# Грехи наших отцов

Оса Ларссон

Женщина по имени Рагнхильд Пеккари добралась до речного острова, на котором жил ее брат, алкоголик и бездельник Хенри. От него давно не было известий, и она решила проверить, в чем дело. Ее наихудшие подозрения подтвердились – Хенри умер. Но вот к остальному Рагнхильд была совершенно не готова…

В морозильной камере она обнаружила труп какого-то мужчины. Экспертиза установила, что это тело отца знаменитого шведского боксера Бёрье Стрёма. Он бесследно пропал… еще в 1962 году. У убийства вышел срок давности, но прокурор Ребекка Мартинссон полна решимости докопаться до правды. В первую очередь потому, что семья Пеккари ей, мягко говоря, не чужая. Их связывает… ненависть, коренящаяся глубоко в прошлом. Так что для Ребекки это прежде всего семейное дело…

Åsa Larsson

FÄDERNAS MISSGÄRNINGAR

Copyright © Åsa Larsson 2021. Published by agreement with Ahlander Agency

© Боченкова О.Б., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Вторник, 26 апреля

С тех пор как Рагнхильд Пеккари решила умереть, жить ей стало намного легче.

У нее был план. Часа два пути на лыжах, если выдержит ночной наст. По прибытии на место, где над рекой каждый год образуется что-то вроде припорошенного снегом ледяного мостика, Рагнхильд разведет огонь и выпьет последнюю чашку кофе. Растопит снег и выльет воду в рюкзак, чтобы он стал тяжелым и в нем не осталось места для воздуха, оттолкнется и на лыжах выкатит на лед, который проломится, если все получится, как она задумала. Иначе придется оттолкнуться еще раз.

Все должно пройти быстро. Ни единого шанса изменить что-либо с рюкзаком на спине и лыжами на ногах. А потом все наконец закончится.

* * *

Рагнхильд хорошо подготовилась к встрече со смертью и действительно встретила ее именно в тот день – правда, не совсем так, как рассчитывала.

Так или иначе, ей заметно полегчало, как только решение было принято. Душа Рагнхильд распрямилась, словно березки в лесу. Тяжелый снег склонил к земле их серые ветви, выгнув арочными дугами. А теперь они расправились и из серых стали фиолетовыми – цвет искупления.

Рагнхильд вышла на пенсию в прошлом году в июне. Главврач произнес речь по этому случаю, но, как видно, плохо подготовился. Перепутал даже год начала работы Рагнхильд в клинике, что можно было просто уточнить. Тот еще проныра. Из тех, кого смущало, что Рагнхильд уж очень задержалась на своем месте. Элизабет – его правая рука – презентовала Рагнхильд открывашку в виде серебристого дельфина.

Элизабет больше двадцати лет на административной должности и плохо представляет себе, чем занимаются они, простые сестры. Поэтому вечно осложняет им жизнь неудобными графиками и лишней работой. И, конечно, всегда выступает на стороне руководства.

В довершении всего – этот дельфин. Рагнхильд выдавила из себя «спасибо», после чего страшно захотелось вымыть руки с мылом.

Во время прощального банкета ее чудом на стошнило на стол с дешевыми бумажными салфетками и покупным тортом. Врачи приходили и уходили. Рагнхильд обменялась взглядами с несколькими медсестрами. Странно все-таки, что коллеги, которых труднее всего поднять со стула, когда пациенту плохо, в мгновение ока слетаются на сладкое.

Кто-то из реанимации спросил: «Что празднуем?» – с набитым ртом. Вечеринка завершилась ритуальными объятиями. Рагнхильд постояла перед шкафчиком, который считала своим почти тридцать лет. Заперла его в последний раз и вышла из больницы с чувством нереальности происходящего и дурацким дельфином в сумке.

В остальном было лето как лето – что-то вроде затянувшегося отпуска. Осенью Рагнхильд решила разнообразить досуг и записалась на курсы вязания, вместе с некоторыми другими бывшими коллегами на пенсии. Не забывала и о спорте, регулярно посещала тренажерный зал и гуляла в лесу. Ну и читала, конечно, – в среднем по книге в день.

Зима миновала почти наполовину. Рагнхильд знала, что в клинике не хватает рук, но ей никто не звонил. Элизабет не желала ее возвращения. Рождество Рагнхильд отмечала одна – странное чувство. До того она всегда предпочитала работать по большим праздникам.

А в начале марта, когда возвращалась из магазина с полными сумками, вдруг вспомнила детство. Тогда Рагнхильд было не больше шести лет, и она пошла на реку с дядей, братом отца. Дядя выпилил во льду прорубь и теперь хотел опустить в нее лодочный мотор. Там же тетя полоскала простыни, но иногда прорубь использовали, чтобы избавиться от ненужного хлама.

В те времена не считалось зазорным выносить на лед вышедшие из употребления холодильники и прочую рухлядь. Все это опускалось на дно по мере того, как лед таял. На этот же раз была готовая прорубь, в которую было достаточно просто все побросать, пока она не смерзлась.

Рагнхильд стояла у самого края. Дядя даже не предостерег ее, чтобы держалась подальше. На ее глазах тяжелый мотор плюхнулся в воду, а потом медленно, словно зависая, стал погружаться, пока не коснулся дна с приглушенным стуком.

Рагнхильд до сих пор помнила это чувство, когда пытаешься заглянуть в глубину. Головокружение от близости смерти и медленный, гипнотический танец мотора в пронизанной солнечными лучами воде. Как будто Рагнхильд затягивало следом и она медленно кружила по нисходящей спирали. А потом со дна поднялось облако ила.

Рагнхильд вспомнила это, возвращаясь из магазина с недельным запасом продуктов, когда вдруг поняла, что ее мотор уже на дне. Девять месяцев миновало со дня выхода на пенсию, когда она сказала себе: «Ну всё, хватит». И это принесло невероятное облегчение. Рагнхильд решила пережить эту зиму, а потом еще «сезон вздохов» – ту пору, когда снег еще лежит толстым одеялом, но уже не держит человеческий вес и то и дело схлопывается с похожим на вздох звуком.

В марте и апреле ходила на лыжах в лес. Каждый день – мела ли метель или светило солнце, не имело никакого значения. В солнечные дни разводила огонь, садилась на подстилку из кожи, снятой с оленьего черепа, и пила кофе с бутербродами. Книг она больше не читала.

Заглядывая внутрь себя, удивлялась царившему там спокойствию. Тому, как сила принятого однажды решения раз и навсегда погасила ноющую душевную боль.

В конце апреля приступила к уборке дома. Все надлежало оставить в порядке, но не идеальном и окончательном. Порядок не должен свидетельствовать о самоубийстве. Все что угодно, только не вздохи соседей, сочувственно качающих головами, – «боже, как же все-таки она была одинока…»

Все должно выглядеть как несчастный случай. В холодильнике останутся свежие продукты. Рагнхильд отнесла в химчистку зимнюю куртку. Кто сдает вещи в чистку, когда собирается покончить с собой? Розовую квитанцию положила на видное место, рядом с кофейником.

За окном таяли сосульки на желобе, с каждым днем становилась все оживленнее монотонная капель. Снег падал с крыш и таял даже вдали от асфальтированных дорог, которые давно лежали сухими. Дни летели, отделяясь один от другого лишь несколькими часами сумерек. Но ночной наст все еще держал человеческий вес, что было главным условием.

Во время уборки они задумалась, как поступить с фотографиями дочери. Их нельзя было оставлять на прежнем месте, между страницами любимых романов Рагнхильд в книжном шкафу. Слишком велик риск, что рано или поздно книги окажутся в «Кюпане»[1], по пять крон за штуку. И когда снимки Паулы выпадут из них, это может дать повод нежелательным пересудам: «Зачем она хранила фотографии дочери в книгах? Странная все-таки была женщина…» Ее станут жалеть – вот уж спасибо… Но что делать? Вложить фотографии в рамки и выставить на столе? Сжечь?

Рагнхильд пролистала стопку. Вот здесь Пауле два года, улыбка и мороженое по всему лицу, на голове корона – маленькая принцесса. А здесь Пауле уже пять, и она отправляется в свой первый поход. Они шли к озеру Тролльшён, было тепло, и склоны гор пестрели цветами. На Пауле – ничего, кроме трусов и панамки. Когда девочка уставала, Рагнхильд сажала ее себе на плечи.

«Я была крепкой, как горная березка, – подумала она. – Рюкзак за плечами, ребенок на плечах, дорога в гору – и хоть бы что».

Рагнхильд выбрала пляжную фотографию, где Паула обнимает бабушку. И школьные снимки, такие обычные, где та на тоскливо-голубоватом фоне – не улыбалась даже, а только растягивала рот, с затаившимся в глубине глаз страхом.

Она осторожно, легко дыша, перелистывала снимки. Оставалась спокойной, но чувствовала в душе опасного зверя, готового пробудиться. Зверь материнства – вот кого следовало остерегаться! – в любой момент мог выползти из норы, с выпученными глазами и вздыбившейся на затылке шерстью. Ослепленный обидой и злобой, он желал одного – прояснить ситуацию. Попросить прощения, указать на сообщников, объясниться – в общем, позвонить.

В конце концов фотографии Паулы легли в ящик письменного стола.

Окна давно пора мыть, но здесь особый случай. Рагнхильд требовалось навести порядок только в личных вещах. Не говоря о том, что идеальная чистота в доме выставила бы ее жертвой. В общем, окна лучше оставить как есть.

В последний день она сделала все как решила. Вечером собрала рюкзак с тяжелыми вещами, которые со стороны выглядели бы как самая естественная поклажа. Старая зимняя палатка, бутылка вина, спальный мешок, пуховик, оленья шкура, туристическая горелка «Трангиа».

Последний раз полила цветы – они уж точно ни в чем не виноваты.

Достала с полки Библию.

– Если тебе есть что мне сказать, то сейчас самое время, – обратилась Рагнхильд к Господу.

Открыла наугад. Попала на страницу в Книге Судей, где женщина по имени Иаиль убивает военачальника Сисару. Когда тот спал, Иаиль пробралась к нему с молотком и колом от шатра и забила кол ему в висок, буквально пригвоздив к земле.

– Смешной ты все-таки, – строго заметила Рагнхильд Господу. – Как склочный старичок на скамейке. Ничего толком сделать не можешь, зато на все имеешь собственное мнение.

С этими словами она захлопнула бесполезную книгу.

Около часа ночи, когда загрохотало на шахтах и по всему дому словно пробежала дрожь, Рагнхильд прилегла на кровать вздремнуть.

В половине третьего она в последний раз заперла дверь своей квартиры. Ничего особенного не почувствовала. Мысленно произнесла обычную фразу – «ничего не горит, ничего не течет» – и повернула ключ в замке.

Лыжи и поклажу отнесла в машину. Настоящее полуночное солнце[2] взойдет недели через три, но уже теперь Кируна дремала, погруженная в мягкий свет. Было тихо, кроме звуков с шахты, более отчетливых ночью, когда их не заглушает дневное уличное движение. Скрип вагонетки, доверху груженной рудой, лязг тормозов, монотонный гул шахтных вентиляторов. «Под этим городом мина замедленного действия, – подумала Рагнхильд. – Пройдет не так много времени, прежде чем он провалится в преисподнюю».

Никто не видел, как она выезжала из Кируны. Город выглядел заброшенным, обезлюдевшим, как будто жителей уже эвакуировали. Вскоре Рагнхильд вырулила на трассу Е10. Думала о том, сколько пройдет времени, прежде чем они вызовут слесаря и войдут в ее квартиру. У нее больше не осталось коллег, которые могли бы обеспокоиться ее отсутствием, но были еженедельные занятия – тренажерный зал, йога, курсы вязания. Недели через две кто-нибудь должен ее хватиться.

Она повернула на восток, в сторону Виттанги. Дорога шла вдоль реки ее детства, Турнеэльвен. Рагнхильд думала о предстоящем ледоходе, распускающихся почках, птичьем щебете и полуночном солнце, но без тоски или желания пережить все это еще раз.

Она так и не включила радио и не встретила ни одной машины, кроме нескольких грузовиков с шахты. Высохший асфальт лежал в трещинах и выбоинах после зимних морозов.

