Леонид Романков
Шорты истории

© Романков Л. П., текст, 2022.

© Геликон Плюс, оформление, 2022

Вступление

Прежде всего хочу пояснить название этой книги. «Шорты истории» – это просто спародированный термин для обозначения рассказов в английском языке. Там они называются short stories – короткие истории.

Эти рассказы описывают отдельные аспекты жизнедеятельности моей и моих друзей преимущественно во времена застоя. А в конце краткое сравнение с настоящей ситуацией.

В разделе «Лирика» несвойственные мне лирические измышления на вечные темы – о любви, деньгах и страсти.

Чтобы слегка уравновесить сентиментальность, я поместил несколько забавных так называемых «микрокомедий».

Что из всего этого вышло, судить тебе, дорогой читатель!

Шорты истории

На путях к излечению

Семейный доктор

Кажется, ещё во время войны или сразу после, мальчишкой, я бежал по маленькому дворику в нашем доме по улице Чайковского, 63, упал и наткнулся правой ладонью на разбитое стекло. И осколки, правда маленькие, вонзились под кожу.

А ниже этажом, под нами, жил доктор Лебедев, который лечил всю нашу семью.

И он мне, продезинфицировав предварительно йодом, аккуратно щипчиками вытащил все осколки. А запомнилось мне это потому, что я не плакал и мама меня за это похвалила.

После блокады я очень часто болел ангинами. На семейном совете решено было удалить мне гланды. Врач смазал мне чем-то гланды, засунул в рот длинную стальную палочку, на конце которой было кольцо с острыми внутренними краями, надел это кольцо на гланду и рванул на себя. Меня бросило в испарину. Но я надеялся, что это всё! Врач сказал: «Открой рот, я хочу посмотреть как там». Как последний лох, я открыл рот, а он мне вырезал и вторую гланду! Одно утешение было, что мама потом, на зависть сёстрам, покупала мне мороженое. Его было рекомендовано есть, чтобы остановить кровотечение…

Мне было лет восемь, когда я наскочил в лесу на колючую проволоку и сильно поранил икроножную мышцу. Мясо в ране было какое-то мелкорваное, и я сказал маме, прибежав домой: «Мама, у меня, кажется, икра из ноги вылезла!» Потому что это место в ноге называлось «икра»!

Сестра – хирург

Вообще-то семья наша была во многом врачебная. Мама работала в биохимической лаборатории детской больницы, старшая сестра Марина в своё время окончила медицинский институт и была хирургом, её муж был анестезиологом.

Марина говорила: «Если тебе или твоим друзьям надо что-нибудь отрезать, ты скажи, с удовольствием сделаю». И надо сказать, что все мы этим пользовались, и это было абсолютно бесплатно.

Помню, что, будучи студентом Политеха и членом сборной команды по волейболу, как-то на тренировке прокусил себе нижнюю губу. Марина мне её оперативно зашила. Приходили навещать друзья, много разговаривали, шов начал нагнаиваться. Сестра предупредила, что может образоваться свищ – постоянная дырка в нижней губе. Я представил себе, сколько вина будет выливаться, когда буду его пить, через эту дырку, и замолчал на месяц!

Вообще очень важно было иметь знакомых врачей. Учитывая, что медицина была практически бесплатной и всюду были огромные очереди, иметь блат было необходимо – и чтобы попасть к хорошему врачу, и чтобы попасть в хорошую больницу. Была ещё обкомовская, где-то на Крестовском, как теперь бы сказали, «повышенной комфортности». Была 40-я поликлиника для творческих работников, членов творческих союзов.

Путешествия по больницам

Я попал с переломом ноги после соревнований в более или менее рядовую больницу на проспекте Карла Маркса. Лежал на вытяжке, как и все 8 человек в нашей палате – от грузчика до полусумасшедшего алкоголика. Лежать было весело, рассказы из жизни и просто анекдоты не давали скучать. Пришла навестить меня Наташка по кличке «Черепаха», (Наташа Стеблин-Каменская, мы с ней учились в Политехе) спросила, что принести. Народ заорал – водки! А было уже без четверти семь. (Кто не знает, водку продавали с 11 до 7). Наташка быстро вылезла в окно (палата была на первом этаже) и через 15 минут вернулась с бутылкой. Я предложил лежачим открыть рты, а Наташка ходила между коек и наливала из бутылки прямо в рот. Народ после этого меня сильно зауважал!

А в соседнем большом зале лежали женщины с переломами таза. Для лечения их верхнюю часть фиксировали на кровати, а ноги перекидывали через перекладину и прикрепляли к ним гири разного веса, таким образом потихоньку выравнивая и сводя вместе смещённые кости таза. И надо сказать, что движения в таком положении причиняли довольно изрядную боль…

Я к тому времени уже наладил хорошие отношения с врачами, и когда в больнице вдруг начался какой-то переполох, то спросил забежавшую к нам в палату врачиху Татьяну Сергеевну, дескать, что случилось, что за праздник? И она ответила, что из соседней палаты выписалась пролежавшая там четыре месяца женщина – с двухмесячной беременностью! И вся больница пьёт за любовь, которая не знает преград!

Вообще наша компания обычно собиралась осенью на Чайковского смотреть слайды о летних путешествиях, слушать рассказы. А в ту осень наша приятельница, балерина, сломала ступню, а любимая сестра Люба – ключицу, а кто-то разбил голову… И мы вместо слайдов развесили по квартире рентгенограммы.

