то мы бы не ссорились. Когда она присутствует, мы все чувствуем, что должны вести себя в соответствии с нашими репутациями.

– Это была шутка, – бормочет Хизер.

– Прекрати эту театральщину и выпивай кофе в «Старбаксе» перед приходом, – говорит Мэрилин. – Кофеин подавляет чувство голода.

– Некоторым из нас не по карману кофе, который покупают себе богачи, – говорит Хизер. – А в Обществе анонимных алкоголиков всегда бесплатный кофе и выпечка. Почему бы тебе не подарить мне карточку «Старбакса»? Ты ведь так или иначе мне должна.

– Дамы… – начинает доктор Кэрол.

– Что именно я тебе должна? – спрашивает Мэрилин.

– Ты меня облапошила на той сделке «Все звезды ужаса», – говорит Хизер. – Я все подготовила, а ты пришла и все уничтожила. Как я могу отдать тебе долги, если ты постоянно меня облапошиваешь?

– Ты кому голову морочишь? – спрашивает Мэрилин, закатывая глаза. – Мы обе знаем, что ты никогда не возвращаешь долги.

Хизер готова взорваться, но я охолаживаю ее. Мы все ее охолаживаем. Мы слышали все эти ее монологи и раньше. Как Мэрилин смеет оскорблять ее честь? Как она может даже ставить под сомнение, что торжественная клятва наркоманки, которая курила, вдыхала и кололась всей химией, какая имеется на планете, не является юридически обязывающей? Как смеет Мэрилин предполагать, что слово Хизер не является вербальным эквивалентом незыблемого контракта, составленного командой юристов?

Хизер всегда мошенничает. Меня или Джулию она не трогает – знает, что денег у нас нет, но она постоянно донимает Адриенн и Мэрилин всякими проектами, лицензионными сделками, предложениями сотрудничества, заработками на внешности. Всевозможные отбросы этого мира давным-давно поняли, что Хизер – наше самое слабое звено.

– Я знаю, что деньги для некоторых из вас – стрессовый фактор, – говорит доктор Кэрол. – Не могли бы вы, Мэрилин, высказать ваши соображения на этот счет? Или вы, Линнетт?

– М-м-м, – мычу я, застигнутая врасплох. – Адриенн опаздывает уже на двадцать шесть минут.

– И что вы при этом испытываете? – спрашивает доктор Кэрол.

– Тревогу? – предпринимаю попытку я.

– Послушайте, – говорит Джулия. – Почему мы говорим о деньгах? Мэрилин считает, что группа больше не служит поставленной цели, а когда мы половину сессии тратим на то, чтобы порассуждать о снеках, я не могу не согласиться. Что с нами случилось? Когда мы настолько опустились?

– Я всего лишь хочу, – говорит Хизер, глубоко вздохнув, – чтобы кто-нибудь принес кофе с булочками. Точка.

Доктор Кэрол готовится обратиться к Великому Снек-Кризису 2010, но ее опережает Дани. Обычно она молчит, как воды в рот набрала, а потому если она начинает говорить, то все слушают.

– Я хочу сказать кое-что, – говорит Дани. – А потом вы сможете вернуться к снекам.

– Или не сможем, – говорит Джулия.

– Это моя последняя сессия, – говорит Дани. – Я заканчиваю.

Наступает длительное, жуткое молчание.

Дани вместе с Адриенн и Мэрилин – одни из первоначальных последних девушек. Потеря ее означала бы изменение группы, а группа никогда не менялась. Мы вместе встречали импичмент Клинтона и 9/11. Мы были здесь друг для друга после Колумбайна и Виргинского политехнического[3]. Когда в Массачусетсе легализовали гейские браки, мы все сбросились и купили Дани хорошенький маленький «Беретта Нано». Даже гравировку на нем сделали – ее имя и имя Мишель. Когда заново открыли франшизу Мэрилин и она предпочла прятаться, она по-прежнему раз в месяц прилетала в Лос-Анджелес и встречалась с группой.

Но в последние несколько лет доктор Кэрол заканчивала сессии на несколько минут раньше, Мэрилин стала менее терпеливой с людьми, Джулия стала назойливее в том, что касается политики, и у меня появилось впечатление, что, если бы не Хизер, некоторые из нас давно бы уже ушли. Но между нами всегда существовало безмолвное согласие в том, что мы должны приезжать и дальше, несмотря ни на что, потому что это единственная постоянная, надежная вещь в жизни Хизер.

Как это ни удивительно, сильнее всего сообщение Дани ударяет не по Хизер.

– Я поняла, что это знак, когда Адриенн опоздала, – говорю я, а потом закрываю лицо, чтобы иметь некоторую приватность, потому что я не могу идти в туалет в одиночестве.

– Боже мой, – говорит Хизер. – Она же плачет.

– Просто я удивлена, – говорю я, проводя рукавом футболки по глазам. – Это слезы удивления.

– Извини, – тихо говорит мне Дани.

Я пожимаю плечами, но мне хочется кричать. «Вы всё уничтожили! Вы уничтожили всех и вся!»

