Андрей Морозов
Шаман

О книге

Автор запланировал написать серию из нескольких научно-фантастических книг, объединённых единой сюжетной линией. Название этой серии книг – «Трансформатор». В книгах этой серии будет описана масштабная вселенская история, взявшая своё начало 150 миллионов лет назад и которая закончится спустя один миллиард лет в будущем.

Сюжет «Трансформатора» завязан вокруг «Теории Вакуума» – гипотезе о нефизическом устройстве нашей Вселенной в частности и нашей Реальности вообще. Теория Вакуума, с нуля разработанная автором, спорна и поэтому не претендует на истину в конечной инстанции, тем не менее в своих фундаментальных предположениях она ни в чём не противоречит той картине Вселенной, которую рассматривает современная наука. Более того, она способна объяснить «необъяснимые» сегодня вещи, например такие, как существование человеческих сверхспособностей (ясновидение, гипноз, телекинез, целительство), о существовании которых и автор и многие другие люди имеют опытное подтверждение.

«Шаман» – первая книга серии. В ней описана научно-фантастическая история, произошедшая на Земле в 1908-м году. Несмотря на то, что сюжет книги выдуман, он глубоко связан с настоящей историей, произошедшей в начале 20-го века.

В книге «Шаман» описываются некоторые реальные исторические личности с их настоящими именами, судьбами и характерами, при этом никакого отношения к изложенной в книге истории они не имели. Все совпадения случайны.

В книге описана тяжёлая политическая, экономическая, социальная атмосфера Российской империи начала 20-го века, которая существовала объективно.

Автор относится с уважением к разным точкам зрения (научным, философским, историческим, нравственным), при этом имеет право на своё мнение. Свои субъективные суждения он не хочет никому навязывать, по умолчанию подразумевая их спорными.

В тексте книги используются сноски, призванные для облегчения его восприятия читателем. Исторические особенности 1908-го года, равно как и особенности сюжетные нуждаются в раскрытии или уточнении смысла некоторых слов, названий, терминов.

Пролог

16 апреля 1908 года

Среда

10 часов 50 минут

Санкт-Петербург

Набережная реки Фонтанки, 57

Министерство внутренних дел

Невысокий плотный человек сорока четырёх лет неторопливо прохаживался по приёмной министра. Здесь он был один. Пользуясь отсутствием посторонних взглядов, он время от времени поправлял на своём начищенном тёмно-зелёном сюртуке ордена и медали, пробегал пальцами по ряду застёгнутых пуговиц, смахивал с широких брюк невидимые пылинки. Такой высокий приём был для него редкостью, поэтому он стремился выглядеть безупречно.

За высокой дверью раздавались голоса нескольких людей. Разобрать конкретные слова и фразы было невозможно, только эмоциональный тон, которыми они произносились. Несколько голосов смиренно бубнили, а один, явно властный и чем-то рассерженный, выдавал громкие тирады, после которых всякий раз наступали пауза, полная тишина.

Так продолжалось минут десять. Наконец за дверью раздался приближающийся стук многочисленных каблуков. Она широко распахнулась, и в приёмную быстрым, едва ли не галопным шагом вырвались четверо офицеров жандармерии¹. По взмыленным напуганным лицам было видно, что за дверью им была устроена сильная эмоциональная выволочка. Увидев перед собой посетителя приёмной, на мундире которого располагались петлицы коллежского советника², они один за другим сбавили шаг, растерянные его присутствием.

– Здравия желаю, – холодно поздоровался пожилой подполковник.

Мужчина кивнул головой и сделал шаг в сторону, освобождая проход.

Жандармы торопливым шагом вырвались в коридор, и скоро удаляющиеся постукивания их каблуков стихли.

Из кабинета вышел идеально одетый офицер щёгольного вида. Вытянувшись по строевой стойке, он громким голосом сообщил что министр уже в ожидании приёма.

Мужчина в последний раз пробежал пальцами по наградам и пуговицам и, собравшись с мыслями, прошагал в залитый утренним светом большой кабинет, обставленный богатой мебелью.

У высокого окна, притушенного тонкими тюлями, спиной к нему стоял хорошо знакомый ему человек среднего роста, что-то рассматривающий на улице.

– Ваше высокопревосходительство, начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга коллежский советник Филиппов в вашем распоряжении! – громко поприветствовал посетитель хозяина кабинета.

Столыпин развернулся на каблуках, открыв взору свою стать государственного лица высокого чина и привилегий, и указал рукой на ближайшее к окну позолоченное кресло:

– Присаживайтесь, Владимир Гаврилович, располагайтесь как вам будет удобно, – улыбнувшись сказал он.

