# Светские манеры

Рене Розен

Увлекательная история, основанная на реальных событиях, о соперничестве двух самых влиятельных дам Нью-Йорка в эпоху Золотого века. 1876 год. В роскошных гостиных высшего света Манхэттена женщин ценят за их родословную, деньги и связи в обществе. И нет более могущественной дамы, чем Каролина Астор.
Но на сцене появляется Альва Вандербильт, которая лишь недавно вышла замуж за представителя одной из богатейших семей Америки. Кто же победит в этой схватке за контроль над нью-йоркским обществом?

Renee Rosen

SOCIAL GRACES


Публикуется с разрешения Berkley, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of PenguinRandom House LLC.


© Renée Rosen, 2021

© Новоселецкая И., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

> «Молитесь Богу. Она вам поможет».

> Альва Вандербильт


## Генеалогическое древо семьи Астор


## Генеалогическое древо семьи Вандербильт


## Пролог

Светская хроника

1876 г.

Нас называют «прекрасный пол». В равной степени лестное и раздражающее определение. Утонченные, хрупкие, слабые создания. Да будет вам! Если на мужчине туго затянуть корсет, ужав его талию на четыре дюйма, он при первом же вздохе упадет в обморок. Что уж говорить про муки деторождения?Прекрасный пол, изящные турнюры.

Мы – жены и дочери богатых людей, хотя состояния наших семейств имеют недавнее происхождение. Еще одно-два поколения назад наши матери и бабушки стряпали на дровяных кухонных плитах, штопали носки, вязали шерстяные одеяла. Наши отцы и деды в большинстве своем трудились в поте лица, занимаясь законным ремеслом, – хотя кто-то,возможно, не брезговал использовать в своих интересах обстоятельства, сложившиеся после войны между Севером и Югом. Так сказать, «наживались на войне», как говорят многие. А, по нашему мнению, просто «пользовались моментом».

Мы – нувориши. Новые богатеи. В противовес традиционной нью-йоркской финансовой аристократии. Извечные враги никербокеров – несносных снобов, вызывающих всеобщую зависть.[1]

Соперничая со старой гвардией, мы, как и они, свои календари подстраиваем под два светских сезона: зимний и ньюпортский. Зимний сезон проходит на Манхэттене и длится всего лишь три месяца. На светских мероприятиях, которые начинаются в ноябре, те из нас, кто впервые выходит в свет, предстают во всей своей красе в надежде подцепить мужей. Джентльменам, которые ищут жен, все равно, сколь бегло мы изъясняемся на пяти иностранных языках или вообще таковых не знаем. В принципе, некоторых больше устраивает последнее. Им не важно, что мы учились во Франции, музицируем на арфе и фортепиано, прекрасно танцуем. Для этих соискателей главное, чтобы за потенциальной невестой приданое дали посолиднее и она могла похвастать лебединой шеей и огромными выразительными глазами – обычно этот эффект достигается с помощью капель из сока ягод белладонны. Слава богу, к началу первого вальса слезоотделение и жжение в глазах проходит и к намобычно возвращается нормальное зрение.

Те из нас, кто уже замужем, спокойны и даже, пожалуй, немного кичатся собой. Пусть мы не сидим за письменными столами из красного дерева и не занимаем высокие посты в крупных корпорациях, но мы все равно зарабатываем валюту – валюту другого типа. Светскую валюту. Это – наше золото. Платежное средство – за более значимые приглашения, за более высокий статус, за более широкое влияние.

Богатство налагает определенные обязательства, и нужно привыкнуть их исполнять, о чем тебя никто не предупреждает, когда ты впервые становишься состоятельной. День богатой дамы протекает в своеобразном ритме, подчинен установленному распорядку, в котором нет места спонтанности и отклонениям. Мы усваиваем, что всё делается по предписанным правилам – и под «всё» подразумеваетсялюбое действие, любой шаг: как одеваться, как сидеть, как и что есть, как приветствовать джентльмена на улице и т. д. Это – цена, которую мы платим за то, чтобы сохранить свое влияние.

Скажете: тоска? Ничего подобного. Наша жизнь наполнена всяческими удобствами, какие только душа желает. Ливрейные лакеи, гардеробные, забитые новинками французской моды. Благодаря камеристкам в наших шифоньерах каждая вещь на своем месте: шляпки лежат страусиными перьями и эгретками наружу; утренние туалеты отделены от дневных и тех, что мы надеваем на чаепитие. В стенных шкафах из кедра – складные саквояжи с бальными платьями, оберегающие от порчи ткани и изящную отделку из бус; сами наряды переложены папиросной бумагой и духами-саше, точно так, как они были упакованы при доставке из Парижа, откуда они прибыли без единой мятой складочки.

Конечно, ни один предмет одежды и даже ни одна пара лайковых перчаток не принадлежит непосредственно нам. Все это – собственность наших мужей. Равно как и мы сами. С их милостивого позволения мы предаемся удовольствиям. И еще как предаемся! Мы бросаемся в бой. Пируем на банкетах из девяти блюд, танцуем до рассвета, продолжая кружиться и по возвращении домой. А, может, это просто комната кружится перед глазами от того, что мы перепили шампанского. В наших светских календарях каждый день расписан по минутам. Днем мы посещаем обеды, чаепития и сольные концерты; вечерами – приемы, званые ужины и балы. И, конечно, вечер понедельника – неизменно самый особенный.

В понедельник вечером мы идем в оперу. Мы надеваем наши лучшие туалеты и драгоценности. Нас сопровождают мужья, отцы или поклонники, а также суровые пожилые компаньонки, зорко следящие за тем, чтобы, не дай бог, мы с кем-нибудь не соприкоснулись руками или не допустили еще какую непристойность.

По снегу, присыпанному угольной пылью и сажей, мы пробираемся к конным экипажам, которые доставят нас в Музыкальную академию. Туда мы прибываем ровно через десять минут, после того как в половине девятого открываются двери зала. Оркестр уже исполняет увертюру, но это не имеет значения. В оперу мы ходим не музыку слушать. Боже упаси. Многие из нас оперу вообще не любят. Однако мы исправно посещаем Музыкальную академию, потому что так принято в обществе. Наше присутствие там – это часть игры. А мы намерены принимать в ней участие. И победить. В конечном итоге.[2]

Наши места – в партере, где сидят все, кому средства позволяют приобрести билет. На первый взгляд, пурпурно-золотой зал – само воплощение роскоши. И лишь по более пристальном рассмотрении мы замечаем истертость ковров, трещины в штукатурке и облупливающуюся краску. Театр вмещает 4000 тысячи зрителей, и, будьте уверены, к концу второго акта, когда появляется самый почетный гость Академии, вы не увидите ни одного свободного кресла. Под оркестровое крещендо она входит в обитую бархатом ложу на балконе, расположенном высоко над нами, и мы все разом оборачиваемся к ней с задранными головами, словно цветы, тянущиеся к солнцу.

И нашим взорам предстает она – Каролина Уэбстер Шермерхорн Астор. Миссис Астор.

Пока наши предки ждали благоприятного случая в Европе, ее прародители – первые голландские переселенцы, прибывшие в Нью-Йорк, – уже ходили по этим самым улицам. А значит, миссис Астор из никербокеров, представляет элиту американского высшего общества.

Мы всегда с нетерпением ждем антракта, тяжело ведь подолгу сидеть в креслах: старые пружины врезаются в мягкое место. И пока аристократия выстраивается в очередь у ложи миссис Астор, чтобы засвидетельствовать свое почтение правящей королеве, мы толпимся в фойе – разминаем ноги, общаясь между собой. Рабы привычки, мы будем беседовать о том же, о чем говорили в прошлый понедельник, и в позапрошлый. Пенелопа Истон заметит, что, если бы исполняли Вагнера, сейчас еще шел бы второй акт, а Мэйми Фиш сообщит, что ее любимый музыкальный инструмент – расческа. Сюрпризов ждать не приходится.