Телефон Мэрилин начинает жужжать в глубинах ее сумки. Прежде у нас было строгое правило «телефон отключать», но и этому правилу мы позволили стереться за последние несколько лет.

– Все в порядке, – говорю я. – Все в порядке. Давайте сменим тему.

Телефон Мэрилин продолжает жужжать, и мне хочется заорать: «Да ответь ты уже! Возьми и ответь, потому что, если не ответишь, будешь до конца сессии задаваться вопросом, кто тебе звонил! А если собираешься не отвечать, то ведь с таким же успехом можешь и ответить!»

– У вас такой вид, будто вы собираетесь поделиться чем-то? – говорит мне доктор Кэрол.

– Нет, – отвечаю я, – мне нечем делиться. Просто я… просто я думаю, что Дани не понимает последствий своего решения.

– Езды в одну сторону два часа, – говорит Дани.

Играет цифровой ксилофон, и я перевожу взгляд на Джулию и смотрю на нее, пока она не выключает свой телефон. Неужели я одна соблюдаю запрет на использование телефонов во время сессий?

– И какие, по вашему мнению, будут последствия? – спрашивает доктор Кэрол.

Как же они не понимают? Джулия сидит в кресле-каталке со своими представлениями о жизни, свойственными студенту магистратуры, со своей хипстерской челкой, в иронической футболке, сидит рядом с Мэрилин, которая похожа на крупную черноволосую, всегда готовую к съемкам техасскую домохозяйку в каком-нибудь реалити-шоу. Хизер – сплошь вся длинные конечности, узловатые локти, чесоточные колени, ее едва удерживает от распада одежда, которую он взяла из контейнера с пожертвованиями, а Дани напоминает Брюса Спрингстина[4], если бы тот был женщиной. Никто из нас здесь больше не на своем месте.

– Это совершенно очевидно, – говорю я. – Не думаю, что в этом кого-то из нас нужно убеждать. То есть мне это абсолютно ясно. Дани уходит, а после перестанет здесь появляться и Адриенн. Мэрилин и Джулия ненавидят друг друга, одна из них перестанет приходить после Адриенн, а Хизер использует это как предлог для того, чтобы снова вернуться к наркотикам. И кто тогда останется? Я? Если кто-то один из нас уйдет, все развалится. Может быть, не к следующей сессии, может быть, через одну-две. А то и три. И в конечном счете останется большая пустая комната со складными стульями и настенными фотографиями. Я хочу сказать, это совершенно ясно. Это никакая не катастрофа, никакая не проблема, ведь все когда-нибудь кончается и нам всем нужно двигаться дальше, а шестнадцать лет – долгий срок, я просто хочу сказать об этом, чтобы всем было понятно. Кто-то должен объяснить Дани, что именно она делает.

Телефон Мэрилин снова жужжит, ставя раздражающую точку в конце моей долгой речи.

– Мне сейчас нужно быть рядом с Мишель, – говорит Дани. – Я пришла из уважения, чтобы сказать вам об этом глаза в глаза.

Я думаю остаться дома в первый четверг следующего месяца. Я думаю, что моя жизнь сжимается до размеров моего квартала, до размеров моей квартиры, до размеров моих четырех комнат. Я думаю о том, что больше никогда не увижу другого человеческого существа, которое по-настоящему знает меня.

– Но после смерти Мишель ты останешься одна, – говорю я, зная, что говорить такие вещи не следует. – Тогда тебе понадобимся мы. Ты приползешь назад.

– О’кей, – говорит Дани и встает. – У меня все. Адрес моей электронной почты вы все знаете.

– Останьтесь, пожалуйста, – говорит доктор Кэрол. – Еще полчаса. Можете вы хотя бы сказать нам, что вас привело к такому решению?

Дани вздыхает и проводит рукой по своим коротко подстриженным волосам.

– Когда мне стукнуло пятьдесят, я поняла, что к концу я уже ближе, чем к началу. Я больше не хочу оставаться в прошлом. Я хочу жить дальше.

– И вы не считаете, что группа помогает вам жить дальше? – спрашивает доктор Кэрол.

– Это ничуть не о прошлом, – взрываюсь я.

– Не дерзите, – остерегает меня доктор Кэрол.

Я игнорирую ее.

– И как насчет нас? – спрашиваю я. – Мы тоже о настоящем. Мы ведь друзья, верно? Мы части жизней друг друга. Это обо всех нас. Это о… о нашей дружбе.

Дани оглядывает круг, ее взгляд задерживается на каждой из нас, а телефон Мэрилин продолжает жужжать, жужжать, жужжать, словно смеется надо мной, и я вижу, что Мэрилин ничуть не волнует то, что происходит вокруг нее, она думает только о своем чертовом телефоне. А потом непроизвольно дергается рука Джулии – ее телефон тоже начинает вибрировать.

– Все, что я вижу, – говорит Дани, – это нескольких женщин, которых я едва знаю и которые одержимы тем, что случилось с ними в школе.

– Которых ты едва знаешь? – переспрашиваю я. Я даже не могу поверить тому, что она сказала это. – Да мы же знаем друг друга тысячу лет.