А Люба рассказывала, что она лежала в коридоре, где в ряд были установлены постели, на которых лежали женщины с загипсованными ключицами, и было впечатление, что они держат в руках стаканы у рта…

И добросердечная сестра, у которой был к тому же вывих ноги, выносила за них горшки с мочой. То есть она скакала на одной ноге мимо их ряда, иногда нечаянно побрызгивая на лежащих…

Больница имени 25-го октября

В народе она ласково называлась «Четвертуха», и там контингент больных был в основном алкогольно-травматический. Но я сам попросился в неё, потому что там работал мой знакомый хирург Диамар Евдокимович (Диамар – это от «диалектический материалист») и он взялся заменить мне порванную крестообразную связку в коленном суставе на лавсановую.

Палата была громадная, человек на двадцать, с высоченным потолком. Там я понял, что лучше лежать с большим количеством людей, чем одному. Потому что всегда найдётся больной, у которого дела ещё хуже, чем у тебя. И становится стыдно жаловаться и жалеть себя.

Григорий упал пьяный на рельсы в метро и повредил позвоночник. Александра Ивановича притиснул по ошибке к стене грузовик и сломал ему 12 рёбер. Лёша проткнул себе грудь рулевой осью во время автомобильной аварии. Ну и так далее. А у меня всего-то разрезано колено…

Ну и потом как-то устанавливается общая дружба и подначка. Взаимные услуги. Делёжка передачами. Анекдоты. Тайная выпивка.

Приходит врач со студентками на осмотр. Спрашиваю: «Доктор, извините, вы мне не поможете разъяснить одно медицинское затруднение?» – «Да, пожалуйста». – «Вот у нас Гриша лежит с переломом позвоночника, к нему должен был прийти офтальмолог, а ему перед этим поставили сифонную клизму. Это зачем? – Врач в затруднении. – А мы, – говорю, – решили, чтоб у него глаза на лоб вылезли и доктору было легче их рассматривать!»

Лёша ходит с банкой, куда тихонько просачивается кровь из лёгкого. Он может надуться и подогнать крови побольше, народу нравится этот трюк. Просит: «Завтра ко мне девушка придёт, расскажите ей про меня что-нибудь хорошее!»

Девушка оказалась довольно милая. Спрашиваю: «А как вас зовут?» – «Меня? Наташа». – «Так это вас, значит, Лёша вчера всю ночь в бреду звал?»

Лёша мне потихоньку показывает большой палец. Меня заносит. «Вообще, – говорю, – Лешу у нас все любят. Он заботливый, утки, если надо, из-под больного вытаскивает. А так как руки банкой заняты, он их зубами берёт…»

И опять же, всё бесплатно – операция, медикаменты, питание…

40-я больница в Сестрорецке. Корпус острой травмы

После операции на колене я стал усиленно заниматься реабилитацией колена в смысле способности сгибать и разгибать его. Делал это через боль, переусердствовал и попал с острым травматическим состоянием в Сестрорецк.

Писал стишки в больничную стенгазету, подружился с начальником отделения, и он на 23 Февраля пригласил меня распить с ним бутылочку коньяка, полученную от кого-то из пациентов. Время было андроповское, поэтому он предупредил меня, что пить будем из тонких стаканов с подстаканниками, с блюдечками, как будто чай. Чтобы сёстры, если увидят, не догадались.

Там мне делали гидромассаж и всякую лечебную физкультуру. Там я научился делать смешные фигурки из подручных материалов – игл, трубочек от капельниц, крашенных зелёнкой или йодом, корпусов от шприцев.

В подвале больницы проходили трубы отопления, и после отбоя туда прокрадывались больные разного пола. Называлось – «труботерапия»!

Это была славная больница. Там можно было осторожно и незаметно выйти на улицу – погулять и даже сходить в магазин. Наш друг ходил туда зимой, по снегу. А у него были загипсованы обе ступни, и он оставлял следы чисто как снежный человек йети. Даже приезжало телевидение!

Ещё одна больница…

Как-то пропустил ещё одну операцию – пробивку гайморовых полостей и лёгкую коррекцию носового отверстия. Опять у знакомого моей старшей сестры Марины, Мариуса Плужникова, заведующего кафедрой отоларингологии Медицинского института, выдающегося хирурга. Лежал там дней пять, зато прочёл про религию Брахма кумарис, материалы по которой мне дал сосед по палате.

После перестройки. В больнице имени Вредена

Наш с сестрой хороший друг профессор Валентин Неверов сделал мне операцию по замене коленного сустава. Операция по идее стоила дорого, но была возможность получить квоту на бесплатное лечение для пенсионера-блокадника, которым я являлся. Правда, в бесплатной палате было всего четыре человека, но один из них так громко храпел, орал и матерился, что я не выдержал и попросился в платную палату на двоих, что стоило на три дня не так уж и дорого.

Следующая больница – МСЧ-122

Туда я попал с намерением сделать операцию по очистке шейной артерии от холестериновой бляшки. Пришлось сдать массу анализов, дорогостоящих. Можно было пойти за частью из них в поликлинику. Там сначала идёшь к терапевту, записавшись в очередь, ну, скажем, через 5 дней, и он даёт тебе направление на анализы. Опять ждёшь нужного дня, записываешься в очередь… В общем, довольно муторно. Поэтому, если есть деньги, проще сделать анализы в частных клиниках. Но вот ещё мне не понравилось, что делаешь, например, узи-скан, приходишь с ним к врачу, а он говорит: «Нет, этим я не доверяю» и посылает тебя на другой конец города к своему доверенному специалисту. И ты снова платишь, не зная, это так или банальный сговор…

Итак, МСЧ-122. Чистая, прекрасно организованная, отличные специалисты. К тому же у них своя квота, не надо собирать кучу документов.

