# Философия духовной военной мысли. Том 3

Владимир Яковлевич Дудко

Реализация Духовной морской военной мысли благоприятствует развитию военной стратегической мысли, приобретает особый духовный смысл развития морской стратегии, как гений стратега – к очерчиванию границ применения вооружённых сил. Требуется возвращение утраченного военного философского наследия тысячелетней Руси, пронизанного войнами. Кто мы, и куда мы движемся, каковы задачи и цели? Об этом и многом другом я хочу сказать здесь, в этих записках, сказать о России, как о духовном государстве, духовном совершенствовании человека, в отличие от наиболее агрессивных европейских «статусных» государств. Именно варвар Клаузевиц, владевший умами западноевропейских военных, выдвинул теорию «интегральной войны» – на уничтожение. На практике такое понимание войны сводится просто к истреблению, к полному порабощению и уничтожению побеждённой нации.

Духовная военная мысль – русская философия войны

Иван Ильин о духовном и воинском служении

«Без свободы – гаснет дух, без духа–вырождается и гибнет свобода.» Иван Ильин.

Теперь уже нет сомнения в том, что русский народ испытал и испытывает настоящую войну, как призыв, – как призыв, ответить на который составляет для него не только правовую обязанность, или моральный долг, но живую духовную потребность. Мы словно проснулись и опомнились, поняли, что над нами стряслось, и почувствовали, как вновь загорелось в душе древнее чувство родины. И вот мы сами, охотно, доброю волею, делаем то, что нужно для победы; мы не нуждаемся в чужом понуждении и сами не заставляем себя служить нелюбимому, постылому делу; мы ждем лишь указаний: что нужно сделать; а сила духовного подъема дает нам желание и энергию.

Что же это за призыв и откуда он? Что зовет нас? Что заставило нас восстать и доброю волею принять на себя бремя великой и напряженной народной войны?

Начав с 90-х прошлого столетия, нас приучали жить «для себя» со страстью к наживе и развлечениям. С детства приучали жить, сосредоточиваясь на непосредственных и «ближайших» интересах небольшого круга людей, незаметно, но прочно свыкаемся со всевозможными перегородками и разделениями, обособляясь и отъединяясь во все стороны, нередко всё с большею настойчивостью, с тем большим увлечением, чем меньше для этого объективных и существенных оснований. Душа наша обрастает целым множеством узаконенных принципов, избавляющих нас от необходимости «отвечать» на призыв, если он «чужой», и отзываться на беду, если она не «наша». Многие ещё живут, не замечая, что это кольцо «нашего» постоянно сужается, и что каждого из нас влечет центростремительная сила отчуждения и самосохранения. Величайшее нравственное и духовное разъединение царит в современном обществе. У всякого своя, особая цель в жизни, свой интерес, отдельный от других; ибо кто же еще, кроме меня, полагает своею главною жизненною целью мое личное устроение и благополучие? Если я сам не буду заботиться о себе всеми силам души, то кто же позаботится так обо мне? Никто, конечно; а если бы нашелся такой человек, то разве не опутал бы он тотчас же мою жизнь требованиями ответного внимания, имеющего вознаградить его за его старания? Кто из нас умеет любить «не для себя»? Чья любовь не подавляет любимого своею требовательностью?

Наши души разъединены именно потому, что каждая занята своей заботой, своею судьбою, своим устроением; и в этом отношении, как и во многих других, своекорыстие семьи и своекорыстие индивидуума суть явления одного порядка. А между тем, при таком положении дел, цели других в общем подобны моей, но не совпадают с ней: каждый – за себя и о себе; каждый «понимает» (в лучшем случае) себя и «не понимает» других; и наши повседневные беседы и обычные споры, в которых каждый слушает только себя и глух для мысли другого, выражают именно эту глубокую разъединенность душ. Каждый ищет своего и живет насторожившись, не доверяя другим, часто бессильный перед «потемками» чужой души. Каждый щедр для себя и «не имеет» для других; и кажется иногда, что скоро доброта сердца истает в людях без остатка.

Как это привычно, как элементарно и общеизвестно; и в то же время как тяжело!.. И так привыкаем мы к этому, что нередко искренно удивляемся самой возможности говорить о другом и видим в этом проявление наивности, или как говорят не состоятельности человека. Современные Нашу молодежь учат гаджеты и блогеры, не мы и не общество, побуждая «легковерную молодежь» относиться серьезно к этому «беспочвенному идеализму»; «большинство» будет по-прежнему ставить все вопросы жизни на «единственно-реальную» почву личного интереса и «трудно» будет тем, которым не удастся примириться с этим «неизбежным» «минимумом» житейской черствости.

И даже «сочувствие» и «солидарность», объединяющие нас на момент или на срок, слишком часто лишены истинного и глубокого значения: временные параллели в личных судьбах и путях у двух своекорыстных людей не могут взрастить семени добра.

Война и жизнь

Война вторглась неожиданно в нашу жизнь и заставила нас думать не о себе и работать не для себя. Она создала возможность взаимного понимания и доверия, она вызвала нас на щедрость и пробудила в нас даже доброту.

Война насильственно вдвинула в наши души один общий предмет; она противопоставила нашему мелкому повседневному «здесь» – некое великое «там» и потрясла нас этим «там» до основания. To, что было «здесь» не исчезло после начала войны, но на ряду с ним выдвинулось что-то новое и, может быть, даже заслонило повседневность. Не каждая душа услышала зов и не от каждой протянулась куда-то нить, но та от которой протянулась, – напряглась и задрожала и связала душу с другими в одном, сразу, далеком и близком «там». Все нити встретились в этом общем пункте и скрепили народ в единство. Все, что «оттуда» стало важным; ибо то, что «там», оказалось родным и дорогим и существенным, и притом как бы при смерти больным. Оно тоже для каждого «мое», но по особому «мое»: такое «мое», что не только мое, но и мое и чужое. Оно – наше; оно – общее. Это пункт, где радость не одинока и где горе разделено, ибо тому, чему я радуюсь, радуются и другие; и то, что тяготит меня, угнетает и других. Оказалось, что все имеют общий предмет любви и забот. Оказалось, что есть пункт, в котором моя любовь, мое волнение, моя боль, мое усилие, горят о том же, о чем горят другие люди, чужие мне. Но, если так, то они мне уже не чужие… И вот тает чуждость и смягчается изолированность людей. В минуты подъема и волнения теряет даже смысл деления на «знакомых» и «незнакомых»: люди, впервые видящие друг друга, уже соединены где-то, в самом важном. У них уже есть знание друг о друге: я знаю, где у другого, «чужого» мне, человека, – боль и радость; на что он надеется и что его беспокоит. И это знание есть взаимное приближение; оно сближает людей и сокращает расстояние между ними: все легче становится найти отклик, сочувствие и совпадение; все легче встретиться и вместе загореться и согреться у одного огня. Возникает взаимное понимание; слагается уверенность друг в друге; создается доверие друг к другу. А доверие есть ключ ко всем замкам души, сковывающим ее входы. Является область, где не нужны эти замки, где можно раскрыться, где нет уже оснований к отъединению. Мы говорим друг с другом о войне и не чувствуем ложного стыда – любить наше общее, вместе радоваться его подъему и его высоте, вместе скорбить об его несовершенствах и неудачах.

Эта открытость душ и их совместное горение смягчает сердца; а смягченные сердца уже стоят на пути к восстановлению отмершей доброты. Люди чувствуют себя как бы ветвями и листьями единого дерева; их корни где-то сплелись; их души тянутся к одной и той же, единой цели. Где-то там – мы одно. Там наше дело, наша беда, наша опасность, наше страдание, наша победа, наше восстание, наше возрождение. И это сознание, что «там» «мы одно», научает людей радоваться тому, что у них единое солнце, единый воздух, единая родина. Там я не отделим от других, от тех, кто огнем любви своей говорит: «я русский». Там нет этого разъединяющего настроения «я, а не другие». Там – мы; мы – русский народ. И для всех нас сообща – там решается один вопрос: о нашем общем деле, о нашем общем духовном достоянии.

Что же это такое, это «там»? И к чему зовет оно нас? И о каком нашем общем достоянии решается здесь вопрос?

Раскрыть это – значит установить духовный смысл войны.

Когда война:«а что там?»

Бывают в жизни народов периоды и времена, когда вся жизнь, – интерес, воля, воображение, мысль и действие, – сосредоточивается вокруг единого пункта. Перед важностью его отходит на второй план все остальное; ибо его значительность, интенсивность и трагичность поглощает чуть ли не все остальные жизненные цели и стремления.

Как во время смертельной болезни нежно любимого человека, душа испытывает в такие периоды какой-то незабываемый гнет. Что бы ни делал человек, чем бы он ни занимался, ко всему присоединяется тревожный гнетущий вопрос: «а что там?» Вся жизнь окрашивается в отношение к этому пункту. Все меняется и сдвигается с его появлением. Как во время землетрясения, люди чувствуют, что колеблются какие-то стихийные основы жизни; что удержать или прекратить эти колебания не в их власти; что в жизнь их вторглось что-то новое, неизвестное; что привычная перспектива жизни и даже ближайшего будущего покрылась неверною тьмою. Как во время урагана, люди чувствуют, что их «между прочим» захватило в огромный круговорот и что отныне жизнь их уже не строится ими, а мнется и комкается хаосом событий. И неизвестно, куда выбросит их и что сделает с ними ураган.

Эта вспыхнувшая стихия не в земле и не в воздухе, а внутри людей, в той сфере, о которой прозвучали некогда тихие слова: «Царство Божие внутрь вас есть»; в той сфере, в которой может раскрыться и осуществиться прекраснейшее на земле, и которая теперь сделалась поприщем тягчайших решений, противоречий и деяний. Что-то перенапряглось в душах людей и оборвалось. Где-то далеко, у людей, располагающих большой властью, исчезла возможность «говорить» и «убеждать»; и уже нет у нас более надежды, что кто-то с кем-то снесется, переговорит и «уговорит». Где-то оказалось чрезмерное упорство, не поддающееся никаким уговорам; где-то оказалось непреодолимое желание поставить на своем. И в результате этого – мы больше не зрители, а участники.

Согласен я или не согласен; готов или не готов – я призванный участник дела. Эхо участие означает, что настал для меня час принять лишения, вероятно, тяжелые физические мучения и, может быть, смерть. Это участие означает, что по внешнему принудительному приказу я должен оставить главное и любимое дело моей жизни, которому я обычно отдаю все мои силы; оставить дорогих мне людей, без которых мне, может быть, трудно прожить и один день – жену, детей, отца и мать, друзей; оставить мое жилище, мои удобства, мои привычки и удовольствия; одеться в непривычную, неудобную, тяжелую одежду и начать жить по чужому приказу; неудобно и мало спать, невкусно есть, может быть, голодать, носить тяжелые вещи, много ходить; переносить непогоду, рискуя здоровьем и жизнью; жит с чужими и чуждыми мне, нелюбимыми людьми; по приказанию стрелять и рубить, ранить и убивать других, незнакомых мне людей; самому подставлять себя под чужие удары и выстрелы; жить так недели и месяцы, может быть, год; наверное, видеть насилие, кровь и смерть; вероятно, получить телесное мучительное повреждение; может быть, стать калекою на всю жизнь; может быть, в мучениях умереть.

Да, именно смерть, возможность личной смерти, ставит перед нами война. ее наступление властно обрывает обеспеченность моей личной жизни, мою безопасность, мое спокойствие за себя. Война как будто говорит мне: «доселе ты жил так, как ты впредь жить не будешь; и, может быть, ты вообще больше не будешь жить». И в большей или меньшей степени этот голос звучит для всех: и для военных, и для запасных, и для их семей, и для врачей, и для пограничного и не пограничного населения. Помимо воли моей, без всякого повода с моей стороны, в моей жизни состоялся какой-то перелом, непоправимая беда: передо мною встало начало конца моей жизни.

И в ответ на это у человека пробуждается инстинктивный протест и желание отклонить от себя эту беду. Угроза смерти и мучений будит в душе инстинкт самосохранения.

Почему я должен обрывать мое жизненное дело и идти на смерть? Разве я ответственен за то, что другие не сумели мирно и полюбовно сговориться? Разве нельзя было не воевать? И почему эта гнетущая и разрушающая мою жизнь повинность падает именно на меня? Почему остаются дома столь многие другие?

И если нет разумного, удовлетворяющего ответа на эти инстинктивные вопросы, то в душе вспыхивает бессильная досада и злоба, жажда забыться it одурманить свое сознание: в народе разыгрывается пьяная мобилизация и погромы запасных; и снова повторяется «глуповская» трагикомедия: толпа ищет виновного и, не найдя его, сбрасывает с раската первого попавшегося. Темный протест нуждается в опьянении и жертве и в результате – вместо духовного подъема воцаряется деморализация.

Здесь впервые обнаруживается, что война есть не только потрясение, но духовное испытание и духовный суд.

«Доселе ты жил так, как ты впредь жить не будешь», – вот голос войны. Но чем же я жил до сих пор?

Всегда, когда человек стоит перед лицом смерти и видит, что будущего нет или что он бессилен перед ним, что он уже не строит его, – он обращается вспять и пересматривает свой жизненный путь. И если это бывает даже при стремительном наступлении смерти, когда прошлое проносится вихрем в угасающем сознании, то война вызывает этот пересмотр с особенной силой и отчетливостью.

Итак, чем я жил до сих пор? Почему, за что я оказываюсь обреченным на смерть? И, пересматривая мою жизнь, я вижу, что мне нет оснований умирать за что-нибудь. За мною нет никакого особенного преступления, которое должно было бы привести меня по закону к смертной казни. Я не совершил ничего особенно дурного. Да и может ли быть такое дурное дело, чтобы человека, совершившего его, следовало лишить навсегда возможности исправить себя и искупить свою вину? Преступник, кто бы он ни был, большее всех нуждается в долгой жизни, полной внутренних, очищающих усилий, труда и борьбы с собою.

И вот, с одной стороны, я не повинен смерти за преступление или в наказание.

Но, с другой стороны, защищать то, чем я жил доселе, рискуя своею жизнью, совершенно не стоит. Если я даже любил свое дело и увлекался им, то все же жизнь всегда будет мне дороже всех дел. Лучше какая-нибудь жизнь, чем ее преждевременный, нежданный, насильственный конец. To дело, которому я посвятил мою жизнь, не сто́ит того, чтобы я защищал его, не останавливаясь даже перед смертельной опасностью.

Но не заключается ли в этом признании приговор моему делу? He значит ли это, что я жил тем, чем вообще жить не сто́ит и не стоило? В самом деле, какая же цена мне и моему делу, если я при первой угрозе готов бросить его, если я при первой опасности обращаюсь в бегство? Если мое дело было правое и святое, то за него сто́ит и умереть; если же его не стоит отстаивать всеми силами, тогда оно есть дело не верное и не стоящее… Тогда им не стоило и жить; и не стоило любить его и отдавать ему все свои силы.

Вот в чем состоит духовный суд, перед которым война ставит человеческую душу. Стоит ли жить тем, чем мы живем; стоит ли служить тому, чему мы служим? Война, как ничто другое, ставит этот вопрос с потрясающей силой и вкладывает в него простой и глубокий ответ: «жить сто́ит только тем, за что сто́ит и умереть». Ибо смысл войны в том, что она зовет каждого восстать и защищать до смерти то, чем он жил доселе, что́ он любил и чему служил. Что бы ты доселе ни делал; чем бы ты ни занимался; чему бы ни служил, – словом, чем бы ты ни жил – умей умереть за то, чем ты жил. Этим война ставит перед человеком начало ответственности: каждый отвечает за то, чем он жил и как он жил.

Какова была твоя жизнь доселе? Что ты любил? О чем старался? Что создал? Чему радовался? О чем мечтал? К чему стремился? Встань и прими это достояние твое, худо оно было или хорошо. И если предмет твоей жизни и содержание твоей жизни были плохи или не стоящи, то зачем же они были плохи и не стоящи? Встань, прими на себя это не стоящее содержание, раз что оно было твое, сумей ответить за него, постоять за него и, если понадобится, умереть за него. Потому что война зовет тебя защищать свободу твоей жизни от насилия поднявшихся врагов-иноземцев. Худо ты жил или хорошо, но идти к врагам в невольники ты не можешь и не должен хотеть. И если ты жил хорошо – ты с бодрою решимостью встанешь на защиту твоей свободы. Но если ты жил плохо, то война заставит тебя защищать свободу твоей дурной жизни; ты имел эту свободу и не замечал ее; пользовался ею, не ценя ее, и пользовался дурно. И вот пришел час для тебя утратить ее совсем или отстоять ее во что бы то ни стало.

Если бы ты знал, что скоро пробьет этот час суда, ты, может быть, жил бы лучше; но теперь он уже пробил и тебе остается одно: воспрянуть, чтобы отстоять свободу, и, отстояв свободу, жить потом иною жизнью. Ты можешь, конечно, убоявшись, не принять на себя этого нового бремени и ответственности и не выдержать этого испытания. Но только человек, который вступит на этот путь, добровольно признает себя рабом: он жил тем, чем не стоило жить, и трусливо бежал от ответственности; он жил, рабствуя своим инстинктивным влечениям и мелким интересам, и испугался первого окрика. Он жил, как раб, и не сумел умереть, как свободный. И народ, который вступит на этот путь, есть народ духовно погибающий: придут иноземцы, покорят его и сделают его духовным невольником, живущим не по своей воле, a по чужой.

Так, война несет людям и народам духовное испытание и духовный суд. И перед лицом этого испытания инстинкт самосохранения зовет человека на путь духовного падения и деградации: сохранить себя, как живую особь, но ради этого признать себя неспособным ответить за себя и свою жизнь. Каждый из нас имеет свой крест, свою плохость и свои качества; и война учит нас брать на себя свой крест и свои дела и отвечать за них, памятуя, что каждый человек, кто бы он ни был и чем бы он не занимался, есть сам творец своей жизни. И если жизнь его плоха, то он сам сделал ее плохою, потому ли, что не видел ее недостатков, или потому, что они ему нравились. От него зависело жить тем, что есть самаго важного в жизни; главным, объективно прекрасным: душою, открытою для добрых чувств, прекрасных образов, истинного знания. И тогда оказалось бы, что ему поистине стоит защищать до самой смерти то, чем он жил; и что смерть в этой борьбе не поразила бы его своею неожиданностью и ненужностью.