– А что мы знаем? – спрашивает Дани. – Ты даже не дала нам своего домашнего адреса. Когда кто-нибудь из вас последний раз спрашивал меня про Мишель? Я устала делать вид, будто это является чем-то таким, чем на самом деле не является.

– А как насчет Хизер? – кричу я, и мой голос эхом отдается от стен. Дани вглядывается в меня, потом поворачивается к Хизер.

– Хизер? – говорит она. – Что насчет тебя?

– Я не понимаю, что за чушь несет эта сумасшедшая, – говорит Хизер.

– Она собирается вернуться в прошлое, – говорю я. – Ты же знаешь, именно поэтому мы все и приходим сюда. Ты ведь знаешь, как необходимо ей это для жизни. Неужели ты не понимаешь, что это единственное, на что она может опереться? Если ты не хочешь оставаться ради себя, то останься ради Хизер.

У Дани смущенный вид. Мэрилин теребит свою сумочку. Хизер пощипывает кожу на запястье изнутри, сидя в своей классической позе, и на меня никто из них, кроме Джулии, не смотрит.

– Я думала, мы все приходим ради тебя, – говорит наконец Джулия.

Это шутка, одна из дурацких шуток Джулии.

– Ради меня? – Я смеюсь, но мой смех похож на сдавленный крик моржа. – Мы приходим сюда не ради меня. Зачем мне это нужно? Мне это ни к чему. Я в порядке.

Все молчат, даже Хизер, словно я всех поставила в неловкое положение, и сотовый Мэрилин снова начинает гудеж. Потом звонит телефон Джулии, и кому-нибудь нужно уже прервать молчание, а потому я поворачиваюсь к ним и говорю то, что мне до смерти хотелось сказать последние пять минут.

– Бога ради, ответьте вы уже на ваши долбаные звонки.

– Я думаю, нам всем нужно передохнуть и перегруппироваться, – говорит доктор Кэрол. – Что вы скажете, Линнетт?

– Мне никакой отдых не требуется, – говорю я. – Если кому и нужно передохнуть, так это Дани. Так она отталкивает от себя людей.

– Это я отталкиваю от себя людей? – спрашивает Дани.

– А как еще это назвать? – говорю я. – Ты живешь бог знает где. До твоего ближайшего соседа десять миль по дороге. Ты хочешь покинуть группу.

– Я состою в браке, – говорит Дани. – А ты?

Джулия пытается поучаствовать, потому что Джулии нравится считать себя самой разумной в этой комнате.

– Вы не слышите друг друга, – говорит она. – Доктор Кэрол права, давайте отдохнем.

– Знаешь что – иди в задницу, умная голова, – говорю я, напускаясь на нее. – Мы взяли тебя в группу только из жалости.

Джулия хочет что-то сказать, но Хизер, почуяв кровь, выходит на ринг.

– А почему бы тебе самой не последовать своему совету, Человек Дождя? – говорит она мне. – Ты ведь по большому счету даже не настоящая последняя девушка.

Я понимаю, что это зашло слишком далеко. Я открываю рот, чтобы попытаться поставить ее на место, но тут Мэрилин останавливает меня. Мэрилин останавливает всех.

– Дайте мне слово, – говорит она так медленно и тихо, что мы все поворачиваемся и начинаем поедать ее глазами, а она поедает глазами свой телефон. Мы все в глубине души чувствуем: надвигается что-то ужасное.

– Адриенн умерла, – говорит Мэрилин.

Я чувствую впрыск адренокортикотропина мне в кровь и, как следствие, активизацию моей надпочечной железы, мои сосуды сужаются, словно натягивается сеть, ноги и руки холодеют, зрачки мгновенно расширяются, и в комнате становится светлее. Мышцы напрягаются, отчего волосы у меня на предплечьях встают дыбом.

Монстр таки достал ее. Монстр в конце концов достал Адриенн. Следующей может стать любая из нас.


* «Никогда не говори «умерла»: Последние девушки возвращаются», журнал «Тайм», 1998.[5]


## Группа поддержки последней девушки в формате 3D

Мы не держимся одной группой, мы рассеиваемся. Мы – последние девушки, мы сами заботимся о себе – вот чем мы заняты. Наверху яркий осенний лос-анджелесский день, в который, кажется, ничего плохого не может произойти. Нас можно принять за наседок-мамочек, которые выходят из церкви, где планировали воистину умопомрачительный карнавал с раскраской лиц и катанием на пони. Мэрилин идет к своему «Мерседесу» класса Е и разговаривает по телефону. Джулия берет подъемник на парковку, там устанавливает свое кресло в заднюю часть салона минивэна, потом на костылях добирается до водительского сиденья. Хизер, пройдя по передним дворам и подъездным дорожкам, сворачивает в сторону Аламеды. Большинство людей не в состоянии отметить единственную деталь, которая делает нас разными: Дани стоит у своего пикапа, с матово-черной «Береттой Нано» в руке, которая заведена за ногу. Дани наблюдает: не грозит ли нам какая-нибудь опасность.