Но на последнем анализе, гастроэнтероскопии, у меня вдруг обнаружилась кровоточащая язва желудка. И меня тут же положили в палату. И так как это было как бы «по скорой», то лечение было бесплатно.

И через несколько месяцев мне всё-таки почистили артерию, подарив на память вырезанную холестериновую бляшку. Куда её девать – не знаю!

О стоматологии

Самое ранее воспоминание – подруга бабушки, работавшая частным образом на дому. Для сверления отверстий в зубах у неё стояла ножная машина «Зингер». У неё я заснул в зубоврачебном кресле, поскольку только пошёл на работу после института и никак не мог выспаться. Для неё это был первый случай в практике!

А вообще зубы – это была мука. Даже неохота вспоминать! Но вот теперь появились импортные имплантаты и технологии, и стало возможным, поднакопив денежек, приобрести приличный вид даже для поездок в Америку. Там без хороших зубов с тобой вообще не разговаривают!

Какой же, в общем, итог?

Чисто субъективный, естественно. Раньше всё было бесплатно, но трудно было попасть к хорошему врачу или в хорошую больницу, если не было блата. Но даже в обкомовских больницах не было качественных материалов и оборудования. Может быть, они были в Кремлёвке.

Больные часто лежали в коридорах, и подолгу. В травмпунктах очереди были многочасовые, особенно в дни праздников.

В период после перестройки совсем стало плохо с госфинансированием медицины. С больных требовали лекарства, расходные материалы, даже продукты для питания.

Постепенно медицина выправилась, но, так сказать, дифференцировалась. Сохранились государственные поликлиники, неплохо работающие, но сильно перегруженные. Появились платные услуги, анализы, консультации, операции. Но появились и квоты на дорогостоящие операции, сохранились бесплатные услуги, если вас привозят по «скорой помощи».

Но в тех больших палатах, в которых я валялся, было весело. Или я просто был моложе?

В качестве бонуса

С юности у меня остались в памяти проверенные на себе средства лечения:

– если болит живот, надо положить руку на него и так долго лежать;

– если не проходит, то можно выпить слабый раствор марганцовки;

– если поранился не очень сильно, надо зализать ранку для дезинфекции, а потом оторвать кусочек газетной бумаги без букв, послюнить и заклеить ранку;

– если болит горло, то надо сделать насыщенный раствор поваренной соли и полоскать горло;

– если сильная простуда, грипп – налить в горячий чай столовую ложку водки, добавить лимон и мёд, выпить, а потом лечь спать под тёплое одеяло. Потом пить много воды, выгоняя заразу из организма;

– любые кожные раздражения, прыщики, фурункулы (пока небольшие) я обрабатывал вьетнамской мазью «Звёздочка». Помогало безотказно.

И ещё – если есть бородавки, надо завязать на нитке по девять узелков на каждую бородавку и закопать в землю. Примерно через месяц они исчезнут. Интересно, что я сделал это после того, как в кожном диспансере мне их выжгли с помощью разрядов электричества. Но потом они появились снова. И пришлось завязывать узлы на нитке, хотя изначально я в это не верил!

Место встречи

У меня был приятель, работавший в ресторане «Охотничий домик» в Удельном парке, а потом в ресторане «Садко». Из общения с ним, вернее, из редких визитов к нему я вынес убеждение, что у советского ресторана были три главные задачи по отношению к посетителям: их надо было отравить, унизить и ограбить. С этими задачами они – рестораны – справлялись весьма успешно.

Поэтому понятно, что мы предпочитали собираться с друзьями в домашних условиях, на тех самых знаменитых кухнях, уже воспетых в песнях и спектаклях.

Таких квартир с кухнями было в моей жизни довольно много.

Надо знать места

Прежде всего, конечно, дом, где я родился, где жили мои сёстры, Люба и Марина, наши родители. Родители были умные люди, и понимали, что лучше пусть дети встречаются дома, на глазах, чем пьют в парадных или «в саду, где детские грибочки…»

Там собиралась наша студенческая компания, друзья по Политеху, спортсмены-альпинисты, приятели Любашиного мужа по кличке Слон, горнолыжники и горнолыжницы…

На проспекте Маклина, где жил Алик Римский-Корсаков, мы встречались с ребятами с Физмеха. Бывали Данила Перумов, Толя Козлов, Миша Петров, Женя Харитонов, приходил ещё Игорь Фаворский из Универа. Начали выпускать самиздатский журнал «Тупой угол», но после первого номера им заинтересовалось КГБ, и пришлось это весёлое занятие прекратить.

На Бестужевской улице было нечто вроде салона у Вали Венско-Пановой. Там бывали Глеб Горбовский, Сэнди Кондратов, критик Адольф Альфонсов, Валерий Попов, Слава Самсонов, различной степени известности поэты и писатели – в общем, вполне литературоцентричное место. Хозяйка, с которой мы учились в своё время в Политехе, была весьма привлекательна, остроумна и, так сказать, в хорошем смысле слова богемна. В квартире у неё жили время от времени разные интересные люди.

Потом она вышла замуж как раз за того официанта из «Охотничьего домика». Он неплохо зарабатывал и покупал в дом всякие мебеля. Валя садилась с ним играть в преферанс и легко выигрывала все эти приобретения. Так что когда она решила с ним развестись и он вынужден был съехать, то оказалось, что вся мебель уже принадлежит Вале!