* * *

Рагнхильд Пеккари припарковалась у старого карьера. Взяла лыжи под мышку и пошла вдоль дороги, высматривая, где можно было бы перебраться через покрытый ледяной коркой вал. Не хватало только сломать руку или ногу.

Выбрав подходящее место, где насыпь была ниже и не такая бугристая, Рагнхильд вышла в лес. Оглянулась, но машина и дорога были скрыты от глаз снежным валом и перестали существовать.

Вьюрки уже проснулись. В этом году их как никогда много, поэтому щебет стоит как в тропиках. И это только усиливает чувство, которое возникает у Рагнхильд каждый раз, когда она вступает под своды леса, – как будто переходишь из одного мира в другой.

И еще, она всегда ощущала лес как мать. Или женское божество, что-то вроде саамской Маттарахкки, которая всегда рада видеть Рагнхильд. С детства убегала с неприветливого школьного двора в избушку Матери. И только там, за закрытой дверью, чувствовал себя в полной безопасности.

Теперь есть только она – и лес. Стволы сосен отсвечивают медью. Старые высокие ели в серых нижних юбках. Цвет неба меняется от розового до голубого, с бледным утренним солнцем на юго-востоке и полной белой луной на северо-западе. Они светят друг против друга, сплетая лучи наподобие саамской оловянной проволоки.

Рагнхильд становится на лыжи и, легко отталкиваясь палками, скользит по ночному насту. Он твердый и блестящий, и требуется немалая сноровка, чтобы удержаться на ногах, когда лыжи разъезжаются в разные стороны.

Под деревьями, куда падает с веток подтаявший снег, корка особенно твердая и похожа на толстое кусковое стекло. Если бы утром припекло как следует, наст мог бы не выдержать, что усложнило бы Рагнхильд задачу. Но он достаточно прочный и гладкий. Лыжи почти не оставляют следов. Рагнхильд слышит воронов. Издалека их карканье легко принять за собачий лай. Но вскоре из-за деревьев появляется пара черных разведчиков. Птицы кружат над головой Рагнхильд, перекликаются.

* * *

Ощущение времени исчезло, поэтому было удивительно вдруг услышать звук падающей воды. Неужели она на месте? Рагнхильд посмотрела на часы.

Половина шестого. Рагнхильд только что миновала заросли ив, на которых уже набухли мохнатые почки. Теперь она идет вниз по течению, к выбранному месту. Он все еще здесь – красивый мост из снега и льда над порогами.

Но сначала кофе.

На небольшом возвышении, метрах в двадцати от реки, – красивая карликовая сосна, коренастая и узловатая. Вокруг ствола достаточно оттаявшей земли, чтобы Рагнхильд было где сесть и развести огонь.

Она собирает сухостой – ровно столько, чтобы хватило на небольшой костерок: серые еловые веточки, кору, бородатый лишайник и можжевельник. Потом делает в насте дыру и наполняет снегом кофейник. Подойти к реке не решается – берега слишком обледенели. Свалиться в воду раньше времени – последнее, что ей нужно.

Недостаток логики в собственных рассуждениях заставляет Рагнхильд улыбнуться и покачать головой. Что ж, пусть все пройдет так, как она задумала. Рагнхильд поджигает сухостой при помощи зажигалки. Она умеет развести огонь где угодно и при любой погоде, не доставая без необходимости спички, и всегда гордилась этим. Странно только, что в последние минуты жизни мысль задерживается на таких мелочах.

В тот момент, когда кофе закипает, звонит ее телефон. И Рагнхильд умудряется не только не свалиться в сугроб от неожиданности, но и снять кофе с огня, одновременно выуживая мобильник из внутреннего кармана.

Времени шесть часов и три минуты, и звонят со стационарного телефона. Кто теперь ими пользуется? И номер начинается с 0981, а это, помимо прочего, код поселка, в котором прошло ее детство. Рагнхильд недоверчиво смотрит на дисплей. Давно ей не звонили оттуда. Но сигналы идут и идут, и в конце концов она решается ответить.

В трубке слышится мужской голос, и, похоже, молодой.

– Рагнхильд Пеккари? – спрашивает он. – Ну если это действительно вы… боюсь, у меня плохие новости.

Мужчина представляется владельцем магазина в Юносуандо.

– Речь пойдет о вашем брате Хенри Пеккари, – говорит он. – Вот уже три недели, как он не появляется в нашем магазине.

Рагнхильд понимает, что должна как-то отреагировать, но мысли цепляются друг за друга и спотыкаются, как накачанный диазепамом пациент. В результате с губ не срывается ни слова, между тем как владелец магазина продолжает:

– Собственно, совсем не обязательно что-то случилось. Просто Хенри появлялся у нас каждый четверг, если в выходные накануне мы получали товар из «Сюстембулагета»[3]… Эй, вы еще здесь? – окликает он ее по-фински.

– Да-да, я слушаю, – выдавливает из себя Рагнхильд.

– Ну, в общем, все это показалось мне подозрительным. То есть и раньше, конечно, бывало, что Хенри к нам не приходил. К примеру, когда лед становился ненадежным. Тогда он неделями мог отсиживаться на своем острове, но непременно предупреждал об этом по телефону. Он ведь живет там один, и поэтому, когда не может до нас добраться, звонит. Мы в магазине, наверное, единственные, с кем он видится и разговаривает. Я пробовал до него дозвониться – и вчера, и сегодня утром. Но никто не отвечает. И вот я подумал…

– Вот, значит, как… – произносит наконец Рагнхильд Пеккари. Тем тоном, который заставляет собеседника почувствовать себя свидетелем Иеговы, возвещающим о наступлении Царства Божия с лестничной площадки с красочным буклетом в руке. Этот тон Рагнхильд использовала не только против скандальных родственников пациентов, но и – гораздо чаще – против главврача и его подпевал.

Она смотрит на кофейник. Кофе, конечно, остыл. Можно подогреть, но тогда это точно будет кошачья моча.

«Вот так со мной всегда, – думает Рагнхильд. – Последняя в жизни чашка – и это будет что-то вроде кофе глясе».

– В общем, я подумал, – продолжает владелец магазина, – что вы могли что-нибудь о нем слышать.

– Вот уже тридцать один год, как я не общаюсь с Хенри, – обрывает его Рагнхильд Пеккари, – и вы не можете этого не знать, как и другие в Юнисе.

– И все-таки вы брат и сестра, – возражает мужчина, теперь уже виновато. – Вот я и подумал, что связаться с вами будет нелишне.

Рагнхильд уже заметила, как часто он повторяет «я подумал», хотя вряд ли способен думать о вещах дальше собственного носа.

– Извините, что побеспокоил, – продолжает голос в трубке. – Первым делом я, конечно, позвонил в полицию в Кируне. Но они сказали, что прислать на остров вертолет нет никакой возможности, пока снег как картофельное пюре.

Ну всё, теперь точно пора заканчивать. Она представляет себе, как владелец магазина поворачивается к коллегам и говорит, что у этой Пеккари, как видно, не всё в порядке с головой, если ее совсем не заботит происходящее вокруг.

И в этот момент Рагнхильд слышит собственный голос.

– Еще один вопрос, – говорит она. – Скажите, а Хенри не покупал у вас собачий корм?

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечает владелец магазина. – Я редко сижу на кассе. Сейчас спрошу у жены, одну минуту…

Теперь его голос звучит оживленнее. Мужчина воспрянул духом, как только почувствовал в ней заинтересованного собеседника.

Рагнхильд тут же жалеет о своей несдержанности. Хотя ничего не потеряно. Просто отключить мобильник, сделать вид, что связь прервалась. Но тут голос владельца магазина возвращается в трубку. Да, подтверждает он, Хенри регулярно покупал собачий корм.

Она поднимает глаза к голубому небу, словно ища защиты. От памяти. И от собаки Виллы, чье имя означало «мех» на языке детства Рагнхильд.

У нее были добрые маленькие глазки и белая звезда на груди. Она осталась на острове, с Хенри. И было это – боже мой, Рагнхильд пришлось подсчитать – пятьдесят четыре года тому назад.

Тогда Хенри исполнилось восемнадцать, и он унаследовал дом на острове. А двенадцатилетняя Рагнхильд переехала в город с мамой, папой и сводной сестрой Вирпи. Как она ни плакала, как ни умоляла отдать ей Виллу, слезы ее ничего не значили. «Вилла не сможет жить в городской квартире», – сказал отец. Тогда он не понимал, что это относится не только к Вилле. Никто из них не был создан для города, как показало время.

…Она не успела защититься. К горлу комком подступили слезы – по собаке, которая давно мертва. А мужчина все говорил и говорил. Рагнхильд прохрипела «спасибо» – редкое слово в ее устах. И завершила разговор.

Опрокинула чашку на огонь. Кофейная гуща сделала погасший костер похожим на муравейник. Потом сорвала немного мха с оттаявшей земли под сосной и почистила чашку и горелку. Упаковала рюкзак и встала на лыжи.

Снежный мост подождет. Ночной наст будет держать человеческий вес еще с неделю. Рагнхильд вернется сюда, но не раньше, чем спасет собаку на острове. Она не может бросить ее на произвол судьбы.

Хенри, чертов пьяница, как ты мог так поступить с Виллой?

На обратном пути к машине Рагнхильд повстречалась с самкой глухаря. В сезон спаривания они совсем не боятся людей. Бедная птица бежала следом, наскакивая на лыжи. Возможно, ее возбуждали палки. Все, что мелькает и движется, напоминало петуха. Бывало, такие забегали на школьный двор и гонялись за детьми. Мама Рагнхильд говорила, что дети пробуждают в птицах материнский инстинкт, но Рагнхильд всегда считала это глупостью.

Птица преследовала ее почти два километра.

– Отвяжись, – фыркнула на нее Рагнхильд. – Здесь тебе точно ловить нечего.

Зато сама она летела как на крыльях. Оставив позади смерть, как она думала.

Но смерть всегда впереди нас. И сейчас Рагнхильд приблизилась к ней как никогда раньше.

* * *

Рагнхильд Пеккари прибыла в поселок Курккио в девять утра. Припарковалась возле старого магазина Фредрикссона, взяла под мышки лыжи и палки и спустилась к воде. Дорога до бани на берегу была накатана. Рагнхильд повернулась в сторону острова, прищурилась. Сегодня тепло, точно плюсовая температура. Лед ненадежен, это она понимала. С метр толщиной, но рыхлый. Если корка треснет, можно утонуть в снежной жиже.

Но реку в направлении острова то там, то здесь пересекали старые следы снегохода. Они блестели, как стеклянные дорожки в солнечном свете. Вселяя надежду.

Иначе придется ждать до завтрашнего рассвета и идти по ночному льду. Но Рагнхильд ждать не хотела. Она думала о собаке. О Хенри, конечно, тоже, но Хенри мертв. В этом Рагнхильд не сомневалась.

Так или иначе, время поджимало. Там, в двухстах метрах, – дом ее детства. Отсюда он выглядит таким же, как и полвека назад. Разве крыша у сарая наполовину провалилась.

Рюкзак Рагнхильд оставила в машине. Теперь лишний вес ни к чему. Долго не решалась застегнуть крепления на ботинках. Если лед проломится, лыжи лучше будет сбросить. Рагнхильд сделала пробный толчок и заскользила по следу снегохода в сторону острова.

Лед был мокрым и скользким, и лыжи все время норовили разъехаться в разные стороны, а ботинки – вырваться из креплений. Идея нравилась Рагнхильд все меньше, но коль скоро взял черта в лодку, изволь высадить его на берег. Рагнхильд рвалась вперед, отталкиваясь палками. Старалась держать одну ногу чуть впереди другой, чтобы вес распределялся по возможности равномерно. Косилась на дачные дома на берегу, представляя себе их обитателей, прильнувших к окнам с биноклями. «Что это за сумасшедшая?» – наверное, недоумевали они.

Голова потела под шапкой; соленые струйки стекали по лбу, жгли глаза. Но Рагнхильд не решалась остановиться, чтобы вытереть лицо. Пока она в движении, нагрузка на лед меньше.