Я чувствую собственную хрупкость и непрочность, я вся исполнена негодования, но у меня есть моя система, которая совершенствовалась много лет и теперь наконец начинает действовать, обеспечивает мою безопасность. Я иду к автобусной остановке, мое экстрасенсорное восприятие пригорожанки действует на полную. Я держусь улицы, иду снаружи припаркованных машин, избегаю тротуаров, верчу головой, проверяю углы, оцениваю опасности.

Моя способность сосредотачиваться продолжает ухудшаться – это спровоцировано словами Джулии. Я посматриваю на людей, идущих за мной, на машины с номерами других штатов, на мужчин в солнцезащитных очках и шляпах, надвинутых на самые уши, а в голове у меня продолжается спор с Джулией.

Я никакая не проблема. А вот этот тип в припаркованной машине только делает вид, что разговаривает по телефону, или и в самом деле разговаривает? Почему он сполз по сиденью пониже, когда я обратила на него внимание? Я не психопатка. Не я та причина, по которой мы все приезжаем в группу. Это за Хизер мы должны беспокоиться. Это ей мы нужны. У меня-то мозги на месте. И с безопасностью у меня все в порядке. Эта «Хонда», которая делает правый поворот, с номерами Юты. Я запоминаю номер на тот случай, если она появится еще раз, обогнув квартал. Смотрю на тонированные окна. Смотрю – нет ли где мотоциклов. Я не думаю о том, что сказала Джулия. Я не думаю о том, что никто с ней не спорил. Смотрю – нет ли на улице минивэнов. Чтобы не случилось никаких неожиданностей.

Расслабляюсь я, только сев в городской автобус. На улице к тебе может подойти кто угодно и с любой стороны. В автобусе число углов атаки ограничено. Внутри рекламируют выходящий на экраны фильм ужасов, и красные афиши возвращают мои мысли к Адриенн, но мне нужно оставаться сосредоточенной. Сзади сидят какие-то парни с ящиками для инструментов, они сидят, наклонив головы, целиком погружены в свои телефоны. Мужчинам, в отличие от нас, не обязательно на все обращать внимание. Мужчины умирают от того, что совершают ошибки. Женщины? Мы умираем от того, что принадлежим к слабому полу. Взять хотя бы ту же Адриенн. Нет, ты смотри на их обувь. Запоминай их лица, их одежду, их обувь. В особенности их обувь.

Я еду в автобусе до самого центра, схожу в Оливе и, выбирая многолюдные улицы, иду до ближайшего мультиплекса. Остановившись снаружи, прислоняюсь спиной к стене и делаю вид, что проверяю телефон. Если кто-то преследует меня, то ему придется либо резко остановиться, либо пройти мимо. В поле моего зрения появляются ярко-белые «Найки», сияющие черные «Рокпорты», «Тимберленды» с толстенными шнурками. Если кто-то меня преследует, то он может без проблем сменить куртку или головной убор, а вот сменить обувь гораздо труднее.

Мне не нужно смотреть на линии крыш или проверять окна. Мне об обуви следует беспокоиться, потому что монстры в нашей жизни предпочитают подходить поближе и делать свое дело, глядя в глаза. Выстрел снайпера – это все равно что отправка мне по почте пениса убийцы. Ему хочется прикоснуться ко мне.

Я покупаю билет, становлюсь в фойе спиной к стене и снова принимаюсь рассматривать обувь. Балетки от Бетси Джонсон, бежевые угги, детские тапочки расцветки конфетти, топсайдеры «Сперри».

Мой кинофильм на предварительном просмотре. Я сижу в первом ряду, в какой-то момент разворачиваюсь, будто ищу своего бойфренда. Показывают фильм для детей, так что взрослого мужчину легко будет увидеть, если он к тому же один. Не исключается – хотя такая вероятность довольно низка, – что тот, кто преследует меня, возьмет с собой для камуфляжа ребенка. Я задерживаю взгляд на рыжеволосом чуваке в майке, с двумя черноволосыми близнецами, а потом – на светловолосом бородатом мужчине с маленьким мальчиком. Оба они, войдя, оглядели зал, словно искали кого-то.

Когда фильм наконец начинается, я спешу к запасному выходу слева от экрана, сбегаю по лестнице, а с лестницы выбегаю на улицу. Ни рыжеволосого, ни бородатого я там не вижу. А вот что я вижу, так это еще одну «Хонду» с номерами из Юты, но с другими номерами. Я запоминаю и этот номер, отмечаю пыльные окна и забрызганный грязью бампер, стикер с тремя «А» на заднем стекле. Я сажусь в автобус до Беверли-центра.

В автобусе я нахожу кресло как можно ближе к водителю. На каждой остановке проверяю обувь. Стараюсь оставаться сосредоточенной – «Док мартенс», «Катерпиллар» со стальными вставками, поцарапанные «Найки», белые медицинские туфли, – но Адриенн все время отвлекает меня. Она и Джулия сбивают меня с толку. Ее кризис создает шаблон. Многие женщины, подвергнувшиеся насилию, остаются в живых, но те из нас, кто состоит в нашей собственной маленькой токсичной группе последней девушки, отличаются от других: мы убили наших монстров. Или нам показалось, что мы их убили, а потом это случилось с нами еще раз. Мы все считали, что Адриенн – единственная, у кого не было сиквела, но мы ошибались, потому что тридцать три года спустя сюда еще раз пришел ее монстр, чтобы закончить свою работу. Адриенн считала себя в безопасности, но она ошибалась. В чем еще мы ошибались?