Война учит нас всех, – призванных под оружие и не призванных, – жить так, чтобы смерть являлась не постылым и позорным окончанием озлобленного и хищного прозябания; но естественным увенчанием жизни, последним, самым напряженным, творческим актом ее; чтобы действительно каждому стоило защищать дело его жизни хотя бы ценою мучений и смерти. И это простое правило сосредоточивает в себе всю вековую нравственную мудрость человечества. Оно дает преодоление смерти потому, что превращает самую смерть в подлинный акт духовной жизни.

Война учит нас проверять нашу жизнь, ее достоинство, ее качество, ее верность, ее правоту – поставляя ее перед необходимостью защищать дело ее до конца; война учит нас судить и испытывать жизнь – смертью и превращать смерть в высшее жизненное и духовное проявление. Она указывает нам путь героя и требует, чтобы этот путь стал общим, универсальным; и этим она дает разрешение основной жизненной проблемы.

Этот путь необходимо предполагает такую жизнь, при которой отказ от нее был бы не труден человеку. Эта духовная естественность и нравственная незатрудненность в отказе от жизни недоступны тем, кто – сознательно или бессознательно – полагает центр тяжести в своем личном удовлетворении и благополучии. Если в жизни я занят более всего собою, то смерть, ликвидирующая мое эмпирическое существование, повергает меня в растерянность и бледный страх: как отдам я мою жизнь, если моя жизнь есть для меня самое главное? Или, если в жизни я занят более всего моим богатством, то как отдам я мою жизнь: мое имущество перестанет тогда быть моим имуществом. И так во всем: для того, кто в себе и своем полагает главное, смерть никогда не станет актом жизни; смерть всегда будет для него концом его «главного». Смерть всегда останется для него поражением и шикогда не станет победой; ибо умереть, защищая свою жизнь, есть, действительно, поражение: даже в том случае, если человек, умирая, сразил своего недруга, он все же потерял то главное, которое он защищал, – свою жизнь. В самом деле, если он погибает, храбро защищая свою личную жизнь от своего личного врага, напавшего на него в глухом месте, то тяжелое положение его может вызвать в нас сочувствие, а храбрость, проявленная им – наше удивление. Но гибель его останется неудачей его жизненного дела; дело его было смертно, как он сам, и погибло вместе с ним: ибо дело его сводилось к его личному самосохранению. Он пал, не победив. He благоразумнее ли ему было бежать от опасности, спасаясь? Ибо сто́ит ли вообще рисковать своим главным делом, т. е. своею жизнью? He проще ли поставить ее вне опасности, освободить ее от необходимости этой опасной самозащиты?

Именно так слагается настроение дезертира. Дезертир это человек, который жил так, что умирать за свое жизненное содержание ему не стоит, и у которого нет ничего такого, что он любил бы больше себя. Таково душевное состояние человека, который деморализуется немедленно после начала духовного испытания: призыв на войну есть для него начало падения, а не подъема. Восстать на защиту, не опасаясь мучений и не избегая, если нужно, и смерти, поистине может только тот, кто вообще способен любить что-нибудь больше себя. Может быть, нигде это чувство не живет так естественно и цельно, как в душе матери. Мать, когда встает опасность для ее ребенка, защищает его, не помышляя об опасности для себя: ребенок, ее главное, ее любимое, ее выстраданное, дороже ей, чем ее жизнь. Тургенев видел однажды, как птичка бросилась защищать своего птенца от сильнейшего врага, и, потрясенный виденным, записал: «Любовь сильнее смерти и страха смерти; только ею, только любовью держится и движется жизнь». He с тою ли же непосредственностью защищает муж свою жену? И вот так же просто встают люди на защиту своей родины и ее духовного достояния.

Во всех этих порывах одно всегда имеется налицо: горящее чувство, что без этого, защищаемого мною предмета, мне самому нет жизни. Если это погибнет, то я не могу жить; конец этого – есть мой конец. Жизнь станет мне смертью, пустыней, могилой; невыносимым бременем, может быть, духовным разложением. Все лучше, чем это. Все не страшно, только бы этого не случилось. Все перенесу, только бы это спасти. И даже мыслей этих может не быть, а только один огонь чувства.

Если человек, живя так, любит что-нибудь больше себя, – свой народ, или его искусство, или свободу, или хотя бы природу своего отечества (вспомним Карамзина), – тогда в трудах и опасностях он не видит долга или обязанности, он не «приносит жертву», он не знает колебаний. Нет долга, но ость добрая воля, своя охота. Нет жертвы, но свободная легкая отдача себя, и, может быть, даже больше, чем себя: любимых людей (мужа, детей, друзей); и такая отдача не есть «жертва», ибо в жертве всегда остаетея еще жалеющая судорога скупца. Нет колебаний, но целостное, нераздвоенное решение, непосредственное и незаметное. Тогда человек твердо знает и чувствует, что иначе нельзя; что иначе он не может и не хочет; и не может иначе хотеть; и не хочет иначе мочь. Смерть есть конец его, но не его дела. Лучше ему не быть, решает он, чем чтобы воцарился на земле грубый произвол своекорыстных людей, идущих покорить его родину.

Этому учит нас духовный смысл войны: «живи так, чтобы ты при жизни любил нечто высшее более, чем себя». Тогда только ты справишься легко и непосредственно не только с тем духовным испытанием, которое несет тебе война, но и со всяким бременем жизни. Потому что только тогда ты осуществишь в душе твоей состояние истинного, непоколебимого удовлетворения, наполняющего жизнь радостной, творческой легкостью, и в то же время – состояние целостной, нравственной красоты, слагающей духовный образ героя. Об этом свидетельствовали все великие нравственные учителя человечества. Скажи мне, что ты полагаешь самым важным и главным в жизни, и я скажу тебе, кто ты.

Именно на этом пути слагается истинное нравственное добровольчество. Добровольцы, совершая доброе дело, совершают его не потому, что так велит закон государства или к этому понуждает чувство долга, но потому, что они любят свое дело, притом любят его больше себя. Здесь следует разуметь не только военных добровольцев, да и не ко всем к ним это относится; но нравственных, духовных добровольцев в самом широком смысле этого слова, жизненных добровольцев, тех, кто в обычной жизни живет добровольцем добра и духа. Эти люди и в повседневной жизни, даже когда жертвуют, то не «жертвуют», а отдают добровольно, легко и удовлетворенно. Говоря об этом добровольчестве, не следует иметь в виду только войну; нет, война есть только переходная, преходящая эпоха; война есть только одно из явлений народной жизни; жизнь шире войны и больше войны. И не нужно совсем, чтобы все шли добровольцами на войну, потому что из этого не вышло бы ничего, кроме ратной помехи, духовного застоя и экономического разорения. Но война учит нас жить всегда так, чтобы быть готовым встать на s защиту того высшего, которое мы любим больше себя.

Каждый час жизни несет нам повод и возможность стать дезертиром или добровольцем; бежать, спасая себя, или отдать все на защиту. И каждый из нас слагает свою жизнь, как компромисс из дезертирства и добровольчества. Но хуже всего то, что мы так легко прощаем себе это нравственное дезертирство по мелочам. Прощенные мелочи незаметно въедаются в ткань нашей души и разъедают ее; а когда приходить час духовного испытания, то мы можем вдруг оказаться бессильными и безвольными дезертирами в большом.

Правда, живя изо дня в день, мы нередко сами не знаем, какая сильная любовь к родине дремлет в нашей душе. Но неужели в самом деле иноземный враг должен напасть на нашу родину для того, чтобы мы вспомнили о смерти, о любви и о нашем высшем духовном призвании?..

Правда, русский народ не раз доказывал свою способность превратиться из «дезертира по мелочам» в «добровольца великого дела». Но неужели мы способны к этому только в годину бед? Неужели, когда пройдет эта година, мы снова начнем копошиться в мелочах своекорыстного укрывательства?

Пусть же будет так, что́, если мы переживем эту войну, то духовные уроки ее останутся жить в нас навсегда.

Всякая война имеет духовное значение. НЕ всякая война имеет духовное оправдание.

Итак, война имеет духовное значение. И притом всякая война, хотя и не всякая война имеет духовное оправдание.

Духовное значение имеет всякая война, ибо всякая война есть потрясение, испытание и суд для всей жизни народа, который в ней участвует; a следовательно и для ее духовных сил. Однако, если всякая война есть потрясение, испытание и суд для жизни народа, то не всякая война есть правая для того народа, который в ней участвует. Воюя, народ может быть прав и не прав; и война его будет иметь духовное оправдание лишь в том случае, если он прав, воюя.

Духовная оправданность войны определяется темп мотивами, которые побудили народ открыть военные действия, и теми целями, которые он, воюя, имеет в виду и осуществляет. Скажи мне, ради чего ты начал войну и ведешь ее, и я скажу тебе, прав ты или не прав. Эти мотивы и цели бывают обыкновенно ясны и до начала военных действий, и во всяком случае выясняются быстро и отчетливо. Между тем духовное значение войны определяется творческой деятельностью народа во время войны и no окончании ее. Оно определяется тем откликом, тем движением в народе, которое вызывается войною; тем духовным подъемом, который слагается в народе во время войны и после нее. Скажи мне, что вызвала война в твоей душе; скажи мне, как ты воевал, и что извлек ты из трудов и страданий войны, и я скажу тебе о том, каково было ее духовное значение в твоей жизни.

Понятно, что духовное значение и духовное оправдание могут находиться в самом различном соотношении. Так, народ может быть прав, вступая в войну, если, например, на него совершают, по-видимому, ничем с его стороны не вызванное нападение; но испытания своего он может в ней не выдержать, обнаруживая духовное оскудение или неспособность восстать на защиту своего духовного достояния; или же превращая войну в мародерство и сам впадая в озверение; или, наконец, обнаруживая неспособность творчески справиться с военным потрясением, его уроками и последствиями. Напротив, народ может быть не прав по тем мотивам и целям, которые привели его к войне; но зато обнаружить в войне огромную любовь к родине, истинное самопожертвование, или же способность творчески справиться с военным потрясением, его уроками и последствиями.

Понятно также, что каждая война требует особого рассмотрения с этих двух точек зрения и что притом положение каждого народа должно быть рассмотрено особо. В качестве общего закона здесь можно установить лишь то, что духовно живой, духовно сильный и творческий народ растет и возрождается и после тех войн, в которых он потерпел ратную неудачу: так было с Россией после крымской и японской войн, с Германией после наполеоновских войн. И в качестве общего правила можно установить, что каждому народу следует желать, чтобы война имела для него максимальное духовное значение, т. е. чтобы она вызвала расцвет его лучших духовных сил, от которых питаются и должны питаться все последующие поколения и другие народы.

И еще одно несомненно: какова бы ни была война и каковы бы ни были ее духовные последствия, ей всегда гарантирован известный минимум духовного значения. От нас зависит превратить этот дающийся нам минимум – в максимум. И для этого нам надлежит помнить ежечасно: мы еще творим эту войну, и в этом творчестве ни одно усилие, ни один порыв, ни одно живое искреннее слово не пропадает даром. И если перед нами сейчас встает вопрос, справимся ли мы духовно с этою войною, то попытаемся прежде всего отдать себе отчет в том, что такое война, как явление народной жизни; какие цели и какие мотивы могут сделать войну духовно оправданной, и наконец, каково наше положение в настоящей войне. И тогда только мы найдем путь к осознанию встающих перед нами духовно творческих заданий. В осознании их залог нашей духовной победы.

Мы установили духовный смысл войны, как испытания и суда над жизнью людей и народов. Война учит нас жить, любя нечто высшее, такое за что стоило бы и умереть; любить его больше, чем себя, и доброю волею становиться на его защиту. Но все ли заслуживает такой любви и такой защиты? И, если не все, то что же именно? И против чего воздвигает угрозу война, подобная той, которую мы теперь переживаем?

В жизни народа, как и в жизни отдельных людей, бывают эпохи, когда он видит себя лицом к лицу с некоей внешней силой. Эта сила, развиваясь по своим внутренним законам, осуществляя свою природу, властно решает вопрос о бытии и жизни народа; решает, как сильный о слабом, творя свою силѵ и не спрашивая слабого об его согласии; решает от себя и помимо него: быть ему или не быть? Такую эпоху народ переживает каждый раз, как перед ним реально (т. е. не только в отвлеченной возможности) встает практический (т. е. призывающий не к размышлению только, а к действию) вопрос: будет ли он и впредь существовать, как духовно живой и духовно творящий народ, или же перед ним начало разложения, пассивности и гибели?

Такую эпоху народ переживает не только в войне. Кроме войны, на ряду с нею, есть еще целый ряд событий и обстоятельств, которые ставят народ перед тем же вопросом о жизни и смерти, о расцвете его духовных сил или начинающемся угасании их. В такую эпоху народ вступает каждый раз, как слагаются условия, угрожающие общему народному духовному достоянию.

В чем же состоит это достояние? И что значит: «духовное достижение»? И какие же условия могут угрожать ему?

Условимся называть «душою» весь поток наших внутренних переживаний, во веем его объеме и разнообразии. Душа – это вся совокупность того, что происходит в нашем «сознании», а равно ни в нашем «бессознательном», на протяжении всей нашей жизни: это наши чувства, болевые ощущения, приятные и неприятные состояния, воспоминания и забвения, впечатления и помыслы, проносящиеся в нас мимолетно, а также деловые соображения и заботы, приковывающие нас к себе надолго. Если мы будем называть все это «душою», то «духом» мы назовем душу только тогда, когда она живет своими главными силами и глубокими слоями, устремляясь к тому, что человек признает высшим и безусловным благом. Следовательно, «дух» это прежде всего то, что значительно в душе. Это «значительное» слишком часто не совпадает с тем, что имеет «субъективное значение» для того или другого отдельного человека; мы нередко интересуемся неважными и неглавными делами в жизни, влечемся к тому, что нам «приятно», приковываемся ко второстепенным подробностям, дорожим интимными пустяками, любим то, что не заслуживает ни любви ни признания. Замечательно, что в таких случаях и чувство наше становится обыкновенно маленьким и слабым: легко угасает и не зажигает душу красотою и героическим порывом; когда же вспыхивает сильнее и принимает форму страсти, то увлекает душу в смешные и жалкие положения, или, в худшем случае, приводит человека к неистовым, озлобленным и жестоким, слепым и несчастным поступкам.

В отличие от того, что имеет только «субъективное значение», есть на свете и такое, что имеет объективное значение. И вот, когда человек живет духовной жизнью, то он испытывает нечто, как самое лучшее и высшее; не как для него только наиболее удобное и приемлемое, приятное (от прияти, принять); но как объективно важнейшее, как действительно самое главное, как значительное в последнем измерении; оно остается самым важным даже и в том случае, если многие или все люди отвернутся от него, отвергнут его и откажут ему в своем признании: потому что не человеческим избранием определяется достоинство предмета, но истинным внутренним качеством его, верностью и совершенством его перед лицом Божиим. Когда человек живет духовною жизнью, то это «важнейшее» становится и для него, в него жизни именно в силу своего внутреннего достоинства перед лицом Божиим, – предметом любви и радости. Душа, побежденная объективным качеством предмета, тянется к нему, как к солнцу, сердцем, волею и помышлением; и бескорыстно радуется этому предмету и его качеству, предчувствуя в нем и достигая через него сама высших граней, доступных человеку. Душа посвящает себя этому предмету; она творит его в жизни, осуществляет и раскрывает его, зная, что только ради этого творчества людям и стоит вообще жить на свете.

Все, что люди сделают на земле в таком духовном устремлении, – даже если они при этом добросовестно заблуждаются, – все это получает духовное значение и духовную ценность. Человеку не дано сразу познать истину, создать красоту и осуществить в себе добрую волю; ему суждено пройти долгий путь уклонений и заблуждений, выстрадать глубину падений и отчаяния. Но все эти ступени, по которым совершается духовное восхождение человека, и точно так же все то в природе вещей, что ведет к расцвету на земле красоты, истинного знания и добра, являясь или прообразом или необходимою основою высших достижений – все это слагает вкупе духовное достояние и духовное богатство человечества.

Согласно этому, духовным достоянием, которое действительно стоит защищать всеми силами, как высшее благо, следует признать: во-первых, все τα, что создано человечеством и в частности данным народом в его духовном устремлении – его науку, его философию, его религию, его музыку, его живопись, его литературу, его театр, его песню, его архитектуру. Во-вторых, все те живые силы, которые создают эти богатства, или могут создавать их и создавали бы при другом, более совершенном устройстве жизни: и прежде всего жизнь каждого отдельного человека, как возможность своеобразного отражения и выражения духовной высоты; и особенно – личную жизнь национального гения, как уже осуществившееся чудесное выражение духовного полета. Наконец все те основные и необходимые жизненные условия и формы, вне которых гибнет или не расцветает духовная жизнь народа: это – свобода жизни, искания и созидания, т. е. экономическая, политическая и церковная неестественность в личном, групповом, национальном и государственном самоопределении. Чтобы жить прекрасно, надо жить свободно: человек не должен притеснять человека. Чтобы жит прекрасно и свободно, народ не должен прозябать впроголодь или платить за пропитание неотрывным, целодневным, изнуряющим трудом.

Все это – духовные блага, духовное достояние народа. В этом объято вое то, без чего жизнь людей на земле не может стать достойной и прекрасной: то, что́ творится в духовном устремлении; те, кто творит явление духа, и та основа жизни, на которой слагается и вырастает духовное явление. Из этого достояния не должна быть изъята и так называемая «материальная культура». Пусть люди, пренебрегающие душою и не ведающие духа, предаются служению ей, как якобы самостоятельной ценности, и живут в слепоте к ее духовному назначению; они осуществляют хозяйство ради хозяйства, накапливают богатство ради богатства, развивают технику ради технического развития, предпринимают вооружения ради того, чтобы лучше вооружиться; они слепнут постепенно, застревая во вторичном и служебном, в средствах, принимая элементарную и материальную основу прекрасной жизни за самоё прекрасную жизнь; и только величайшие кризисы и потрясения, – экономические, политические и военные, – в которые их неизбежно вовлекает их слепая работа, способны хоть на миг пробудить их и напомнить им о высшем назначении человека.