На середине пути ледяная корка на снегоходной трассе стала тоньше. Тень от леса и насыпи на берегу сюда не доходила, и солнце припекало целый день. Под лыжами затрещало, и решимости у Рагнхильд поубавилось. Подводное течение проходит где-то здесь, судя по тому, что лед истончился еще больше. Но возвращаться, так или иначе, поздно. А снять лыжи значит почти наверняка провалиться.

Рагнхильд отогнала мысли о черной холодной воде и снежном месиве, которое сомкнется над ее головой. Теперь только вперед.

Метрах в сорока от острова одна лыжа провалилась. Нога погрузилась в мокрое, и Рагнхильд упала на бок. Крик отчаяния вырвался из горла сам собой. Рагнхильд поползла, как насекомое, вытаскивая ногу из крепления. Ей казалось, ее затягивает, стремительно и безнадежно. Страх смерти заметался в груди, словно загнанный заяц.

Рагнхильд встала на четвереньки, не решаясь подняться в полный рост, поползла вперед, как раненое животное, прижав колено к единственной оставшейся лыже, бросив палки и извергая ругательства:

– Проклятье… черт… черт вас всех подери…

На берегу навалилась такая усталость, что Рагнхильд едва не уснула тут же, сидя на снегу. И снова удивилась собственному страху смерти, вот уже во второй раз за это утро. Черная холодная вода – разве не так она себе это представляла? Но когда дошло до дела, поползла к берегу, точно жук с подрезанными лапками…

– И все-таки ты трусиха, – сказала себе Рагнхильд голосом обвинителя в черной судейской мантии. – Безвольная наркоманка и алкоголичка.

И тут же другим голосом возразила внутреннему обвинителю:

– Нет… То есть… может, оно и так, но только не сегодня. Не когда я пробиралась к Хенри.

Рагнхильд рванулась к дому. Солнце слепило, как сварочное пламя, тысячекратно усиленное слепящей белизной снега и льда. Вода просачивалась сквозь прорезиненную одежду, плескалась в ботинках.

Рагнхильд огляделась вокруг с тяжелым сердцем. Тридцать один год назад она была здесь в последний раз. С известием о смерти матери, поскольку дозвониться до Хенри так и не получилось. Сосед подбросил ее на лодке до острова. Хенри всем своим видом взывал к жалости, но Рагнхильд осталась холодна. Объявила, что он может прийти на похороны, но только трезвый. Тут Хенри раскис еще больше, как это бывает с алкоголиками, но условие сестры пообещал соблюсти.

Слово свое он, конечно, не сдержал. Кто-то из деревенских видел его возле церкви в Юносуандо. Хенри едва держался на ногах; под пиджаком, знававшим лучшие дни, не было даже рубашки. Пастора уговорили повременить с церемонией. Кто-то сбегал домой и принес подходящую рубашку.

Гроб опустили в землю, и это там, у могилы матери, Рагнхильд оборвала с Хенри любые контакты, выплевывая беззвучное «никогда больше…» и «ты мне не брат».

Но тем самым Рагнхильд от него не избавилась. Не проходило и дня, чтобы она не думала о Хенри со злобой. В душе и мыслях Рагнхильд брату было отведено свое законное место, и над этим она не имела никакой власти.

Вирпи на похороны не пришла. Зато был Улле, весь выглаженный и начищенный. С тощей, как жердь, женой – главным секретарем коммуны. К слабостям Хенри Улле относился терпимее, но ведь он и не ездил сюда через выходные прибираться в доме и стирать его вонючие тряпки.

Тогда они с мамой навещали Хенри по очереди – выходные Рагнхильд, выходные мама. Рагнхильд отказалась от «дежурств», когда ей исполнилось двадцать лет. А мама продолжала ездить, пока болезнь не положила этому конец.

«Мое ожесточенное сердце, – думала Рагнхильд, – что делать мне с тобой теперь, когда äiti и isä[4] мертвы? Вирпи тоже нет, а Улле разбогател до неприличия. Даже не подумаю звонить ему с известием о смерти Хенри. Хотя почему обязательно смерти? Что, если он лежит там, живой и невредимый? Только пьяный в стельку и весь перемазан собственным дерьмом…»

Теперь Рагнхильд стояла возле дома, все еще крашенного красно-бурой краской «фалу»[5], от которой на солнечной стороне ничего не осталось. В прошлый раз дом перекрашивали за мамин счет. В тот год она умерла, но денег на ремонт дать успела. Крыша с северной стороны провалилась, как гамак. Из желоба торчали какие-то прутья, и Рагнхильд потребовалось время, чтобы понять, что это молодые березки пустили корни в жестяном русле, которое никогда не чистилось.

Амбары для сена на лугу всё еще стояли, заваленные снегом изнутри, поскольку дверцы отвалились. Издали они походили на косматых лесных троллей с разинутыми черными ртами. А ведь когда-то, в другой жизни, были чистенькими и аккуратными, полными сухого, душистого сена.

Они с Вирпи любили здесь играть. Сооружали из сена шалаши, читали девчачьи книжки в просачивающемся сквозь щели между бревнами свете. И прыгали вокруг по лугу, как кузнечики, хоть это и не разрешалось.

А теперь весь двор словно сжался. Свернулся калачиком, как пес, состарившийся раньше времени. Запаршивел.

«Лучше бы Хенри был мертв, – подумала Рагнхильд. – Иначе мне придется самой его убить».

Снег во дворе наезжен, хорошо вычищен снегоходом. Тут и там желтые пятна мочи. Собака? Или сам Хенри? Рагнхильд потопталась на крыльце, стряхивая снег. Дверь оказалась не заперта, но за ней в нос ударила такая вонь, что Рагнхильд отшатнулась.

Моча. Спирт. Нечистоты. Но Рагнхильд недаром всю жизнь проработала медсестрой. Зажала рукой нос, вдохнула через рот и переступила порог дома.

– Хенри! – позвала она.

Ответа не было. Небольшая прихожая переходила в кухню. Грязь как будто вросла в пол, не оставив ни малейшей возможности разглядеть его изначальный цвет. Гардины свисали грязными тряпками. Окна изгажены мухами. На подоконниках горки высохших насекомых.

Мойка завалена контейнерами с протухшими остатками готовой еды. И везде пустые стаканы и банки из-под пива. На столе, где когда-то предполагалось поместить посудомоечную машину, – дохлая крыса, тушка наполовину съедена. Сородичи? Или опять-таки собака?

На полу две пустые миски. «Бедное животное, – подумала Рагнхильд. – Должно быть, приспособилось добывать пропитание самостоятельно, не особенно рассчитывая на хозяина». Она засвистела, подзывая собаку, но та не спешила объявляться.

Следующей была гостиная, и там Рагнхильд увидела Хенри.

Он лежал на диване на спине. Неподвижный, лицо отвернуто к стенке. Такой маленький, сжавшийся, он напомнил Рагнхильд остатки быстроходной лодки, которые они как-то нашли в иле на реке: части киля, что-то от шпангоута – в общем, посудина свое отслужила.

Рагнхильд не видела признаков дыхания, а когда заглянула в лицо Хенри, сразу поняла, что он мертв. Она едва узнала его, с впалыми щеками и заросшего щетиной. Кожа цвета смерти и такая же ледяная на ощупь.

Рагнхильд чувствовала себя не менее холодной и безжизненной, хоть и дышала. Мокрая одежда высосала из тела тепло. Она присела за стол тут же, в гостиной. Рука сама соскользнула в карман за телефоном. Нужно звонить не в «Скорую», а в похоронное бюро – и не тратить понапрасну силы и время медиков, потому что он все равно мертв.

А вот Улле на этот раз обойти не получится. Их ведь двое осталось в городе, брат и сестра, хоть они и не общаются. Где-то внутри зашевелилась старая обида. Рагнхильд почувствовала ее, словно волну, поднимающуюся со дна ночного моря. Хенри и Улле прибрали к рукам наследство отца, когда тот умер, оставив ей оплачивать похороны матери.

«Я позвоню ему, – решила Рагнхильд, – но не прямо сейчас. Мне нужно некоторое время побыть в тишине. Наедине с домом и памятью о матери, отце, Хенри, Вирпи и Улле. О жизни, которая у меня была и которой больше нет. Никто не знает, где я, поэтому часом раньше или часом позже – не имеет значения. Ну и, конечно, собака. Я должна ее найти».

Рагнхильд поднялась. Для нее вдруг стало очень важно отыскать бедную собаку, если только та еще жива. Еще некоторое время она думала о кухне. О том, что скоро сюда придут чужие люди забрать тело и увидят, в каком состоянии родительский дом.

«Это Хенри виноват, – сказала себе Рагнхильд. – Его позор – не мой».

И все-таки решила проветрить комнаты. Открыла все окна. Искала собаку по всему дому, даже в шкафах. Комнаты наверху стояли пустые. На полу лежали три матраса, и это показалось Рагнхильд странным. Неужели это собутыльники оставались на ночь? Собаки нигде не было.

Рагнхильд вышла на свежий воздух. Стояла на крыльце и глубоко дышала. Нужно найти какую-нибудь лопату, выбросить крысу. Большего она делать не собиралась.

Рагнхильд звала и свистела. Увидела на снегу следы, похожие на собачьи. Может, лиса? В солнечную погоду, когда снег подтаивает, следы становятся нечеткими и читаются с трудом.

Рагнхильд осмотрела хозяйственные постройки – старую будку для хранения инвентаря, дворовый туалет, дровяной сарай. Везде один хлам. Все, что имело хоть какую-то ценность, давно вывезено так называемыми «друзьями Хенри».

Перед домом стоял снегоход. Квадроцикл и лодку они тоже оставили, потому что иначе Хенри не смог бы ездить в магазин за алкоголем. Но трактор, бензопилы, комбайн – давно пропиты. К дворовому туалету прислонен отслуживший свое телевизор. На него капает с крыши.

Рагнхильд устала это видеть, жалеть, сокрушаться. Плюс яркое солнце, на котором невозможно долго держать глаза открытыми. «Мне нужно прилечь», – подумала она. Но где здесь можно прилечь? Рагнхильд подумала о матрасах наверху. Никакая смертельная усталость не заставила бы ее даже коснуться ложа грязных собутыльников Хенри. Уж лучше в сарае, где-нибудь на груде тряпья…

«Сарай, да, – вспомнила Рагнхильд. – Там должна быть какая-нибудь лопата. Я обязательно позвоню Улле, но сначала крыса».

Открыть сарай не получилось – перед дверью с крыш нападало много снега, и он затвердел, как бетон. Рагнхильд прислонилась к стене, пнула сугроб и замерла на полудвижении. С той стороны что-то зашевелилось, заскреблось. Рагнхильд пнула ледяную кучу еще раз, – так, что на ноге заболели пальцы. Сменила ногу.

Это Улле, старший брат, уговорил родителей передать Хенри маленькое земельное хозяйство. Хенри попал в плохую компанию. Вечеринки каждый день – в Тарендё, Пайале, Кируне. Домой приходил только за деньгами и категорически отказывался помогать по хозяйству. «Я к вам в работники не нанимался», – повторял он, выставляя средний палец.

У Хенри ни к кому не было уважения. У него вообще ничего не было – ни школы, ни церкви с пастором, ни работы, ни собственности, ни родственников, – так откуда было взяться уважению? Он и отца стал называть непочтительно – faari, папаша.

– Хенри почувствует ответственность, когда у него будет хозяйство, – убеждал родителей старший брат Улле.

Родителей мучила совесть, как только речь заходила о Хенри. В детстве он переболел ушной инфекцией. В самый разгар сенокоса, поэтому к врачу обратились слишком поздно. С тех пор у Хенри нарушился слух, и он жаловался на непрекращающийся шум в голове. Школьный учитель оказался человеком черствым и нередко отвешивал Хенри оплеухи, когда тот не слушал.

У Улле все сложилось удачнее. В двадцать лет его назначили бригадиром на шахте в Кируне. Он и отца взялся туда устроить: «В веревочной мастерской нужны ловкие ребята, вроде тебя». И папа согласился. Он дошел до края с Хенри. Ни побои, ни угрозы – ничего не помогало. А выгнать Хенри не мог, потому что тому действительно некуда было идти. Время от времени и Хенри находили место, но он нигде не задерживался.

А у отца нога уже тогда давала о себе знать. Вот и он принял решение.