Кризис у Адриенн случился тем же летом, что и у Мэрилин, и кризисы их были достаточно сходны, чтобы ими заинтересовалась пресса, но настоящая слава пришла к ней благодаря тому, что случилось позже с фильмами. Она была консультантом в лагере «Красное озеро», и персонал в тот день пришел рано, чтобы подготовить лагерь для приезжающих. Лесные домики нужно было проветрить, осиные гнезда – попрыскать из баллончика, лодки – достать из хранилища. В тот, первый вечер были убиты девять ее друзей. Четырех из них она почти не знала, они только в этом году устроились в лагерь консультантами, пятерых других она знала хорошо, поскольку они все приезжали в этот лагерь еще детьми. Двенадцать долгих темных часов изменили жизнь Адриенн.

Убийцей оказался бывший повар лагеря, отец-одиночка по имени Брюс Волкер, который заявил, что за двадцать лет до этого два консультанта позволили утонуть его сыну Тедди, потому что занимались сексом, пока он тонул. Он сказал, что Тедди восстал из могилы и убил всех консультантов, чтобы отомстить, хотя он так и не мог объяснить, почему Тедди ждал столько лет. Как бы там ни было, Адриенн пресекла убийства, обезглавив мистера Волкера его собственным мачете.

Дела пошли плохо, когда обнаружилось, что у Брюса Волкера не было никакого сына, утонувшего в Красном озере. Да что говорить – у него вообще не было сына. Брюс Волкер был одиноким стариком, который испытывал навязчивое влечение к детям и приветствовал свальный грех, но он сделал Адриенн первой последней девушкой, а Адриенн воспользовалась этим и воплотила в жизнь все свои мечты.

Раздается шипение пневматических тормозов, я оглядываюсь и вдруг не узнаю ни одну из пар обуви. Сколько человек я пропустила, предаваясь своим грезам наяву? За моей спиной сидит морщинистая старуха с похожим на нее супругом, на обоих одинаковые видавшие виды рибоксы и красные грязные бейсболки. Я не видела, как они сели.

Я нажимаю кнопку срочной остановки, с нетерпением жду, когда откроется дверь, и наконец вываливаюсь из автобуса. До Беверли-центра три квартала, а бежать я не могу, потому что в Лос-Анджелесе никто не бегает. Я иду быстрым шагом и успеваю сесть на четырнадцатый автобус. Это последний отрезок моего путешествия, и я попадаю на Красную линию, но в другую сторону, а когда доезжаю до остановки «Вермонт/Беверли» – состав уже стоит, но я успеваю сесть, на мгновение опередив закрывающиеся двери. В вагоне пятнадцать человек, и я выбираю место на одинаковом расстоянии от дверей по обе стороны от меня. Я осматриваю обувь, но ничего знакомого не вижу. Через пять остановок я перехожу на линию «Антелоп-вэлли».

Мне нужно вернуться домой, но я не могу ломать свою рутину. Я должна узнать, что случилось с Адриенн. Мэрилин дочитала остальную часть статьи с экрана своего телефона, но подробностей было мало: Адриенн была убита в своем доме мужчиной, но мне этого хватало, потому что именно с Адриенн из всей группы я разговаривала больше всего, именно к ней приезжала каждый месяц. Ну, хорошо, раз в два месяца. Иногда раз в три месяца, а в этом году, может, и того реже, но казалось, что и это немало. Суть в том, что она всегда находила для меня время.

Вернувшись наконец в Бербанк, я сошла на остановке «Аэропорт» и некоторое время ехала на челноке. Когда я убеждаюсь, что на каждой остановке челнока в него заходит только новая обувь, я пересаживаюсь в городской автобус, дважды делаю пересадку и почти три часа спустя после выхода оказываюсь у моего здания.

Каждый раз я добираюсь до дома новым маршрутом, но главное остается неизменным: двигайся медленно, делай кучу малых петель внутри более крупных, оставайся в готовности, оставайся в напряжении, смотри за обувью, не делай глупостей, оставайся живой. Линия между чрезмерной осторожностью и отсутствием осторожности принадлежит к тем линиям, которые можно пересечь лишь один раз.

Я даже не знаю, как выглядит изнутри кабинка лифта в моем здании; я всегда поднимаюсь по лестнице. Кабинка лифта – это коробка с одной дверью. В кабинке ты бессильна даже против какого-нибудь крупного толстяка, потому что тебе некуда бежать. На лестнице у меня есть возможность выбора, к тому же лестница – это полезная кардионагрузка. У меня ушло некоторое время на то, чтобы обосноваться на третьем этаже, но эта высота идеально мне подходит: до окон с тротуара не дотянуться, а с другой стороны, велика вероятность выжить после прыжка из окна. Для начала я убеждаюсь, что в коридоре никого нет, потом открываю двойной засов и вхожу в мою клетку.