Однако сегодня вечером после того, как в третьем акте Фауст соблазнил Маргариту, мы все в унисон вскидываем лорнеты. В партере, через проход, шурша платьем из золотой парчи с отделкой из серебристого тюля, появляется Альва Смит. Ой, простите. АльваВандербильт. Новоявленную миссис Вандербильт сопровождает супруг – красавец-мужчина. Ее голову с ярко-рыжими волосами венчает тиара, шею обвивает жемчужное ожерелье, которое, по слухам, некогда принадлежало самой Екатерине Великой. Корсаж переливается бриллиантами, в ушах сверкают бриллиантовые серьги, руки поверх тонких перчаток украшают с полдесятка браслетов. Если бы возможно было нарядиться в оперу слишком пышно, это был бы тот самый случай.

Для многих спектакль – более интересное зрелище, и большинство глаз снова обращаются на сцену, но те из нас, кто все еще наблюдает за Альвой Вандербильт, становятся свидетелями – на несколько секунд – ее вопиющего поступка. Она обращает взор на балкон, где восседает миссис Астор, и, глядя прямо на гранд-даму, улыбается. Внезапно гремят цимбалы и литавры, и нас на мгновение охватывает страх, что это миссис Астор выплескивает свой гнев. Но потом вступают флейты, скрипки и другие инструменты, вновь привлекая наше внимание к сцене, и мы, успокоенные, готовимся слушать последний акт.

И лишь гораздо позже, когда луна, выскользнув из-за облаков, насылает предрассветные тени в окна наших спален, выходящие на Пятую авеню, мы сознаем, что произошел некий неуловимый сдвиг. Предвестник перемен. Просто нам пока неведомо,что это могут быть за перемены.

## Светские сезоны. 1876–1878 гг.

### Глава 1

Каролина Ньюпорт

Каролина обдумывала полученное известие, хотя, в общем-то, все было предельно ясно. Уже ныла голова. Боль начиналась за левым глазом и, крепчая, распространялась к груди. Точнее, к сердцу. Она снова взглянула на строчки, написанные рукой Августы:твоего мужа видели с… Вероятно, ее золовка считала, что поступает по-христиански. В сущности, для Каролины это не должно было стать сюрпризом. Да она и не удивилась. Муж Каролины делал, что хотел и с кем хотел, а она молчала, мирилась, терпела. А что еще ей оставалось? Каролина разорвала письмо на две части, потом на четыре, потом на восемь, и продолжала его рвать и рвать, пока не превратила неверность Уильяма в конфетти.

Выбросив клочки изодранной бумаги, она прошла из спальни на террасу, с которой открывался вид на скалы и Атлантику. Ее обволакивало тепло, поднимавшееся от нагретого солнцем мрамора. Пальцами касаясь балюстрады, она стояла и смотрела на океан. К берегу неслись огромные волны. Они разбивались о скалы, и шлейф морской пены, в который они превращались, снова поглощал прибой. Начинался прилив. Волны бежали быстрее, набирая мощь, и Каролина чувствовала, как в ней тоже зреет душевный подъем. Еще не так давно она была раздавлена изменами Уильяма, мучилась от жалости к себе, по нескольку дней не вставала с постели. Однако вот она, по-прежнему на ногах, не сломлена. Да, голова болит, сердце колет, но она не теряет присутствия духа. Это она уже проходила. Никуда он от нее не денется.

Мудрость – единственное преимущество надвигающейся старости, компенсация за мелкие морщинки вокруг глаз и губ. Подобно волне, что растет, достигает предельной высоты и обрушается, Каролина Астор в свои сорок шесть лет находилась на пике зрелости. Все минувшие годы она не щадила себя и теперь наконец пребывала на гребне успеха. Долго ли ей удастся сохранять свое могущество? Трудно сказать. Она не хотела думать ни об этом, ни о том, что ее ждет, когда жизненные силы иссякнут и она утратит свою значимость. А это было неизбежно. Рано или поздно так случалось со всеми. Казалось бы, старшее поколение дóлжно почитать, перенимать у него знания и опыт, а стариков вместо этого задвигали в угол, где они доживали свой век, позабытые и невидимые для тех, кому пришло время занять их место. Но пока, разумеется, Каролина находилась на вершине славы. Она давно избавилась от неверия в собственные силы, не стыдилась своего положения. Жалела только о том, что нельзя остановить время, навсегда закрепить за собой статус непререкаемого авторитета.

Да, Уильям слыл волокитой, и, если Августе было известно о его последнем увлечении, значит, об этом уже судачил весь свет. К чему, к чему, но к сплетням Каролина питала самое стойкое отвращение. Она представила, как матроны, прогуливаясь по Бельвю-авеню, говорят:Не будь она аристократкой, он никогда бы на ней не женился.

Уильям Бэкхаус Астор-младший уже лысел, но все еще оставался видным мужчиной. У него были большие карие глаза и пушистые усы в форме подковы, привлекавшие внимание к ямочке на его подбородке. Каролина, унаследовавшая от деда массивный подбородок и округлый нос, не обманывалась насчет своей внешности: красотой она не блистала. Однако те светские дамы, что перемывали ей косточки, пребывали в неведении относительно главного: сколько бы женщин ни возбуждали интерес ее мужа, со сколькими бы он ни вступал в любовную связь, Уильям всегда возвращался к жене. Всякий раз. Неизменно.

Она услышала шаги и, обернувшись, увидела в своей спальне Эмили. Вид у той был сконфуженный и даже оробевший. Буквально минуту назад странный шум в коридоре вывел Каролину из раздумий и заставил забыть про головную боль и причины, которые ее вызвали.

– В чем дело? Что случилось?

– Ничего, – ответила Эмили. Ее рука сама собой взметнулась к ожерелью на шее, пальцы ощупывали каждый хризолит, каждый изумруд. Зная Эмили, Каролина сразу поняла, что дочь мысленно пересчитывает драгоценные камни. У кого-то весь мир укладывался в слова или краски, может быть, в звуки музыки. Эмили воспринимала окружающее через числа. Например, глядя на колесо, считала спицы. Любой букет в ее сознании разделялся на количество цветов, а порой – и лепестков. Незадолго до того, как ей исполнилось два года, она научилась считать до пяти, поднимая по одному пальцу. Цифры никогда не лгали, никогда не менялись. Их безусловность вселяла в нее уверенность. – Мне нужно поговорить с тобой о предстоящем приеме. – Словно призывая на помощь все свое мужество, Эмили сделала глубокий вдох, отчего плечи ее приподнялись. – Мне бы очень хотелось, чтобы мистер Джеймс Ван Ален тоже получил на него приглашение.

– Понятно. – Головная боль вернулась. Каролина остановилась перед застекленным шкафчиком с антикварными вещицами и, обдумывая ответ, принялась переставлять коллекционные бронзовые фигурки. Эмили, самой старшей из ее детей, было двадцать два года, и Каролине не терпелось выдать ее замуж, но только, разумеется, не за Джеймса Ван Алена.

– Я хотела бы его пригласить, – настаивала Эмили.

– Что ж. – Каролина поставила на полку одну из статуэток. Она опасалась, что отклонив просьбу дочери, она тем самым лишь подтолкнет Эмили в объятия Ван Алена. – Пожалуй, мымогли бы принять еще одного гостя.

– И…

– И?