«Думал, так будет лучше, – вспоминала Рагнхильд. – Зарплата, отпуск, жилье…»

Вирпи исполнилось семь лет, и она грезила игровой площадкой, какие бывают в городах возле многоэтажных домов. По ее словам выходило, это что-то вроде сказочного замка. Хотя сама Вирпи на такой площадке ни разу не играла. В общем, плакала и сопротивлялась одна Рагнхильд, и мать, наконец, тоже сдалась.

– Прекрати немедленно, – оборвала она хнычущую Рагнхильд. – Отец давно не мальчик и не справляется с хозяйством. В городе нам всем будет лучше. И у тебя, наконец, появятся друзья.

Как только позволил лед, они взяли лодку. Листочки на ветках торчали, как зеленые мышиные ушки. Коров впервые выгнали на пастбище. В Кируне ждала готовая меблированная квартира.

– Подождите…

Рагнхильд убежала в лес с собакой Виллой.

Лес на острове небольшой. Рагнхильд слышала, как Вирпи плачет и зовет ее с лодки, но ей было все равно. Они с Виллой спрятались под большой елью. Но тут пришел отец, решительный и нетерпеливый. И когда он позвал Рагнхильд, Вилла радостно залаяла и выдала их укрытие.

Отец взял Рагнхильд за руку и потащил, как она ни плакала и ни упиралась. Вилла шла за ними до самого берега. Ей не разрешили прыгнуть в лодку – она осталась на мостике и долго смотрела вслед. Потом легла, выразив тем самым намерение дожидаться их возвращения…

Очнувшись от воспоминаний, Рагнхильд обнаружила, что разбросала весь лед перед сараем. Он лежал у ее ног, как битое стекло. Оставалось вставить грубый ключ в замочную скважину и отпереть дверь.

– Вилла, – тихо позвала Рагнхильд.

Она не знала, как зовут собаку Хенри, но какая разница.

* * *

Когда глаза привыкли к темноте, Рагнхильд увидела, что и здесь ничего не изменилось. Вон там большое стойло для лошади, а здесь пять поменьше для горных коров. Рагнхильд принюхалась. После стольких-то лет, как здесь мог сохраниться запахи животных? Но стоило втянуть в себя воздух, как они появились. С безрогими головами, умными карими глазами и кудрявыми хвостиками. Майрос, Пунакорва, Мансикка, Вирранкукка и Шёна. Последняя лошадь Люнникке ушла в заоблачные луга, когда Рагнхильд исполнилось девять лет. Но коровы оставались и после того, как семья переехала.

И вот теперь они почти вернулись, жуют свою жвачку. Струя молока, звеня, брызжет в ведро. Рагнхильд чувствует их теплое дыхание на коже, слышит, как стучит сепаратор.

Что-то задвигалось в углу, в телячьем загоне. Собака.

Сверкнули черные глаза. Она выглядела в точности как Вилла, как такое возможно? Местная разновидность, нечто с примесью етмландской лайки или норвежского элкхунда. Острые уши оторочены черной каймой. Белый нагрудник, переходящий внизу в звезду. Совсем как у Виллы.

– Тьё, тьё… – позвала Рагнхильд. Так окликали всех собак в ее детстве.

Но эта не подошла.

Рагнхильд сделала несколько шагов в ее сторону.

При ее приближении собака издала угрожающий гортанный звук и забилась в угол. А затем зарычала – хвост поджат, уши прижаты к голове. Рагнхильд остановилась у входа в загон.

«Ее били, – поняла она. – Эта собака больше не доверяет людям».

Рагнхильд огляделась в поисках отверстия, через которое собака могла сюда проникнуть, ведь дверь была заперта. Тут увидела старый люк для навоза, открытый, но заваленный снегом. И на снегу следы когтей. Похоже, через него она и пробралась в сарай. Снег, который собака потом безуспешно пыталась раскопать, обрушился с крыши и заблокировал выход. Может, это ее обычное убежище, когда Хенри бывал особенно пьян? Снег вместо воды, мыши полевки вместо корма.

– Послушай, – обратилась к собаке Рагнхильд, – я добрая, с животными точно. – Сняла перчатку, присела на корточки, протянула руку к блестящему носу и позвала еще ласковее: – Вилла…

Но собака вскочила и укусила Рагнхильд за руку, а потом выбежала во двор через открытую дверь.

Рагнхильд выругалась. Крови на руке не было, боли она тоже не чувствовала. Ей стало стыдно. Загнать собаку в угол – это какой же дурой надо быть…

«Но я тебя понимаю, – мысленно обратилась к собаке Рагнхильд. – Я ведь и сама такая».

Она вышла во двор и прищурилась на слепящее солнце. Собака исчезла. Нужно срочно раздобыть что-нибудь вкусненькое. Что-нибудь такое, перед чем Вилла не сможет устоять; не обычный сухой корм.

Рагнхильд вспомнились три морозильные камеры в гостиной. Как это похоже на Хенри… Они, конечно, забиты лесной дичью и лосятиной – плата «приятелей» за то, что они охотились на его земле. Сам Хенри питался полуфабрикатами из магазина, потому что некому было готовить.

Рагнхильд вернулась в дом, прошла в гостиную и невольно вздрогнула при виде Хенри на диване. Как могла она забыть, что он лежит здесь мертвый? «Все-таки я и в самом деле немного странная», – подумала она.

Нужно срочно звонить в похоронное бюро. Но как они заберут его, если лед не держит? И Улле, с ним тоже давно пора связаться… Но сначала все-таки собака. Что, если она попытается убежать с острова и утонет в реке? Или задохнется в сугробе? Она такая слабая, что запросто может стать добычей воронов или других хищных птиц. Нет, Виллу нужно срочно найти и поймать.

Рагнхильд открыла морозильник. Допотопная модель; удивительно, как она вообще еще работает. Внутри наросло столько льда, что, кроме него, ничего не видно. Стенки покрывал толстый слой инея. Рагнхильд протянула руку, порылась и выудила пустую упаковку из-под рыбы в панировке, тоже очень старую. Далее пошли другие упаковки – из-под гамбургеров, фрикаделек, черничного пирога. Рагнхильд бросала их на пол. А когда вытащила бутылку из-под кетчупа, остановилась.

– Какого черта, Хенри?

Она повернулась к брату, как будто тот мог ответить. Похоже, Хенри использовал морозильную камеру как мусорное ведро. Рагнхильд заглянула вовнутрь. Тогда зачем он держал ее включенной?

Она сняла рукой иней и увидела клетчатую ткань, которая при ближайшем рассмотрении оказалась рукавом рубашки. Неужели Хенри и одежду хранил в морозилке? Может, был не в своем уме? Страдал под старость деменцией или белой горячкой?

Рука болела от холода, и Рагнхильд сунула ее под мышку, чтобы согреть. Потом положила пальцы в рот. Вспомнила о брошенной в сарае рукавице, пожалела.

Отошла в сторону, чтобы не загораживать свет потолочной лампы. Но в следующий момент поняла, что рыться в морозилке и дальше ей не придется. Потому что в рукаве была рука. Которая заканчивалась кистью со скрюченными пальцами.

Рагнхильд не закричала, не рухнула в обморок. Вынула пальцы изо рта и стала ждать приступ тошноты, который так и не случился. Успела ли она дотронуться до этой руки, прежде чем сунула в рот пальцы? Рагнхильд сплюнула на пол, потом еще и еще…

Набрала 112. Объяснила ситуацию. Что находится в доме на острове посреди Турнеэльвен с двумя трупами в одной комнате. Да, они всё поняли верно. Один мертвец на диване, другой в морозильной камере.

Рагнхильд и самой казалось подозрительным, как спокойно она об этом говорила. Должно быть, это прозвучало совершенно безумно, раз ей не поверили. Поэтому под конец, чтобы доказать, что она в своем уме, Рагнхильд выпалила следующее:

– Если будете звонить в полицию Кируны, попросите позвать Ребекку Мартинссон. Потому что тот, который лежит на диване, Хенри Пеккари, – ее дядя по матери. А я – ее тетя.

Сказала и тут же пожалела.

– Простите, – ответил диспетчер службы спасения, – я не расслышал, кого нужно позвать?

– Нет, никого… – спешно поправилась Рагнхильд. – Забудьте об этом.

Девочку Вирпи, конечно, придется известить. Но Рагнхильд действительно не желает иметь ничего общего с Ребеккой Мартинссон.

* * *

Окружной прокурор Ребекка Мартинссон стояла за своим письменным столом с регулируемой высотой, когда инспектор Томми Рантакюрё заглянул к ней в кабинет.

– Боже, какой тяжкий вздох, – улыбнулся он.

Ребекка улыбнулась в ответ. Она и не заметила, как вздохнула.

– Это возраст. Я становлюсь как моя бабушка. Она все время вздыхала – «когда, наконец, явится Господь и освободит меня из этого мира?»

Томми Рантакюрё рассмеялся и поставил на стол бумажный пакет.

– Послеобеденный кофе, – провозгласил он. – Сырные шарики, булочки с лакрицей и корицей. Лучшее лекарство от вздохов.

– В самом деле? Тогда Господу лучше не торопиться с моим освобождением.

– Не раньше чем через час, во всяком случае.

Ребекка сунула нос в пакет и с наслаждением втянула вкусный запах – специально для Томми. Два месяца назад от Томми съехала его девушка, и вся его забота оказалась направленной на коллег. Томми вообще был добрый, и Ребекка старалась платить ему тем же.

В группе его по-прежнему держали за младшего. Было что-то грустное в том, что Томми никак не может повзрослеть. Но с тех пор как девушка съехала, а Свен-Эрик вышел на пенсию, Томми стал бывать в прокуратуре чаще и задерживаться дольше. Не раз Ребекке приходилось выпроваживать его под благовидным предлогом вроде срочной работы.

– Ну как баланс?

Томми кивнул на кипу бумаг на столе.

Ребекка издала еще один вздох и воздела руки, взывая к высшим силам. Томми вздохнул еще громче, и оба рассмеялись шутке, которую сами только что придумали.

Начальник Ребекки Альф Бьёрнфут взял заблаговременно сэкономленный отпуск, добавил два месяца за свой счет и уехал на Аляску с дочерью. Ловить лосося и выслеживать в лесу медведей – отпуск мечты. Теперь обязанности начальника временно исполнял коллега Ребекки Карл фон Пост. В последний день работы Бьёрнфут зашел к Ребекке в кабинет и прилепил желтую бумажку на стенку с объявлениями – «Не ругаться!» Если это была шутка, то она имела под собой самые серьезные основания.

– Живите с Калле дружно, – напутствовал Ребекку Бьёрнфут. – Знаю, что ты его недолюбливаешь, но у Калле больше опыта, поэтому я вынужден оставить заместителем его, а не тебя. И я не хочу, чтобы мне звонили на Аляску и портили отпуск жалобами.

– Мне никогда не придет в голову звонить тебе и жаловаться, – возразила Ребекка. – А эту бумажку ты бы лучше повесил у него в кабинете.

– Знаю, – ответил Бьёрнфут. – Но Калле бумажками не убедишь, скорее раздразнишь. Поэтому я и прошу: если он придет ругаться с тобой, не поддавайся на провокации. Иначе он тут же кинется искать меня, а я буду в лесах, на Диком Западе. Так что давайте не доводить до этого, ладно?

С этими словами Бьёрнфут сжал одну руку в другой в знак того, что нужно держаться, и покинул здание.

Не успела входная дверь захлопнуться за его спиной, как фон Пост как исполняющий обязанности главного прокурора тут же завалил Ребекку работой. А именно – выложил на ее стол кипу всех завершенных предварительных расследований. Больше ста пятидесяти дел, большинство которых связаны с мошенничеством, кражами в магазинах и вождением в нетрезвом состоянии. Ребекке предоставлялось решать, кого из этих людей стоит преследовать в судебном порядке. «Подвести баланс» – так это называлось. Убийственно тоскливая и однообразная работа.

– Ну так что там с балансом? – Томми кивнул на кипу.

Ребекка сжала губы. Вот уже три недели как она прикована к этому столу, не готовая к такому одиночеству. Фон Пост не только возложил на нее баланс готовых полицейских расследований, но и забрал текущие дела. Якобы чтобы дать Ребекке возможность «сосредоточиться на балансе». И она не протестовала. Желтая бумажка Бьёрнфута, как божья заповедь, освещала ей путь.