Когда я шестнадцать лет назад переехала в эту квартиру, в здании стояла сырость, и домовладельцу было все равно, какие реновации я произведу, если только работы в моей квартире не будут мешать остальным жильцам. У меня в то время еще оставалось немного денег, а потому мне удалось превратить мою квартиру в место по-настоящему безопасное.

Все мы по-разному реагировали на полученную нами травму. Дани стала самодостаточной, Адриенн обратилась к самопомощи, Мэрилин вышла замуж за деньги и засунула голову в песок, Хизер начала ширяться, Джулия стала активистской. Я? Я научилась защищать себя.

Моя клетка – большая коробка, обтянутая металлической сеткой и размером с телефонную будку, закрепленная в стене за моей входной дверью. Сетка прочная, а коробка такая маленькая, что никто не в состоянии набрать достаточную инерцию движения, чтобы выбраться из нее. Дверь коробки запирается на четыре электромагнитные задвижки. Открыть ее невозможно, если ты не знаешь кода, который нужно набрать на клавиатуре. Если же отключить электричество, то задвижки запираются автоматически. Если набрать неверный код, задвижки тоже запираются. Это способ остановить любого – без моего разрешения никто дальше этой клетки в мою квартиру не проникнет. Я бы предпочла металлическую входную дверь и камеры наблюдения в коридоре, но это привлекло бы внимание к моей двери, поэтому я остановилась на клетке.

Закрыв за собой входную дверь, я набираю код, и четыре задвижки открываются, после чего я вхожу в мою квартиру. Закрываю дверь клетки за собой и снова набираю код. Задвижки запираются, издавая ласкающий слух металлический скрежет, сообщающий мне, что я в безопасности. Я делаю глубокий вдох – у меня в квартире стоит ободряющий запах, такой же запах у хлорки.

– Привет, Файн, – говорю я моему растению. – Неважные дела. Я тебе все расскажу, только сначала возьму под контроль периметр.

Я жива только потому, что у меня есть сила воли и самоконтроль. Я открываю мой оружейный сейф, достаю мой «Спешиал» калибра 38. Если лучшие друзья девушки – бриллианты, то лучший друг последней девушки – надежный пистолет высокой убойной силы. У меня нет ни малейших иллюзий: такое оружие не остановило Рикки Уолкера в первый раз, не остановило оно и его брата, но две пули в сердцевину чьей-либо массы замедлит его на время, за которое я успею добраться до моей комнаты-сейфа. Вернее, стенного шкафа-сейфа.

С пистолетом в руке я обхожу квартиру. На это уходит пятнадцать минут. И только убедившись, что в квартире никого нет, что дверь моей комнаты-сейфа подготовлена, что мой сотовый заряжается, что занавески на окнах задернуты, что внутренние двери заперты – только после этого я сажусь, беру Файна, ставлю себе на колени.

– Адриенн, – говорю я ему и тут понимаю, что не смогу рассказать о том, что случилось с ней, не расплакавшись, но я все равно говорю: – Она умерла.

Так я и сижу некоторое время, мои слезы падают на листья Файна. Не вредна ли ему соленая вода, думаю я. Однако он не жалуется. Он хороший слушатель. Он мой лучший друг.

Файн – единственное живое существо рядом со мной, существо, за которое я несу ответственность. У меня немало времени ушло, чтобы решиться на это, но три первых растения, купленные мной, не выжили. Файн был четвертым, что маловато для последнего растения. Я – последняя девушка, он – последнее растение. У нас хорошая команда.

Мы вместе уже девять лет, и когда у него два года назад появились паутинные клещики, я вдруг поняла, что не смогу вынести его из дома вместе с другим мусором, и вот я три дня напролет протирала его листья с водой, потом с мыльным раствором, потом со спиртом, потом опять с водой, снова и снова, клевала носом над его листиками, смотрела, чтобы ни один клещик не остался живым. Я не хотела терять еще одного друга. Он выжил, и его листики были самыми блестящими, самыми чистыми из всех, что когда-либо поедал паутинный клещик. Теперь он совершенно здоров, но я все еще вижу на его ветках шрамы в тех местах, где росли листья, которые я не смогла спасти.

Слезы у меня уже высохли, и я готова поведать Файну все подробности, но тут я вдруг понимаю, что никакие подробности мне не известны. Была ли Адриенн сегодня утром на Красном озере? А тот ролик, который видела, что это было – кадры, снятые на месте ее убийства? И вообще – были ли связаны два эти происшествия? Я ставлю Файна на письменный стол, и мы включаем Си-эн-эн. Во всех новостях – лицо Адриенн крупным планом. Живые последние девушки давно никого не интересовали, но я думаю, что мертвые подобны приезду цирка в провинциальный городок.