– Я… мне бы хотелось, чтобы господину Ван Алену отвели место за нашим столом. – Эмили кивнула, словно подбадривая себя: «Ну вот, сказала-таки», и снова затеребила свое ожерелье.

Каролина рассмеялась, хотя ей вовсе не было смешно.

– О, боюсь,это абсолютно неприемлемо. Посадив мистера Ван Алена за один стол с нами, мы введем общество в заблуждение. Все решат, что твое сердце занято.

– Но онозанято, мама. Занято.

– Только бабушке этого не говори, прошу тебя. Ее удар хватит. – У самой Каролины тоже сдавило сердце. Джеймс Ван Ален был для Эмили совершенно неподходящей партией, так же, как в пору юности самой Каролины для нее оказался неподходящей партией Хорас Уэллсби. Мать Каролины запретила ей встречаться с ним, и разговор на том был окончен. Каролина не выразила протеста, не потребовала объяснений. Пойти против воли матери было сродни преступлению. Но Эмили не была столь покорна. Каролина вполне допускала, что та начнет украдкой бегать на свидания к Ван Алену и тайком писать ему любовные письма. Она не хотела ставить дочь в такое положение, когда Эмили будет вынуждена лгать. В принципе, было бы лучше, если бы Эмили вовсе не увлекалась Ван Аленом.

– Ох, Эмили, – вздохнула Каролина. Джеймс Ван Ален был вдовцом. Ему бы впору оплакивать жену, скончавшуюся меньше года назад, а не женщину другую обхаживать. Она хотела сказать дочери, что он человек не самого благородного происхождения. Что Ван Ален-старший, даром что бригадный генерал, вложил немалые деньги в строительство Иллинойской центральной железной дороги и недоплачивал рабочим. Что Джеймс Ван Ален слыл всеобщим посмешищем, поскольку, проучившись год в Оксфорде, по возвращении в Штаты стал имитировать британский акцент и носить монокль с простым стеклом вместо линзы.

Ей многое хотелось сказать дочери, но она взяла Эмили за руку, усадила ее на кровать и сама села рядом.

– Девочка моя родная, не спеши. Джеймс Ван Ален не единственный мужчина на свете. Есть много других, поверь мне.

– Да, но он замечательный. Интересный, образованный, добрый.

– Ты недооцениваешь себя, Эмили. Тебе даны красота и хорошее воспитание. Ты можешь выбрать любого достойного джентльмена.

– Но мне нужен он.

– Это ты сейчас так думаешь. Но на приеме будут несколько славных холостяков. Я пригласила их специально для тебя.

– Лучше познакомь их с Хелен и Шарлоттой.

– Для твоих сестер я пригласила других джентльменов.

– А как же Кэрри? Ей уже пятнадцать. Она достаточно взрослая, чтобы иметь поклонников.

Каролина встала и приподняла лицо Эмили за подбородок, заставляя дочь смотреть ей в глаза.

– Сейчас меня больше заботит твоя судьба. Я готова пригласить твоего мистера Ван Алена при условии, что ты не позволишь ему монополизировать все твое время.

Эмили собралась было сказать что-то еще, но ее перебил Хейд, дворецкий Каролины. Он сообщил, что госпожу желает видеть мистер Уорд Макаллистер.

– Мама, мы с тобой можем договорить после ухода мистера Макаллистера?

– Прости, Эмили, но Джеймс Ван Ален не будет сидеть с нами за одним столом. Это исключено.

Эмили наморщила лоб, ее губы слегка задрожали. Она была на грани слез, но плакать в присутствии Каролины не осмеливалась. Та, по примеру своей матери, дочерей воспитывала сильными личностями, не одобряя никаких проявлений слабости. Эмили метнулась прочь от матери, бормоча:

– …ты не понимаешь…

Каролина пригладила на себе платье. Со своей болью и обидой дочери она разберется позже. Она умела отрешиться от семейных неурядиц, когда того требовали обстоятельства. Некоторые, ошибочно интерпретируя эту черту ее характера, считали Каролину холодной черствой женщиной, хотя на самом деле речь шла о способности в нужный момент собраться и привести в порядок свои мысли. И вот она уже снова та самая миссис Астор, в которой нуждалось общество. Следуя за Хейдом, Каролина спустилась по парадной лестнице. Ступала она, как обычно, медленно, словно несла на плечах груз наследия своих голландских предков.

Уорд Макаллистер, маленький плотный мужчина с заметно выпирающим брюшком и слегка неухоженной козлиной бородкой, ждал ее в гостиной. Несмотря на свою карликовую наружность, Уорд Макаллистер каким-то образом завоевал репутацию законодателя светских манер и этикета, знатока вин, изысканной кухни и организации приема гостей. Вместе с Каролиной он создал элитарное светское общество, которым они вдвоем заправляли столь же эффективно, как Асторы-мужчины своей империей недвижимости.

С Уордом Каролина познакомилась много лет назад, когда он был адвокатом. Причем не самым успешным. В ту пору он недавно вернулся из поездки по Англии и Франции и жаждал внедрить в Америке все, что узнал об этикете и новых веяниях в Старом Свете. На одном из приемов под открытым небом, в Ньюпорте, Каролина заметила, как молодой Уорд выливает напиток из бокала на клумбу хозяйки.

– Вам не нравится шампанское или вы просто помогаете садовнику? – полюбопытствовала она.

– Вообще-то, первое. Если уж подавать шампанское, то никак не дешевое. – В его лице отразился притворный ужас, что заставило ее рассмеяться.

– Позвольте напомнить, – сказала Каролина, зная, что сам он не имеет возможности шиковать, – не все располагают средствами на дорогое шампанское.

– Значит, нужно эти средства изыскать. – Он шутливо вытаращил глаза, покручивая кончик уса.

Спустя годы Уорд Макаллистер так и поступил – изыскал средства, – женившись на богатой женщине. К несчастью, вскоре после свадьбы болезнь приковала его супругу к постели, и Уорду пришлось самостоятельно барахтаться в море светских развлечений. Уильям к Уорду особой симпатии никогда не питал и нередко насмехался над ним, называя егоизвращенцем.

– Сидит с вами клушками целыми днями, обсуждая сервировку столов и танцевальные па.

– Прошу прощения за вторжение, – начал Уорд, вставая с кресла с тростью в руке, – возникла кризисная ситуация.

– Вот как? – Каролина уловила намек на радостное возбуждение в его полнящемся тревогой голосе. Ее друг, она знала, больше всего на свете любил находиться в эпицентре светских перипетий.

– Мэйми Фиш устраивает рыбный пикник.

– Вечно эта Фиш возникает не вовремя, – отмахнулась Каролина. Мэйми Фиш была из нуворишей, и Каролина глубоко презирала и ее саму, и ей подобных.

– Да будет вам известно, – Уорд тяжело дышал, отчего его жилет трещал по швам – пуговицы вот-вот отлетят, – что онанамеренно назначила пикник на тот вечер, на который намечен ваш прием, да-да.

– Да что вы? – Каролина даже обрадовалась этому пустяковому препятствию. Необходимостьпоработать над чем-то, что-то подкорректировать всегда заставляла ее мобилизоваться. Пусть она не могла ничего поделать относительного самого последнего увлечения ее мужа или негодного вкуса Эмили в выборе мужчин, но она по-прежнему задавала тон в обществе и не допустит, чтобы миссис Стайвезант Фиш перешла ей дорогу.

– Все только и говорят что о пикнике Мэйми. Да-да, – добавил Уорд, повторив свою любимую раззадоривавшую фразу.