И вот тогда, когда народ сознает свое общее достояние, и умеет любить его, и когда совершается событие, угрожающее этому духовному достоянию, его бытию и росту, – тогда он внемлет призыву: встань и смотри, что угрожает твоему духовному достоянию и что надлежит тебе делать?

Таковы все события, допускающие и требующие творческого ответа со стороны народа, усилий и борьбы. Уже тогда, когда близится голод или черная смерть, и мор грозит унести несметные народные силы; или когда стихия огня или воды грозит истребить жизнь и жилища и иное богатство народное, – лучшие силы нации идут на борьбу с бедою и полагают свою жизнь ради предотвращения худших зол и бед.

Но несравненно глубже потрясение и одухотвореннее призыв тогда, когда опасность грозит не элементарной основе духа, а зрелому явлению его.

Таков прежде всего момент, когда из жизни уходит гений. Невидные, часто ускользающие от душевного внимания, но творческие, драгоценные духовные нити связуют нашу жизнь с жизнью национального гения. Жизнь такого человека составляет поистине духовное достояние его народа и смерть его испытывается нередко, как внезапное общее оскудение; потому что мы все связаны им и в нем вбедино; мы все связаны через него с откровением духовным. Еще на смерть Пушкина Россия недоуменно молчала и горе Лермонтова и горе Гоголя было одиноко. Но уже кончину Достоевского многие испытали, как стрясшуюся надо всеми нами беду. Толстой как бы нес на себе бремя нашей совести; и уход его мы испытали, как удвоение нашей моральной ответетвенности; тогда вставал перед нами вопрос: как будем мы жить без его зова? справимся ли с удвоенным бременем? сумеем ли поддержать в себе и в жизни нашей огонь его нравственного горения? чем засвидетельствовать нам, что мы действительно хотим быть достойными его, что дело его жизни мы признаём воистину нашим общим делом?

Таков далее момент, когда гибнут – по несчастию или по злому умыслу – создания народного искусства, предстоящие в виде хрупких, сгораемых, незаменимых по своей форме и по своему духовному содержанию вещей. Единственные в своем роде, неповторимые и не восстановимые, эти создания живописи, скульптуры и архитектуры переживаются нами, как дар особого счастия, как сосредоточенное выражение того лучшего в нас, что не есть уже человеческое, но божественное, что есть выстраданный и постигнутый нашим народом вкупе лик Божества. Это изображение божественного в материи является уже общечеловеческим достоянием и истребление произведений искусства, созданных нашим народом, может испытываться нами поэтому не только как насилие и несправедливость, причиненные нам, но как прямой ущерб, понесенный всею духовною жизнью человечества.

Таков далее момент и таковы целые эпохи, когда происходит подавление свободной, научной и религиозной очевидности, идущее от косной догмы и корыстной силы. Во все времена и у всех народов гибнет лучшее духовное достояние, когда истинные ученые, бескорыстно ищущие знания, преследуются и сожигаются, как колдуны, или изгоняются, обвиненные, подобно Сократу, в «пагубном влиянии на молодежь»; когда против еретиков идут крестовые походы, а Джиордано Бруно и Гуос всходят на костер; когда от лица науки и философии говорят льстец и демагог, или гибнут, как в Лувене, целые гнезда научной жизни. Тогда на святом месте воцаряется запустение и возникающее отсюда духовное разложение, гораздо страшнее, чем разрушение здания или сожжение книгохранилища.

Таковы далее те эпохи, когда обычный уклад жизни народов, всегда остающийся далеким от справедливости, принимает совершенно уродливые формы и одна группа или класс людей получает возможность осуществлять принудительно по отношению к остальным людям свой узкий групповой интерес. Сколько раз история была свидетельницей того, как вставала и осуществлялась угроза естественным правам личной свободы; как политическое и экономическое преобладание увлекало преобладающую группу на путь полного подавления обездоленных групп; как люди, принадлежащие к господствующей нации, видели в угнетении привходящих национальностей свое истинное назначение и не останавливались ни перед какими, даже самыми отвратительными, средствами. Тогда общественная жизнь переполняется чувствами страха, подозрения и презрения, и встает опасность полного вырождения ее: кажется еще немного и души разорвутся от бессильного озлобления и погибнут последние остатки доброты в стихийном порыве неправой злобы и правого негодования.

Таковы, наконец, те эпохи, когда один народ совершает нападение на другой, ради подчинения и своекорыстного угнетения. Пережить такое нападение выпало на долю России в наши дни.

И вот история свидетельствует о том, что и творчески и духовно живые народы умели достойно реагировать на все эти опасности и угрозы, особенно, если они касались осознанного и любимого народом зрелого духовного достояния. Такой народ отвечает на духовное бедствие – духовной активностью, напряженною героическою борьбою. Он отвечает на стихийное бедствие – организованной самопомощью; на смерть гения – порывом к духовному самоуглублению и очищению; на подавление религиозной очевидности – реформацией; на борьбу со свободною наукой – открытым исповеданием истины; на несправедливый гнет – политическою самоорганизацией; а на внешнее нападение – народною войною.

«Публичная идеология» войны.

Беcспорно, такую эпоху народ переживает не в каждой войне. He всякая война имеет такое (духовное оправдание, хотя каждая воюющая сторона старается изобразить свое дело, как духовно оправданное. Это стремление обнаруживается в наш век больше, чем когда-нибудь. И вот мы видим, как слагается так называемая «публичная идеология» войны, которая имеет свою практическую задачу и нередко осуществляет ее даже в том случае, если вся она насквозь фальшива и искусственна. Но именно поэтому ее необходимо отличать от подлинных духовных целей войны. Публичная идеология есть нередко не что иное, как идейный дурман, потребный воюющему для поддержания в себе воинственного самочувствия. Напротив, истинные духовные мотивы войны не могут быть выдуманы искусственно; они нередко лишь смутно чувствуются народом; они нередко живут на ряду с публичной идеологией, утверждая свою независимость и свою жизненную силу, т. е. свою способность направлять деятельность людей.

Народная совесть, не обманутая ложью и не затемненная «публичной идеологией», решает, нередко с поразительной безошибочностью, вопрос о духовной оправданности войны. Она ставит этот вопрос так: что будет с нашим духовным ростом, и, далее, шире, что будет с духовным развитием человечества вообще, если не мы победим в этой войне? И прежде всего: останемся ли мы свободно живущим и духовно творящим, духовно самобытным народом? И еще недавно, в японскую войну, мы говорили: да, останемся; война эта не грозит нашему духовному достоянию; нельзя воевать просто из-за территории или из-за сомнительного рынка. И война та не стала народною войною.

А теперь мы говорим: нет, не останемся. Германия идет на нас, презирая наши духовные силы; она идет принудительно навязать нам штамп своей культуры, как в ее здоровых, так и в ее больных частях, безразлично; она идет превратить нас в свой покорный и выгодный рынок; она видит в нас варваров, «русские орды», которые должны, в благодарность за благодеяния принудительного цивилизования, предоставить себя (хотя бы из простого приличия, если не из чувства благодарности) – для экономической эксплуатации. Германия идет на нас, открыто признавая, что «сильный всегда прав», и что народы, у которых техническая и политическая сторона жизни развита недостаточно, суть дикие народы, предназначенные нести на своих плечах народ более преуспевший в своем жизненном устройстве. Она идет отсечь от нас живые члены нашего духовного славянского единства и водворить в русской жизни те начала, слепая рабога когорых вовлекла ее самоё в столь глубокое потрясение и кризис.

Осознав все это, мы увидели в этом нападении тяжелую угрозу всему нашему духовному достоянию и встали на защиту нашей свободы и самобытности. Только мы сами, и никто другой за нас или вместо нас, только мы сами, свободным самостоятельным духовным трудом можем выбрать из немецкой культуры то, что в ней общечеловечно, глубоко или хотя бы просто здорово, от того, что в ней разложилось, отцвело или омертвело; только мы сами можем, отбросив второе, свободно, творчески усвоить себе первое, оставаясь независимой и великой нацией. И русский народ доказал уже свою способность признавать духовные достижения других народов и учиться у них тому, что у них есть лучшего.

Как это просто и понятно: нельзя дать себя поработить; нельзя дать превратить себя в средство для хозяйственного процветания другого народа. Духовный рост немыслим в условиях принудительности и порабощения. Эту элементарную, великую аксиому мы все признали и восстали. И война эта, воистину духовно оправданная война, стала войною народною.

После всего сказанного нетрудно признать, что всякая оправданная война есть духовно оборонительная.

Здесь, как и во многих других случаях, философия вкладывает особый смысл в обиходный или специальный термин. Обычно отличают наступательную войну от оборонительной в зависимости от того, кто первый объявил войну, или кому принадлежит инициатива на ратном поле, или кому удалось перенести столкновения на вражескую территорию. Мы же называем оборонительною ту войну, в которой опасность грозит духовному достоянию обороняющегося народа и народ этот поднимается на его защиту. Это есть духовная оборона и перед этою основною сущностью войны оказывается второстепенным, кто именно объявил войну, занял ли кто-нибудь чужую территорию и т. д. Эта духовная оборона может даже при случае получить характер явного нападения. Так, войны с Наполеоном в 1813–1815 годах имели характер нападения, но были по существу оборонительные войны, хотя союзники прошли через Европу и вступили в Париж. Точно так же война 1877 года за освобождение славян была войною оборонительною, хотя русские войска дошли почти до Константинополя. Подобно этому настоящая война наша с Германией есть война духовно-оборонительная и останется ею даже в том случае, если русские войска войдут в центр Германии и если мир присоединит к России польские и славянские земли. Потому что великий народ, обороняясь, заставляет прежде всего признать свою самобытность, заставляет противника покончить со всеми этими недостойными разговорами о мнимом варварстве, заставляет отныне уважать себя и видеть в себе равного, хотя по возрасту и младшего брата в духовной семье великих народов. Обороняясь, он утверждает свое неотъемлемое право на свободный рост и духовную независимость; он собирает в этой борьбе свои племена и ответвления, и полагает основание свободному и равному общению между народами. Так, настоящая война должна повести к тому, чтобы все иностранцы и главное немцы рассмотрели, наконец, духовную самостоятельность и духовную глубину. России, ее духовную силу и значительность. Эта самобытность никогда не мешала нам учиться у других народов, и не помешает этому и впредь; но «учение» это должно оставаться всегда делом нашего внутреннего и самостоятельного труда, не заслуживающего ни в каком отношении и ни с чьей стороны презрения. И после этой войны наши враги и наши союзники поймут, что им следует изучать прежде всего русский язык с тем вниманием и с тою любовью, с какими мы изучаем их языки. Потому что русский язык есть язык Пушкина и Лермонтова, язык Державина и Тютчева, Гоголя и Грибоедова, язык Толстого и Достоевского; язык нашей науки, нашей церкви, нашего театра и нашего философского искания.

И вот теперь, если сказать, что война имеет духовную природу и духовный смысл, то это не должно показаться неожиданным. Война есть прежде всего явление народной жизни; а жизнь народа имеет духовный смысл, определяющийся единым и высшим назначением человека. Война есть совместное, совокупное деяние людей, сознательное, напряженное творческое дело огромного множества сотрудников. В этом творчестве участвует весь воюющий, и тело его, и душа, т. е. и сознание, и чувство, и мысль, и воля, и воображение, и то бессознательное, расстройство которого приводит к нам с передовых позиций душевно больных воинов. И прежде всего, и главнее всего война есть дело воли, подчиняющей себе воображение и чувство, извлекающей из тела и души максимум усилий и стойкости.

Все то, чем человек в обычное время любит благородство и презирает низость; радуется красоте и страдает от уродства; мыслит в познании и рвется к лучшему; сомневается и верует, – все эти силы души и духа оказываются вовлеченными в войну. Война есть деяние не только тела, но и души; не только тела и души, но и духа. Война не есть чисто физическая или физиологическая борьба вооруженных масс; она есть, как это ни странно на первый взгляд, общение людей, хотя и с резко и неравномерно распределенным «содействием» и «противодействием». Война, подобно спортивной борьбе, пешеходному путешествию, физическому труду, есть порождение телесного «могу», вызываемого и руководимого душевным «хочу», «понимаю», «чувствую». Это телесное «могу» имеет, конечно, свои пределы; но пределы эти подлежат огромному расширению и чуть ли не упразднению под давлением духовно живущей воли.

В войне сталкивается именно воля с волей, дисциплина с дисциплиной и это одно вовлекает в нее все духовные силы человека. Страшна и непобедима армия, решившая победить; деморализация армии есть именно разложение ее воли и решимости. Но воля, питающаяся из духовного подъема, не поддается разложению; ибо акт души именно тогда стоит на своей жизненной и творческой высоте, когда он есть акт духа. Для того-то и служит публичная идеология, пытающаяся оправдать войну; ибо армия, чувствующая себя духовно и нравственно неправой, катится по наклонной плоскости вниз. Душа, именно как дух, есть полновластный руководитель всего человека и его действий. Доказывать этого не стоит; достаточно просто указать на исторические примеры: на Муция Сцеволу, на христианских мучеников, на крестовый поход детей, на пытки, вынесенные Кампанеллою, на судьбу всех идейных мучеников и заключенных, – на все те реальные явления, когда тело, насыщенное одухотворенною душою, возносило человека к победе в непосильной борьбе. И в этом сокрыт для нас новый и глубокий урок войны.

Теперь нам не нужно уже доказывать, что каждый народ воюет именно так, как он жил до сих пор. Война, как духовное испытание, развертывает и в армии и в населении, оставшемся иа местах, именно тот дух, который выношен народом в мирное время. В современной войне, оперирующей огромными массами мирного, так называемого «запасного» населения, эта связь становится особенно понятной. Каждый народ вносит в свою войну те нравы, те обычаи, то представление о добре и зле, то правосознание, ту доброту и то озлобление, ту способность к состраданию и самопожертвованию, которые он взрастил в себе у своих очагов. Момент напряженной борьбы обостряет и проявляет духовный уклад народной жизни и обнажает с неумолимою силою духовные и нравственные недочеты народной души. Каждый народ может и должен осознать в недостатках своей военной организации и своего воинского духа – пороки своей жизни, найти в себе их корни и обратить свою духовную энергию по окончании войны на излечение этих больных корней.

Кадры армии суть не что иное, как живые куски народного состава и эта связь оказывается тесною и прочною до последней степени, когда вспыхивает народная война.

Народная война есть совокупное духовное напряжение всей нации, направленное к победе над тою силою, которая стала на пути духовного роста народа. В такой войне неминуемо отходит на второй план юридическое деление народа на «комбаттантов» и «не-комбаттантов». Международное право делит так население воюющей страны, признавая комбаттантами тех, кто открыто, с разрешения главного командования носит оружие. В народной войне это различие теряет свою реальную важность, потому что отношение человека к войне определяется более существенным, из глубины идущим подъемом духа. В народной войне, которая является скрытою формою или началом партизанской войны, воюющим оказывается как носящий оружие, так и не носящий его. Всякий, кто участвует в этом совместном духовном направлении воли, мысли, чувства и действия, ведущем к общему и единому результату, именуемому победою, – всякий является духовным воином. Все граждане, творчески горящие о войне – все воюют; все подъемлют бремя этой единой великой борьбы, каждый на своем месте, по-своему, в своей доле, определенной, помимо закона, еще и добровольно. Дающие, организующие, лечащие, пишущие, говорящие и даже те, кто, лишенные почему-нибудь возможности помогать словом и делом, просто печалятся о стрясшейся беде и радуются удаче, – все воюют. И, если война есть бедствие, то все, творчески горящие о войне, – все участвуют в этом бедствии. И, если война, как организованное убиение, есть вина и жестокость, а как духовный порыв и самопожертвование, – подвиг, то все эти люди разделяют эту вину, и жестокость, и подвиг.

Такая война является поистине духовно творческим процессом в жизни народа. В ней дух народа становится духом армии; а дух армии питается из единого всенародного порыва. Солдат, носящий оружие является вооруженным воином; a мирные граждане становятся невооруженным воинством. В такой войне призыв под оружие меняет лишь способ участия и степень участия в войне. В такой войне воевать не значит сражаться; но сражаться – значит воевать в духе и ради духа. Тогда сражение получает значение духовного подвига; а война захватывает всю душу и весь дух народа. Война получает значение всеобщего духовного пожара и нет сил, которые могли бы победить такой народ.

Такая война с силой, подчас неожиданной, заставляет человека почувствовать и признать, что его «я», весь его внутренний мир, существует на свете только в качестве живого члена народа, единой живой нации, этого большого, растянувшегося во времени и с виду разбросанного в пространстве «мы». Каждый из нас незаметно с раннего детства впитывает и уже впитал в себя элементы того характера, той добродетели, той красоты, того мироощущения, того чувства Бога, которые уже осуществлены и еще осуществляются нашим народом сообща. И часто мы забываем о том, на чем мы стоим, из чего мы состоим, чем проникнуты,–· ту духовную основу, на которой каждый из нас вышивает своею жизнью новый, еще никогда не бывший, своеобразный узор; забываем потому, что сосредоточиваемся на наших личных особенностях, на том, в чем мы не похожи на других, на тех индивидуальных отличиях в нравах и в судьбе, в которых утверждается наше «я» и его жизнь.

И вот война есть тот час, в который обособившееся в этих отличиях «я» испытывает, мало сказать: свою связь, – свое тождество, свое постоянное, непрекращающееся совпадение с элементами общего народного духа. В такие минуты, человек потрясенный и духовно раненый, испытывает с необычайной силой, что он немыслим и невозможен без своей родины, т. е. без вскормившей его духовной жизни его народа. Каждый из нас чувствует, что поток, в котором он всю жизнь плыл и будет плыть до смерти, есть поток русской жизни; что дом его, в котором он живет духовно, сложен из камня нашей России; что огонь, от которого загорелась его жизнь, был русский огонь и погаснет он, как русский. Конечно, тело «мое» и душа «моя» могут жить и вдали от родины; это испытали мы все, бывшие за границей. Но дух, оторвавшись, прекратится так, как умирает отсеченный член организма. Именно эту связь имели в виду Аристотель и Гегель, когда говорили, что без народного духа реально невозможен личный дух.