И поскольку собственных расследований у Ребекки теперь не было, никто из полицейских не стучался к ней в кабинет обсудить дальнейшие шаги в рамках текущих следственных действий. И у нее тоже не было повода беспокоить полицейских своими прокурорскими директивами. Телефон молчал.

«Я должна быть благодарна Томми, – подумала Ребекка. – Ему одному есть до меня хоть какое-то дело. Почему мы всегда недооцениваем тех, кто действительно о нас заботится?»

– Скоро я буду плакать, – ответила она на вопрос Томми. – Начну с понедельника. Можете считать это мелким хулиганством.

– Хорошо для статистики. – Томми Рантакюрё кивнул.

«Для статистики фон Поста», – мысленно поправила она.

И не успела подумать о новом начальнике, как услышала его шаги по коридору. В следующую секунду в дверях возникла фигура фон Поста. Взъерошенная мальчишеская шевелюра, тщательно выглаженная рубашка и ни намека на живот.

– Привет, Томми. – Фон Пост по-приятельски похлопал инспектора по спине. – Как дела, Мартинссон?

Ребекка застыла на месте. В этом заключалось различие между ней и фон Постом, или людьми так называемого «высшего света». Он был как ведущий эстрадной программы, – одинаково приветлив со всеми, без различения врагов и союзников. Ей же с трудом давалось скрывать свои истинные чувства. Вот и сейчас мышцы шеи затвердели от напряжения, губы сжались. Ребекка не могла смотреть в глаза тем, кого недолюбливала, и ненавидела себя за это. Похоже, она неудачница от природы.

Карл фон Пост одарил ее самой великосветской из своих улыбок. Знал, что Ребекка терпеть его не может, и ничего не имел против этого. Его как будто даже позабавило, что она проигнорировала его вопрос.

– Что там с замороженными продуктами? – обратился он к Рантакюрё.

– Это ты про труп в морозильнике? Мы вызвали вертолет, который наконец смог приземлиться. Забрали и заморозку, и мертвого старика, который был в доме.

– Что? – насторожился фон Пост. – Так их двое? Убийство?

– Пока неизвестно. Оба в прозекторской. Думаю, Похьянен позвонит, как только ему будет что сообщить.

– Отлично, отлично… Все, что будет нового на этом фронте, мы берем на себя. Мартинссон занята…

– Да, я знаю, – раздраженно перебил его Томми Рантакюрё. – Я принес сладостей, чтобы хоть как-то ее взбодрить. При одном взгляде на эту кучу…

Улыбка фон Поста стала еще шире.

– Ммм… Думаю, эта работа пойдет ей на пользу. Она шла к прокурорской должности не совсем обычным путем. Вот я, к примеру, девять месяцев проработал стажером и два года помощником прокурора. А Мартинссон явно не хватает основ…

Ребекка стиснула зубы и уставилась на фон Поста. Уже одно то, что он в ее присутствии говорил о ней в третьем лице, было неслыханно. Но фон Пост выставлял ее менее квалифицированным специалистом, чем он сам. На самом же деле все обстояло с точностью до наоборот, и он это знал. Это она оставила работу его мечты – должность адвоката в компании «Мейер и Дитцингер» – ради прокурорского места в Кируне. И это, насколько понимала Ребекка, до сих пор не давало фон Посту спать ночами.

«И он думает, – мысленно добавила она, – что они всё еще готовы принять меня обратно с распростертыми объятиями. В чем я лично очень сомневаюсь».

– Ну всё, не буду мешать, – сказал фон Пост и со значением посмотрел на Рантакюрё.

Но Томми, похоже, не собирался уходить. Ребекка откинулась на спинку стула и вытащила из пакета сырный шарик.

– Попробуем?

– Мне во-о-н тот…

Фон Пост исчез в коридоре. Ребекка нахмурилась. «Не хнычь», – уговаривала она себя.

В самом начале отпуска Бьёрнфута Ребекка не переставала жаловаться коллегам на фон Поста, которого за глаза нередко называла «фон Пест»[6]. Да и полицейские заходили взглянуть на желтую бумажку, быстро ставшую чем-то вроде местной достопримечательности. «Время Чумы» – она придумала и такую шутку. Но в конце концов Ребекке наскучило пережевывать одно и то же. И теперь она отвечала «хорошо», когда кто-то интересовался ее делами, или переводила разговор в более приятное русло.

Нескольких фраз оказалось достаточно, чтобы тема Чумы всплыла снова. Как видно, она и не успела особенно глубоко погрузиться. Ребекка чувствовала себя униженной. Полицейские шли к фон Посту по разным делам мимо ее кабинета, а Ребекка представляла себе, как они говорят между собой, что с этой Мартинссон, похоже, действительно непросто иметь дело. Посмотреть только, как она обошлась с коллегой Кристером Эрикссоном.

То, что полтора года продолжалось между ней и Эрикссоном, в пристойном обществе принято называть «отношениями». «Мы не пара», – повторяла Ребекка. Но Кристер с ней не соглашался. А потом целовал в лоб и тащил за собой – в лес, на рыбалку, в постель. Он хотел большего, она – меньшего. Наконец, это она потом все разрушила.

Она была стервой, это знали все.

Когда Кристер хлопнул дверью, Ребекка вернулась к Монсу Веннгрену, который тоже хотел меньшего. Поэтому они оставались друзьями, а секс прилагался в качестве бонуса. Монс больше не ныл, что ей пора возвращаться домой, в Стокгольм. И все равно не понимал, что держит ее в Кируне. «Когда ты, наконец, уйдешь с этой работы? – спрашивал он. – Когда фон Пост скажет, что уборка туалетов входит в твои должностные обязанности?»

Ребекка очнулась от воспоминаний и попыталась улыбнуться Томми Рантакюрё.

– Черт с ним, с фон Постом, – сказала она. – Какие вкусные шарики, давай возьмем еще по одному… Так что за труп вы нашли в морозилке?

– Пока не знаю, но, похоже, он пролежал там долго.

– Расчлененка?

– Ничего не известно. Я все думаю, почему у тебя с ним так, с этим фон Постом?

– Давай лучше про морозильную камеру, – перебила его Ребекка.

– Все-таки ты замечательная, – заметил Томми с искренним восхищением в голосе. – Это все видят.

– Все, кроме… – Ребекка сделала паузу. – Но знаешь, меня это совсем не заботит.

И снова переключилась на пакет с угощением.

– Это она переживет, – вздохнул Томми. – Ты ведь знаешь Меллу.

Ребекка тут же забыла и про пакет, и про сырные шарики.

– Меллу? – переспросила она.

– Хотя… ты, наверное, имела в виду фон Поста. – Томми оборвал фразу и повернулся к стене, высматривая желтую бумажку.

– Мелла! – повторила Ребекка. – Разве Анна-Мария злится на меня? За что?

– Забудь, – взмолился Томми. – Я думал, она была здесь и жаловалась. Пожалуйста, забудь, что я только что говорил.

– Но что я такого ей сделала? – возмутилась Ребекка. – Я ведь даже не взглянула на… – она опустила пакет на стол и пошла к двери. – Хотя тебе совсем не обязательно отвечать на мой вопрос. Проще выяснить у самой Меллы.

И выскользнула в коридор.

Томми Рантакюрё хотел было пойти следом, но передумал.

– Поеду-ка я лучше домой, – решил он. – Здесь становится жарко.

* * *

Инспектор Анна-Мария Мелла нажала кнопку на кофейной машине, и та затарахтела, как бензопила. Когда чашка наполнилась, на дисплее загорелось слово «Наслаждайтесь», и Анна-Мария с недоумением уставилась на красные буквы.

– Вам это тоже кажется странным? – спросила она коллег. – Я наслаждаюсь, когда я наслаждаюсь. Не нужно меня к этому призывать.

Инспектор Фред Ульссон и двое новых полицейских, уже сидевших за столиками в комнате отдыха каждый со своей чашкой, одобрительно хмыкнули.

– Это как с одним моим парнем, – оживилась Анна-Мария. – Когда у нас было это… ну, в общем, интим… он меня все время подбадривал: «Наслаждайся… наслаждайся». А я думала про себя, что если бы он лучше делал свое дело, то, конечно, не оставил бы мне выбора, ведь так?

Анна-Мария коротко рассмеялась – и осеклась от невыносимого ощущения фальши.

Она сказала чистую правду, но это прозвучало так, будто парень был один из многих и сама она была в то время зрелой женщиной. На самом же деле Мелла только раз в жизни спала не с Робертом. В семнадцать лет, сразу после того, как они расстались. Анна-Мария была несчастна и пьяна, а Ялле просто пьян. Он учился на водителя и снимал в Кируне комнату с отдельным входом. Неделю спустя они с Робертом снова сошлись, потому что, похоже, обречены быть вместе. Зачем же теперь понадобилось вытаскивать на свет божий этого Ялле… фамилию она, к счастью, забыла.

– Разве оно не так с любой другой аппаратурой? – спросил один из «новеньких», Карзан Тигрис.

Он полтора месяца проработал помощником полицейского и вел популярный блог в «Инстаграме»[7], где писал о том, как любит свою профессию. Постил фотографии, на которых пил «крепкий полицейский кофе» или стоял на руках в полном вооружении. Анне-Марии подумалось, что Карзана запросто можно принять за школьника старшей ступени. Такое не редкость в наше время. Врачей, преподавателей, священников бывает трудно воспринимать всерьез. Вроде солидные люди, а выглядят как разносчики пиццы. Странно.

Между тем Карзан продолжал:

– Каждая штуковина пищит и сигналит. Стиральная машина, к примеру, когда можно вынимать белье. И она не замолчит, пока вы не сделаете этого. Поэтому не стоит затевать стирку, когда собираешься ложиться спать.

– Но иногда техники устанавливают разные пищалки только потому, что умеют это делать, – подхватила другая «новенькая», Магда Видарсдоттер.

Она родилась во Флене. Детей не имела, зато купила лошадь в Юккасярви. Магда тоже помощник полицейского, но не такая зеленая, как Карзан. Начинала в Эшильдстюне, потом перевелась в Кируну из-за красивой природы. Иногда они с Ребеккой так увлеченно беседовали о лошадях или собаках, что человек со стороны запросто мог бы задаться вопросом, не работают ли обе на одной ферме.

Анна-Мария мысленно возносила молитвы саамским божествам, чтобы Видарсдоттер и Тигрис остались в Кируне.

– И что, вы думаете, ждет нас всех, когда искусственный интеллект подешевеет? – продолжала Магда. – Только представьте себе: «Привет, Анна-Мария. Твой уровень кортизола несколько выше нормы. Глубоко вдохни и выдохни три раза. Так ли уж тебе нужен этот кофе?

Все это было произнесено деланым механическим голосом. Монотонно и со странной интонацией, придававшей фразе, как послышалось Анне-Марии, оттенок не терпящей возражений уверенности.

Мелла расхохоталась – чуть громче, чем шутка того заслуживала. Магда Видарсдоттер была застенчива и обычно не говорила так много. Поэтому ее стоило поддержать.

Коллеги подхватили – словно залились дружным лаем сбившиеся в стаю собаки. И Анна-Мария почувствовала себя толковой альфа-самкой. Они составят хорошую команду. Но Свена-Эрика Стольнаке нет, и этой потери ничем не восполнить.

Анна-Мария никак не могла привыкнуть, что теперь она старшая в группе. При Свене-Эрике все время чувствовала себя двадцатилетней.

– Что ж, нас воспитывают если не собственные дети, то хотя бы машины, – согласилась она с наигранной покорностью. – И все-таки хотелось бы…

Но коллеги так и не узнали, чего хотелось бы Анне-Марии Мелле, потому что в этот момент в дверях возникла Ребекка Мартинссон. И ее бесстрастное лицо не предвещало ничего хорошего. Теперь Анна-Мария и без подсказки кофейного автомата знала, что уровень кортизола у нее в крови выше нормы.

– Привет, Мартинссон, – радостно помахал Ребекке Фред Ульссон, совершенно не чувствительный к переменам общественного настроения.