– В самом деле? – Каролина прошла через комнату и принялась выравнивать один из цветков каллы в синей вазе из дельфтского фаянса, сильно наклонившийся влево. Ей это не давало покоя с той самой минуты, едва она ступила в гостиную.

– Говорят, у нее будет играть камерный оркестр!

– Хмм. – Рука Каролины застыла на стебле. – Всего лишь камерный? – Она снова опустила цветок в вазу. – Мы пригласим симфонический.

– Симфонический оркестр? – Левая бровь Уорда взлетела вверх.

Каролина дернула за шнурок сонетки, вызывая своего личного секретаря Марию де Бариль. Та появилась в ту же секунду, словно ждала под дверью. Миниатюрная брюнетка с оливковой кожей, она всегда украшала шею затейливыми бусами.

– Мария, нужно внести кое-какие изменения в организацию нашего приема.

– Слушаю вас, мадам. – Секретарь достала ручку и маленький кожаный блокнот, приготовившись записывать.

– Свяжись с Музыкальной академией. Скажи, я прошу, чтобы для моих гостей играл их оркестр и пела Кристина Нильсон.[3]

Уорд с восхищением кивнул ей, и Каролина отвечала ему говорящим взглядом: «А что вы ожидали?». Она входила в совет директоров театра, – равно как и Уорд, – и была знакома с мисс Нильсон, знаменитой шведской певицей.

– А еще, – продолжала Каролина, – скажи повару, что мы расширяем наше меню на несколько блюд. – Она принялась перечислять, загибая пальцы: – Крокеты из омара, Truite Meunière[4] и Crevettes Au Beurre Blanc[5]. Вместо рислинга мы подадим шассань-монраше, и проследи, чтобы дополнительно охладили еще один ящик «Моэт-э-Шандон» 1860 года.

На этот раз обращенный на нее заговорщицкий взгляд Уорда наполнился восторгом, словно он не предвидел, что она решится на такие траты. Но Каролина никогда не скупилась. Это и делало ее той самой миссис Астор. Не всякая хозяйка дома, и уж тем более не Мэйми Фиш, умела принимать гостей с таким размахом, как Каролина. Организацию приемов она возвела в ранг науки. Каролина с ходу могла составить изысканное французское меню вкупе с идеальной винной картой. Она представляла сервировку стола вплоть до мельчайших деталей.

– Какие еще будут указания? – спросила Мария, продолжая черкать в блокноте.

– Да. Обязательно направьте приглашение миссис Стайвезант Фиш.

– Вы приглашаете Мэйми? – в ужасе вскричал Уорд, налегая на трость. – Но Стайвезант Фиш сколотил свое состояние на железных дорогах. Если вы пригласите Мэйми, обратного хода уже не будет. Вы официально откроете ей дорогу в высшее общество.

– Пусть она лучше будетв высшем обществе, чем по другую сторону. Я не желаю нанимать симфонический оркестр Академии и их приму-сопрано каждый раз, когда Мэйми вздумается устроить вечеринку.

### Глава 2

Альва

«Первый ежегодный пикник миссис Стайвезант Фиш откладывается до особого уведомления». Альва сидела за столом в малой столовой и рассматривала витиеватый каллиграфический почерк – выпуклые буквы, написанные черными чернилами на плотной писчей бумаге. Она перевернула открытку, словно надеялась на обороте найти объяснение. Это было единственное приличное приглашение за весь ньюпортский сезон, и его только что аннулировали.

Альва бросила записку Мэйми на стол, затем смела ее на пол и побрела по длинному коридору, где висели в ряд портреты – три поколения суровых мужчин, с усами и бакенбардами, из рода Вандербильтов. По мнению Альвы, Вилли Кей, чей портрет висел в конце, был самым красивым из них всех. Пожалуй, самым красивым из всех мужчин, которых она когда-либо встречала.

Она понятия не имела, кто он такой, когда впервые увидела его, издалека, на поле Вестчестерского поло-клуба. Этот вид спорта только-только появился в Штатах, и Альва прежде на его матчах никогда не бывала, правил не понимала, но это было неважно. Атлетически сложенный мужчина с волнистыми темными волосами пленил ее воображение. Скача по полю, он сильным ударом клюшки послал деревянный мяч в ворота соперника. С трибун послышались одобрительные возгласы, и Альва встала, но не для того, чтобы поаплодировать: ей хотелось получше его рассмотреть. Она упросила Консуэло Иснага, свою единственную подругу детства, познакомить ее с ним. С близи он показался ей еще более красивым. Вскоре Альва и сама убедилась, насколько верно выражение «противоположности притягиваются». Она была натурой глубокой, он – легкомысленным. Она была бедна, он – богат. Консуэло невзначай упомянула, что дед Вилли, Командор, был мультимиллионером.

Альва продолжала бродить по коттеджу Вандербильтов (у семьи таких домов было целых три), где они с Вилли жили в период того светского сезона. Ей было непонятно, почему столь роскошный особняк называют коттеджем. Абсурд. Коттедж с девятнадцатью комнатами. Все как одна убраны в различных вариациях тех же сочно-зеленых, бледно-желтых и мягких коричневых тонов, что и комнаты в их городских домах. На мгновение Альва забылась, с восхищением созерцая амарантовую обшивку стен в малой гостиной, люстру с подвесками из флорентийского стекла в столовой, перила лестницы, инкрустированные жемчугом. В распахнутые стеклянные двери струились морской воздух и солнечный свет, омывавший золотистым сиянием гостиную в конце коридора. Альва остановилась и, прислонившись к колонне с каннелюрами, снова задумалась обо всех ньюпортских приемах, на которые ее не пригласили, в том числе на пикник миссис Астор.

Не впервой ей было оставаться «за бортом», но ее это каждый раз заставало врасплох: она вздрагивала, будто прикоснулась к огню. Альва рассчитывала, что бракосочетание с Уильямом Киссамом Вандербильтом решит эту проблему, что деньги его семьи вознесут ее на первую строчку в любом списке гостей. Как выяснилось, она глубоко заблуждалась.

Вилли Кей, как она ласково называла мужа, вместе с Джеймсом Ван Аленом находился на полигоне для стрельбы из лука. Поблизости никого не было, даже прислуги. Стиль жизни Вандербильтов, их вкусы, которые отличало стремление к чрезмерности, для Альвы все еще были относительно внове: за один стул они готовы были отдать сумму, превосходящую годовой доход многих семей. А то и больше. Альву кольнуло чувство вины. Постепенно она привыкала к комфорту, что обеспечивало богатство, нежилась в роскоши, как в благоухающей горячей ванне. И все же, думала она, этот дом слишком большой для двух человек и их прислуги. Когда рядом никого не было, Альву окружала тишина, а она плохо переносила одиночество. С самого детства она без всякого стеснения жаждала присутствия публики, хотя бы в составе одного человека: не могла обходиться без слушателей, без чужого внимания. В доме без Вилли было ужасно тоскливо. Жаль, что сестры отказались к ней приехать. Упрямые, они остались в Нью-Йорке, заявив, что их воротит от пышности Ньюпорта.

Альве почудилось, будто она слышит внизу чьи-то шаги, но оказалось, что это океанский бриз захлопнул дверь на террасу. Она вернулась в малую столовую, взяла газету, которую уже пролистали мужчины. Сняв новые суконные туфли, положила голые ноги на стул, где обычно сидел Вилли, и принялась читать «Ньюпорт дейли ньюс», рассеянно накручивая на палец прядь своих рыжих волос. Альва знала, что теперь она леди, и ей не пристало совать нос в газету и теребить волосы, но ведь нужно же как-то скоротать время.