Правда, она жаловалась, что никак не может реально развестись, потому что он всегда приходил с бутылкой водки как бы попрощаться перед окончательным расставанием. А выпив, она становилась слаба и утром просыпалась с ним в одной постели. Но потом она уехала в Америку. А он последовал за ней.

На улице Белинского жила Оля Левитан со своим мужем. Там собиралась театральная компания, поскольку Оля окончила Институт театра, кино и музыки (теперь Театральная академия), и там разговоры шли о театре, постановках, и даже однажды я там встретил Олега Даля. Он был сильно навеселе и всё время повторял, что надо сделать свой театр, «чтобы никому не кланяться».

На Морской, в доме Стеблин-Каменских, у моей соученицы по Политеху Наташи, бывали Саня Лавров, Ярослав Васильков, Никита Стависский, естественно, её младший брат Ваня Стеблин-Каменский, разные милые барышни со сложной судьбой. Да и у Наташи всё было не просто. Она в своё время вышла замуж за человека, активно не чуравшегося алкоголя. Однажды он, выпив, стал гоняться за ней по квартире. А у Наташи был маленький ребёнок, она дико хотела спать и в отчаянии схватила кухонный нож и ударила его в грудь. Он закричал: «Старуха, ты меня убила!» и упал. Она подумала: «Убила, так хоть высплюсь». И ушла спать. А он утром проснулся, ничего не помнит, закурил, а у него дым из груди выходит…

На Рашетова у моих друзей Виталия и Ольги Пташник собирались не только общие друзья по Политеху – Серёжа Мелещенко, его жена Ванда, Боб Гурович с Аней, но и разнообразные каменщики, они же ювелиры – Олег Оркин, Стас Сивицкий… Чаще всего сидели на кухоньке, но если были праздники типа дня рождения, то накрывался раскладной стол в большой комнате. Однажды, когда мы сели, Виталик спросил меня, как открывать шампанское – тихо или со звуком? «Давай со звуком», – сказал я. Виталик открыл, пробка попала в плафон, он разбился, и осколки усеяли стол с закусками.

Для украшения квартиры на праздниках Виталий надувал газом презервативы, и они висели под потолком, как большие серые дирижабли.

Мы с женой жили в соседнем доме. Однажды в тёмную дождливую ночь дверь случайно захлопнулась, и я пошёл за топором к Пташникам. Открыла Ольга. Я говорю: «Дай топор, пожалуйста». Она спрашивает: «Зачем тебе топор ночью?» Отвечаю: «Да с женой надо разобраться!» Она поверила… С трудом уговорил, объяснив суть проблемы.

В наш тесный круг не каждый попадал…

Но постепенно, с годами, выкристаллизовался мой собственный круг друзей и ритуал еженедельных встреч. Как правило, мы собирались по пятницам. Либо у меня дома, где я жил с женой Татьяной и детьми, либо у Володи Дроздова и его жены Наташи. Приходили поэты Гек Комаров и Ирина Знаменская, знаток джаза Сергей Мелещенко, исследователь творчества Фёдора Крюкова Александр Заяц, бывали врач Саша Шишков, Дима Шнеерсон (тогда авангардный фотограф). Из Москвы приезжали поэты Саша Ерёменко, Александр Золотарёв, Владимир Салимон, писатель Володя Шаров, биолог Таня Леонова…

Вино

Пили почему-то тогда всякую дрянь, преимущественно портвейн. «Агдам», «Кавказ», «Три семёрки» под кодовым названием «Три топора», «33-й»… Даже «Солнцедар», которым, как говорили, лучше бы было красить заборы. Если не хватало, можно было выйти на улицу и купить у таксистов бутылку с наценкой. В крайнем случае, съездить в «Охотничий домик» к Коле Степанову. На совсем крайний – куда-нибудь в гости к знакомым. У меня даже была фраза в одном из стихотворных опусов: «Если здесь не будет пьянки, / Я поеду к лесбиянке».

Была в обойме напитков и так называемая «хищёнка» – медицинский или технический (гидратированный) спирт под сокращённым названием ГДР, который выписывали на работе «для протирки оптических осей».

В горбачёвские времена и позднее, в перестройку, когда с алкоголем, особенно с сухим вином, стало совсем плохо, покупали даже спирт» Ройял» А Виталий научился перегонять перечную настойку, отделяя на газовой плите вредные примеси от спиртовой основы. А ещё была какая-то овсяная настойка, которую рекламировала любимая сестра…

Поэзия

В качестве эпиграфа стихотворение В. Дроздова:

Облака прохудились. Неможется мне.
Друг бы, что ли, нахлынул, кривой не вполне.
Эпохальные планы обсудим.
Стукнет в стенку монеткой. Засветится дом.
Дождь закручен, как штопор. В стаканы плеснём.
Мир неплохо задуман по сути.

За стаканчиком, с минимальным количеством закуски (вот он, «алкогольный нонконформизм», по определению Довлатова), читались новые стихи, написанные присутствующими. Или просто те стихи, которые были тогда в «затруднённом доступе» – Цветаева, Мандельштам, Ахматова, Гумилёв, Ходасевич, Хлебников, Пастернак, Заболоцкий, Кузмин, Клюев, Вагинов, Аронзон, «Демоны и глухонемые» Волошина.

Чтобы не быть голословным, вот совсем чуть-чуть по отрывку из стихов моих тогдашних друзей. Стихи, которые помню до сих пор и люблю.