Ребекка коротко кивнула и сразу перешла к делу.

– Что-то случилось? – спросила она Анну-Марию. – Томми говорил…

Щеки Анны-Марии загорелись. Чертов Томми, кто тянул тебя за язык? Она чувствовала направленные ей в спину взгляды коллег.

– Да, – ответила она. – Но, может, лучше у меня в кабинете?

– Здесь и сейчас, – твердо возразила Ребекка. – Похоже, ты уже обсудила это со всеми, кроме меня.

– Это не так. Вчера я немного перенервничала, вот и сказала Томми… – Анна-Мария замолчала и закончила, собравшись с духом: – В общем, речь пойдет об Эйворе Симме.

Ребекка вопросительно подняла брови.

– Возмутительная кража в магазине, – продолжала Анна-Мария. – Одно из моих расследований, которое оказалось на твоем столе. Женщине восемьдесят один год, и ее ограбили в «Купе»[8] на Тредгордсгатан. Парень спросил ее, годится ли этот рис для каши, и, пока бабушка отвечала, его подельница вытащила бумажник из сумочки, которая лежала в тележке для покупок. Эйвор позвонила мне вчера и сказала, что судебного преследования по этому делу не будет. И об этом ее известили письмом за твоей подписью.

– Правда?

– Выглядит странно, что и говорить. Камера наблюдения в магазине показала, что Хюмле и Дюмле[9]…

– Вроблевски и Харьюла, – сухо поправила Ребекка. – Я хорошо помню это дело.

– …Отснятый материал ясно показывает, что эти двое покинули магазин, когда Эйвор Симма все еще была там, – продолжала Мелла. – И она опознала Харьюлу по фотографии.

– В фотографии все и дело, – перебила Ребекка. – Десять лиц. Эйвор Симма указала на Харьюлу, но это единственный нечеткий снимок. Изображение размыто, на ее месте я бы тоже указала на него. Любой сделал бы так. Следственный эксперимент не дает оснований для судебного преследования, Мелла.

– Ну… все равно, я полагаю, должно быть возбуждено уголовное дело.

– Ты же знаешь, что фотография преступника ничем не должна выделяться среди остальных, – продолжала Ребекка тоном, который заставил Анну-Мария почувствовать себя ученицей начальной школы. – Любой адвокат уцепился бы за это. Ни малейшего шанса добиться обвинительного приговора.

Мелла заскрежетала зубами. Это она сняла Харьюлу на мобильник, и да, наверное, все произошло слишком быстро. Фотография вышла размытой, а пробовать еще раз она не стала. Но, черт возьми, все и без того предельно ясно. И в результате Мелле пришлось выслушать целую лекцию в присутствии новых коллег.

– Знаешь, как это было, – глухо ответила Мелла Ребекке, – когда Эйвор Симма позвонила ко мне домой, и мне пришлось объяснять ей, что мы не собираемся преследовать этих ублюдков? Хотя на сто процентов уверены в их виновности. Теперь она боится ходить в магазины. Все это не в лучшем свете выставляет нас, полицейских. Такие слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Ты ведь слышала об этом опросе – «Мы, жители Кируны, имеем право на собственное мнение». Нам, полицейским, досталось больше всех. Неудивительно, что люди плюют нам вслед и царапают наши машины. Что толку в наших расследованиях, если вы потом все сворачиваете?

– То есть теперь уже «вы» и «мы», – возмутилась Ребекка. – И «мы» только и делаем, что сворачиваем. А известно ли тебе, что это единственное из ста пятидесяти двух дел, которое я не передала в суд? Я не хочу попусту тратить деньги налогоплательщиков и требовать для кого-то смертного приговора только ради того, чтобы тебе полегчало.

– Я не это имела в виду, – возразила Анна-Мария, отметив про себя, что ей удается сохранять спокойный тон. – Дело не в том, чтобы мне полегчало. Просто мы одна команда, и тебе не мешало бы почаще с нами общаться.

Тут Ребекка посмотрела на Меллу так, будто та зачитывала ей вслух из книги по популярной психологии.

– Конечно, – ответила она. – И на сегодня я достаточно попрактиковалась в общении с тобой. А тебе не помешало бы почаще общаться с камерой в мобильнике.

С этими словами Ребекка развернулась на каблуках и вышла в коридор.

Фред Ульссон и «новенькие» тут же вскочили с мест. Всем немедленно приспичило отлавливать нарушителей на дорогах.

Анна-Мария осталась одна в комнате отдыха. Кофе-машина отключилась сама с обиженным бульканьем. На дисплее высветилось «Хорошего дня», прежде чем он погас.

Ребекка захлопнула за собой дверь и выругалась в пустое пространство кабинета:

– Черт бы подрал их всех…

Она-то думала, что они с Меллой сближаются, и не только по работе. Хотя за все «время Чумы» они почти не виделись. Анна-Мария вся в заботах о семье и новых полицейских. А Ребекке заботиться не о ком. Ну что могло помешать Мелле обсудить этот вопрос с ней напрямую? Вместо этого она принялась распускать сплетни. Некрасиво. Такие вот инспекторы и делают прокуроров врагами полицейских.

Ребекка пнула что-то под столом. Оказалось – мусорную корзину. Это мало чем помогло, скорее наоборот. Пришлось собирать с пола бумаги.

Все, что теперь ей оставалось, – отправиться домой смотреть сериалы. Но сначала нужно закончить с бумагами. Каким бы невыносимо тоскливым ни казался этот одинокий кабинет.

Она инстинктивно вытащила мобильник, набрала Марию Тоб – и пожалела об этом в ту же секунду, когда та ответила. Ребекка была не в том состоянии, чтобы звонить подруге. А вымещать недовольство на ком-то, кто не имеет к нему ни малейшего отношения, – последнее дело.

– Мартинссон! – воскликнула Мария Тоб. – Я уж думала, ты меня забыла. Когда мы с тобой перезванивались в последний раз?

Ребекка неожиданно для себя рассмеялась:

– Вчера, – ответила она. – И позавчера тоже. И это я всегда звоню тебе первая и отвлекаю от важных дел.

– У меня, похоже, совсем память отшибло, – пожаловалась Мария Тоб. – Чувствую себя всеми оставленной… Как вообще жизнь?

Ребекка из последних сил сопротивлялась желанию поплакаться ей в жилетку. Мария, конечно, выслушает. И скажет, что Анна-Мария не права. А фон Пост вообще ноль, как и вся их семья. Кому-кому, а уж Марии Тоб это известно. И она может подтвердить, что для Кируны Ребекка просто суперквалифицированный специалист. Уму непостижимо, что она вообще возится с налоговыми делами в какой-то заштатной прокуратуре.

При этом в голосе Марии слишком отчетливо слышалось бы, что она не отрывает глаз от монитора. Утешает Ребекку, продолжая при этом работать. А потом на середине фразы Мария вдруг вспомнила бы, что ей пора убегать на встречу или сейчас самое время ответить на сотню-другую писем с красными флажками. В общем, она обязательно перезвонит, но позже.

И Ребекка снова осталась бы одна, с гнетущим чувством отверженности и стыда за несдержанность, навязчивость и несамостоятельность. Раньше Мария непременно добавила бы еще, что Ребекке давно пора возвращаться в Стокгольм, в адвокатское бюро. Но с некоторые пор она перестала поднимать эту тему. Как видно, в «Мейер и Дитцингер» для Ребекки больше не было места. Это поезд ушел для нее навсегда.

«Ну-ка не раскисать», – подбодрила себя Ребекка и попыталась вложить в голос всю непринужденность, какую только могла найти в себе на тот момент.

– Дела своим чередом, – ответила она на вопрос Марии. – Администрация Курраваары приобрела новый дефибриллятор, и теперь им предстоит обсудить, где его разместить. И еще они озабочены строительством новой ратуши.

– Это же безумие, – подхватила Мария. – Они хотят переместить весь город, подумать только! Но тема настолько интересная, что нам с тобой стоит как-нибудь ее обсудить.

– Нет, – мрачно выдохнула Ребекка. – На самом деле все это очень тоскливо.

Еще бы. Новую Кируну планируется построить на старом болоте. Зимой там в среднем на десять градусов холоднее, чем на Хаукиваара, где город стоит сейчас.

– А знаешь, – перебила Мария, – я хотела тебе звонить, честное слово. В середине мая собираемся в Риксгренсен с коллегами. Там в это время еще много снега. Думаю, прибудем уже в четверг. И первую ночь проведем в Кируне, дикарями. Тебя в Курравааре тоже можем навестить. Разве это не здорово? И тебе совсем ничего не придется готовить. Всё привезем с собой – и еду, и спиртное. Только баню затопи.

Ребекка почувствовала себя в ловушке. Ей очень нравилась Мария Тоб, но коллеги с Юрхольмена…

– Хорошо, а что за коллеги? – спросила Ребекка со смехом в голосе. – Надеюсь, не из тех, кто озабочен детоксикацией организма и выведением шлаков?

– Нет-нет, они не такие, – заверила Мария. – Все очень милые, ты обязательно их полюбишь.

– Очень милые? – переспросила Ребекка. – Звучит подозрительно. Это не они постят в «Инстаграме» картинки «Не позволяй друзьям пропускать йогу»?

– Нет, – решительно выдохнула Мария Тоб. – Уверяю тебя, это серьезные, в меру упитанные юристы и экономисты, и никаких тренажерных залов. На йогу у них тоже нет времени.

– То есть они едят и красное мясо тоже? – продолжала допытываться Ребекка. – А как насчет углеводов? Не из тех, кто считает, что дать ребенку немного белого сахара равносильно введению дозы героина?

– Нет же! – Мария рассмеялась. – Мы едим всё, включая рафинированный сахар.

– А, ну тогда добро пожаловать, – облегченно выдохнула Ребекка. – Приезжайте, парьтесь в бане. Это действительно будет здорово. Я угощу вас пивом и еще чем-нибудь не слишком полезным. Но тем, кто предпочитает пророщенную пшеницу, придется захватить ее с собой… Все, Мария, – поспешила добавить Ребекка. – Теперь прощаемся. Я перезвоню.

– Пока-пока, – проворковала Мария Тоб.

Теперь Ребекка точно не могла обвинить себя в том, что добивается чьего-то внимания. Она завершила разговор первой и осталась собой довольна. «Во всяком случае, я не ныла, – сказала она себе. – И это я завершила разговор первой. Но как меня угораздило пригласить компанию из высшего общества в Курраваару?»

В этот момент внизу на парковке залаяла собака. Ребекка выглянула в окно. Щенок Снуррис, совсем маленький, в клетке в багажнике ее машины. Крышка багажника открыта. Погода идеальная, не слишком холодно, но и не жарко. Полицейские останавливаются, толпятся возле клетки, улыбаются. Куда веселее, чем сидеть под столом хозяйки.

Но вот Снуррис поднялся на задние лапы и залаял. На парковку сворачивал внедорожник Кристера Эрикссона. Не так часто Кристера видели в отделении. Единственный кинолог на весь Норрботтен, он все время пропадал на каком-нибудь задании. Щенок заметался в клетке. Кристер брал его с собой на тренировки, когда они с Ребеккой жили вместе.

Снуррис любил Кристера и был безотчетно ему предан. Ребекка видела, как Кристер вышел из машины и приласкал малыша сквозь прутья. А потом поднял глаза к ее окну. Ребекка помахала ему. Он чуть заметно кивнул и опустил глаза. Из машины вышла его девушка. Как ни тянуло Ребекку отойти от окна, она осталась.

Марит Тёрме предпочитала спортивный стиль, но на свой манер. Анорак – модель семидесятых годов прошлого века, выцветший оттенок красного. Брюки из оленьей кожи ручной выделки. Светлые волосы высоко забраны в «хвост». Улыбчивая. И симпатичная. У полицейских вошло в привычку обсуждать ее костюмы, с тех пор как Марит стала встречаться с Кристером. Ребекка и сама не прочь принарядиться, но это…

Когда-то Марит Тёрме взяла золото в чемпионате по биатлону среди юниоров. К тому же заядлая альпинистка. Уже первый совместный отпуск они с Кристером провели в горах.

«Все правильно, – подумала Ребекка. – Конечно, они скоро поженятся. Кристер заслуживает кого-то вроде нее».