Она взяла ломтик тоста, густо намазанного сливочным маслом и малиновым джемом, но, стоило откусить от него, как лицо от подбородка до виска пронзила острая боль. Значит, она опять скрипела зубами во сне. Ее новая привычка. Порой по утрам она слышала, как щелкает челюстная кость каждый раз, когда она открывает рот. Но сейчас приятный вкус затмил боль. Джем был безумно ароматный, масло – как густые сливки, а тост воздушный и хрустящий – не то что плотный пресный ржаной хлеб, который она и ее семья ели на завтрак, обед и ужин просто для того, чтобы набить животы. На некоторые продукты Альва до сих пор не могла смотреть. К ним относились кукурузная мука, бобы, капуста и картофель. Они составляли основу ее питания на протяжении шести лет и все еще живо напоминали ей о поре ее полуголодного существования.

До того как стать Альвой Вандербильт, она была Альвой Смит, проживавшей в Мобиле (штат Алабама). После Гражданской войны, когда Альве было шестнадцать лет, мама ее умерла, а отец в течение года промотал все состояние семьи, довольно немалое по меркам не-Вандербильтов. И мир тотчас же отвернулся от внезапно обнищавших Смитов. Те, кто прежде называли себя их друзьями, теперь открыто чурались их, вычеркивали фамилию Смит из списка гостей, приглашаемых на барбекю и прочие светские мероприятия. Сестры Альвы, Армида, Дженни и Джулия покорились судьбе. Но Альва не смирилась. Альва отвечала ударом на удар: девчонку, посмевшую презрительно отозваться о ее немодном платье, повалила на землю в парке. Если на улице кто-то из знакомых игнорировал ее, она непременно их окликала: «Ой, Мэри-Лу, кого я вижу! Прии-вет! Прии-вет, Мэри-Лу». Беды и напасти всегда лишь укрепляли ее боевой дух. Она поклялась, что Смиты вернут себе былую славу. Это ее долг перед матерью.

До Альвы донесся шум. На этот раз это был не ветер, а действительно кто-то пришел. Она спустила ноги на пол, отодвинула подальше от себя газету и выпрямила спину. Вернулись Вилли с Ван Аленом, неся в руках колчаны с луками. Ветер растрепал темные волосы Вилли, задрав вверх маленький чубчик; щеки его порозовели на солнце. Голубые глаза щурились, привыкая к комнатному свету. Уголки его губ были опущены, но Альва видела, что он улыбается чему-то, что сказал Ван Ален.

– …я выиграл у тебя в честной борьбе, приятель, – говорил тот Вилли.

– Тебе виднее, – рассмеялся Вилли.

– Ну-ну, хорохорься, – хмыкнул Ван Ален, поправляя на глазу монокль. – Ты же у нас оптимист.

Альва улыбнулась, вспоминая, как на первых порах она была очарована акцентом Джеймса Ван Алена, пока не поняла, что британское произношение у него деланое. Да и монокль – фальшивка. Обычная стекляшка. Он год провел в Англии и домой вернулся близоруким британцем. Но она его не осуждала. В отличие от остальных, которые сами манерно имитировали высокий слог английских аристократов. Даже Альва, когда ей это было угодно, играла роль то красавицы-южанки, то, напротив, утонченной светской дамы, пересыпая свою речь французскими словечками.

– Вы, наверно, слышали, что рыбный пикник отменили? – спросил Ван Ален.

Альва показала ему открытку Мэйми.

– Жаль, что вас не будет с нами на пикнике миссис Астор.

–Вас пригласили? – Она бросила открытку на стол, надеясь, что ее фраза прозвучала не слишком грубо, но, увидев, как Вилли выгнул брови, поняла, что ей не очень удалось скрыть зависть. Хорошо хоть Ван Аллен как будто ничего не заметил.

– Пригласили, – подтвердил он. – Родители Эмили начинают оттаивать по отношению ко мне. Если повезет, меня посадят с ними за один стол. Это будет чудесно.

– Не унывай, дорогая. – Вилли наклонился и чмокнул жену в щеку. – Тебе же не нравятся морские моллюски.

Альва встала, пожалуй, излишне порывисто.

– С вашего позволения, мальчики, – она выдавила из себя улыбку, – я пойду поплаваю в море.

Взбегая по лестнице, чтобы переодеться, она услышала, как Вилли недоуменно произнес:

– Не понимаю, что на нее нашло. Она всегда говорит, что моллюсков не прожуешь.

Когда Альва поднялась в свою комнату, горничная выложила перед ней на выбор три фланелевых купальных костюма; к каждому прилагались шерстяные чулки и уличные тапочки. В шкафу висело еще более десятка купальников. А ведь было время, когда в ее гардеробе не нашлось бы и десяти платьев, не говоря уже про купальные костюмы. Альва выбрала комплект в черно-серую полоску. Она знала, что любой из них, намокнув, сразу начнет тянуть ее на дно – далеко не уплывешь. Ее это ужасно расстраивало. Мужчинам не было нужды прятать под одеждой каждый пятачок своего тела. Купальные костюмы не сковывали их движений, а она в своих купальниках в лучшем случае могла просто помочить ноги.

Альва попрощалась с Вилли и Ван Аленом и отправилась на пляж. На обсаженной деревьями улице ей повстречалась небольшая компания нарядных женщин. Оживленно беседуя, они степенно вышагивали, держа над головами зонтики. Альва им позавидовала. Обычная прогулка с подругами.Как будто так и надо. Иногда она прогуливалась с женщинами из клана Вандербильтов, слушая их болтовню о детях и родственниках, которых она в глаза не видела, о семейных преданиях, касающихся Командора. Ей поучаствовать в разговоре не предлагали, и в их обществе она чувствовала себя еще более одинокой, нежели наедине с самой собой.

На пересечении проспектов Рагглз и Бельвю она решила пойти в обход и свернула на тропинку, что вела к скалам. Наскальная тропа представляла собой более живописный маршрут. Постепенно она становилась все более извилистой, местами даже опасной, так что приходилось искать твердую опору. Но Альва, в душе по-прежнему девчонка-сорванец, которая любила рыбачить, играла в гольф и по утрам делала гимнастические упражнения с булавами, не боялась трудностей. Придерживая на голове шляпу, она грациозно переступала с камня на камень. В ушах пульсировал рокот океана, размеренный, как биение сердца. Вдалеке за поворотом виднелись скалы – массивные глыбы из черного сланца и песчаника. На одной из них Альва заметила чайку. Та расхаживала по скале с моллюском в клюве, который она роняла и роняла на камни, пока створки раковины не раскрылись. Тогда птица принялась выедать из нее сочное мясо. Вилли Кей был прав: моллюски ей не нравились. Альва отвела от чайки взгляд и увидела молодую женщину. Та сидела на уступе скалы и, локтями упираясь в колени, прятала лицо в ладонях. На ветру трепыхались широкие лиловые ленты ее шляпки. Судя по позе девушки, она плакала.

– Эй вы там, наверху, что у вас случилось?

Женщина подняла голову, и Альва узнала в ней Эмили Астор. Красота девушки бросалась в глаза даже издалека, хотя лицо ее было заплакано, и Альва, как всегда, когда видела Эмили, снова подумала: «Господи, до чего же хороша!». Разве у обычного человека могут быть такие огромные темные глаза, прямой точеный нос, столь прелестные губы?

– Прошу вас, оставьте меня в покое. – Эмили опять опустила лицо в ладони, и ее плечи затряслись.

Альва прищурилась на солнце.

– Будьте осторожны, когда станете спускаться.

– Пожалуйста… просто оставьте меня в покое.