Гек Комаров:

До света борется с судьбой
челнок луны над головой.
Его двойник – само собой —
на повороте галс меняет.
И град на плахе жестяной
всю ночь беглянку догоняет.
Водой иль сушею спеши,
пока отсутствие души,
как самовольная отлучка,
По всем графам занесена.
Пока двурогая луна,
сия Канатчикова внучка,
бортами черпая, со сна
оторопев, сияет в оба.
И корпус звёздного звена
дрожит подобием озноба.

Владимир Дроздов:

Томясь тревогой, в полночь вышел я.
Ни тяжести, ни крыльев за спиною.
Непостижимый свет небытия —
звезда к звезде – развёрнут надо мною.

В руке держу неяркую свечу.
И взором разуметь не в силах чудо
небесной бездны, / в страхе не кричу.
Но эхо возвращается оттуда.

Ирина Знаменская:

 …О чём жалею?
Путь кремнистый
давно прорезал небеса,
туда вползают альпинисты,
вниз осыпая голоса.
Там в каждой туче – запах гари,
Там, дольний отрясая прах,
Рефрижератор закемарил,
Шофёр привстал на стременах…
И где пустыня внемлет богу,
Поправ ногою тормоза,
Он скалит фары на дорогу,
как в зубы взятые глаза.

Приезжала к нам из Кишинёва молдавская поэтесса Леонида Лари. Её стихи были таинственными, мистическими, полными музыки. Она подарила мне свою книжку и книжку Ирине Знаменской. Ирине она сделала надпись, где называла её «столБом русской поэзии»! Я надеюсь, что она имела в виду «столП».

Юкка Маллинен был удивительный человек. Выросший в финской деревне, он со страшной силой полюбил поэзию авангарда и модерна. Его послали на стажировку в Москву, где он подружился со всеми метаметафористами. Дружбе особенно способствовало то, что у него была стипендия в валюте и он мог покупать в «Берёзке» алкоголь и сигареты. А какой же русский поэт не любит сигареты «Кэмел» или виски «Белая лошадь»!

В тяжёлое для питерских поэтов время перестройки он приглашал их подкормиться в Финляндию. Я был у него в Хельсинки, где он жил один в типичной богемной квартире – с кучей тараканов, ржавой раковиной и жирной газовой плитой. Но зато перевёл Бродского на финский язык!

Мы следили за тем, что пишут питерские поэты – Виктор Кривулин, Лена Игнатова, Елена Шварц – и московские метаметафористы – Алексей Парщиков, Александр Ерёменко, Иван Жданов…

Александр Ерёменко приехал из Москвы к нам в гости зимой, в меховом полушубке. Когда кончился портвейн, он встал и вышел из комнаты на улицу. Вернулся через 40 минут в матросском бушлате и принёс семь бутылок портвейна. Как это было – не знаю до сих пор!

Бывали у нас и итальянские красавицы-славистки, и американский специалист по Мандельштаму…

Кстати, с одним таким специалистом произошла забавная история: органы подослали к нему агента, зная, что он гей. Началась любовь, которую органы тщательно фиксировали на фотоплёнку. Через неделю его пригласили в Большой дом и сказали, что если он не будет на них работать, то они опубликуют снимки. Он посмотрел снимки, они ему очень понравились, и он попросил подарить их ему, чтобы он мог показать друзьям и знакомым…

Политика

Конечно, много говорилось о политике. Наши пятницы были днями обмена самиздатом и тамиздатом, сообщениями о передачах по «Голосу Америки», «Свободе», «Немецкой волне». Книги и выступления Солженицына и Сахарова, материалы МХГ (Московской Хельсинкской группы), «Хроники текущих событий», «Континент» и «22»… Когда появился в самиздате «Архипелаг ГУЛАГ» – это было огромным событием, очень сильно укрепившим нас в ненависти к коммунизму.

В общей сложности в нашей общей «библиотеке» имелось более 100 экземпляров различной «запрещёнки». Часть из них была изъята у меня доблестными органами во время обыска в июле 82 года, но остальные сохранились, так как были на руках.

Джаз

Сергей Мелещенко читал нам лекции о джазе, записывая предварительно музыкальные иллюстрации на магнитофон. Так мы познакомились с джазовым композитором Джерри Маллиганом, пианистами Оскаром Питерсеном и Телониусом Монком, альт-саксофонистом «Кеннонболлом» Эддерли, трубачами Майлсом Дэвисом и Диззи Гиллеспи, саксофонистом Стеном Гетцем. Я уж не говорю о всенародно любимых джазовых артистах, таких как Элла Фицджеральд и Луи Армстронг.

Из тех времён я вынес любовь к cool-джаз в лице Jazz Modern Quartet.

Сергей отличался остроумием и неожиданными реакциями. В день рождения Ленина он пришёл с очередной лекцией и сказал, что сегодня день рождения великого человека. На наше недоумение он пояснил, что имел в виду… джазового контрабасиста Чарлза Мингуса!

О нашем общем друге Левине, имевшем большой успех у женщин, он написал четверостишие:

С шахиней Сорейя Пехле́ви
ещё, возможно, не жил Левин,
но вам осмелюсь доложить,
коль Левин жив – он будет жить!»