И когда война ставит под угрозу это единое, вскормившее нас всех лоно, то душа каждого из нас слышит вопрос: если это тебе не важно, то что же тебе вообще важно и дорого на свете? если это не уводит тебя из узких и душных сфер лично мелочного житейского кропания, то что же вообще может увести тебя? и если мы этого не защищаем, то что же мы такое?

В самом деле, что мы без Пушкина, Гоголя, Достоевского и Толстого? без Глинки, без Мусоргского и Врубеля? без нашего старообрядчества и сектантства, без нашего храмового зодчества, без бывшего русского старчества, без русской былины и песни, без Петра Великого и Бакунина, без Ломоносова, без нашей героической и бескорыстной науки? И если мы этого не защищаем в общем и напряженном духовном подъеме, то, может быть, нам вообще лучше не быть вовсе? Потому что древесный лист, безучастный к удару дровосека по стволу дерева, свершил свою судьбу и нашел свой конец: он скоро высохнет и упадет мертвый.

В такое время естественно отложить или отодвинуть на второй план все узколичные дела и интересы. Но тем сильнее должен разгораться духовный подъем.

Духовный подъем ест то настроение души, когда она энергично и сознательно направляет свои силы на творческое осуществление безусловного и конечного блага; когда человек начинает жить высшим и лучшим, что ему доступно на этом свете – истинным знанием, создаваемой красотою, доброю и благородною волею. У этих источников и только у них душа почерпает, всегда почерпала и всегда будет почерпать непобедимость в борьбе: когда она с силою духовной очевидности знает истинную цель своей жизни; с силою духовного чувства любит то, за что борется; с силою духовного стремления желает осуществления своей цели; и с силою духовного верования убеждена в неминуемой победе благого и правого дела.

Нет и не может быть такой эпохи, когда духовное напряжение было бы несвоевременным или излишним. Нет такого момента в жизни человека и не может быть; и наша задача не только в том, чтобы кормить и греть и лечить сражающихся; но, делая это, гореть с ними и за них духом. И когда мы видим, что русский солдат молится перед боем; и когда мы вспоминаем, как горели духом в эпохи войн Макиавелли, Фихте и Гегель, Бетховен и Ницше, Достоевский и Толстой; и когда мы вспоминаем профессоров парижской коммуны, работавших полдня в своих лабораториях, a потом шедших на бастионы, – то мы знаем, что эго явления одного и того же порядка. И потому мы можем сказать: если в воюющей стране воцарится упадок духа, прекратится наука и философия, умолкнет искусство, угаснет нравственное и религиозное искание, то страна эта станет на краю поражения. Ибо дух армии таков, каков духовный подъем среди ее народа. Свободное, углубленное искание истины, добра и красоты должны не прекратиться среди народа, вовлеченного в войну, но разгореться еще ярче.

Великий народ, т. е. всякий духовно творческий народ только и может и должен воевать, оставаясь на духовном уровне. Такой народ не может и не должен и не смеет мириться с тем, что война станет для него духовным падением. Война есть для него духовный подъем, в котором он не только остается верен себе и своему уровню, но поднимается еще выше, почерпая силу в своей правоте и во всенародности своего порыва.

В такой войне мало воевать; необходимо воевать, оставаясь на духовной высоте. Пусть же будет воинственный подъем, но не озлобление и не ненависть и не уличные погромы; пусть будет личное бесстрашие, но не презрение к врагу, к его храбрости и его подъему; пусть будет искусное обезврежение врага, но не месть и не жестокость и не корыстная травля; пусть будет обдуманность и осторожность, но не низменная хитрость и не система национального шпионства. В такой войне мало и победить: ратная победа не должна стать для нас духовным падением, как это случилось с Германией после 1870 года. Победа не должна вызвать в нас самоуверенность и самодовольство, гордость и национальное самопревознесение; она не должна вызвать ,в нас нелепую и чудовищную уверенность в том, что мы – единственный «избранный» народ, высший и лучший из всех существовавших, что к нам «переходит» теперь «гегемония» и руководительство всеми другими народами; она не должна пробудить в нас хищные инстинкты и мстительные чувства и увлечь нас на путь политического и тем более духовного подавления нашего врага; она не должна привести нас к культу силы и милитаризма. И особенно мы должны быть свободны от внезапно наступающей слепоты к тем духовным достижениям, которые или уже осуществлены нашими нынешними врагами в прошлом или еще могут быть ими созданы в будущем, когда военная буря отрезвит их самодовольство и пробудит в них древнюю глубину их духа. Да не уподобимся же мы тем скверным школьникам, которые с тем большей разнузданностью рады надругаться над тенью учителя, с чем большею покорностью они подражали ему доселе.

И вот, если мы пойдем к победе на этом уровне, то победа наша будет действительной, истинной победой. Ибо она будет победою сразу над врагом и над собою. Вспомним и не забудем, что жизнь России не кончается этою войною, а, может быть, только начинается; что нам предстоят еще впереди горы напряженного, самоотверженного труда над нашим внутренним устроением; что нельзя сводить все задачи России к ратному напряжению ближайших месяцев и ограничивать ее жизненные перспективы этою войною. Необходимо все время помнить, что война есть этап не только во внешней истории, но и во внутренней жизни России; что она не есть эпизодическое событие, вдвинувшееся механически между прошлым и будущим; что победа может быть добыта только в результате духовного подъема и духовного напряжения живых внутренних сил России. А этот подъем есть уже сам по себе начало нашего возрождения.

Этот духовный подъем необходим сам по себе, а не только для победы. Он есть уже достижение и преодоление; он есть безусловная ценность. А победа армии будет его неизбежным результатом, его необходимым и естественным плодом. Ратная победа, без духовного подъема, будет поражением, а духовный подъем, создавшийся и удержавшийся на должной высоте, исключает всякое поражение. Он повлечет за собою не только ратную победу, но и другие, непредвидимые, неоценимые заранее достижения.

И, веря в это со всею силою предметного видения, мы можем сказать: пусть же наша армия будет действительным, истинным авангардом нашей великой России, ее грядущего возрождения и духовного расцвета.

Источник: Духовный смысл войны / И.А. Ильин. – Москва : Тип. Т-ва И.Д. Сытина, 1915. – 48 с. (Война и культура).

Духовная основа воинского служения

Вопросы о духовном возвращении на Родину, о России, ее культуре и ее будущем прямо связаны с волевой готовностью служения. Высшее, совершенное и родное защищают словом, делом и мечом. Проблема национально-культурной идентичности переходит по существу в проблему духовно-нравственного состояния армии и предстает как вопрос об этике воинского служения, о нравственной основе истинной воинской идентичности.

Чью армию я считаю своей – такова моя идентичность. Вот как И.А. Ильин советовал вселять в юные души образ армии: «Армия есть сосредоточенная волевая сила моего государства, оплот моей родины; воплощенная храбрость моего народа, организация чести, самоотверженности и служения – вот чувство, которое должно быть передано ребенку его национальным воспитателем. Ребенок должен научиться переживать успех своей национальной армии как свой личный успех; его сердце должно сжиматься от ее неудачи; ее вожди должны быть его героями; ее знамена – его святынею. Сердце человека вообще принадлежит той стране и той нации, чью армию он считает своею. Дух воина, стоящего на страже правопорядка внутри страны и на страже родины в ее внешних отношениях, отнюдь не есть дух “реакции”, “насилия” и “шовинизма”, как думают иные даже до сего дня. Без армии, стоящей духовно и профессионально на надлежащей высоте, – родина останется без обороны, государство распадется и нация сойдет с лица земли. Преподавать ребенку иное понимание, значит содействовать этому распаду и исчезновению» .

Это «интеллигенция», ориентированная на ценности и стандарты Запада, продолжает свою традицию: средствами массовой информации глумится над величием воинского духа, честью армии России, особенного советского периода. Российская армия нуждается в философии воинского служения.

В конце 2009 года в СМИ обсуждался вопрос о допустимости смертной казни в России. Суждения были противоположными. Сторонники смертной казни обосновывали свою позицию тем, что особо опасные преступники угрожают безопасности общества, и что крайним злодеяниям надо противопоставить не только закон, но и меч правосудия, отмена же смертной казни будет способствовать еще б;льшим преступлениям. Оппоненты приводили ряд аргументов. Во-первых, ссылались на религию: Бог дал жизнь человеку, и не нам, людям, отнимать жизнь у преступника; во-вторых, сторонники смертной казни исходят из древнего чувства мести «око за око, зуб за зуб»; в-третьих, пожизненное заключение приносит заключенному больше страданий, нежели высшая мера наказания; в-четвертых, возожны ошибки в вынесении приговора, пострадает невинный человек.

В целом, в подтексте выступлений противников смертной казни чувствовался рефрен: не по-христиаски это – лишать человека жизни. Представители Русской православной церкви уклонились от публичного обсуждения столь важного и сложного вопроса.

Хотя точка зрения оппонентов была закреплена решением Гос. Думы, осталось какое-то чувство недосказанности, недовыявленности сути дела. Какова же была в прошлом позиция Русской православной церкви, всегда придерживающейся заветов Евангелия?

В «Православной газете» пять лет назад профессор Московской духовной академии диакон Андрей Кураев, коснулся упомянутой темы, обсуждая вопрос «Как относиться к исламу после Беслана?» . Уважаемый автор статьи обоснованно утверждает об ответственности той части улемов, которые побуждают мусульман к террору против «неверных» ссылками на Коран. При этом автор специально не обсуждает вопрос – чему учит трагедия в Беслане православных христиан. Однако мимоходом А. Кураев приводит историю из деяний Константинопольского Патриарха святителя Полиевкта, который не только отказался причислять к лику святых всех воинов, павших на войне с арабами, но еще и ответил императору, что оставшиеся в живых воины только по снисхождению допускаются к принятию Святых Тайн, от которых они должны были бы отлучаться на пять лет «как пролившие кровь».

Автор поясняет: «Мотив Патриарха понятен: нельзя воевать без ненависти. А ненависть опаляет душу». По смыслу церковных канонов и воин, вернувшийся с войны, «нуждается в духовном лечении и покаянии, а потому и подлежит временному отлучению от Причастия». А. Кураев ссылается, в частности, на 55-е правило Св. Василия Великого, которое отлучает от причастия и тех, кто «силой меча сопротивлялся разбойникам».

Приведенные выше соображения А. Кураева побуждают задуматься над вопросом – как соотносятся, с одной стороны, любовь к Богу и ближним, а, с другой стороны, меч воина, пресекающий реальные злодеяния?; допустимо ли вообще сопротивляться злу силою?

В сознании многих людей существует мнение о христианской позиции как непротивленческой (ударили по одной щеке, подставь другую). Ссылки диакона Кураева на церковные каноны только подкрепляют такое мнение, и из них читатель может сделать вывод: сопротивление злу силою есть грех.

Но непротивление злу по последствиям означает подчинение ему, участие в нем, превращение себя в его рассадник. С другой стороны, взявший меч от меча и погибнет.

Вопрос о сопротивлении злу силою основательно рассмотрел в своей книге православный мыслитель И.А. Ильин. Над книгой «О сопротивлении злу силою» он работал ряд лет, она была опубликована в 1925 году. И после ее публикации он продолжал исследование темы, углубляя ее разные аспекты в дальнейших публикациях и многих публичных выступлениях. Эту книгу желательно прочесть каждому воину, будь то солдат или офицер, каждому юноше, получающему паспорт, независимо от вероисповедания и национальности. В ней Ильин раскрывает несостоятельность учения Л.Н. Толстого о непротивлении злу силою и обосновывает этику воинского служения. Мы попытаемся познакомить с наиболее важными для нашего времени положениями этой очень поучительной книги и раскрыть потенциал совершенства и духовности в решении трагических вопросов жизни.

Ряд причин побуждал Ильина исследовать эту тему на протяжении всей жизни. Во-первых, злодеяния в России, которые он застал при большевиках; далее, шаткость ума и воли интеллигенции, «белибердяевщина» в идеологии; наконец, личная ответственность за будущее России.

Одна из причин великой беды, постигшей нашу Родину, отмечал Ильин, состоит в неверном строении русского характера и идеологии, особенно в широких кругах русской интеллигенции. Эта неверность есть сентиментальность – «духовно слепая жалостливость, преобладание чувства над волею и обывательского настроения над религиозностью», «беспредметная размягченность души, не умеющей любить Божественное всей душой, не умеющей решать, принимать на себя ответственность и вести волевую борьбу» .

Эту шаткость воли интеллигенция насаждала в душу народа весь XIX век. Она размывала крепость веры, вселяла западное идолопоклонство, уродливые идейные нелепицы в журнально-газетной публицистике, играла парадоксами ради парадоксов. Так, В.В. Розанов отождествляет религиозное состояние души с половым возбуждением и всю жизнь проповедует сексуализацию религии и религиозную святость секса. Н.А. Бердяев проповедует, что Бог есть существо двуполое и что человек тем ближе к Богу, чем более он подобен гермафродиту. С.Н. Булгаков дает новое откровение о Святой Троице: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой имеют общую возлюбленную Св. Софию, они по очереди истощают себя в любви к ней, и она от них зачинает и родит видимый мир. Поэты Вяч. Иванов и др. воспевают проститутку как Пречистую Деву .

В сочетании «безвольной сентиментальности, духовного нигилизма и морального педантизма» окрепло учение Л.Н. Толстого о непротивлении злу силою. Зловредность его воззрений «превосходит во многих отношениях все то, что сделали все остальные, вместе взятые». Его учение – настоящий духовно-культурный нигилизм. Ради сентиментально истолкованной добродетели Толстой отрицает «государство, науку, искусство и христианскую положительную церковную религиозность» .

Его понимание сводилось к отвержению мира и к непротивленчеству. Любовь есть «жалостливость» и исключает «меч». Сопротивление злу силою есть преступное насилие. Любит не тот, кто борется, а тот, кто бежит от борьбы. Жизненное патриотическое дезертирство толкуется Толстым как проявление святости. Можно и должно предавать дело Божие на земле ради собственной моральной праведности .

Надо любить (по Толстому, жалеть) человека, сострадать ему, уговаривать и не огорчать его. Живи сам доброй жизнью и предоставь других самим себе. Любовь исключает саму мысль о физическом сопротивлении злу. Сопротивление злу силою есть преступное насилие – эта основная неверная посылка Л. Н. Толстого, из которой следовали все его последующие суждения.

Внешнюю борьбу со злом надо, по Толстому, прекратить раз и навсегда. Все, кто к ней причастны – разбойники и революционеры, политики и министры – люди заблудшие. Мораль Толстого эгоцентрическая: важно, что я сострадал, а не тот, кому я сострадал; главное – моя моральная безукоризненность и праведность.

Художественный гений Толстого, созвучие его учения шаткости российской интеллигенции способствовали большой популярности непротивленчества. Эта идеология ослабила души людей и парализовала государственную волю в борьбе со злом. Многие извлекали свои силы из этой борьбы, видели свою доблесть в «робкой уступчивости сатане и хоронились по щелям в час гибели родины». Непротивленческая установка крепла весь XIX век, пробираясь все выше и парализуя государственную волю в России. Отречение двух законных государей завершило этот процесс. Эта же установка, внедряемая либерально-демократической публикой, парализует государственную волю и в современной России в борьбе со злом.

Непротивленчество, отмечает Ильин, – «идеологическая гангрена: не справившись с нею, русские люди не построят России» . Вопрос о сопротивлении злу – это вопрос о способности народа защитить от злодеяний Дело Божие, свой дух и свое тело, свою веру и культуру, государственность и территорию. Поэтому надо перевернуть раз и навсегда толстовскую страницу «русской нигилистической морали и восстановить древнее русское православное учение о мече во всей его силе и славе» .

Книга Ильина сугубо теоретическая, философская, она содержит не только антитезис учению Толстому, но и синтез верного решения: сопротивляйся всегда, движимый любовью – «самосовершенствованием, духовным воспитанием других, мечом» . В ней вопрос решается с позиций предельных оснований: божественное – дьявольское.

Ильин привлекает тексты Евангелия, факты истории, тщательно сверяет свои положения с суждениями отцов церкви. Он опирался на поддержку митрополита Антония, архиепископа Анастасия Иерусалимского, епископа Тихона Берлинского. Содержание книги им нравственно выверены. «Я искал решения вопроса, настоящего религиозного перед лицом Божиим». По исторической преемственности, богословской и правовой компетентности, философской глубине и основательности, систематичности и полноте, смысловой прозрачности текста его труд представляется классическим произведением.

Книга Ильина – органичный момент в его духовном наследии, которому присуща художественная целостность, проистекающая из единого источника – постижения совершенства Божия. Для верного ее понимания необходимо выявить исходные принципы автора и полемизировать по их поводу в первую очередь, а уже после – по поводу следствий из принципов. Не реконструировав эти принципы, оппоненты Ильина, по сути, не поняли нравственного существа книги и с издевкой уличали автора в чем угодно – в несвоевременности работы, в ложном пафосе, в гордыне, палачестве, чекизме, нерусскости и т.д. Но кроме личных нападок на автора у них ничего иного не получилось.

В своем труде Ильин исходил из ряда принципов. Во-первых, совершенство Божие есть абсолютный критерий дозволенного и недозволенного. Совершенству, (гармонии истинного, доброго, прекрасного) противостоит дьявольское ничтожное содержание (лживое, злое и безобразное). Ничтожное является таковым потому, что оно у-ничто-жает тяготения к совершенству и живет пафосом вечного отрицания и погибели цветущих форм бытия. Ничтожное начало не самостоятельно, оно расширяет поле своего действия тогда, когда не встречает преград.