– Ладно. Хорошо. – Альва хлопнула себя по ногам и продолжала путь, удивляясь самой себе: зачем она вообще ее окликнула? Джеймс Ван Ален трижды представлял Альву и Эмили друг другу, и Эмили каждый раз говорила: «Рада знакомству». И Альва знала, от кого она переняла такое отношение. Ее мать, могущественная миссис Астор, всегда смотрела на Альву, как на пустое место, словно она не заслуживала и секунды ее внимания.

Казалось, пренебрежение окружало Альву со всех сторон. И так было всегда, с самого детства, сколько она себя помнила. Когда ей было четыре года, ее брат, тринадцатилетний подросток, умер от чахотки. Отец сидел в церкви и плакал, от горя у него тряслись плечи. Уткнувшись лицом в сгиб локтя, он громко вопрошал Господа, почему у него отняли сына, а не одну из дочерей. Подавленная Альва убежала из церкви и спряталась на хлопковом поле, где она хоронилась, пока Армида, не притащила ее в дом – чуть ли не волоком. После этого Альва на отца смотреть не могла, зная, что сына он любил больше, нежели ее саму и ее сестер, –если он вообще любил дочерей. Это был непреложный факт, но Альва отказывалась его принять. Дочь ничем не хуже сына. И она поклялась, что докажет это отцу, всем докажет. Не позволит, чтобы ее попирали, относились к ней как к человеку второго сорта. Но Альва опережала свое время. К таким, как она, мир не был готов. Мама наказывала ее за то, что она играла в таунбол и лазала по деревьям. Потом, из-за того, что они были бедны, ее лишили возможности присутствовать на бале дебютанток. Позже, из-за того, что она девушка, ей не позволили поступить в колледж и изучать такие предметы, как политология и архитектура. Теперь вот ей нельзя присутствовать на пикнике миссис Астор, но не потому, что она – женщина или недостаточно богата – просто, что называется, «недостаточно хороша» для них. «Недостаточно хороша» – вот и всё.[6]

В такие минуты Альва спрашивала себя, зачем она вообще стремится войти в светское общество. Впрочем, ответ она знала. Светское общество являлось единственным поприщем, где женщины не были обязаны отчитываться перед мужчинами. Они создали собственный маленький мирок, где властвовали законы, установленные его собственными правителями. Единственное поле деятельности, где ее слово могло бы иметь вес. Если она хочет добиться уважения и влияния, необходимо проторить себе дорогу в высший свет.

В поднебесье пронзительно закричала чайка. Приближаясь к повороту тропы, Альва носком отшвырнула со своего пути голыш и вдруг увидела летящую со скалы шляпу. Шляпу с лиловыми лентами. Это был головной убор Эмили. А в следующую секунду она услышала истошный вопль, нечеловеческий, сродни визгу угодившего в капкан зверя. Вопль повторился. Альва рванула назад и увидела, что Эмили соскользнула со скалы на пять футов. Ее дальнейшее падение предотвратил очередной уступ. Сама она подтянуться наверх никак не могла.

– Не бойся, ты стоишь, – крикнула ей Альва. – Оставайся на месте. Не двигайся. Я иду. – С бешено колотящимся сердцем она переступала с камня на камень, не сводя глаз с Эмили. Та изо всех сил цеплялась за зазубренный выступ.

Подобравшись к ней поближе, Альва протянула девушке руку.

– Хватайся за меня.

Эмили нащупала ладонь Альвы, но опять оступилась и, потеряв опору под ногами, прильнула к другому шершавому участку каменного склона, повиснув на высоте двенадцати футов. Альва вскрикнула даже раньше Эмили, пытаясь поймать ее ладонь. Обе тянули друг к другу руки, но их пальцы даже не соприкасались. Альва перескочила на камень, что лежал ближе к пропасти, и все-таки ухватила Эмили за руку. Сердце у нее в груди грохотало как отбойный молоток. Эмили тяжело дышала, раздувая и сдувая щеки, всем телом приникая к скале, чтобы не упасть. Альве пока еще удавалось удерживать девушку, хотя ноги ее скользили.

– На помощь! – закричала она, чувствуя, как ее охватывает паника. – Кто-нибудь… помогите!

Но вокруг было безлюдно. Приходилось надеяться только на себя. Альва подобралась ближе к краю. Одну ногу она сумела вклинить между двумя лежащими внахлест камнями. Закрепившись таким образом, Альва ухватила Эмили за вторую руку, набрала полные легкие воздуха и что было мочи принялась дюйм за дюймом тащить ее наверх. Все тело стонало и ныло от натуги. Но вот наконец Эмили вне опасности. Пыхтя, обливаясь потом, женщины, обмякнув, лежали рядом на плоской каменной поверхности. Эмили била дрожь. Лицо у нее было грязное, измазано в крови; перчатки изодраны в клочья, платье разорвано на подоле и по бокам. Из порезов и ссадин на лбу, руках и ногах сочилась кровь. Альва и сама ощущала во рту соленый металлический привкус: должно быть, губу рассекла. Она отерла со лба пот и увидела на пальцах кровь. В ладони въелись песок и мелкие камешки.

Альва не знала, долго ли они так пролежали, отдуваясь, не в силах пошевелиться. Благодаря ее усилиям они обе были спасены, но тем не менее она ждала, что кто-нибудь прибежит к ним на помощь. И лишь через некоторое время сообразила, что ей опять придется полагаться на себя.

Альва помогла Эмили подняться с камня и, убедившись, что переломов у нее нет, поинтересовалась, зачем она забралась так высоко на скалы.

– Разве не знаешь, что можно разбиться насмерть, упав с Наскальной тропы?

Эмили не ответила. И Альва прекратила расспросы.

Вдвоем они медленно побрели по острым камням. Эмили буквально висела на Альве. Та через каждые несколько шагов была вынуждена останавливаться, чтобы поудобнее обхватить девушку, оттягивавшую ей плечо. Казалось, они целую вечность добирались до мощеной дорожки. Эмили к тому времени разговорилась, рот не закрывала, рассказывая про пикник, что устраивала ее мать, про Джеймса Ван Алена, снова про пикник. Альва остановилась и внимательно посмотрела на девушку. Та, широко распахнув глаза, умолкла на полуслове с открытым ртом.

– Что такое? – спросила Эмили. – Что не так?

– Ничего. – Альва с улыбкой покачала головой.

– Нет, ты скажи. В чем дело?

– В тебе. – Альва ткнула в девушку пальцем, чувствуя, как ее саму распирает от смеха.

–Во мне? А что такое? Скажи. Ну, объясни же, пожалуйста. Я сказала что-то смешное? Что-то не то сделала? Ну что же, что?

– А вот как раз то… что ты сейчас делаешь! – Альва громко рассмеялась, прикрывая рукой рот. – Вер… верещишь.

– Я не верещу, – оскорбилась Эмили.

– Верещишь, еще как, – возразила Альва, завывая от смеха. – Прости… прости, – извинилась она, силясь перевести дух. – Просто я… никогда бы не подумала, что вы, Асторы, способныверещать. Выходит, ничто человеческое вам не чуждо.

Эмили прижала к губам кончики пальцев, и Альва прониклась уверенностью, что нанесла смертельную обиду чопорной мисс Астор. И вдруг у Эмили задрожали плечи, и она звонко захохотала.

– Очевидно, вы также икаете, храпите и так далее, – в общем, делаете все то неприглядное, что свойственно обычным людям.

Эмили снова прыснула от смеха.

– Ой, не смеши… больно же.

Обе захохотали пуще прежнего. Одной рукой поддерживая Эмили, Альва согнулась в три погибели, не в силах произнести ни слова.

– О боже, прекрати. – Эмили отирала слезящиеся глаза, пытаясь отдышаться.