Большинство из нас держатся подальше от прошлого других, но недавно я по личным причинам заглянула в старое досье Адриенн, и фотографии, которые показывают по Си-эн-эн, мне знакомы. Единственный новый снимок – это фотография ее холодильника с открытой дверью, в котором лежит мумифицированная голова мистера Волкера, восстановленная цифровым способом, и это очень плохо. Это единственная фотография, какую я хочу видеть.

На экране весьма озабоченный ведущий Си-эн-эн, который никогда не был в той комнате, Адриенн тем временем откровенно говорит в камеру, словно умерла ее сестра, а не она. По крайней мере, Си-эн-эн озаботилось тем, чтобы эту историю представлял чернокожий ведущий.

– …шокирующая смерть Адриенн Батлер, уцелевшей во время бойни, известной как Убийства в лагере на Красном озере. Наиболее всего Адриенн Батлер была известна как первая последняя девушка Америки. Она была лидером группы выздоровления, посвятила свою жизнь тому, чтобы перевернуть страницу…

Если тебе пятнадцать лет и ты смотришь только фильмы ужасов, то ты, вероятно, только теперь узнаёшь, что Адриенн чернокожая. В сериале «Летняя бойня» ее сделали белой девушкой, и это была их ошибка. Я убеждена, именно поэтому в голове у Адриенн и родилась идея напакостить им. Она гордилась своим происхождением, и тот факт, что они делали фильмы, основанные на ее жизни, но уничтожали нечто столь важное, замотивировал ее.

Первый фильм серии «Летняя бойня» успел стать хитом, и вот-вот в свет должен был выйти сиквел, когда адвокат Адриенн подал иск о запрете показа. Ему пришлось подавать еще множество исков, и к тому времени, когда судья удовлетворил один из них, в кинотеатрах уже показывали «Летнюю бойню, часть III» в формате 3D. У Адриенн были семейные деньги и компенсационные выплаты от владельцев лагеря, а потому она смогла нанять настоящую акулу для борьбы с продюсерами фильма и приведения их к покорности. Когда студию вынудили сесть за стол переговоров, Адриенн рассказала мне, что за разговор у нее с ними состоялся.

– Что вы хотите от нас? – спросили они, предполагая, что она возьмет чек, запросит изменения в титрах – что-то такое, что не потребует от них серьезных изменений.

Она улыбнулась и сказала им:

– Я хочу все.

И она получила то, что хотела. К тому времени когда дело закрылось, ей принадлежали права на всю франшизу: три первых фильма и все будущие добавления. Им даже пришлось отдать ей сценарий, который они купили на четвертую часть. Дело Адриенн создало прецедент, и теперь права на историю стали принадлежать единственной выжившей, не семьям жертв, не студии, которая первой выпустила историю на экран, а последней девушке. Справедливо или нет, но после этого все изменилось. Это дало нам влияние.

А когда Адриенн получила права, она сожгла франшизу дотла. Все были уволены. На очистку дома у нее ушло два месяца, в течение которых студия визжала, как поросята на бойне, а их юристы пытались объяснить, что она не понимает, как такие вещи работали, как могли наступить ненамеренные последствия, почему постановщики и осветители будут голодать на улице. А потом она сделала то, чего от нее меньше всего ожидали: она снова щелкнула выключателем – и свет опять загорелся.

У всех трех фильмов «Летняя бойня» был ответственный продюсер, и Адриенн назначила эту женщину исполнительным продюсером и дала ей понять: на свете есть всего один человек, которому она должна угождать, и этот человек – она, Адриенн. Ее юрист заключил новый контракт со студией, и на следующее лето третья часть «Летней бойни» в формате 3D была выпущена в повторный прокат в кинотеатрах – так делались в те времена дела, а два месяца спустя на экраны вышла «Летняя бойня», часть четвертая.

Перед выходом четвертой части Адриенн ходила на все ток-шоу и постаралась всех поставить в известность о том, что прибыли от проката этих фильмов пойдут не в ее карман, а отправятся напрямик в ее некоммерческий фонд по предотвращению насилия по отношению к женщинам. Если на другие слэшеры[6] навешивался ярлык «женоненавистнические», то на «Летнюю бойню» пресса повесила нимб. Никто не чувствовал себя виноватым, покупая билет, потому что вся прибыль шла на благое дело. К середине девяностых в том, что касалось насилия против женщин, Адриенн стала второй Опрой Уинфри. Некоторые люди даже не знали о том, что она имеет отношение к этим фильмам.

Она писала книги, читала лекции, снимала низкобюджетные фильмы для телевидения, проводила семинары, совещания. На деньги от фильмов она выкупила лагерь «Красное озеро» и превратила его в приют для жертв насилия. Она была неутомимой, преданной, позитивной и жизнерадостной. Она была любимой последней девушкой Америки.

Мы рядом с ней выглядели как самозванцы, типа мы жили, не используя свой потенциал на полную катушку, типа мы должны спрашивать, что мы можем сделать для нашей страны, а не ставить решетки на окнах и обучаться стрельбе. Но Адриенн никогда не осуждала те выборы, что мы делали, и она определенно не считала, что я рехнулась.