Во-вторых, любовь, укоренившаяся в совершенство Божие, преобразуется из душевной любви в духовную. Именно духовная любовь становится зрячей в различении добра и зла, она ведает абсолютным критерием в отличие от любви душевной, релятивной.

В-третьих, зло есть лик дьявольский, начало антибожественное, противодуховное и антилюбовное. Через внешние проявления оно разрушает совершенные начала жизни. Борьба со злом абсолютна и безусловна по сути, но относительна и условна по месту и времени, по выбору форм борьбы. Недуховная же любовь как раз не улавливает абсолютности и безусловности противостояния божественного дьявольскому, добра злу: она видит лишь относительное и условное и поэтому впадает в релятивизм; не прозревает за душевно-психическими качествами людей духовно-нравственного отношения между добром и злом, поэтому вместо твердого «нет» она прибегает по отношению к злодею к уговорам, и жалости, состраданию и сочувствию. Беды недуховной любви проистекают из одного: она не знает абсолютного критерия, Божественного; из такого неведения проистекают ее ценностная размытость, волевая шаткость и ставка на неопределенную «гуманность», которая толкуется вкривь и вкось. Сентиментальные моралисты толкуют гуманность, как правило, в свою пользу.

В-четвертых, Ильин исходит из определенного ранга ценностей: Бог выше человека, духовное отношение выше душевного. Самым ценным в человеке он признает «образ Божий», а степень значительности или падения человека определяет мерой его духовности или противодуховности. Основным условием в решении проблемы добра и зла он полагает постановку вопроса «о самом лучшем», объективно совершенном. Христианин ставит свою совесть перед совершенством Небесного Отца и вопрошает его о «нравственном идеальном отношении человека к человеку, и перед лицом Божиим совесть дает ему ответ о самом лучшем и о праведном» . При таком ранге ценностей человек может понять зло без индивидуальных пристрастий.

В-пятых, вопрос о сопротивлении злу – это вопрос о «мироприемлющей любви». Кто принимает мир, тот готов защитить в мире самое дорогое для него. Кто приемлет мир как творение Божие, тот зорче видит земные устремления к совершенству. Отвергающий мир ничего в мире не ценит. Ему нечего оборонять. Он отвергает меч. Как духовный дальтоник он не различает в мире Божественное и дьявольское, добро и зло, Георгия Победоносца и закалываемого им дракона. Но отвергающий мир действительным образом должен отвергнуть и самого себя в мире. Всякий не убивший себя человек, приемлет мир. Поэтому для каждого живущего в мире проблема меча имеет смысл.

Из этих принципов следуют постановочные вопросы для обсуждения: «Смеет ли человек, стремящийся к нравственному совершенству, сопротивляться злу силой и мечом? Смеет ли человек, религиозно приемлющий Бога, его мироздание и свое место в мире, не сопротивляться злу силой и, когда необходимо, то и мечом» ?

Ильин настаивает на том, что добро и зло гнездятся только в душе в виде чувства и помыслов, решений и намерений. Во внешних материальных процессах самих по себе нет ни добра, ни зла. «Порез на теле нравственно нейтрален». Поэтому борьба со злом – процесс внутренний, духовный. Побеждает зло тот, кто превращает его в добро; кто преображает каменеющую ненависть в благодатную любовь. В этом, отмечает Ильин, заключена основная сущность борьбы со злом и победы над ним. А физическое пресечение зла имеет дело не с самим злом, а с его внешним проявлением – злодеянием; оно непроникает в ожесточенную душу, не преобразует ненависть в любовь, а лишь ограждает других людей от злодеяния и удерживает от злодеяний тех, кто способен соблазниться злом. Толстой призывает к внутреннему преодолению зла. В этом он прав, и Ильин в данном обстоятельстве с ним соглашается. Но далее Ильин аргументирует свою позицию, которая отрицает непротивленчество.

Если бы человек был существом духовным и бестелесным, или если бы человек переживал зло одной душою и, обладая телом, был бы лишен возможности проявлять зло вовне, телесно, тогда физическое воздействие на злодея потеряло бы смысл. Но в действительности душа и тело передают друг другу свои состояния, и человек изливает зло во внешние поступки. Его тело передает его душе чужой протест против его злодеяний. Поэтому физическое воздействие имеет смысл при определенных условиях.

Там, где духовное воздействие оказывается бессильным, и злая воля выступает в качестве внешней силы, как слепая злоба, ожесточенная, агрессивная, безбожная, духовно растлевающая – необходимо злодея заставить – наложить извне волю на внутреннюю или внешнюю деятельность человека и пресечь ее.

Заставить можно психически, обращаясь к душе (приказ, запрет, угроза и т.д.), или физически, обращаясь к телу. Заставление не совпадает с насилием. Оно может быть дозволенным. Насилие же в принципе не дозволено. Насильник говорит своей жертве: «ты – средство моего интереса и моей похоти, ты – не автономный дух, а подчиненная мне одушевленная вещь, ты во власти моего произвола» .

Человек же, пресекающий злодеяния, не попирает автономию злодея, а требует ее восстановления. Он движим не злобой, а силой утверждения справедливости. Толстой же называет всякое заставление насилием, отвергает внешнее заставление как ответ злом на зло, как покушение на свободу другого. Внешнюю борьбу со злом надо, по Толстому, прекратить раз и навсегда. Здесь заключен источник заблуждений великого писателя и его многочисленных последователей. Ведь само внешнее физическое воздействие не есть зло потому, что ничто внешнее само по себе не может быть ни добром, ни злом; «оно может быть таковым только как проявление внутреннего добра и зла» . Физическое заставление было бы злодеянием, если бы оно было «противодуховно и противолюбовно».

Человек может прибегнуть к самозаставлению. Немощь в самозаставлении (самопринуждении) ставит вопрос о психическом понуждении со стороны других. Воспитывать слабохарактерных – значит учить их самопринуждению к добру, а не ко злу. Для человека, слабого в добре и не окрепшего во зле, внешнее психическое понуждение со стороны родителей, учителей, церкви и государства есть могучее подспорье. В заставлении физическое воздействие образует последнюю стадию. Оно необходимо, когда самозаставление не действует, а внешнее психическое понуждение оказывается несостоятельным. Мечта переродить злодея одним нравственным совершенством как примером других людей несостоятельна потому, что «преображение злодея должно быть его личным самостоятельным актом, а не отблеском чужого совершенства» .

Сентиментальное жалостливое безволие непротивленцев прикрывается ссылкой на волю Божию (как ныне в России относительно отмены смертной казни). Воля Божия толкуется непротивленцами избирательно. Когда злодей обижает не злодея (растлевает детей, кощунствует над святынями и губит Родину), то это «угодно Богу». Когда незлодей сопротивляется злодею силою, то это Богу не угодно. Воля Божия состоит, по мнению непротивленцев, в том, чтобы «никто не обижал злодеев, когда они обижают незлодеев» . Непротивленцы не приемлют волю Божию тогда, когда такое приятие повело бы их к героическому волевому служению.

Толстой мораль ставит выше религии, а «гуманное» выше Божественного. Гуманное он возвел в абсолютное. Тело злодея для него неприкосновенно. Исток его морали – «чувство жалостливого сострадания». Человек выступает для него или страдающим, или жалеющим. Его религия – «мораль сострадания». Он не человека осветил лучом любви к Богу, чтобы обрести абсолютный критерий нравственности, а восприятие Бога затемнил состраданием к мучающимся людям . Это жалостливая, бездуховная любовь общественно вялая, безразличная к последствиям.

Христианство учит «духовной любви». Эта любовь избирает то, что является объективно лучшим не только для данного человека, данной группы людей, но то, что по своему содержанию спасительно и целительно для каждого человека; она ценит в человеке не все без разбора, а «образ Божий», стремление к совершенству. Любовь к ближнему есть любовь к его духу, а не «просто жалость к его страдающей животности» ; она есть в первую очередь связь духа с духом, а потом – души с душой, тела с телом. Духовно зрячая любовь знает объективно лучшее, ценит его достоинство и готово к его обороне силой и мечом; она ограничивает действие душевной любви в ее «непосредственном наивном разливе». Человек, угасивший в себе образ Божий, нуждается не в безвольном «да», а в сурово-осуждающем «нет». Это отрезвляющее «нет» проистекает из любви к божественному в падшей душе. Так возникает «отрицательный лик любви», производный от ее силы в добре.

Сильный в добре силен в отрицании зла. Отрицающая любовь желает каждому человеку духовного просветления; встречая подлинное зло («самоутврждающуюся противодуховную злобу»), она усиливает свое «нет» в такой последовательности: неодобрение, несочувствие, выговор, осуждение, отказ в содействии, протест, обличение, требование, психическое понуждение, строгость, суровость, бойкот, физическое понуждение, пресечение, казнь .

Кто пресекает зло силою, тот допускает в себя нравственно-несовершенное, ущербное состояние. Ибо физическое пресечение зла будит страсти, азарт, кровожадный инстинкт. Отрицающая любовь – урезанная и не святая, она безрадостна и мучительна, сурова и жестка. Она требует духовной верности и самоочищения, стойкости и выдержки, силы и подвига.

Ильин дает следующее решение трагической проблемы. Тот, кто перед агрессивным злодейством требует идеального нравственного исхода, не понимает «жизненной трагедии» – в такой ситуации идеального исхода нет. Ибо идеальный исход – это исход праведный, т.е. нравственно совершенное деяние. Неосуществление такого деяния есть исход неправедный. Всякий грех есть неправедность, но не всякая неправедность есть грех. Человек грешен тогда, когда он мог совершить дело праведно, потому что объективные условия это допускали, но субъективно он оказался не на высоте возможностей. Но бывают ситуации, когда объективные условия исключают праведный исход. Человек понимает это и, тем не менее, идет на него, пытаясь найти «наименее неправедный исход». Такой поступок есть сознательное осуществление неправедности. Но он не является грехом. «Это есть не отпадение от совершенства по субъективной слабости, а отступление от совершенства по объективной необходимости и проявление субъективной силы». В такой ситуации человек творит не грех, но служение должному совершенству.

Нравственно-совершенное обязательно для каждого человека всюду, где ему объективно доступен праведный исход. Там же, где такой исход не доступен объективно, там для человека обязателен неправедный исход с наименьшей неправедностью. Ильин делает вывод: «Нравственно-несовершенное не всегда практически запретно. Оно не запретно именно там, где объективно невозможен праведный исход» .

Путь меча неправедный. Но мудрость жизни состоит в необходимости «мужественно вступать в неправедность, идя через нее, но не к ней, вступая в нее, чтобы уйти из нее». Да, путь меча неправедный. Но разве есть, восклицает Ильин, другой, праведный? Не тот ли путь сентиментального непротивления, как «путь предательства слабых, соучастия со злодеем»? Человек может потакать злу или сопротивляться. В первом случае он мечет бисер перед свиньями, чтобы не быть растерзанным. Злодей, попирающий духовное достоинство человека, ставит каждого перед дилеммой: «предать дело Божие, соблюдая свою праведность, или быть верным Богу, избирая неправедный путь» . Мужество и честность требуют духовного компромисса, приятия своей личной неправедности в борьбе со злодеем как «врагом Божьего дела» .

Положение меченосца «нравственно-трагическое». Выход из него по плечу духовно сильным. Сильный человек не бежит от зла в «мнимо-добродетельную пассивность», но входит в трагическое положение, чтобы изжить его. В этом – его подвиг борьбы и духовного напряжения. Он выносит свои поступки, чтобы пронести «совершенное дело». Он не отрекается малодушно от содеянного, но и не идеализирует его нравственное содержание . Он очищает религиозно свою душу, но не раскаивается. Ибо он не праведен, но прав.

Справедлив меч, движимый положительной любовью к делу Божию и к Родине, и отрицательной любовью к злодейству. Меч не свят, не праведен, но он необходим в борьбе за дело Божие с силами ада и злодейства.

Ошибочно освящение силы и меча, их вознесение «на высоту совершенства и святости». Это – ветхозаветная традиция, понимающая Божество как «совершенство силы», а не как «совершенство любви и добра». Ошибочно так же налагать запрет на силу и меч, ибо обращение к ним может быть «нравственно и религиозно обязательным». Ошибочно слагать с себя ответственность и перелагать ее на Бога: мол, меч направляет не моя рука, а Бог через меня. Это путь к вседозволенности и деморализации. Это, добавим, американская манера.

Кто не выходит из любви к Богу, тому не страшно временное отступление от праведности. Он чище и выше борьбы со злом, она не сломает его. Принять бремя меча, опасностей и страданий может тот, кто утвердил свою любовь и жизнь в свете совершенства Божия. В любви ко Христу он имеет живую основу своего личного духа и черпает в ней силу подвига и очищения.

Церковь и государство, монах и воин необходимы друг другу, они совместно утверждают и обороняют дело Божие – земные содержания в их тяготениях и устремлениях к совершенству. Молитва монаха – это духовный меч, пресекающий в душе злые помыслы. Меч воина – «огненная молитва», ограждающая дело Божие от злодеяний. В Православии молитва направляет меч, но не наоборот. Такова молитва св. Сергия Радонежского и таков меч Дмитрия Донского.

Христос учил не мечу, а любви. Но ни разу не осудил он меча, «ни в смысле организованной государственности, для коей меч является последней санкцией, ни в смысле воинского звания и дела» . Ильин цитирует Апостольские послания, где обосновывается меч. Апостол Павел [Римл. 13: 3-5]: «Ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч. Он божий слуга, отмститель в наказание делающему злое». Смертная казнь, замечает Ильин, здесь не воспрещена и не проклята, она допущена как необходимость, но не освящена. Надо сделать все, чтобы палач и меч были бы не нужны. Если же они необходимы, надо их принять. Люди связаны в добре и во зле. Отсюда проистекает необходимость сообща оборонять Родину, веру и святыни. Народ и государство, отмечает Ильин, должны найти согласие в этом деле. В условиях же общественных потрясений, какие ныне переживает Россия, физические понуждение злодея и пресечение злодейства становятся патриотической обязанностью граждан.

Христос призывал любить личных врагов, а не врагов Божиих, не совратителей. Для них Христом было уготовано утопление с жерновом на шее. Человек волен прощать личные обиды, а не чужие страдания. Он не вправе предоставлять злодеям обижать слабых, развращать детей, осквернять храмы и губить Родину. Именно так понимало древнее русское Православие идею любви и меча, выговорившее устами св. Феодосия Печерского: «Живите мирно не только с друзьями, но и с врагами: однако только со своими врагами, а не с врагами Божиими». Со злодеями, подчеркивает Ильин, необходимо вести борьбу, «но не из личной вражды к ним, а из любви к Богу, к святым, к родине и к ближним».

Христианину в обращении со злодеями достаточно вспомнить великий момент, когда божественная любовь в облике гнева и бича изгнала из храма кощунственную толпу: «И сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, также и овец, и волов, и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул» [Иоанна II, 15].

Христос учил любви. Но именно любовь, замечает Ильин, подъемлет жертву неправедности. Взявшие меч погибают от меча. Но любовь может побудить человека принять и эту жертву. Так поступали православное воинство и советские воины. «Ибо браться за меч имеет смысл только во имя того, за что человеку действительно стоит умереть: во имя дела Божия на земле».

Умирающий за такое дело в себе самом, в других людях и в мире отдает «меньшее за большее, личное за сверхличное, смертное за бессмертное, человеческое за Божие». В этой отдаче он делает свое меньшее – большим, свое личное – сверхличным, свое смертное – бессмертным . Таков источник героизма и героев.

Бессмысленно браться за меч тому, кто не знает и не имеет ничего выше себя и своей личной жизни. Себялюбцу вернее бросить меч и спасаться ценой предательства и покорности злодею. Это и предлагают нам сегодня российские непротивленцы. Непротивление злу силою означает объективно по своим последствиям приятие зла, подчинение и самопредание ему, участие в нем, превращение себя в его орудие, орган и рассадник, личное добровольное саморастление и самозаражение, распространение заразы среди других людей. Оно есть разрушение человеком своих собственных «волевых стен индивидуального Кремля» .

Пока в человеческой душе живет зло, писал Ильин, необходим будет меч – сильный в своей неизвлеченности и в своем пресекающем ударе. И борьба со злом должна быть в руках лучших людей – честных, совестливых, религиозно мыслящих.

Весьма спорно утверждение А. Кураева – «нельзя воевать без ненависти». Ненависть – аффективное состояние, она туманит разум. Воины, ведомые ненавистью, как правило, проигрывают сражения. Выигрывают те, кто перекалил начальную ненависть в уверенность в своей правоте. Такая уверенность вела к победам полководцев А.В. Суворова и Г.К. Жукова.

Счастливы монахи, ученые, художники и созерцатели, восклицает Ильин: им дано творить чистое дело чистыми руками. Не осуждение они должны нести политику и воину, а благодарность и молитву за них. Ибо «их руки чисты для чистого дела только потому, что у других нашлись чистые руки для нечистого дела». Непротивленцы обязаны подвигам и страданиям тех, кто из поколения в поколение обуздывал зверя в человеке и освобождал других от напряжений отрицающей любви.

Непротивленцы же, пользуясь благами векового дуба, стали подрывать его корни и валить его: они начали осуждать благодетелей, своих защитников, отрицать необходимость пресечения злодейства, ханжески гордиться своей нравственной чистотой. Отвергает путь меча тот, бросает в лицо сентиментальным моралистам Ильин, кто всю жизнь мирился с неправедность «в свою пользу». А когда необходимо принять на себя бремя служения, тогда такой моралист вспоминает о том, что он должен быть безгрешным праведником. Но опять в свою пользу. Если бы теория непротивленцев стала практикой, то на свете остались бы одни злодеи и рабы.

Последние 20 лет средства массовой информации в России не благодарность и духовную поддержку вселяют в души воинов, а нигилизм в отношении вооруженных сил нашей страны; армия предстает как нечто тяжкое, примитивное, опасное и как бессмысленная трата времени для молодого человека. Рефрен один: родители, спасайте своих детей от служения в армии, ибо в армии царят дедовщина, издевательства над достоинством личности и т.д. И так из месяца в месяц, из года в год.