Барды

Я взял на себя бардовскую песню. Мы все любили Высоцкого, Окуджаву, Галича и других замечательных авторов песен. У меня была большая коллекция «магнитиздата», и мы переписывали плёнки друг у друга. Кое-что я брал у известного собирателя Иосифа Марковича. Он работал в радиорубке на Пискарёвском мемориальном блокадном кладбище и мог там перезаписывать плёнки на хорошей аппаратуре. И вот в обеденные перерывы на работе (а я работал во ВНИИ телевидения на площади Мужества) я ездил к нему меняться записями. И меня очень уважали сотрудники, потому что я честно говорил им, что в обед опять еду на блокадное кладбище!

Он, правда, был немного всеядный, записывал всё подряд и однажды позвонил по телефону и зловещим шёпотом сообщил, что у него появилась очень редкая запись «звуков полового акта в Южной Америке»!

Зато у него нашлась оригинальная плёнка с романсами Валерия Агафонова, которого я слышал в юности и очень любил.

Однажды в нашей компании был Александр Башлачёв, который играл на гитаре и пел свои песни. На руке у него был браслет с колокольчиками, которые звенели в такт музыке. Он был каким-то пронзительным человеком, мне по ассоциации вспомнилось определение «про2клятые поэты» из истории французской поэзии.

Итак, я готовил музыкальные иллюстрации к своим выступлениям на темы бардовской песни, выбирая самые созвучные для нашей компании, то есть наиболее диссидентские.

В этом отношении самыми сильными были тексты Галича и Кима. Ставшие, увы, снова актуальными сегодня.

Из «Петербургского романса» Галича:

И всё так же, не проще,
Век наш пробует нас —
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь,
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!

Или из «Адвокатского вальса» Юлия Кима:

Судье заодно с прокурором
Плевать на детальный разбор —
Им лишь бы прикрыть разговором
Готовый уже приговор…

На стене в кухне у меня висела стандартная радиокоробка. Я провёл к ней провода от магнитофона из большой комнаты и поставил переключатель. Так что можно было при желании слушать официальное радио, а можно – бардовские песни с магнитофона.

И вот мы сидим с друзьями на кухне, немного выпиваем, философствуем… И я незаметно переключил радио на магнитофон, а на нём поставил песню Галича. Что-то вроде:

…Кум докушал огурец
И докончил с мукою:
Оказался наш отец
Не отцом, а сукою…

Друзья сначала не обращали внимания, а потом вдруг прислушались и обалдели: «По официальному радио Галича передают! Может, революция случилась, а мы тут сидим и ничего не знаем! Надо на улицу бежать!»

Когда я признался, они меня чуть не убили…

Перестройка

С перестройкой резко возросло количество возможных мест для встречи вне дома. Свадьбы, поминки, юбилеи стало возможно проводить в не слишком дорогих и достаточно цивилизованных кафе. Молодёжь оценила «Макдоналдсы» и «Бургеркинги», люди постарше – «Теремки», «Кофе-хаусы» и всякие «Шоколадницы».

После бассейна утром по субботам мы обычно заходили посидеть и поболтать в китайское кафе на углу Елецкой улицы. Там можно было съесть острый супчик из древесных грибов шиитаки, плошку риса и выпить чайник зелёного чая. И всё это очень бюджетненько…

И всё-таки нет ничего уютнее встречи дома, если не заморачиваться с деликатесами, а посидеть с дорогими друзьями за стаканчиком красного сухого вина с ломтиком сыра и салатом из помидоров с огурцами!

Общеукрепляющая…

После блокады и войны, когда мне исполнилось 7 лет, я не мог пробежать даже ста метров. Синели губы, задыхался. Сказывался приобретённый порок сердца.

Мама даже не пустила меня в первый класс школы – почти еженедельные ангины.

Потом мне вырезали гланды, я пошёл во второй класс, но был освобождён от физкультуры и уколов.

По поводу второго мне дико завидовали одноклассники.

Но в глубине души жила страстная мечта стать таким же здоровым, как другие, – бегать, бороться, пинать мячик (точнее, консервную банку, настоящий кирзовый мячик со шнуровкой появился много позже).

Кстати, если такой мячик прилетал шнуровкой прямо в лоб, мало не казалось. Был тогда знаменитый английский футболист, кажется, это был сэр Бобби Мур, про которого его напарник сказал: «Он был очень деликатный, четыре раза навешивал с углового мне на голову и все четыре раза бил так, чтобы мяч приходился на голову не шнуровкой!»

И ещё я прочёл книжку «Паспорт чемпиона» – про юного спортсмена, который получил звание мастера спорта одновременно с паспортом.

Это меня потрясло до глубины души, и я мечтал стать крепким, ловким и быстрым!

Я пришёл в районную легкоатлетическую секцию, объяснил тренеру свои проблемы, и он взял меня заниматься! Осторожно, аккуратно, но регулярно.

Я стал крепнуть, порок потихонечку компенсировался, и классу к 7-му я уже мог ходить на уроки физкультуры и бегать во дворе с мальчишками.

Кстати, была такая популярная игра – пятнашки, так вот высший смак был в том, чтобы не убегать, а уворачиваться на близком расстоянии, это называлось «мотаться». – резко останавливаться, уходить в сторону, делать пируэты (так, наверное, работают матадоры, думаю я сейчас).

И однажды, в будущем, мне это пригодилось, когда я убегал от милиционеров, петляя между арок Гостиного двора. Я бежал прямо на колонну, а перед ней резко сворачивал, милиционер не успевал и вреза2лся (правда, в конце они меня поймали всё-таки…)

И ещё играли в вышибалу – когда двое водил броском мяча должны были попасть в игроков, находящихся между ними. Они могли и просто перекидывать мяч друг другу, пытаясь застать игроков врасплох. Если мяч попадал в игрока, то игрок считался выбитым. В конце оставался один, он должен был пробе2гать десять кругов и не быть выбитым. Тогда все выбитые возвращались в строй, а если не получалось, то ты сам (последний) становился водилой.