Она никогда не была такой богатой, как Мэрилин, но она всегда проявляла больше щедрости. Она заплатила за переделку входа в дом Джулии – и теперь та может заезжать к себе на кресле-каталке. Когда в ее края переехала Дани, Адриенн заплатила за проводку к ней в дом линии экстренного полицейского реагирования.

– Это не для тебя, – сказала она. – Это для того, чтобы я могла спать, зная, что твои шансы еще немного улучшились.

Фильмы «Летняя бойня» представляли собой что-то вроде игрового движка[7], молотящего потихоньку где-то в бойлерной империи Адриенн, превращая ее боль в кэш. В этой серии вышло девять оригинальных фильмов, больше, чем у кого-либо из нас. Была еще научно-фантастическая версия – события там происходили в будущем, в котором из криосна пробуждается беспощадный Тедди и начинает убивать людей на космической станции. Тут имела место перекличка с Королем Мечты Хизер, которого Адриенн придумала, чтобы дать Хизер шанс заработать какие-никакие деньги, но закончилось это плохо, потому что, ну, потому что Хизер. Были еще трансформеры. Плюшевые куколки. Как это ни странно, она никогда не настаивала на том, чтобы главную роль исполняла чернокожая актриса. У Адриенн всегда был реалистичный склад ума, когда речь заходила о том, кого средний американец считает жертвой, вызывающей сочувствие.

Как-то раз Джулия спросила Адриенн, не беспокоит ли ее, что память о человеке, который пытался ее убить, человеке, который убил ее друзей, хранят коробки для ланча и футболки. Что этот человек, возможно, более знаменит, чем Адриенн.

– Моих друзей убил не Тедди, – с улыбкой сказала Адриенн. – Никакого Тедди не существовало. Если бы Брюс Волкер знал, что его ложь помогает мне покончить с насилием, обращенным на женщин, он бы в могиле перевернулся, и от этой мысли меня переполняет счастье.

Мы с Файном смотрим Си-эн-эн и узнаем, что, хотя у Брюса Волкера не было сына по имени Тедди, у него был племянник по имени Кристоф, и этому Кристофу исполнилось три года, когда его дядя умер. Теперь ему тридцать пять, и он зол как черт из-за того, что его семейная трагедия превратилась в глобальную империю развлечений, но никто и не подумал о том, чтобы отстегнуть ему процентик-другой.

Это имя мне знакомо. Кристоф – один из десятка психов, которые подавали докучливые иски к Адриенн, но у нее всегда оказывалось больше юристов и больше денег, а у большинства судей сложилось о нем мнение как о племяннике убийцы, пытающемся отнять деньги у одной из несостоявшихся жертв его дядюшки. Иски Кристофа стали игрой типа «Ударь крота»[8], и в конечном счете Кристоф полностью сломался и впал в серьезное умственное расстройство, а потому решил взять пример с Голливуда.

Несколько лет назад он начал скрытно проникать на территорию лагеря «Красное озеро» и делал это, пока не получили ордер суда, предписывавший ему не подходить к лагерю ближе чем на тысячу футов. Он соблюдал это предписание до прошлого вечера, когда наплевал на судебный ордер, раскопал могилу своего дядюшки, отправился в лагерь, убил остававшийся там персонал, который закрывал лагерь в связи с окончанием сезона, потом его вытолкнули из сенного сарая, он ушел от копов, три часа ехал до дома Адриенн и уложил отрезанную мумифицированную голову своего дядюшки в ее холодильник. Когда она спустилась по лестнице приготовить утренний кофе, он вышел из кладовки и заколол ее, двадцать два раза вонзив ей в шею сзади нож для колки льда.

# Примечания

1

Реддит (англ. Reddit) – сайт, сочетающий черты социальной сети и форума, на котором зарегистрированные пользователи могут размещать ссылки на какую-либо понравившуюся информацию в интернете и обсуждать ее. Создаваемые авторами посты образуют подразделы (subreddits). Каждый комментарий открывается буквой r (reddit) и слэшем (/).

2

Город, который расположен в юго-восточном окончании долины Сан-Фернандо в Лос-Анджелесском округе к северу от делового центра Лос-Анджелеса, назван именем поселенца Дэвида Бербанка, дантиста и предпринимателя.

3

Известные в США случаи стрельбы в школах, когда погибли десятки учеников.

4

Брюс Фредерик Джозеф Спрингстин (р. 1949) – американский певец, автор песен и музыкант. Лидер группы «The E Street Band».

5

Тип художественного произведения, замысел которого основан на неожиданной идее.

6

Слэшер (англ. slash – «удар с плеча; рубить») – поджанр фильмов ужасов, для которого характерно наличие убийцы-психопата, который преследует и изощренно убивает одного за другим некоторое число людей, чаще всего подростков, в типично случайной, неспровоцированной манере, лишая жизни нескольких за один день.

7

Игровой движок – базовое программное обеспечение компьютерной игры.

8

Игровой автомат с плоским столом и отверстиями в нем, в этих отверстиях появляются головы «кротов», и играющий должен успевать ударять их специальным молотком. Тот, кто ударит больше кротов, получает приз.