Служение, а, тем более, жертвенность для наших либеральных СМИ то же, что красная тряпка для быка. Служить надо интересам сугубо индивидуальным и своему клану, близкой по интересам социальной группе. Все остальное – «демагогия тоталитаризма» для дураков, для «лохов». Между тем в армии самое минимальное количество негатива по сравнению с преступлениями в быту, на улице, на автомобильных дорогах, среди хозяйствующих субъектов (заказные убийства и т.п.). Служба в армии молодых призывников – это продолжение того долга, а бывает, и жертвенности, которые творили на протяжении столетий наши предшественники ради сохранения и блага Отечества; это школа мужания, патриотизма, волевой подготовки новых поколений.

Либеральная публика по-прежнему грызет ту свою старую кость, на которую указывал И.А. Ильин.

Острая полемика, которую вызвала книга Ильина, очень поучительна для понимания позиций современных российских либералов, «правозащитников». Она ясно обнажила два умонастроения: православно-патриотическое и либерально-западническое.

Идеи Ильина поддержали иерархи Русской Православной Церкви, философы и военные. Митрополит Антоний отметил: если «не казнить не раскаявшихся злодеев, то они будут казнить мирных граждан». Ильин «глубоко и всесторонне понимает христианское учение о степени совершенства и смотрит правде в глаза без замалчивания» .

Архиепископ Анастасий Иерусалимский писал, обращаясь к Ильину: «Ваш труд зажигает сердце горящим дерзновением правды. < > Пусть Ваше смелое слово послужит светочем для всех, кто привык честно и нравственно мыслить, не уклоняясь в словесах лукавых. Оно явится укрепляющей солью для нашего словоблудия, приведшего нас к нынешнему плачевному состоянию» .

Твердую поддержку оказал профессор П.Б. Струве: «И.А. Ильин есть интересное и крупное явление в истории русской образованности. < > Такого как он русская культура еще не производила». В замечательной книге автору удалось «поставить и в определенном христианском смысле разрешить проблему противления злу силой». Оппонентам Ильина Струве задает убийственный вопрос: «Какой меч благословил Преподобный Сергий Радонежский, и каким мечом сражались иноки Пересвет и Ослябя?» .

Историк философии Р.Н. Редлих отметил «неустаревающее значение» книги Ильина, напоминающей о том, что «принципы мирного сосуществования и ненасильственного разрешения конфликтов» имеют «определенный этический предел» .

Классик русской философии Н.О. Лосский назвал книгу Ильина «ценной». Профессор православного богословского института в Париже А.В. Карташев писал: «Чрезвычайно ценной является в книге Ильина глубокая действительно уничтожающая критика индивидуального эгоизма-нейтрализма (этой последней основы всякого непротивленчества), заботящегося только о своем личном спасении, пытающегося отвергнуть … ответственность каждого за все совершающееся» .

Профессор А.Д. Билимович обратил внимание на двойную бухгалтерию «гуманистов». В их ожесточенных нападках на книгу Ильина «очень много злобы» и «фальши». Требующие сейчас христианской любви не вспоминали о ней, когда их товарищи по журналу или по партии признавали возможность бросать бомбы в выходящих из церкви губернаторов, разрывая в клочья ни в чем не повинных молящихся. Эти «две мерки уничтожают всякое доверие к их писаниям» .

Крайне резко и непристойно реагировали на книгу публикаторы в газете «Правда», в зарубежных масонских изданиях «Дни» А.Ф. Керенского, «Путь» (ИМКА), «Последние новости» П.Н. Милюкова.

Надуманность оценок и развязность тона были крайними. М. Кольцов (Фридлянд), советский фельетонист, оценил работу Ильина как «православие с оправданием еврейских погромов», хотя в книге Ильина не было ни строчки о евреях. Писатель М. Горький в письме К. А. Федину из Италии сообщал: «Профессор Ильин сочинил “Религию мести”, опираясь на Евангелие» .

Эсер В.М. Чернов любуется террористами Е.С. Сазоновым и И.П. Каляевым, убившими В.К. Плеве и московского генерал-губернатора, рассуждает о гуманизме («Святейшее из званий – Человек»), в свете которого Ильин предстает как «никакой философ», «идеолог православного фашизма, а его книга – как «божественная галиматья» .

Известная масонка Е.К. Кускова оценивает террор народовольцев как «подлинный героизм и самопожертвование» в отпоре злу, а работу Ильина как проповедь, которая «отвратительна с моральной стороны» и «опасна с практической»; при этом она рассматривает обсуждаемую книгу вперемежку с публикацией А. Дикого «Евреи в России», подводя читателя к мысли – идеи Ильина чреваты еврейскими погромами . З.Н. Гиппиус в ряде статей отзывается об исследовании Ильина и оценивает его как «военно-полевое богословие» и «палачество». Это не философ пишет книгу, замечает она, – «это буйствует одержимый» .

Самой непристойной была большая статья Н.А. Бердяева, послужившая сигналом к ожесточенной травле Ильина. Книга Ильина, настаивал Бердяев, – «застенок моральной инквизиции», «кошмарная», с атмосферой «духовного удушья» и «одержимости злом», с «антихристианской настроенностью», с православием, шитым «белыми нитками», с «языческим обоснованием государства». Ильин – «не русский мыслитель», «чужой человек, иностранец, немец». Он принадлежит «отмирающей эпохе» с ее «культом государства, с ее национализмом» и т.д. и т.п. .

В редакционной статье «Дней» ее автор подчеркивает: газета П.Б. Струве «Возрождение» проповедует «фашизм», «изуверство», «мистическое оправдание плетки г-на Ильина». Н.А. Бердяев и К; дружно били в одну точку – идеи Ильина антихристианские, неправославные и государственно-тоталитарные.

Материалы этой полемики очень напоминают методы современных «дискуссий», в рамках которых линия патриотизма, национального самосознания квалифицируется как угроза «русского фашизма»!; так сказать, с позиций презумпции виновности.

Сам Ильин такие методы выразил точно: достаточно сказать «мракобес», «черносотенец», «погромщик» и дело сделано. Митрополит Антоний выразился не менее точно – «мелкие, нанятые критики».

Ильин хорошо понимал организованность травли. Из Праги в Париж, из Парижа в Берлин и Ригу, в Иерусалим люди списывались, отмечал он, и выступали против моей работы. Бердяев, Зеньковский, Гиппиус, Чернов, Степун, Демидов, Милюков, Айхенвальд пытались «изобразить меня кровожадным погромщиком, Торквемадою, помешанным». «Это был просто указ из определенных мне известных центров: идеология Ильина должна быть скомпрометирована .

О «центрах» нет нужды строить догадки. «Заграничный Бердяев, – сообщал Ильин архимандриту Константину, – есть создание масонских лож. Он вступил в ложу, покидая Берлин и договариваясь с ИМКою. … Отсюда вся история Бердяевщины; но и Булгаковщины. Ибо книга Булгакова в защиту Иуды Предателя с попыткой провозгласить Иуду национальным покровителем русского народа … – принадлежит сюда же» .

Ильин избегал общества «братьев». «Что же делать нам, зажатым между католиками, масонами и большевиками? Отвечаю: стоять, держась левой рукой (от сердца идущей) за Господа Христа, за Его неделимый хитон, а правой бороться до конца за Православие и Россию Православную. И прежде всего зорко видеть те круги, которые “варят антихриста”. Все сие, – хотя бы грозило полное с виду одиночество. Этому я и посвящаю остатки моей жизни» . «Эту линию духа, нить духа, – завещал Ильин, – надо по-ариадниному вести через весь лабиринт Минотавра».

В чем же «центры» усмотрели опасность книги? Ильин похоронил с ясных христианско-православных и государственных позиций масонские установки «терпимости», «толерантности», «политкорректности», рассчитанные на профанов. Противогосударственная «моральная работа» «братьев» лишилась идейной опоры под неопределенным названием «гуманность». В этом заключается причина исступленной «критики».

Во-первых, Ильин показал необходимость симфонии церкви и государства. Христианин должен принять государственное дело. Оно совместимо с христианским вероучением. Ильин крепил христианское правосознание.

Во-вторых, он указал целевое назначение меча – защищать дело Божие и Родину и не служить иным целям. Государство имеет право сопротивляться злу силою. В противостоянии злу армия есть мужественное начало народа, его духовная воля и сила, ограда национальной целостности и независимости, школа патриотизма, верности и чести, дисциплины и стойкости. Ильин отстаивал волевое служение Отечеству вопреки космополитизму и «гуманизму» ордена интеллигенции.

В-третьих, он возродил древнее православное учение о мече. Это учение увлекло православную молодежь в эмиграции. Оппоненты Ильина были «встревожены» тем, замечает Ильин, что эта молодежь «мыслит не с ними, а с нами» .

В-четвертых, а это самое главное для понимания травли, Ильин раскрыл антиправославную и противогосударственную направленность позиции Бердяева и его сторонников.

Втайне считая государственное дело противохристианским, они, в отличие от Толстого, боятся выговорить это. Уходя от традиции Православной церкви, они не хотят дать государственному делу христианского осмысления, одобрения и укрепления. Они поносят того, кто желает это делать. Они «систематически выдвигают именно противогосударственную традицию и выдают ее за единственно православную». Они таким образом сразу фальсифицируют и Православие, и государственное дело. Они, замечает Ильин, принимают так, чтобы не принять, допускают с тем, чтобы осудить. Их воззрению соответствовала безвольная и предательская «государственность» временного правительства, а также, добавим, бывшего президента СССР М.С. Горбачева.

Такое «приятие» государства, втайне считающее его противохристианским делом насилия, будет и впредь чревато предательством Церкви и Родины. В критический момент, предупреждал Ильин, когда борьба за Церковь и Родину потребует войны или казни, скрытое отвержение государства выйдет из подполья наружу и наложит запрет на меч. Всегда найдутся люди, которые «приемлют» государство, чтобы «пролезть наверх», но у которых это «приятие» настолько неискренне, чтобы предать государственное дело, предоставив злодеям свободу, отвергая наступательную пресекающую борьбу.

В точности исторической прогностики Ильину не было равных в русской философии. В России с 1990-х годов сложилась подобная ситуация.

Бердяев обходит вопрос о государстве. Для него «душа отдельного человека стоит больше, чем все царства мира». Но благо государства затрагивает души и других людей, а не только отдельного человека. По Бердяеву, надо ждать от нее (от здодея) покаяния и обращения ко Христу, ибо «отрицание свободы зла делает добро принудительным» !

В этом высказывании Бердяева, раскрыта вся его безответственность, софистика и путаница, вся шаткость его мысли и воли, вся «белибердяевщина», вся губительность либеральной установки, делающей идол из сентиментальной гуманности. Слезами и горем народа оборачивается такая «гуманность». Ильин иронизирует: «душа» коммуниста Зиновьева драгоценнее «Российского царства». И надо ждать. Вдруг Зиновьев покается.

Отвечая критикам, Ильин их спрашивал: Как мог преподобный Сергий Радонежский вдохновлять Дмитрия Донского к кровавому побоищу? Почему он не ожидал покаяния татар? Или Сергий Радонежский не дорожил как Бердяев «индивидуальной человеческой душой»? А монахи Троице-Сергиевой Лавры, воевавшие в Смутное время с воровскими шайками, тоже творили вслед за преподобным Сергием противохристианское дело? А святой Патриарх Гермоген, поднимавший грамотами Россию на поляков и воров? А митрополит Ростовский Кирилл вместе с князем Пожарским, организовавший и ведший ополчение на Москву? А наши полковые священники, ходившие с крестом в атаку и благословляющие на смертный бой за Родину? Они тоже извращали христианство и взвинчивали страсти? Что было бы с Россией, если бы царь Алексей Михайлович стал бы ожидать покаяния Степана Разина и его «сволочи», по выражению А.С. Пушкина? Если бы Петр Великий и Екатерина Великая не взяли на себя решимость казнить злодеев? И когда Церковь не осудила правителей, она действовала вопреки христианскому учению? Кто из русских православных святителей, строивших Русь, учил непротивленчеству? Феодосий Печерский? Или епископы, советовавшие Владимиру Святому казнить разбойников? Или Сергий Радонежский? Или Петр, Алексий, Иона и Филипп? Или Гермоген? Или Филарет и Никон? Или Серафим Саровский? Или старцы наших дней?

Что может этому противопоставить толстовствующий непротивленец? Личное «не приемлю»? Но это «нет» имеет не «публичное», а сугубо «личное» значение. Подумайте только: русская интеллигенция, иронизирует Ильин, гуманнее Апостола Павла и Преподобного Сергия, милосерднее Апостола Петра и любвиобильнее Патриарха Гермогена. И традиции наших великих святых оказываются традицией «злого добра».

«Учитесь христианской любви, – обращался Ильин к молодежи, – у Преподобного Сергия, у Патриарха Гермогена, у Александра Невского и не учитесь ей у Льва Толстого и его последователей» , равно как и у шаткой нынешней либеральной российской интеллигенции, подтачивающей волевое начало армии.

Злодеи не только убивают. Они намеренно разлагают дух народа: восхваляют зло, лгут, клевещут и льстят, пропагандируют и агитируют. Потом (далее мы процитируем то из книги Ильина, что точно передает доминанту в средствах массовой информации России), «приобретя авторитет, приказывают и запрещают, исключают и понуждают угрозами, искушают, чувственно опьяняя взор и слух, и сознание, угождая дурным инстинктам и разжигая их до состояния страстного кипения. Они будят в душах чувство обиды, зависти, вражды, мстительности, ненависти и злобы, ставят людей в тягостные, унизительные, невыносимые условия жизни, подкупают выгодою, почетом, властью стараются подорвать в душе чувство собственного достоинства, уважения и доверия людей друг к другу, приучают ко злу простой повторностью, бесстыдным примером, незаметным заражением, внушением, расшатыванием воли, привитием порочных душевных механизмов и стремятся покрыть все это явной удачливостью, безнаказанностью, гамом упоенного пиршества» . Эти злые импульсы сгущаются, заряжают душевную атмосферу и провоцируют неуравновешенных людей к злодеяниям и убийствам.

В современной России непротивленцы верны прежней тактике. Это – шельмование патриотизма и государства, намеренная деморализация армии в средствах массовой информации, пацифизм, требование отмены смертной казни, проповедь «толерантности» к тому, что нетерпимо, неощутимое, медленное разложение государства, насаждение «гуманности» к злодеям, под прикрытием которой вымирает народ, а меч НАТО приближается к Смоленску.

Зло в современной России интеллектуализировано. Его обосновывают «нанятые гуманисты», многие из которых отрабатывают гонорары, гранты мировых деньгодателей. Необходимо восстановить иммунную систему государства по отношению к торжествующему злу и поставить на его пути молитвенное укрепление духа, законы правосудия и меч воина. Религиозность, проповедующая непротивленчество, ведет к предательству Родины и государства и работает на «мировую закулису». Для строительства России русский человек нуждается прежде всего «в воспитании волевого характера». Горе тому народу, восклицает Ильин, который утратит волю к борьбе со злом, ибо злодеи истребят его лучших сынов, а оставшихся превратят своих покорных рабов .

Непротивленчество на рубеже XX-XXI веков проявляется и в виде пассивного ожидания прихода антихриста, усиления в православных изданиях акцента на «нашем поражении». «Христианство – едва ли не единственное мировоззрение на земле, – пишет А. Кураев, – которое убеждено в неизбежности своего собственного исторического поражения» ; «свой последний, итоговый выбор человечество сделает в пользу антихриста, а не в пользу Христа» .

Такие суждения парализуют волю у шатких в вере, сеют пораженчество и чувство безысходности, обреченности. Антихрист есть олицетворение зла. И проповеди о его неизбежном пришествии, усиленные многотиражно, суть проводники зла; они программируют такое поведение миллионов людей, которое и в самом деле может привести к реализации сумрачных человеческих видений. Может нам хватить ныть?

История России учит: в годину суровых испытаний любовь ко Христу и меч предполагают друг друга. Образ Божий в душах побуждает к верности, ответственности, служению и самоотверженности. Любимое и совершенное нравственный человек оберегает и защищает словом, делом и мечом. Традиции православных святых противоположны непротивленчеству, и эти традиции призвано унаследовать в XXI веке молодое поколение России.

Русская культура возвращается к нам во всей полноте. И мы возвращаемся в ее родное лоно, усваивая, в частности, духовное наследие Ивана Александровича Ильина. Его классические работы – это жемчужины первой величины в короне русской классической философии, философии религии, культурологии, этики, эстетики, искусствоведения, политологии, правоведения, педагогики и публицистики.


Часть шестая Суверенитет государства и Доктрина

Глава VIII О доктрине национальной и доктрине военной

Концепция национальной безопасности и Морская военная доктрина


Работа над текстами Концепции национальной безопасности и Военной доктрины России велась почти одновременно, что впервые позволило согласовать содержание этих важнейших документов, регламентирующих вопросы национальной, в том числе и военной безопасности России. Концепция национальной безопасности Российской Федерации – политический документ, определяющий основные направления государственной политики в области обеспечения безопасности личности, общества и государства, защищённости страны от внешних и внутренних угроз. Положения Концепции национальной безопасности являются базовыми для Военно-морской доктрины России, которая развивает их применительно к военно-политической и военно-стратегической области. Таким образом, Концепция и Военная доктрина России образуют единую систему взглядов в сфере оборонной политики и военной безопасности государства.

Что следует особо выделить в Концепции «Россия в мировом океане».

Представить анализ спектра вызовов и угроз России от островных государств и морских направлений в мире, провести анализ противоречий, порождающих их. Исходя из оценки угроз и перспектив военного сдерживания, предупреждения ведения войны на своей территории, дать характеристику складывающейся системы международных отношений, определить основные тенденции формируемого многополюсного мира.

При сохранении значения военно-морских силовых аспектов в международных отношениях, всё большую роль играют экономические, политические, научно-технические, экологические и информационные факторы. ВМФ России будет способствовать формированию идеологии становления многополярного мира на пространствах мирового океана. Формирование многополярного мира особо сопровождается международной конкуренцией на морских водных путях. Особое значение приобретает Морской северный путь и Средиземноморье, а также стремление ряда государств усилить своё влияние на мировую политику путём создания напряжённости на этих маршрутах и угрозой применения оружия массового уничтожения, в том числе ядерного. Речь идёт об объявленной в настоящее время тенденции доминирования США в международных отношениях, проецировании своих национальных интересов на все регионы мира и мировую гегемонию.