Это развило скорость реакции и умение уворачиваться, что потом тоже пригодилось – в настольном теннисе, в гандболе, баскетболе, в регби (в игру, похожую на регби, мы играли на пляже в Солнечном по своим, особым правилам).

Наконец, я удостоился попасть в сборную школы по городкам. В «рюхи» мы играли каждое лето с сестрёнкой Любой (моим близнецом) и друзьями-ровесниками – Ромуальдом Вильданом (Ромка), Володей Щёголевым (Лёдик) и Рудольфом Болдиным (Рудик).

Рюхи и биты нам сделал отец из деревянных обрезков. Они, конечно, были кривоваты, но мы отчаянно рубились в них ежедневно до темноты.

Прекрасно помню и «паровозик», и «пушку», и «бабушку в окошке», и «письмо», выложенное их пяти рюх – четыре по углам и пятая посередине. Её надо было выбить первой, не задев другие.

Так что школа у меня была, хотя спервоначалу было странно брать в руки идеально круглые биты с окованной железом рукояткой и переучиваться с кистевого замаха на плечевой.

Но получалось неплохо, и команда нашей школы побеждала даже и на районных соревнованиях.

А потом пришло время волейбола и баскетбола, которые затмили всё остальное.

В каждом классе нашей мужской школы была своя команда (как и в женской), и мы отчаянно рубились друг с другом.

В нашем спортивном зале с одной стороны стоял щит с кольцом, а с другой стороны – круглая печка, над которой было небольшое пространство перед потолком. Закинуть туда мяч было довольно сложно! Поэтому каждые десять минут мы менялись сторонами.

Лучшие игроки классов попадали в сборную школы. А сборные играли на первенство района (РОНО). На таких матчах бывала масса болельщиков и болельщиц и, наверное, начинались первые влюблённости. Помню, как мои юношеские взоры притягивала Нина Малей, капитан сборной школы, в которой играла моя сестра.

Победители районов разыгрывали первенство города (Гороно).

В Таврическом саду, рядом с домом, мы проводили всё свободное от школы и уроков время, гоняя мячи в любую подходящую игру – от вышибалы до баскетбола!

А летом на даче в Солнечном, на волейбольной площадке около Дома отдыха «Взморье», бывали замечательные сражения, в которых принимали участие и взрослые, и подростки, и мальчики, и девочки. Звездой волейбола там был Феликс Рекстин. В очках, прижатых к голове резинкой, он неожиданно взмывал с третьего номера над сеткой и резким крюком забивал мяч на половину противника!

Новообретённая игра «пинг-понг» входила в моду, и мы с сестрой поддались этому увлечению. Начались соревнования по настольному теннису, как эта игра теперь называлась. Люба и я выступали за свои школы на районных и городских соревнованиях, получили спортивные разряды.

Кстати, спортивные разряды тогда высоко ценились. Круглые, довольно большие металлические значки зелёного цвета (третий разряд), синего (второй разряд) и красного (первый) украшали одежду.

Помню, мы с мальчишками класса были в театре и навстречу нам по лестнице поднималась девушка в шёлковой блузе, к которой был привинчен значок. «Смотри, первый!» – восхищённо воскликнул мой дружок Ричка Дунин. Девушка услышала, и это ей было явно приятно.

Если человек имел несколько разрядов по разным видам спорта, то его пиджак мог украшать целый разноцветный иконостас, как у позднего Брежнева…

В общем, к институту мы с сестрой подошли уже спортивно подготовленные, с юношескими разрядами по разным видам спорта – от настольного тенниса до волейбола.

Между прочим, Люба играла в волейбол так хорошо, что её взяли в команду ленинградского Спортклуба армии (СКА)!

В общем, спорт был доступен любому желающему и очень популярен! Были и обычные спортшколы, и даже школы олимпийского резерва, куда брали наиболее способных.

До сих пор помню Зимний стадион, соревнования по лёгкой атлетике, запах беговых дорожек, прыжки в высоту и длину, шест, ядро, копьё, и особую атмосферу праздника с его духом состязательности и «боления» за своих!

В Политехническом институте, Политехе, где мы учились с сестрой, тоже была масса спортивных секций – от штанги до настольного тенниса. И тоже – межфакультетские соревнования, первенство Политеха, потом первенство города среди студенческих команд, приз «Буревестника», сдача норм по лыжам, бегу, плаванию, наконец, летние спортивные лагеря – сначала в Карелии, а потом в Крыму, в Ново-Михайловке, под Туапсе.

Всесоюзная спартакиада в Киеве, первые романы (естественно, со спортсменками), щемящее от счастья лето в спортивном лагере на берегу моря – с молодыми и красивыми ребятами и девчонками, с вечерними танцами на турбазе, с лёгким сухим винцом, закупаемым у местных виноделов!

Путёвки в спортлагерь стоили очень дёшево (доплачивал профком), жили в палатках практически на берегу моря. А для игроков сборных это было вообще бесплатно!

Правда, помню, что всё время хотелось есть и народ при раздаче еды ухитрялся положить в одну миску и первое, и второе, пока его было много. А некоторые выливали туда и пол-литровую кружку какао!

Сестра и я играли за сборные команды института по волейболу, остальные виды спорта отошли на задний план.