Когда они наконец успокоились, маятник неожиданно качнулся в другую сторону: Эмили посерьезнела, помрачнела.

– Я сегодня чуть не погибла, да?

– Ну, не погибла же. – У самой Альвы комок стоял в горле.

– Ты спасла меня, рискуя жизнью, – промолвила Эмили, словно только теперь осознала это. Взяв Альву за руки, она добавила: – Я никогда этого не забуду. Честное слово. Спасибо.

Альва всегда терялась, не зная, как себя вести, когда при ней кто-то позволял себе расчувствоваться. Обычно она разряжала атмосферу шуткой или меняла тему разговора. Сестры и Консуэло всегда упрекали ее за это. Да и Вилли тоже. На этот раз она воздержалась от комментария.

Храня молчание, она помогала Эмили идти по тропе. Стараясь сильно не сгибаться под ее тяжестью, следила за тем, чтобы девушка не упала, Тем временем Эмили снова разболталась – щебетала о Джеймсе и о том, что ей очень хочется выйти за него замуж; на все лады расхваливала Альву: с ней так весело, давно она так не смялась.

Альва слушала вполуха, в голове у нее зрел блестящий план. Примерно пятьдесят ярдов назад ее осенило, что ей улыбнулась судьба: представилась возможность познакомиться с миссис Астор – причем при самых выгодных для нее обстоятельствах. Она доставит Эмили домой, благополучно вернет дочь матери. Миссис Астор будет преисполнена благодарности, сочтет, что она в долгу перед Альвой за то, что та спасла ее дочь. Растроганная, она позабудет про свое высокомерие и настоит, чтобы спасительница ее дочери непременно присутствовала на пикнике, откроет перед ней двери в высший свет.

Они добрели до пересечения проспектов Виктории и Бельвю.

– Спасибо, – поблагодарила Эмили, поворачиваясь к Альве. – За все. – Девушка отстранилась от нее и, морщась, попыталась заковылять прочь.

– Подожди… – остановила Альва Эмили, хватая ее за руку. – С больной лодыжкой ты далеко не уйдешь. Я тебя доведу.

– Не надо, – замотала головой Эмили. – Я сама. За меня не волнуйся. Я справлюсь.

– Не глупи. Ты на больную ногу ступить не можешь. Я помогу тебе дойти до дома, объясню твоей матери, что произошло, и…

– Нет! – вскричала Эмили. – Мама не должна знать, что я была на Наскальной тропе. Она запрещает мне туда ходить.

– Но… – Голос Альвы сошел на нет. Она судорожно соображала, пытаясь спасти свой план, найти другой предлог. Без помощи Эмили ей не обойтись. Не может же она спустя какое-то время постучаться в дом миссис Астор и заявить: «Между прочим, я спасла вашу дочь от смерти, так что пригласите меня на свой пикник и примите в свой круг». Наверно, как-нибудь потом можно бы попросить Эмили, чтобы та представила ее матери, но этого будет недостаточно. Таким знакомством можно запросто пренебречь. Нет, ей нужно более значимое преимущество, чем просто «Здравствуйте». Альва все еще раздумывала, когда Эмили попыталась сделать шаг и едва не рухнула.

– Так, не дури. – Альва снова обхватила ее за талию. – Сама ты не дойдешь.

Эмили опустила глаза и кивнула, принимая помощь Альвы.

– Только маме про это ничего не говори, ладно? Пожалуйста. Обещаешь? – Эмили стиснула свободную руку Альвы. – Я прошу тебя. Как подругу.

Как подругу? Альва колебалась, чувствуя, как теплеет в груди. Она изнывала от одиночества и отчаянно нуждалась в подруге. Она и подумать не могла, что Эмили сочтет ее себе ровней. К огромному удивлению Альвы, Эмили ей нравилась, – и вовсе не потому, что она была дочерью миссис Астор. В действительности, как убедилась сегодня Альва, она была полной противоположностью той Эмили, какой представлялась ей в их прежние встречи. Альве импонировали ее простодушие и милый нрав. А как заразительно она смеялась!

– Пожалуйста? – В больших глазах Эмили застыла мольба.

Альва приняла решение. Можно использовать этот инцидент для того, чтобы получить доступ в светское общество, а можно обрести новую подругу. Глядя на Эмили, Альва кивнула.

– Теперь это будет наш с тобой секрет. Я буду молчать как рыба.

### Глава 3

Светская хроника

В воздухе витают едва уловимые запахи моря. В этом городе все покрыто невидимыми кристаллами соли, словно позолотой, которую так любят представители ньюпортской элиты, и большинство из них – включая и нас – не думают о том, что под этим слоем идет медленный процесс гниения.

И все же никакой другой город не сравнится с Ньюпортом в летнее время. Полтора месяца светской жизни: ужины из шести блюд, приемы в саду, чаепития и обеды, балы до утра. Многие из нас привозят с собой примерно по девяносто платьев, чтобы хватило на весь сезон.

Днем, когда мужчины уходят на яхтах в море или играют в теннис, мы, леди, прогуливаемся по проспекту Бельвю: совершаем моцион, щеголяя в лучших дневных платьях и украшениях, непременно под зонтиками от солнца. Веснушки и загар – это вульгарно, их появления нельзя допустить любой ценой.

Светские дамы из никербокеров совершают прогулки в экипажах, отдельным кортежем, во главе которого, разумеется, миссис Астор. Вот она как раз проезжает мимо нас, и мы замираем практически по стойке «смирно», хотя она едва ли замечает нас. Днем здесь жарко, тяжелые корсеты и нижние юбки липнут к телу, словно вторая кожа; уложенные в прически волосы обвисают под широкополыми шляпками. Завтра мы тоже будем стоять здесь, на этом самом месте. И все будет то же самое, кроме наших нарядов.

### Глава 4

Каролина

По проспекту Бельвю Каролина в экипаже возвращалась домой с ежедневной прогулки. Сегодня ее сопровождала Шарлотта, что было в высшей степени необычно.

Неужели у ее дочери внезапно проснулся интерес к светскому обществу? В свои восемнадцать лет Шарлотта предпочитала ходить под парусом и охотиться вместе с отцом, а светская жизнь ее совершенно не привлекала. Каролина бросила взгляд на ее руку в перчатке; дочь с нетерпением барабанила пальцами по ручке зонтика от солнца, словно дождаться не могла конца прогулки. Но тогда зачем она сама напросилась поехать с матерью? Зачем нарядилась в одно из лучших дневных платьев с вырезом, украшенным атласными рюшами? Зачем заколола наверх свои белокурые локоны и надела любимую шляпку? Каролина пристально смотрела на лебединую шею дочери, на которую падала светлая прядь, выбившаяся из-под шляпки.

Шарлотта, должно быть, почувствовала взгляд матери: она повернулась к ней, плотно сжала губы и снова отвернулась. Завладеть вниманием Шарлотты, разговорить ее было трудно, даже сейчас, когда она сидела рядом. Каролина хотела что-то сказать, но момент был упущен. Она снова откинулась на спинку сиденья, расслабилась под медленный ритм движения открытого экипажа, слушая цокот копыт по мостовой и позвякивание удил, глядя по сторонам. Ветерок доносил запахи моря, к которым примешивался запах конского навоза.

На повороте Каролина ощутила резкий толчок, ибо им навстречу, откуда ни возьмись, вылетела четырехколесная повозка, которой управляла женщина. На огромной скорости коляска просвистела мимо. Их лошади испуганно заржали, встали на дыбы. Каролину и Шарлотту на заднем сидении стало швырять из стороны в сторону, зонтики и шляпки попадали на пол. Вскоре кучер, усмирив лошадей, остановил экипаж (и всю процессию), спрыгнул с козел и подошел к ним, чтобы проверить, не пострадали ли его пассажирки.