США стремятся многие международные проблемы решать единолично с использованием военной силы в обход основополагающих норм и принципов международного права. Тем самым возрастающее значение имеет усиление Российской морской составляющей, способной подорвать эффективность деятельности ВМС США и поднять значимость решений ООН – основного института поддержания мира и безопасности в области международных отношений.

ВМФ РФ, являясь передовым отрядом обороны и предупреждения развязывания войны на территории России и у её границ, осуществляет контроль и противодействие появлению спектра новых вызовов и угроз. Среди них нацизм, охвативший Европу и англосаксов, терроризм, ими же организованный, сепаратизм и региональные внутренние конфликты.

О роли и месте Флота при защите национальных интересов России в современном мире, мировом океане и противоборстве стран. Здесь должно быть предусмотрено, что Морской Генеральный штаб ВМФ России выражает Национальные интересы России, носит долгосрочный характер и определяет основные цели на её историческом пути, формирует стратегические и текущие задачи, как внутренней политики строительства Флота РФ, так и внешней политики по защите государства от насущных угроз и вызовов. Обеспечение ВМФ РФ институтами государственной власти, в том числе во взаимодействии с действующими на основе Конституции и законодательства Российской Федерации общественными организациями.

В международной сфере. Морскому Генеральному штабу в рамках развития равноправных и взаимовыгодных отношений с ведущими державами и интеграционными объединениями мирового сообщества, совместно с МИД РФ способствовать реализации Российской Федерацией внешнеполитических интересов, укреплению глобальной и региональной безопасности.

В оборонной сфере. Морскому Генеральному штабу силами ВМФ РФ осуществлять предотвращение военной агрессии против РФ и её сателлитов на морских направлениях и на рубежах превентивной обороны, расположенных у стран-агрессоров. Обеспечение военной безопасности России осуществлять всей совокупностью имеющихся в распоряжении Флота и привлекаемых сил государства, его средств и ресурсов.

Необходимым условием эффективного применения флота является возможность самостоятельно решать поставленные оборонные и наступательные задачи, исключающие несвойственные в системах управления Флотом иные инородные прокладки. Осуществлять влияние на внутренние политические, экономические и социальные задачи, способствующие поддержанию требуемого уровня боевой готовности, боевого и Духовного потенциала, такого участия Флота в жизни населения, который бы обеспечивал национальное согласие и общественно-политическую стабильность в стране.

Угрозы национальной безопасности Российской Федерации.

А. Внутренние угрозы России.

Морская доктрина должна отражать Военно-Морскую Идею России. Потребуется объединить оригинальное собрание блестящих образцов отечественной мысли, дать развёрнутое представление о сути и перспективах ВМФ РФ, исходя из истории, теории, и проблемах героического и многострадального русского флота. Доктрина национальная, происходя из Доктрины Морской, не предусматривает дискуссии «Нужен ли нам военный флот?», и тем более какой? Доктриной должны быть означены не контуры российской морской стратегии, а суть наших извечных и вновь актуальных вопросов. Только избавившись от «импортозамещения» западными теориями и практиками Российской Духовной и военной мысли, привлекая Умы, национально мыслящие, мы вернём из глубины веков и безвременья минувших лет светлые морские умы, завещавшие нам положения, уроки и выводы русской военно-морской идеи. Это наследие ведёт к осознанию, что без последовательной военно-морской политики, вне духовного богатства и лучших традиций Императорского военного флота не может держаться и крепнуть военно-морская сила современной и будущей России.

Не вернув Веру и Верность долгу и Флоту, нам будет трудно избавиться от причин, определяющих появление внутренних угроз безопасности страны, развитию экономики, социальной поляризации общества, обострению межнациональных отношений и т. д. Особенно хочется обратить внимание на то, что к угрозам безопасности России отнесены попытки нарушения единства правового пространства страны и её территориальной целостности.

В. Внешние угрозы.

Доктрины Морская и политическая должны интегрально решать попытки появления внешних угроз национальной безопасности Российской Федерации и действиями флота ПРЕДУПРЕЖДАТЬ: опасность ослабления политического, экономического и военного влияния России в мире; укрепление военно-политических блоков и союзов, прежде всего расширение НАТО на восток; возможные появления в непосредственной близости от российских границ иностранных военных баз и военных контингентов; распространение оружия массового уничтожения и средств его доставки; усиление центробежных процессов в Содружестве Независимых Государств; возникновение и эскалацию конфликтов вблизи государственной границы Российской Федерации и внешних границ СНГ; территориальные притязания к России.

Особое значение имеет предупреждение и/или ликвидация угроз, возникших в результате возведённой в ранг стратегической доктрины перехода НАТО к практике силовых военных действий без санкции Совета Безопасности ООН. В итоге – попытки НАТО дестабилизировать всю стратегическую обстановку в мире. Особый статус должна иметь опасность для России – стремление ряда стран к доминированию в мировом информационном пространстве. Центральным и наиболее значимым для ВМФ является обеспечение предупреждения войны на своей территории. Исходя из сказанного, к наиболее важным задачам Флота в области обеспечения национальной безопасности Российской Федерации должны быть отнесены задачи своевременного выявления и нейтрализации внешних и внутренних угроз национальной безопасности Российской Федерации по компетенции и др.

С целью решения перечисленного перечня задач в области внутренней и внешней политики государства необходимо присутствие в системе управления Флотом Морского Генерального штаба, выполняющего в интересах флота мероприятия по проведению активного внешнеполитического курса в местах присутствия флота; упрочение ключевых механизмов многостороннего влияния флота в мировом океане для достижения поставленных государством политических и экономических задач (без оглядки на ООН). Также обеспечение благоприятных условий для экономического и социального развития страны, глобальной и региональной стабильности… и др. Представительство флота в равноправном участии Флота России в глобальных и региональных экономических и политических структурах будет содействовать урегулированию конфликтов, включая миротворческую деятельность под эгидой ООН, ОБСЕ, ОДКБ.

Первостепенной задачей флота РФ остаётся сдерживание островных и приморских государств в противодействии как ядерной, так и обычной крупномасштабной или региональной войне, а также осуществление союзнических обязательств. При этом ВМФ РФ, обладая преобладающим ядерным потенциалом ВС РФ, способен гарантированно обеспечить нанесение заданного ущерба любому государству-агрессору или коалиции государств в любых условиях обстановки. Выражая Национальные интересы России, Флот при соответствующих обстоятельствах демонстрирует и реализует военное присутствие России в стратегически важных регионах мира. Готовность ВМФ России выполнять свои обязательства содействует формированию устойчивого военно-стратегического баланса сил в регионах и даёт возможность Российской Федерации реагировать и предотвращать кризисную ситуацию на территории Балтийских, Средиземноморских недружественных государств, действуя с моря и/или океана, в её начальной стадии или в продолжение операции. В целом Морская Доктрина государства РФ рассматривает возможность применения военной силы для обеспечения своей национальной безопасности, исходя из следующих принципов:

Не допустить противника для ведения войны на свою территорию; применением всех имеющихся в распоряжении Флота России сил и средств, включая ядерное оружие, дать надлежащий отпор вооружённой агрессии, если все другие меры разрешения кризисной ситуации исчерпаны или оказались неэффективными. Поддержать и действовать в развитие успеха сухопутной армии в любом регионе мира.

Под «Морской доктриной» мы разумеем совокупность взглядов по данному вопросу и совокупность «методов» при разрешении этого вопроса.

Морская Военная доктрина представляет собою мировоззрение данной русской нации по военно-морскому флоту и составляет одну из многочисленных граней доктрины национальной. Отсюда явствует основное свойство военно-морской доктрины – её национальность. Она является производной исторических, бытовых и военных традиций русской нации – её политических, географических, племенных условий, духа и психологии народа (или народов, её составляющих), – отражением её духовного лика.

Глава IХ Грани истории военно-морского флота

Значение флота в истории России

Участие флота в создании и развитии России заключается в участии его во всех видах войн: сухопутных, морских, космических, гибридных и др. совместных и частных, происходящих на земле, при владении морем. Сборник «ВОЕННО-МОРСКАЯ ИДЕЯ РОССИИ. Духовное наследие Императорского флота», МОСКВА «РУССКИЙ ПУТЬ», 1999 г. отражает Военно-Морскую Идею России. Оригинальное собрание блестящих образцов отечественной мысли даёт развёрнутое представление об истории, теории и проблемах героического и многострадального русского флота. Это наследие ведёт к осознанию: без последовательной военно-морской политики, вне духовного богатства и лучших традиций Императорского военного флота не может держаться и крепнуть военно-морская сила современной и будущей России.

При этом преобладание совместных операций флота и флота космического, армии в боевом прошлом и настоящем страны, недопущение «удельных княжеств» – сухопутного и морского, – суть взаимной интеграции Видов ВС РФ и IT-технологий в единении, – сила России. Русский флот заслуживает возрождения. Нельзя экономить на необходимом деле России, нужно иметь и вести в бой флот активный, наступательный, мобильный (линейный). В нашей истории наше настоящее выражено словами прежних мыслителей, незаслуженно забытых сегодня.

Н. КЛАДО: «Назначение морской силы: обеспечение морских сообщений, защита побережья, усиление своей армии и пресечение свободы действий противника. Органическая связь морской и сухопутной сил. Отсутствие флота обессиливает армию, а отсутствие армии обессмысливает работу флота.

Значение флота на театрах войны: Балтийском, Черноморском и Дальневосточном. Зависимость плана войны на западном ТВД от соотношения сил флотов в Балтийском море. Развитие железнодорожных путей и крепостей не компенсирует отсутствие такого помощника армии, как флот. Огромные жертвы России в борьбе за выход к морям и неспособность эффективно использовать завоёванные водные пространства. Лучшим средством против Японии остаётся морская сила.

Значение морской силы для России в связи с задачами внешней политики. Противоречия между стратегией и внешней политикой. Необходимость подготовки борьбы с главным, наиболее вероятным противником.

Англосаксы и Германия, видя в России своего противника, толкают нас на Украинскую авантюру. Мы должны иметь флот, способный вступить в борьбу с объединённым флотом НАТО и Японии за обладание водами омывающих морей. Армия и флот как естественные союзники в войне.

Строя флот, нужно иметь рациональную Военно-морскую идею в государстве. К войне надо готовиться. Созидание морской силы требует длительного периода. Нужны руководящие принципы при сооружении боевого флота. Необходимость постройки всех четырёх флотов, мобильных отрядов ударных кораблей и подводных лодок. Морская программа как закон. Лучше совсем не строить флот, чем создавать его заведомо негодным. Сознательный отказ от флота лишит Россию её морей, а значит, предрекает войну у себя на своей земле, обрекая своё население на уничтожение».

Ю. ВОЛКОВИЦКИЙ: «“Война – крайнее напряжение сил” – первый принцип Крайнего напряжения сил в морской войне. Флот должен быть заранее подготовлен к войне: укомплектован личным составом, обучен и способен к бою с началом военных действий. Флот является для политики орудием быстрого воздействия.

Морские вооружённые силы ближе к идеалу крайнего напряжения, чем сухопутные. Стратегия подготовки в мирное время к будущей борьбе. План войны. Роль политики по отношению к стратегии. Слабый флот будет только причиной нравственных бедствий и непроизводительной затраты капитала. Стратегия военного времени. Манёвренный переход. Сосредоточение превосходящих сил. Внезапность. Эксплуатация победы. Формулирование принципа крайнего напряжения сил. Ближайшие события будут в значительной степени иметь разрешение на море. Необходимость сильных флотов».

М. РИМСКИЙ-КОРСАКОВ: «ЗАЧЕМ РОССИИ НУЖЕН ФЛОТ? Возможность столкновений с врагами на четырёх политических театрах войны. Дальний Восток: борьба на сухом пути для нас совершенно невозможна, только флот может обеспечить целостность границ. Черноморский театр войны: главная операционная линия пройдёт по морю. Балтийское море: необходимость мощных и выдвинутых вперёд морских сил».

Связь политики со стратегией флота.

Политика должна заблаговременно указать, на каком театре военных действий необходимо быть в готовности. Нам нужно иметь один сосредоточенный флот и придвигать его своевременно туда, где он может понадобиться. На необходимость правильных идей о морской силе не должны влиять финансовые затруднения и тенденция к созданию оборонительного флота. Сущность обладания морем выдвигает требования военно-морского искусства к типу кораблей и вооружения флота, акцент флота должен быть сосредоточен и на главные и второстепенные средства ведения морской войны. Тяжёлому флоту (Линейному и авианосному) нет альтернатив, если России нужна серьёзная морская сила как условие независимой активной политики. Стратегические ядерные силы – оружие сдерживания, и в развивающемся мире их применение – последний аргумент.

Есть ли у нас флот? Слабость флота – отсталость в морской политике и следовательно в обороне. Нам бы немножко Петровой мудрости. Только флот даёт стране условия для мировой, международной жизни. Того Флота, что у нас есть, для влияния на международную политику недостаточно. Требуется серьёзная боевая сила. Ликвидация военно-морского значения России в 1853–1856 и 1904–1905, 1991 – 2012 годах – поход против флота. Подвиги моряков, организация личного состава флота уже после гибридной войны требуют политических побед возрождённого флота. Состояние флота за два века существования: отсутствие осознанных плана, цели и назначения – необходимость создания не только флота, но и должных условий его существования. Закон преемственности. Закон причинности.

Без долгосрочной программы развития морской силы России, вписанной в Программу развития государства, флот для России не станет целью его воссоздания, не даст направления развития активной наступательной позиции флота, утраченной прошлыми идеями о морской обороне.

Периоды политического могущества России неизменно были связаны с развитием флота, а «лютые времена» – с его отсутствием. Потребность в десантных операциях на территории противника, необходимость авианосного и ударного подводного флота, морской авиации, современного оружия флота и вооружения, – морская сила, которая должна оставаться на морском мировом театре. России необходим боеспособный флот. Угроза войны, уроки истории, оборона берегов, превентивная оборона требуют планомерного создания морской обороны на основе закона о флоте. Долгосрочная морская стратегия для боеспособного флота даст великие блага. Безусловно, только в единении с нацией флот может достигнуть могущества, соответствующего внутренней силе страны. Осведомлённость общества о действительном положении дел во флоте будет способствовать сильному флоту. Для России флот – не роскошь, а необходимость. «Штатские» и «военные» в делах морской политики приводят к зависимости военно-морского искусства от уровня культурного развития страны, что создаёт необходимость создания сильного духом флота.

Как и кем сегодня определена основа русской морской политики? Нет истории и эволюции русской морской проблемы в XVIII и XIX столетиях в структуре современного осознания основы русской морской политики. Мысли о воссоздании Российской Морской Вооружённой Силы должны базироваться на духовной и специальной школе морской жизни. Сохранение военно-морского духовного капитала создаёт единство мыслей и взглядов на боевое использование морской силы, формирует умение командного состава управлять, что даётся длительной практикой. Система морской подготовки офицеров, воспитание духовных качеств, культ воинских традиций – Божественная матрица власти небесной.

Любое большое зло, приходящее на землю, рано или поздно начинает воевать с Россией. Если же Россия сама становится частью большого зла, тогда она, распадаясь на части, начинает воевать сама с собой до полного саморазрушения и самоочищения, чтобы затем восстановиться и соединиться вновь.

Строить Духовный флот России.

Чтобы строить флот будущего, нужно избавиться от прошлых марксистских догм и освободить человеческий Ум от марксистских догм. Эгоизм и материализм во все времена старались наложить на Божественную матрицу свою иерархию, тем самым подменяя и вытесняя власть небесную властью земной. Когда «знать» от общества заправляет святыми, тогда монастыри превращаются из центров духовного развития и просвещения в центры генерирования денежных потоков и борьбы с любым новым знанием, а если строить бездуховную армию и флот, то они превращаются в убийц, воюя за чужую веру и/или деньги олигархов, содержащих эту армию. Для оправдания многочисленных грехов армии придумают «священную» войну для армии, в которой нет ни одного священника, а для Римских Пап придумывается очень удобная концепция, согласно которой апостол Пётр покрывает своей святостью все несовершенства его последователей.

Вот что сказал Христос в ответ на просьбу матери сынов Зеведеевых посадить их по обе стороны от Господа во Царствии Небесном (Мф. 20:25-27): «…вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом». Церковное начальство дано людям скорее для смирения, чем для духовного руководства. Но многие из иерархов прошлого и настоящего искренне считали и считают, что они действительно достойны того, чтобы управлять и повелевать людьми, а не быть им слугами и рабами. Это большое заблуждение, приведшее прямиком в гордость и себялюбие и, как следствие, кардинально изменившее всю историю христианской церкви.

Возглавлять любое движение вперёд, тем более в развитии военной и морской силы, сегодня в первую очередь, должен Верующий лидер, духовный лидер, тогда это мост в бесконечность. У него есть не просто власть свыше, у него должно быть иное видение. Физически он существует на земле, но духом своим пребывает в небесах. Все первые апостолы, как и вышеперечисленные наши великие соотечественники, были именно такими посредниками для взаимодействия горнего мира с миром людей. Они ни в чём не искали своей воли, и защитой для них был Бог, не бронированный лимузин с охраной. Вспомним Папу Римского, изменившего истинной вере. Ему потребовался Папа-мобиль. Слово «епископ» переводится с древнегреческого на русский как «надзиратель», а «патриарх» восходит к словам «отец» и «власть, начало». По замыслу Христа именно «кроткие посланники», а не «властные надзиратели», – вот кто должен был осуществлять духовное руководство апостольской матрицей после Его Вознесения. Эти кроткие души и должны были наследовать землю», т. е. создать на земле прообраз небесной иерархии без центра, без насилия, без соперничества между собой. Такая церковь должна была завоевать мир людей любовью, а не жестокостью, как крестоносцы, духом, а не ритуалом. Она должна была притягивать, а не вытеснять. В правильной Духовной иерархии все ячейки апостольской матрицы (христианской церкви) являются равноправными, а новая ячейка возникает не по высочайшему разрешению императора (как это долгое время было в России), а только там и только тогда, где и когда появляется новый человек, способный управлять новой общиной с помощью силы своей кротости, а не посредством власти и принуждения. Ведь полное смирение ума в Боге даёт человеку великое могущество, ибо делает его орудием Божиим. Через такие личности и творит свой замысел Провидение. Сам Бог и есть наиболее милосердное, смиренное, всепрощающее, но одновременно и наиболее могущественное НАД-существо во Вселенной. Иными словами, небесная иерархия – это всемогущество кротких и смиренных пред Богом.