Во время студенческого первенства игры проводились в спортивных залах разных вузов. Болельщиков было невиданное количество, энтузиазм был неслыханный! Иногда, приметив какого-нибудь симпатичного игрока из команды гостей, барышни приглашали его остаться на ночь у них в общежитии…

Потом появился гандбол, и многие наши волейболисты и баскетболисты решили попробовать себя в новой игре.

Помню, как со сборной Политеха ездили в Одессу на соревнования. Жили в гостинице прямо на Дерибасовской, покупали лёгкое сухое вино в автоматах и заливали его в чайник, чтобы потом, сидя в душную южную ночь на балконе гостиницы, неторопливо попивать его из горлышка. С тренером Поляковым, опаздывая на катер в Николаев, проехали на «колбасе» троллейбуса всю главную улицу Одессы. Подбежали к катеру и хотели, всех растолкав, прыгать уже на борт, когда нам объяснили, что отплытие задерживается на час…

Но я играл в первоначальную версию гандбола, 11 на 11, очень скоро он трансформировался в 7 на 7, и я вернулся к волейболу.

После института меня пригласили в команду мастеров «Спартак» (потом она стала называться «Автомобилист»), но, сходив туда на тренировку пару раз, я увидел, что это уже профессиональный спорт. А я всё-таки хотел заниматься наукой, точнее, инженерным делом.

И я оказался во ВНИИ телевидения, где была неплохая волейбольная команда «Экран». Директор ВНИИ Игорь Росселевич уважал волейбол и плавание. Ради пловцов он построил специальный бассейн как бы для испытаний подводной телевизионной аппаратуры. В стены бассейна были вделаны иллюминаторы, через которые можно было смотреть внутрь бассейна и налаживать работу передающих телевизионных камер. Я там как-то работал, когда в гости к директору бассейна пришли две его подруги и, не зная про окна, разделись догола и плавали как две нимфы. Вся наша лаборатория бросила паяльники и осциллографы и расплющила носы о стёкла иллюминаторов!

Затея с бассейном была удачной, и с помощью тренера Кошкина команда пловцов «Экрана» стала одной из ведущих в стране. Особенно она прославилась, когда её выпускник Сальников стал олимпийским чемпионом.

Наша волейбольная команда была довольно сильной, мы шли сразу за командами мастеров «Автомобилист» и «Динамо», и в моей коллекции есть две бронзовые медали, полученные в первенстве Ленинграда. Кстати, с перерывом в 11 лет, что говорит о спортивном долголетии.

Ездили на кубок Севера в Воркуту, на приз «Большой химии» в Новомосковск, в Магнитогорск, Вильнюс, Таллин и другие города Союза. Так как ездили мы от ВНИИT, то это оформлялось как командировки.

На сборах в Новомосковске мы жили с женской сборной России по гандболу, и они учили нас танцевать твист и зажёвывать водку краешком газетной бумаги, чтобы адсорбировать запах алкоголя…

В Волгограде мы рассказывался официанткам в ресторане, что приехали из Ленинграда, где после блокады никак не можем отъесться (по крайней мере, Толя Бухаров и я действительно пережили блокаду), и они приносили нам сэкономленные шницели, которые мы честно делили на всех.

Там же нас задержала милиция перед отлётом домой, потому что местная девушка сообщила, что её изнасиловал какой-то волейболист. Правда, по её описанию, приметой насильника было отсутствие пальцев на одной руке. После этого обвинения в адрес волейболистов оказались неубедительными!

К нам в команду иногда приходили знаменитые в бывшем игроки, например Геннадий Гайковой, когда-то входивший в символическую сборную мира. Помню, мы жили на сборах в ЦПКиО и он жалобно говорил: «Разве это пас? Вот в Париже на первенстве мира мне давали пас!»

А вообще его судьба, как и многих великих в прошлом советских спортсменов, была печальна. Не получив высшего образования и не окончив даже, как многие, двухгодичную школу тренеров, они не имели никакой специальности. Работали физруками в пионерлагерях, спивались, рано погибали…

Будучи формально любителями, а в реальности профессионалами, они, пока выступали в большом спорте, были оформлены на заводах, в воинских частях и тому подобное, а потом становились никому не нужными и не имели накопленных сбережений.

Конечно, есть много примеров, когда бывшие спортсмены преуспевали в других областях, но для этого нужно было очень много времени уделять своей профессии (наука, инженерное дело, преподавание), что требовало исключительных усилий, или посвящать спорту только часть своего времени (альпинизм). Но никому из них и не снились те гонорары, которые получают сейчас выдающиеся профессиональные спортсмены – от теннисисток типа Марии Шараповой до футболистов сборной России, пьющих после поражения шампанское по несколько тысяч евро за бутылку.

Правда, есть и курьёзные случаи, когда знаменитой прыгунье с шестом Исинбаевой, не поехавшей на Олимпиаду из-за отказа на право участия российской сборной (из-за проблем с допингом) в олимпийских соревнованиях, заплатили 4 миллиона рублей, как если бы она на них выиграла!

В общем и целом, раньше было проще и дешевле молодым ребятам заниматься спортом на довольно хорошем уровне, особенно если учесть, что советская власть выдавала их за любителей на международных соревнованиях. С другой стороны, спорт не давал им возможности накопить средства на старость, иметь очень высокий уровень жизни, обеспечить себя и детей.

Сейчас спорт может быть довольно дорогим удовольствием (снаряжение, тренеры, частные спортивные школы), но талант и трудолюбие могут вознести спортсмена на очень большие высоты – как в смысле славы, так и в финансовом отношении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.