Но тут Марит подняла голову, широко улыбнулась и помахала рукой:

– Эй, Ребекка!

Ребекка растянула губы так, что они заболели, и помахала в ответ. Проследила, как они с Кристером вошли в подъезд. «Прекрати, – сказала себе. – Не будь дурой».

Тут зазвонил телефон. Это был судмедэксперт Ларс Похьянен.

– Добрый день, Мартинссон, – прохрипел он. – Я слышал, тебе сейчас не сладко?

– Кто тебе это сказал?

Похьянен несколько раз вздохнул и выдохнул с ужасным свистом, прежде чем ответить:

– Ходят такие слухи. Будто фон Пост завалил тебя бумагами и ты обливаешься слезами… Но мне есть чем тебя утешить. Я имею в виду новый труп. Если тебе это все еще интересно, конечно.

– Это который из морозилки? Рантакюрё что-то такое говорил… Да, Похьянен, ты знаешь, чем утешить девушку.

Зловещий хрип в трубке означал смех Похьянена.

– Тогда давай ко мне.

– Да, но разве не фон Пост…

– Именно он, – сердито перебил ее Похьянен. – Я направлю ему протокол, когда закончу. А тебя жду прямо сейчас. Давай, Мартинссон, пока я не передумал.

Ребекка согласилась с Похьяненом, что на сегодня бумаг с нее довольно, и упаковала ноутбук. И все время думала о Кристере. Он все-таки поднял глаза к ее окну, что бы это значило?

Продолжались изматывающие метания между хоть чем-то и ничем.

Марит Тёрме здоровалась с коллегами Кристера в отделении полиции.

Кристер заехал занести рапорт, потом они с Марит собирались в лес. Но он успел обсудить тренировки с Карзаном и спросил Магдалену, как поживает ее лошадь. Фред Ульссон заслуживал большего внимания. Ребекка знала, что он забил весь гараж серверами и даже где-то раздобыл биткоины. Можно спросить, конечно. Но понять, что он ответит, – ни малейшего шанса. Сейчас Фред с «новенькими» собирается патрулировать улицы. И как только Ребекка умудряется все время мозолить глаза Марит? Словно завернувшаяся ресница. Кристеру так и не представилось случая поздороваться с ней как следует. Выражение его лица напомнило Ребекке щенка, которого полицейские ласкали сквозь прутья клетки. Жалостливое, печальное, оно вдруг начинало сиять, как начищенная монета, стоило только Кристеру встретиться глазами с Марит.

В комнате отдыха они наткнулись на Анну-Марию. Марит спросила, как дети, и Мелла представила ей обстоятельный отчет о последних распродажах в «Блокете».

Ну почему Кристер не может так просто отпустить Ребекку? Конечно, у него есть все основания на нее злиться, но миновало два года, какие могут быть между ними счеты? У него теперь Марит. У Ребекки имелась возможность выбора и ни малейшего повода для ревности. Поэтому это чувство, будто она хочет освободить его из собачьей клетки, было для нее чем-то новым и труднопостижимым.

* * *

Ребекка шагала по пустым больничным коридорам. Местные политики из тинга[10] свернули хирургию при травмпункте, но против судмедэксперта Похьянена оказались бессильны. «Оставьте прозекторскую в покое, дайте мне доработать». Ничто не угрожает судмедэкспертизе, пока Ларс Похьянен все так же безраздельно правит в своем подземном королевстве.

Ребекке открыла Анна Гранлунд – ассистентка Похьянена. Улыбнулась тепло и понимающе – как родственнице, с которой в скором времени предстоит разделить горечь неизбежной утраты. Похьянен доживал последние месяцы и работал только потому, что ему так хотелось. Благодаря Анне, которая делала это возможным.

Это она раздевала его мертвецов. Делала надрезы – прямые и аккуратные, как это ему нравилось. Взвешивала органы, вырезала и выкладывала ровными рядами на стальном столе – печень, сердце, почки, легкие. Вскрывала кишки, желудки, изучала их содержимое. Распиливала черепа, вынимая мозг, меняла батарейки в диктофоне Похьянена. Наливала ему яблочного сока, а под конец писала протоколы и зашивала мертвецов перед отправкой в последнее путешествие.

– Привет, – тихо поздоровалась Анна. – Он спит, но просил разбудить, как только ты придешь.

Похьянен лежал на диване в комнате отдыха; дышал неровно, поверхностно, как будто даже озлобленно. Он проснулся, стоило Анне Гранлунд коснуться его руки. При виде Ребекки лицо его смягчилось.

– А, Мартинссон… – довольно протянул Похьянен, поднимаясь на слабые ноги. Кашлянул. – Что с тобой? Выглядишь как семь тощих лет, предсказанных фараону Иосифом[11].

Ребекка переглянулась с Анной Гранлунд. Похьянен мог подтрунивать над ними сколько угодно, только бы не умирал. Он действовал исходя из принципа «нападение – лучшая защита». Потому что если кто и выглядел, как семь тощих лет, то это сам Похьянен. Кожа его имела желтый оттенок, как дешевая бумага. Под глазами темнели круги. Впалые щеки и прислоненная к дивану трость довершали образ. Похьянен посмотрел на трость, как на старую сплетницу, и поковылял в прозекторскую без нее.

– Меня не будет в суде раньше следующей недели, – оправдывалась Ребекка. – Вот тогда и приму душ, надену жакет… Может, даже зубы почищу.

В прозекторской на стальном столе лежал труп. «Похоже, из тех, что археологи находят на болотах», – подумала она.

На скамье у стены лежала груда тряпья, очевидно, принадлежавшего покойнику. Похьянен опустился на стальной табурет на колесиках, натянул латексные перчатки. Ребекка сунула руки в карманы – урок, усвоенный за долгие годы работы с Похьяненом: «Держи руки в карманах. Сожми кулаки, вот так… И продолжай сжимать дальше».

– Не первой свежести, как видишь, – Похьянен кивнул на труп. – Видно, долго пролежал в морозилке. Лиофилизирован[12], можно сказать.

– Застрелен. – Ребекка посмотрела на отверстие в груди покойника.

Там была татуировка – девушка с боксерскими перчатками на шнурке, которые закрывали ей грудь. Пуля угодила девушке в шею.

– Переходим к причине смерти, – продолжал Похьянен. – Бога ради, не ругай меня. Я кое-что понимаю в татуировках, как мне кажется, поэтому чуть процарапал эпидермис, чтобы уяснить, что она собой представляет. Татуировка проникла в дермис, то есть появилась, скажем так, не вчера. А теперь вопрос на тысячу крон: что первое приходит тебе в голову, когда ты на нее смотришь?

– Ничего.

– Совсем ничего? Девушка с боксерскими перчатками, вытатуированная на груди? Матросские татуировки на руках? Белый медведь с оскаленными зубами? Точки бродяг на пальце?.. Ну да, для этого ты слишком молода. У парня такие же татуировки, как у Бёрье Стрёма.

– Боксера?

– Именно. Интересно, правда? Стрём жив и здравствует. Я звонил ему. Вообще-то, мы с ним родственники. Его мать кузина моему отцу, вот так.

– Звонил? Разве ты не знаешь, что это дело полиции…

– Его папаша, Раймо Коскела, пропал в шестьдесят втором году, когда Стрёму было одиннадцать лет. И тот подтвердил, что у отца были в точности такие же татуировки, как и у него. Ни в одном интервью, насколько мне известно, он не признавался ни в чем подобном. И вообще, не помню, чтобы в нашей семье об этом когда-нибудь говорили. Притом что их с отцом дела нас, конечно, мало занимали.

Похьянен дернул шеей, как будто только что вынул голову из ведра с ледяной водой. И Ребекка задалась вопросом: от каких мыслей или воспоминаний он отмахнулся?

– Я осмотрел морозильник, в котором он сюда прибыл. – Похьянен снял латексные перчатки и на удивление метким броском отправил в мусорное ведро. – Этому агрегату самое место в антикварном шоу, какие сейчас идут по телевизору. Сделал снимки, отправил хорошей знакомой-криминалисту. И она подтвердила, что да, вполне вероятно, конец пятидесятых – начало шестидесятых годов… И тут мы приближаемся… хррр… хррр… к самому интересному.

Ребекка терпеливо ждала, когда Похьянен прокашляется. Анна Гранлунд у раковины вскинула голову, как почуявший опасность олень.

– Проклятье! – выругался Похьянен и выплюнул мокроту в матерчатый платок, который сунул в карман.

– К самому интересному… – напомнила Ребекка равнодушным тоном, как будто в зале суда помогала свидетелю сформулировать показания.

– Да. – Похьянен вытер лоб тыльной стороной ладони. – Как ты совершенно правильно заметила, ему прострелили грудь. Проблема в том, что это преступление имеет срок давности, и он вышел.

– Какое разочарование для фон Поста. – Ребекка покачала головой. – Он так любит расчлененки в морозильниках… Захватывающее зрелище, что и говорить.

– Зато какая удача для тебя, – подхватил Похьянен. – В кои веки представилась возможность разобраться с убийством без начальства. Просто так, для очистки совести.

– Что? – не поняла Ребекка. – С какой стати мне расследовать преступление пятидесятилетней давности «для очистки совести»? Я не детектив-любитель.

– Ради Стрёма, – объяснил Похьянен. – Он с одиннадцати лет жил без отца. И вдруг тот нашелся – в морозильнике. Каково это, как ты думаешь?

– Ужасно, наверное. – Ребекка переключилась на вежливо-бесстрастный рабочий тон, означавший, что скорее снегопад обрушится на геенну огненную, чем собеседник получит то, о чем просит. – Я не веду частные расследования только ради того, чтобы доставить кому-то душевный покой. Это ты понимаешь?

Чуть заметная улыбка, руки скрещены на груди, голова склонена набок. Со стороны посмотреть – сама доброжелательность. Но с железобетонной начинкой.

Похьянен нахмурился. Он не любил, когда с ним так разговаривают.

– Нет, не понимаю, – ответил он. – Все, что я прошу, это чтобы ты посвятила этому немного свободного времени.

– Свободного времени! – Ребекка холодно рассмеялась. – А что это такое?

– Ну я не знаю. Время, когда детей забирают из детского сада, готовят ужин для семьи…

Глаза Ребекки сделались черными, как торфяные болотца поздней осенью. Губы слегка приоткрылись, когда она втягивала в себя воздух.

Похьянен тут же пожалел о сказанном, но извиняться было не в его правилах. Вместо этого он всего лишь несколько смягчил тон.

– Ты могла бы побеседовать с сестрой владельца морозильной камеры. Сам он здесь, но, боюсь, уже ничего нам не скажет.

Похьянен усмехнулся и кивнул в сторону холодной комнаты, а затем заговорил быстро, словно хотел дистанцироваться от нетактичного намека на ее семейное положение:

– Умер две недели назад, по вполне естественным для старого алкоголика причинам. Аритмия – и под конец остановка сердца. Оно весило полкило, и то, что он дожил до семидесяти двух лет, можно считать маленьким чудом. Сестра пришла на остров на лыжах навестить брата, а тот лежит мертвый. Она же нашла в морозильнике отца Стрёма. Позвонила в полицию, и они на вертолете переправили морозильную камеру со всем содержимым на большую землю. Ну а потом привезли сюда. Сестру зовут Рагнхильд Пеккари, и скоро она опять собирается вернуться на остров. Там как будто осталась какая-то собака, о которой нужно позаботиться. Телефон сестры…

Похьянен смолк, потому что Ребекка уставилась на него как на привидение.

– Рагнхильд Пеккари? – медленно переспросила она. – И как называется остров?

– Ну этого я тебе так сразу не скажу…

– Палосаари? В Курккио? И владельца морозилки, старого алкоголика, зовут Хенри Пеккари?

– Именно. – Похьянен кивнул. – Вы знакомы? Он здесь, у меня. – Он показал через плечо большим пальцем. – Хочешь взглянуть?

Щеки Ребекки вспыхнули.

– Нет. Но Хенри Пеккари – мой дядя. А Рагнхильд – тетя. Почти, потому что мама была в их семье приемным ребенком.