Этот парадокс находится за гранью понимания ЭГО-ума, охваченного ненавистью и алчностью. Вспомните Ветхий завет и последующую 6-ю заповедь «Не убий», ведь она была адресована тому же еврейскому народу, где убеждённые иудеи убивали евреев. Что и сегодня они через «крестоносцев» Америки и Европы пытаются перенести на весь мир. Как можно быть одновременно кротким и всесильным?! Именно поэтому такие люди пребывают вне досягаемости для Князя мира сего. Аф-тор ЭГО-реальности не может управлять кроткими, а вот властными и жестокими – может, ловя на крючки их страстей и амбиций!

Только кротким Господь даёт силу проявлять Гнев Божий и судить людей от Своего Имени. Только с помощью суда и гнева кротких Церковь должна очищать свои собственные ряды и бороться с сектантством, лжестарчеством, радикализмом и иными болезнями, которые сегодня, к сожалению, процветают в среде верующих. Гнев кроткого не терпит греха ни в своей душе, ни в душе всей Церкви. Эта праведная нетерпимость (видимая брань) и является залогом постоянного оздоровления верующего и церковного организма, притом что по духу она кардинально отличается от Эгоистичной властности, которую проявляет светская власть в процессе борьбы за свою власть.

К большому сожалению, до нас не дошли детальные описания и свидетельства того, каким образом христиане первых лет по восшествии Христа совершали свои воскресные богослужения, ставшие прообразом нашей литургии. Но я убеждён, что в первые христианские ритуалы обязательно входило символическое умывание ног своим ближним. А затем… власть в церкви захватили торгаши, гордецы и властолюбцы, которые в силу своих амбиций умышленно упустили одну из важнейших частей литургии и первое условие, дающее человеку вкусить Святые Дары. Условием этим является не пост, не молитва, не объявление грехов священнику. Ведь в Великий четверг ничего из перечисленного Христос своих учеников делать не просил. Смирение друг перед другом, взаимное прощение и терпимость – вот смысл умывания ног братьям по вере и необходимое условие как для вкушения Святых Даров, так и для существования Церкви в виде единого организма. Только тот, кто может, полностью смирившись, снять с себя все торжественные облачения, говорящие о его высоком церковном или социальном статусе, и умыть ноги своему брату во Христе, достоин вкусить Крови и Тела Христова. Без тотального смирения вплоть до полного уничтожения ЭГО-ума персональное христианство мало что стоит.

И вот с этого места начинается самое интересное… Две тысячи лет, в течение которых люди пытались построить церковную иерархию на основе принципов иерархии земной, показали, что такой путь заводит в духовный тупик. Больше того, прообразом иерархии небесной было славянское общество, построенное на основе Соборности. Православное понимание этого вопроса, безусловно, гораздо ближе к истине, чем католическое, ведь в православии нет единого центра и единого лидера, зато есть важнейшее понятие соборности. И тем не менее власть патриархов, посаженных царями, довольно сильно напоминает власть Римского Папы, только на меньшей территории.

К тому же православная соборность со временем превратилась в национальную разобщённость и, как следствие, поставила церковную иерархию православных стран в полную зависимость от государственных элит. С другой стороны, католическая централизация церковной власти до сих пор служит основой хоть какой-то независимости римского престола от влияния на него государств. Обе модели содержат в себе зёрна истины, но отнюдь не идеальны.

Не обязательно быть мистиком, чтобы заметить, что в странах, где утвердилось православие, государства управляются или до недавнего времени управлялись царями. А в странах, где с раннего Средневековья было сильно католичество, сейчас правят не цари, а партии, выборы, система управления деньгами и борьбой за власть над государством, но вовсе не заботой о людях и тем более стране. Партии – им всё равно, как будет устроено государство, если они у кормушки. Вы помните, как там цвела инквизиция, пытки и нетерпимость к любому проявлению инакомыслия? Потеря православия на Украине привела к нацизму и уничтожению славян и славянской культуры. Иными словами, православная церковная модель управления уравновешивает государственную модель царствования. Католическая церковная модель усугубляет авторитарную власть и усиливает власть статусного государства.

И это не случайно, ведь за две тысячи лет существования христианской церкви её иерархии были, по сути, либо в состоянии полной подчинённости государствам, либо в состоянии жесточайшей конфронтации с ними. Также и само духовенство в христианстве до сих пор разделено на белое и чёрное. Одно олицетворяет собой модель подчинения миру, а другое – полный уход от него. Является ли современная церковь воистину соборной и апостольской, т. е. такой, какой мы называем её в своих молитвах? И не пришло ли время очень серьёзно задуматься над тем, как приблизить модель управления Вселенской церковью к замыслу её Основателя? Для этого церковным иерархиям ещё предстоит научиться быть едиными и по-настоящему независимыми от государств. Христианство получит новый импульс к развитию только тогда, когда основные христианские конфессии отсоединятся от властных элит и смогут символически умыть друг другу ноги, отказавшись от взаимной борьбы. Время юношеского максимализма для христианства близится к завершению. Наступает время зрелости. Для нас же сегодня главным остаётся духовное небо над нами – то, куда можно прийти только через сердце, и куда вход для эгоиста и безбожника, обладающего ЭГО-умом, закрыт, там и существует одно единственное, подлинное вселенское христианство. Где нет католиков и православных, нет споров о том, как надо креститься и крестить, нет тех, кто считает себя самым умным, уважаемым или благочестивым. А есть только преданные Богу души, служащие Ему и вкушающие Его манну небесную. Именно туда лежит Путь практического христианства. И выше этого Пути для земного человека никакого иного пути НЕТ.

Мы должны понимать, что эпоха государственно-идеологического христианства, эпоха искажённых церковных иерархий и их соперничества друг с другом подходит к концу. Нам необходимо превратиться из разрозненных групп идеологических христиан в единую апостольскую матрицу церквей, включающих в себя христиан практических. Не всемирная торговля, не единая валюта, не диктат вседозволенности и не отрицание заповедей, а сплочённое вселенское христианство и стремление к евхаристическому общению – вот что способно по-настоящему объединить людей. Истинная (христианская) глобализация – вот что нужно современному человечеству. Оно должно превратиться из одного огромного ума в одно огромное сердце. Пришло время выбирать: или наша религия подлежит медленному разрушению, или она выходит на новый уровень, преодолевая и изживая ошибки прошлого. Или она будет и дальше бесконечно делиться на конфессии и национальные церкви, которые будут либо враждовать между собой, либо друг друга не замечать, медленно сдавая позиции под натиском «современных взглядов» и «новых норм». Или же она получит новые импульсы для развития и сама станет причиной объединения стран и народов. У нас нет иного выхода, кроме как противопоставить идее разрушения идею объединения, а идее взаимной ненависти – идею всепрощения и приятия. Мне кажется, две тысячи лет – срок вполне достаточный, чтобы понять, что духовная истина в споре не рождается, а умирает.

Тот, кто поспешит наклеить на всё вышесказанное ярлык экуменизма, меня объявить врагом православия, а самого себя – борцом за его чистоту, этим лишь обнаружит привязанности своего ЭГО-ума. Подлинной чистоты православия можно достичь только в глубинах собственного сердца. Осмысли эти слова хорошенько, читатель! Объединение всех христианских церквей может занять много веков, но оно обязательно должно состояться. Все интеллектуальные и духовные силы, всё лучшее, что в нас есть, необходимо направить на поиски путей такого объединения, а также на разработку принципов соработничества и сосуществования всех христианских церквей мира. Для начала нужно поднять голову от земли и суеты и обратить взор в небо, осознать, что Западная и Восточная церкви нашего Бога – это части единого тела, тела нашего Господа, и тот, кто разделяет христианские церкви, тот разрывает и Его тело. Христиане совершенно разучились видеть друг в друге таких же христиан, а не представителей того или иного народа, социального класса или государства. Нужно снова этому научиться, ведь наше земное гражданство абсолютно вторично по отношению к небесному. Все догматы и церковные службы созданы людьми, а вот сама Церковь – Богом. Значит, нам нужно научиться сосуществовать друг с другом, принимая во внимание тот факт, что интеллектуальная трактовка и видение собственно христианской ритуальной практики у всех или у многих могут быть разными. Мне кажется, мы уже достаточно духовно повзрослели для того, чтобы начать это делать. Не нужно пытаться подвести всех к одному формальному знаменателю, это только увеличит споры. Господь создал семь цветов радуги не для того, чтобы они спорили между собой, кто из них самый нужный и главный цвет.

Практическое христианство на всех одно. Оно не знает богословских, национальных, географических или классовых различий. Ибо душа человека также их не знает. Она стремится пребывать в Боге, и в этом её единственная цель. Мы же заставляем её жить в ЭГО-уме, разделённом и порабощённом идеями, часть из которых вредоносна, а часть – просто бесполезна. Современные христиане должны отбросить многовековую взаимную неприязнь и по-иному посмотреть на окружающий мир. Этот мир создан Богом для того, чтобы мы в нём любили друг друга, а не враждовали между собой.

Постарайтесь прямо сейчас погрузить своё сознание в Бесконечность, хотя бы на две-три секунды, забудьте себя. Ваш Небесный Отец рядом, прямо здесь, почувствуйте Его! Он везде и во всём. Уйдите умом в Его МИЛОСТЬ, в Его вездесущее пребывание, и вы, возможно, вернётесь оттуда другим существом! Вы поймёте, что людям необходимо навсегда убрать политику и амбиции из христианства. Нужно избавиться от политической власти, так же как и Церковь должна перестать быть ветвью политической власти и способом манипулирования сознанием. Вместо этого её нужно наполнить качественной духовной практикой, цель у которой только одна – спасение через стяжание Благодати. Я понимаю, что любить друга друга страшно. Гораздо проще ненавидеть. Но нужно набраться мужества и начать. Сделать всего один шаг, первый. Дальше будет легче. Для начала можно попробовать просто принять друг друга такими, какие мы есть. Принять – это ещё не значит полюбить, но хотя бы перестать ненавидеть или испытывать неприязнь.

Не велел ли нам Спаситель молиться за врагов наших? Так может, начнём прямо сейчас, и враги перестанут быть такими уж врагами? Давайте воспринимать раскол церкви на Западную и Восточную не как разрыв, а как долгую разлуку. Разлуку двух сестёр, которые прошли вместе первые, самые тяжёлые века христианства, но потом, исполнившись гордости, решили расстаться. Господь попустил это расставание, чтобы заставить всех нас понять, что нужно наконец отбросить в сторону распри и начать движение навстречу друг другу. Я всей душой верю в то, что не во главе наших церквей, а впереди рано или поздно встанут великие иерархи, которых Господь вдохновит открыто провозгласить и начать это поступательное движение.

При этом необходимо понимать, что существуют как антидуховные, так и духовные цепные реакции, и само по себе движение двух крупнейших церквей мира навстречу друг другу обязательно послужит такой мощнейшей духовной цепной реакцией. Тогда малые церкви также присоединятся к этому движению, и процесс будет уже не остановить. Главное, не задавать вопрос, кто станет духовным лидером этой новой иерархии, ибо она должна стать матрицей, а не пирамидой, вслед и государство, которое вести за собой будет ГОССОВЕТ с идущим впереди Председателем ГосСовета. Без партий, движений и финансового рабства.

Пусть большие церкви послушают то, что скажут малые. Пусть малые церкви почувствуют себя равными большим. Ведь христианство начиналось как децентрализованная религия абсолютного, но отважного меньшинства. Давайте смиримся друг перед другом, и Господь научит нас, как быть дальше. Он покроет нас своим милосердием. Человечество есть единый организм, и ни одна ветвь христианства не сможет одолеть ЭГО-мир, сражаясь с ним в одиночку. Тот, кто не понимает этого, либо борется на стороне самого Аф-тора ЭГО-мира, либо живёт пустой иллюзией.

Написанное выше кажется неосуществимой сказкой. Но кто из жителей Иерусалима, стоящих у Голгофы в день распятия Христа, мог поверить в то, что за этим последует? Невозможное становится возможным именно в наших умах. И там же находятся основные препятствия для движения вперёд. Подлинная духовная практика будущего заключается в том, чтобы постепенно разрушить все препятствия и снова стать одной церковью, одной верой, одной молитвой и одним телом Христовым.

Духовная болезнь русофобии. Мы видим запад в припадке нацизма – порождения русофобии. Многие люди, будучи сами лживы, всех вокруг себя мнят лжецами и везде, как в собственной душе, видят лишь коварство, злой умысел или денежный интерес. Ничто в православном сердце не сокрыто от Господа, и Он знает, что оно сейчас непредвзято. Никогда чёрное мы не называли белым, а белое – чёрным. Да, нам предстоит любить свою Церковь, как любим свою мать: осознавая все её недостатки, но без неё не сможем. И в этом смысле, по сравнению с ней, для меня нет равных ей на земле. Не просто потому, что она Русская, а потому, что в ней живёт Святой Дух.

Счастлив тот, кому Господь позволяет духовно воскреснуть и спастись через православие. В русских храмах Благодать можно «черпать вёдрами», надо лишь очистить своё сердце от себялюбия, а ум – от мрака – морока. Богородица, словно младенцев, бережно прижимает к своей груди Россию, покрывая её своей нежностью и Благодатной помощью. Её присутствие очищает Россию так сильно, что совершенно невозможно себя заставить выйти и покинуть черту того или иного монастыря. Люди, живущие вне церкви, даже не подозревают, какие сокровищницы Благодати разбросаны по стране, и какую помощь может получить в них мятущаяся без Бога душа.

Флот как единый организм, одухотворяясь верой, сможет служить стержнем государства чтя православие и создавая национальные опоры, объявить тем самым иным странам, какое Государство мы строим! И утвердить ведущее место Флота в деле защиты и развития этого государстве.

О Программе морского наступления России и годы её становления.

Какая флоту поручена война? Нелепо приступать к постройке даже одного корабля, не имея выработанной программы морской войны: обороны, наступления или патрулирования, хотя бы на ближайшие 10–15 лет. Флот устаревает скорее любого другого оружия. Единственный выход для России – создание интегрированного подводно-надводного ударного Авианосно-крейсерского океанского флота и оборонительного ракетно-ядерного флота с концентрацией в точках бифуркации, начиная с Северного морского пути и Северного флота, распространяя морскую силу вдоль всего побережья России. Базы севера и порт Мурманск, как первоклассная база дизельных подводных лодок, плюс Камчатка с флотилией подводных лодок и флотилией надводных Кораблей, заводы в Комсомольске-на-Амуре и т. д. Северный ударный специальный отряд, включая авианосный и ледокольный крейсерский флот, усилит Северный морской путь и оборону России в Белом, Балтийском, Чёрном и до Японского моря. А ударные авианосцы, несущие авиацию, наступательные ракетные экранопланы и ракеты средней и малой дальности всегда предупредят противника через северный полюс о своём присутствии.

Назначение флота. Какой нам флот нужен. Нам нужен интегральный флот стран БРИКС и др., реализующий стратегию «Океанская Россия». Морская война, Армия и флот усилиями Петра были перенесены на русскую землю. Достижения западного судостроения уже подтверждало, что Великие народы существовать без моря не могут. Я в начале книги коротко повернулся к рукописям племен Майя, где Русский флот был означен одним из самых сильных флотов, а Колумб открывал Америку по русским картам. После смены государственной парадигмы арийско-славянского народа и «цветных» преобразований тех веков в России Пётр, пробиваясь к морям, возрождая флот. Начало петровскому военному флоту положено в с. Преображенском. Первым русским боевым адмиралом – Ф. М. Апраксиным «И понеже сие дело необходимо нужное есть государству». «Надлежит быть в бою без конфузии», – гласил Морской устав 1720 года. «Корабли Российские не должны ни перед кем спускать флаги». «Капитан на своём корабле яко губернатор». «Офицеры, которые в Его Величестве флоте служат, да любят друг друга верно, как христианину надлежит без разности, какой они веры или народа ни будут». Негоже жить у моря и не иметь флота. Морской флот полезен государству. Российское на море воинство благословил Бог. «Только тот народ имеет право и власть удержать в своих руках море, который может его отстоять. России нужен могучий линейный флот. Лозунг воссоздания нашего морского могущества – “Вперёд”». П. Столыпин. Речь в ГД 24.05.1908 г. «О морской обороне». Кто сегодня говорит о флоте в ГД?

Большевики убедили народ, что Россия является сухопутной страной постольку, поскольку знать не хотели флот «буржуазное наследие». В 1991 году, выскочив из-под пролетарского сознания, приняли за начало движения России к морям XVI–XVIII века. Флот и завоевания Петра I сочли за создание первого Российского флота, что и отмечаем сегодня. Упадок флота после Петра и взлёт его при Екатерине II только подчеркнули тысячелетнюю историю флота Российского и его гениальное наследие, выразившееся в гении адмирала Ф. Ушакова и Российских адмиралов в XIX веке. Ошибки государственной и морской политики на рубеже XIX и XX веков привели к поражению в Русско-японской войне, несостоятельности Флота, несмотря на весь героизм моряков, во Второй мировой войне, и только яркая вспышка Советского Военно-морского флота в конце 70-80–х годов прошлого века, осветившая мрак прошедших для флота столетий, показала такую мощь, что надолго отбила всякую охоту воевать с нами на море. Чем и вызвана была у англосаксов в 90-е гг. жгучая ненависть к русскому флоту, и конечно, ещё больше обострилась ненависть к самим морякам.