– Примите мои извинения, – произнес он, сняв картуз, отчего его темные прямые волосы упали ему на глаза. – Надеюсь, вы не ушиблись.

– Все нормально, Дункан, – Шарлотта подняла с пола шляпку, надела ее и поправила волосы. – Спасибо.

– Дай женщинам вожжи в руки, – пробормотал он.

«И то правда», подумала про себя Каролина, вспоминая, как когда-то сама управляла упряжкой. Много лет назад она обожала сидеть на козлах, подставляя лицо ветру, крепко держа вожжи в руках, облаченных в жокейские перчатки, и во всю прыть гнать четверку лошадей. Стоявшие на обочинах люди аплодировали, когда она проносилась мимо. Сейчас, конечно, за вожжи она не берется, ведь у нее много других занятий – крокет, теннис, ну и так далее.

– Вы точно не пострадали? – допытывался Дункан. – Никто не ушибся?

– Даже царапин нет, – ответила Шарлотта. – Ты так умело обуздал лошадей. – Она сверкнула лучезарной улыбкой, он тоже улыбнулся в ответ, поклонился и, надев картуз, взобрался на козлы.

Ах, вот в чем дело! Шарлотту интересовало не светское общество, а кучер. Каролина почувствовала, как у нее сдавило грудь.

– И как это понимать? – спросила она, когда вереница экипажей двинулась дальше.

– Что именно?

– Что это ты так любезничаешь с кучером?

– С кем? А, с Дунканом? – уточнила Шарлотта, как будто речь могла идти о ком-то еще. – Он ужасно симпатичный, правда? Даже Хелен так считает, хотя она без ума от Рузи.

– Шарлотта, прекрати. Ты ведешь себя самым неподобающим образом. – Каролина собралась было дать суровую отповедь дочери, но тут ее внимание привлекли две женщины. Опираясь друг на друга, они ковыляли по тротуару вдоль живой изгороди из голубого самшита, высаженного перед коттеджем Асторов. Одна из них, с рыжими волосами, была повыше второй – брюнетки. Обе прихрамывали. Обе были без перчаток, без шляпок, даже без зонтиков от солнца. Рыжеволосая женщина была в купальном костюме. Грязные, ободранные, они походили на бродяжек. Каролина решила, что это местные жительницы случайно забрели в район Бельвю, но, присмотревшись к женщине в платье, она вздрогнула. Знакомое платье. Взгляд Каролины пополз выше, к лицу женщины. И женщина знакомая. Нервы затрещали, рот раскрылся в беззвучном «ох».

Увидев выражение лица матери, Шарлотта обернулась.

– Что такое… что… о боже! – ахнула она. –Это Эмили? С кем это она? Что с ней стряслось?

Недоумение переросло в тревогу. Каролина поняла, что Эмили поранилась. Экипаж поворачивал на длинную подъездную аллею. Эмили и ее спутница, пошатываясь, ступили в крытую галерею.

– Эмили… – позвала Каролина. Не дожидаясь, пока Дункан поможет ей сойти с экипажа, она сама соскочила на землю. Подол платья зацепился за откидную подножку. Она дернула его, пытаясь освободить, и услышала треск рвущейся ткани. Не останавливаясь, Каролина бросилась к Эмили.

– Господи, дитя мое, ты сильно ушиблась? Что случилось?

– Она споткнулась, – ответила рыжая, с легким южным акцентом. – Запуталась в собственных ногах, представляете? – добавила она со смешком, будто ничего страшного не произошло.

Эмили припадала на одну ногу, по-прежнему наваливаясь на свою рыжую спутницу.

– Ты же хромаешь! – воскликнула Каролина, оттесняя рыжую от дочери. «Сейчас ей нужна ее мать, а не ты». – Переломов нет?

– Нет, просто ушиблась, – снова ответила рыжая, продолжая настырно опекать Эмили, как будто та была вверена ее заботам. Сама же Эмили пока еще не произнесла ни слова.

Каролина заметила у нее на лбу шишку, которая уже начала лиловеть, а возле брови – след от засохшей крови. Кончиками пальцев она убрала волосы с глаз дочери. Та выглядела испуганной, потрясенной.

– Шарлотта, – крикнула Каролина через плечо. Ее вторая дочь по-прежнему сидела в экипаже. – Найди Хейда. Пусть пошлет за доктором.

– Думаю, ей просто нужно лечь и отдохнуть.

«А вас никто не спрашивает», – уже собралась было отрезать Каролина, но тут заметила на лице рыжей женщины царапины и синяки, хоть и не такие ужасные, как у Эмили. Других повреждений она не увидела. Женщина теперь говорила о том, что хорошо бы сделать ванну с английской солью. Каролине совсем не нравилось, что эта наглая незнакомка лезет не в свое дело. Она хотела сама окружить Эмили заботой. Каролине казалось, что эта рыжая своей безумолчной трескотней заглушает даже ее мысли.

– Шарлотта, – снова позвала Каролина. Что это она себе позволяет? Сидит как ни в чем не бывало, болтает с кучером. – Шарлотта, найди Хейда. Пусть пошлет за доктором. Ну же, Шарлотта!

– Кстати, меня зовут Альва, – представилась рыжая, протягивая ей руку. – Альва Вандербильт. Я так рада, что наконец-то познакомилась с вами, миссис Астор.

Каролина не расслышала имя, но фамилии Вандербильт было вполне достаточно. Все, что она знала о клане Вандербильтов, ей не нравилось. Патриарх семейства, Корнелиус Вандербильт, которого все величали Командором, был известен недобросовестными методами ведения бизнеса и ужасными манерами: он обманывал конкурентов, жевал с открытым ртом, прямо за столом ковырялся в зубах. Свое состояние Командор сколотил на строительстве железных дорог, а Каролина таких денег не признавала. Достойные деньги – это те, что получают по наследству, а не зарабатывают. Ей самой в наследство достался неплохой капитал, к тому же она вышла замуж за богатого человека. Каролина старалась не думать о том, что дед Уильяма, покойный Джон Джейкоб Астор, тожезаработал

# Сноски

1

Никербокер (Knickerbocker) – прозвище потомков первых голландских переселенцев Нью-Йорка, в более широком смысле уроженцев или жителей этого города. Связано с именем Дитриха Никербокера, вымышленного автора «Истории Нью-Йорка от сотворения мира до конца голландской династии», написанной амер. писателем Вашингтоном Ирвингом (1783–1859) и впервые опубликованной в 1809 г.

2

Музыкальная академия (the Academy of Music) – оперный театр в Нью-Йорке на Манхэттене. Зал на 4000 мест был открыт в 1854 г. и тогда стал одним из крупнейших концертных залов в мире. В 1926 г. здание театра было снесено.

3

Кристина Нильсон, графиня де Каса Миранда (1843–1921) – шведская оперная певица (сопрано). Она владела блестящей техникой бельканто и считалась соперницей самой знаменитой дивы викторианской эпохи Аделины Патти.

4

Truite Meunière (фр.) – форель мёньер (рыба, жаренная в масле с лимонным соком и петрушкой).

5

Crevettes Au Beurre Blanc (фр.) – креветки в соусе бёр блан (масляный соус из растопленного сливочного масла, белого сухого вина, белого винного уксуса, лука-шалота, лимонного сока, специй).

6

Таунбол (town ball) – игра с мячом и битой, предшественница бейсбола, была популярна в Северной Америке в XVIII–XIX вв.