– Что ты такое говоришь? – Похьянен недоверчиво поджал губы. – Тогда у тебя тем более есть все причины…

– Ни малейшего шанса, – отрезала Ребекка. – В аду я видала все семейство Пеккари.

* * *

Похьянен опустился на диван. Ребекка спешно попрощалась и ушла. Он попытался было расспросить о тете, но это было все равно что встать на пути груженной рудой вагонетки.

Странное все-таки совпадение. Хотя… что он знает о родственниках Ребекки по материнской линии? Ничего ровным счетом. Мать погибла – не то несчастный случай, не то самоубийство, – когда Ребекке было двенадцать лет. Вышла на дорогу и встала перед несущимся на нее грузовиком. Получается, есть еще тетя. Но, поскольку мать Ребекки была приемным ребенком, тетя получается не родная, а… как это может называться… приемная? Звучит глупо. А теперь еще вот приемный дядя. Плюс еще один труп в морозильнике.

– Эта жизнь никогда не переставала меня удивлять, – прохрипел Похьянен Анне Гранлунд, разгружавшей посудомоечную машину. – Можете высечь эти слова на моем надгробии.

– Кто здесь заговорил о надгробии? – беспокойно отозвалась Анна.

Но Похьянен уже уснул, свесив подбородок на ключицу. Анна Гранлунд сунула подушку между его плечом и ухом.

Разбудило его чье-то осторожное прикосновение. И это была не Гранлунд, а незнакомая медсестра. Настроение Похьянена сразу упало. Он не любил, когда чужие люди видели его спящим. Хотя ей, конечно, на него наплевать. Женщина была одета в розовые медицинские брюки и рубашку.

«Как жевательная резинка с фруктовым вкусом, – подумал Похьянен. – И все-таки, что случилось?» Он взглянул на часы – четверть восьмого. Жена давно ждет с ужином.

– Вас спрашивали, – заговорила женщина в костюме жевательной резинки. – Я объяснила, что сейчас не лучшее время, но… в общем, Бёрье Стрём интересовался вами на ресепшене. Приехал из самого Эльвбю.

В дверях за ее спиной возникла мужская фигура. Квадратная как шкаф, с длинными руками и кулаками, каждый с хороший березовый трутовик. Волосы светлые, слегка волнистые. Глаза голубые, как лед весной, внешние уголки чуть опущены, отчего лицо выглядит немного печальным. Нос, конечно, сломан – боксер.

Похьянен поднялся на ноги. Провел ладонью по волосам, губам, на случай если в уголках рта выступила слюна, поправил зеленый халат, быстро оглядел его на предмет коньячных пятен.

– Бёрье Стрём, вот как… – Тяжело дыша, протянул гостю руку.

«Жевательная резинка» воспользовалась возможностью и улизнула в коридор.

Осторожно, словно боясь раздавить, Бёрье Стрём пожал ладонь судмедэксперта. Они были ровесниками. Стрёму шестьдесят пять. Похьянен всего на два года старше. Но на вид – на все двадцать.

Он не хотел поднимать тему родства, это вырвалось само собой. То, что они ведь почти кузены.

– Кажется, я уже упоминал об этом по телефону, – виновато добавил Похьянен. – Хотя не один я такой, наверное. Теперь многие спешат записаться к вам в кузены.

– Это так. Время от времени у меня объявляются новые родственники, – признался Бёрье Стрём. – Ну, в общем, после вашего звонка я решил приехать. Взглянуть на него…

– Должен предупредить, это зрелище не из приятных.

– Понимаю. – Боксер кивнул.

– То, что от него осталось, – это не он, можно сказать и так, – пояснил Похьянен.

И тут же мысленно выругался на собственную болтливость.


16 июня 1962 года

День, когда пропал отец Бёрье, в остальных отношениях был самый обычный. Но каждая мелочь намертво врезалась Бёрье в память. Исчезновение отца, словно сигнальная ракета, осветило даже самые незначительные события.

Бёрье проснулся рано, в самом начале восьмого, несмотря на воскресенье. Прошмыгнул на кухню, намазал, как смог, два бутерброда. Масло из холодильника было твердым и крошилось. Мама еще спала.

Сегодня его заберет папа, и они проведут вместе неделю. Весь день Бёрье просидел дома. Смотрел на часы, но стрелки почти не двигались. Друзья звонили в дверь и спрашивали, выйдет ли он, но Бёрье к ним не хотелось.

Мать разгадывала кроссворд за столом на кухне. Она вымыла волосы и накрутила их на бигуди. Закурив, спросила, не поднимая головы от газеты:

– Почему бы тебе не побегать с ними? Он не придет раньше вечера. – И добавила, как будто для себя самой: – Или не придет вообще. Он ведь должен мне денег.

Но ему ничего не хотелось, кроме как дожидаться отца. Бёрье сидел на своей кровати, обложившись детскими журналами – «Скружд Макдак», «Фантомас» и иллюстрированная классика. Но сосредоточиться на чтении не получалось. Бёрье думал об отце и предстоящей неделе. Старался не забывать переворачивать страницы, потому что мама могла наблюдать за ним краем глаза.

В обычный день Бёрье просто встал бы и закрыл дверь. Тем более что мама никак не хотела понять, что ему давно уже не пять лет, когда «пойти побегать» было всем, что нужно в жизни. Но злить ее сейчас – плохая идея. Поэтому сидеть и не умничать – единственное, что оставалось Бёрье.

– Представляю, как вы повеселитесь вдвоем, – сказала мама, выставляя на обед остатки роскошного субботнего ужина – запеканку и прочее.

Бёрье не смог ответить с набитым едой ртом. Пожал плечами – мол, не знаю. Что будет, то будет.

Они делают вид, что вполне справляются одни, Бёрье и мать. Что отец ничего не значит. Поэтому для Бёрье так важно не показывать радости, разве что совсем ненадолго. Иначе мать может вдруг загасить сигарету, положить руку на лоб Бёрье и объявить, что у него жар. А когда придет отец, встанет в дверях со скрещенными на груди руками, и тогда ничего не будет.

Но мать покупается на его уловку. Вдруг становится веселой, включает радио «Норд» и моет посуду, подпевая. Потом уходит к соседке, и, пока ее нет, Бёрье успевает тысячу раз выглянуть во двор.

День идет своим чередом. Мать возвращается и моет жалюзи, не переодеваясь в рабочее платье. А Бёрье получает на ужин мороженое и взбитые сливки с сухофруктами. Наконец, без двенадцати минут семь, в дверь звонят.

На пороге стоит отец.

Бёрье не смеет поднять на него глаз, забывает, что надо дышать. Отец такой большой, высокий и широкоплечий. Тонкий в талии. Ткань рубашки натянулась на мускулистых руках. Ему едва хватает места в прихожей между зеркалом и вешалкой.

Он ждет, и лишь после приглашающего кивка матери на полшага продвигается вглубь дома. Отец загорелый, хотя сейчас только начало лета. Волосы светлые, почти белые, и очень коротко стрижены. Ровные белые зубы и голубые глаза. Нос кривой, потому что отец – боксер. Одно ухо немного оттопырено, но нисколько не портит общего впечатления.

«Типичный финн, – так мама говорила об отце подругам. – Где были мои глаза? Моргнуть не успела, как забеременела».

Но Бёрье видит, как вспыхнули ее щеки. Мать цепляет его рюкзак большим и указательным пальцами. Протягивает отцу.

– И это тоже? – Он кивает на бумажные пакеты из «Консума» с восьмеркой на боку в руках Бёрье. – Я на мотоцикле. – И озадаченно гладит подбородок.

Мать закатывает глаза так, что голова описывает полукруг по направлению к потолку. Но локоны остаются неподвижными. Покрытая лаком прическа – что-то вроде шлема.

– Значит, я все перепаковываю. – Мать подхватывает пакеты. – Думаешь, он не будет переодеваться всю неделю?

– Всё в порядке, мама, – вмешивается Бёрье в разговор родителей. – Мне не нужно так много. Лето все-таки.

Мать исчезает на кухне. Отец и сын слышат, как она расстегивает «молнию» на рюкзаке, сердито шелестит пакетами и кричит:

– Ты должен мне денег. Когда думаешь расплатиться?

Она злится. Бёрье становится не по себе, но отец улыбается и подмигивает ему. И Бёрье улыбается в ответ так, что кожа на лице натягивается, а в ладонях покалывает, как будто он держит холодную бутылку с лимонадом.

* * *

Во дворе мальчишки собрались вокруг отцовского мотоцикла. Бёрье чувствует на себе завистливые взгляды. Надевает кожаную куртку и шлем, которые отец привез специально для него. Но мальчишкам уже не до Бёрье, – разинув рты, слушают про отцовский BSA Golden Flash 650, модель 1956 года.

Бёрье живет один с матерью. Обычно это он с завистью в груди наблюдает, как чужие отцы пакуют машины для поездки куда-нибудь в Турнедален всей семьей. Или на снегоходе чистят снег перед воротами, или смазывают сыновьям лыжи. Но сейчас тот редкий момент, когда на всей улице нет ни одного мальчишки, который не пожелал бы оказаться на месте Бёрье. И все отец!

– Покажите свои татуировки, – просит один из самых маленьких.

Отец смеется и спрашивает, какую именно из них он хотел бы видеть.

– Тетю, – отвечает малыш.

Отец распахивает рубаху и показывает обнаженную девушку посреди ринга с огромными боксерскими перчатками, которые висят у нее на шее, закрывая грудь.

Дальше вопросы сыплются как из мешка. Было ли ему больно? В каком возрасте отец сделал первую татуировку? Сколько их у него? Самые смелые трогают пальцем, как будто хотят убедиться, что рисунок не сотрется.

– Больно, – серьезно отвечает отец. – Татуировки носят только моряки и бродяги. Если хотите работать на шахте, даже не вздумайте травить себя этой дрянью.

Но они не хотят работать на шахте, как их отцы. Они будут носить татуировки, боксировать и разъезжать на мотоциклах.

* * *

И вот Бёрье с отцом летят по проселочной дороге, так что ветер свистит в ушах. Бёрье, с рюкзаком за спиной, обнимает отца за талию. Отцовский рюкзак висит на животе. Мимо проносятся хутора, леса и луга с серебристо-серыми амбарами. Отец останавливается, чтобы пропустить коров, возвращающихся домой из леса. Коровы запрудили всю дорогу, объехать их невозможно. Бёрье навсегда запомнит беззвучные колокольчики на их шеях, нетерпеливое мычание в предвкушении вечерней дойки, тяжелые потрескавшиеся вымена – как мешки на животах.

Отныне он обречен помнить ласточек, добывающих в воздухе корм для своих птенцов. И горящие в закатном солнце телефонные провода. И реку, ту самую, что все время течет вдоль дороги.

В Юносуандо они переезжают мост и сворачивают в Курккио. За спиной столбом стоит пыль. Последний отрезок пути под колесами – лесная дорога. Открытая песчаная почва, будто едешь по опилкам. Вот, наконец, и дом с жестяной крышей. Ключ в консервной банке за дворовым туалетом.

– Нужно сделать новую лестницу перед дверью и покрасить дровяной сарай, – говорит отец. – У меня одного это заняло бы целую неделю, но вдвоем мы управимся в два счета, верно?

Бёрье кивает.

# Примечания

1

«Кюпан» – магазин Красного Креста в Швеции, где продают вещи, бывшие в употреблении.

2

Полуночное солнце – полярный день.

3

Сеть алкогольных супермаркетов в Швеции.

4

äiti – мать, isä – отец (фин.).

5

«Фалу», фалунская краска – натуральная красно-бурая краска, применяемая для построек из дерева. Названа по медному руднику Фалун в Швеции.

6

Pest – по-шведски «чума».

7

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

8

Сеть супермаркетов в Швеции.

9

Хюмле и Дюмле – персонажи детской программы, популярной в 1970-е годы на шведском телевидении.

10

Тинг – законодательное собрание.

11

История Иосифа Прекрасного из Ветхого Завета. Иосиф предсказывал фараону семь тучных (урожайных) и семь тощих (голодных) лет, которые увидел во сне в виде семи тучных и семи тощих коров.

12

Лиофилизация – способ мягкой сушки, при которой высушиваемый препарат замораживается, а потом помещается в вакуумную камеру, где происходит возгонка (сублимация) растворителя.