Тронутый любезностью министра (после продолжительного гневного разговора с офицерами жандармерии тот мгновенно привёл свои чувства в порядок), Филиппов неуверенно прошагал к предложенному креслу. Но присесть в него не посмел. Он вытянулся по стойке, смущённо рассматривая человека, который вызывал у него симпатию.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, у меня с вами доверительный разговор будет. – Столыпин первым присел в кресло напротив, закинув ногу на ногу, внимательно рассматривая главного сыщика Петербурга.

Филиппов сел на краешек кресла, не смея расположиться в нём вольнее, и обратился во внимание. За его спиной щёлкнули закрывшиеся двери – адъютант министра отсёк звуковое пространство кабинета от всего остального мира.

– Империя задыхается, – тихо произнёс Столыпин, напоминая о том эмоциональном урагане, который творился здесь минутами ранее. – Террористы сеют хаос и смуту по всей стране. Список убитых государственных служащих продолжает пополняться, и конца-края этому безумству не видно. Народ, подстрекаемый революционерами, продолжает волнения. Повсюду всё ещё очень тяжёлая обстановка.

Филиппов кивнул головой. Он прекрасно знал, что вокруг творится, и понимал всю тяжесть груза, который министр на себе несёт. Но он чувствовал, что тот вызвал его сюда не за этим.

– Вчера, в последний день Пасхи, я был на приёме у Государя. О многом разговаривали, в том числе с глазу на глаз, – Столыпин доверительно прищурился. – Он обратился ко мне с очень необычной просьбой. Для её осуществления я нуждаюсь в вашей помощи.

Филиппов непроизвольно подался вперёд, внимательно слушая слова исключительно важного собеседника.

– Бывший иркутский губернатор, Иван Петрович Моллериус, в ноябре прошлого года вынужденно покинувший Иркутскую губернию и сейчас проживающий здесь – в Санкт-Петербурге, – написал Государю письмо весьма странного содержания. Вот оно, – Столыпин извлёк из внутреннего кармана сюртука вчетверо сложенный лист бумаги, протянул его Филиппову. Привстав с кресла, тот взял его. – Прочтёте позже, внимательно.

Убирая письмо в карман сюртука, Филиппов своим цепким взглядом успел заметить дату, проставленную в углу: «7 марта 1908-го года»; то есть оно было написано пять недель назад.

– Суть письма я изложу на словах, – продолжил Столыпин. – Иван Петрович долгое время прожил в Иркутске и в целом знает губернию как свои пять пальцев. В том числе он знаком со слухами, которые по ней гуляют. Вот что он сообщил Государю в своём письме и мне на словах при личной с ним встрече.

На протяжении многих лет по губернии ходят слухи, что в районе реки Подкаменная Тунгуска, протекающей в тысяче вёрстах³ севернее Иркутска, жители деревень регулярно наблюдают в небе странные летающие тела. Этот термин – «Странные летающие тела» – я предлагаю употреблять в виде аббревиатуры СЛТ, которая нужна для конспирации, потому что об этой истории посторонним людям знать ничего не следует.

Филиппов, заинтригованный словами министра, кивнул головой.

– СЛТ, со слов очевидцев – это непонятные светящиеся объекты, летающие по небу с разными скоростями и направлениями, чаще всего заметные днём, реже вечером и ночью. Обычно наблюдатели замечают одиночные СЛТ, пару раз в неделю, но иногда они прилетают во множестве – до десятка за раз. По форме это шары или вытянутые эллипсоиды. Чаще всего они излучают белый свет, но иногда светятся всеми цветами радуги: красным, оранжевым, жёлтым, зелёным, синим. Летают они, как правило, очень высоко, выше любых облаков, порой с очень высокими скоростями: от горизонта до горизонта они проходят небесный свод за считанные секунды. Во всяком случае, так говорят очевидцы…

– Показания которых надо делить на десять, – осмелился вставить Филиппов.

– Совершенно верно, Владимир Гаврилович, – задумчиво согласился Столыпин. – Штука вся в том, что даже если поделить на сотню, мы не сможем приблизиться к скоростям аэропланов – технического изобретения последнего времени – и уж тем более к скоростям дирижаблей. Если слухи имеют под собой основание, то мы имеем дело с совершенно непонятными летающими объектами, сотворёнными загадочными силами.

– Или же имеющими природное происхождение: какие-то необычные проявления солнца или луны.

– Иван Петрович тоже допускает подобное. Ранее он не решался доложить Государю об этих слухах: он считал их чертовщиной, выдуманной суеверными невежественными людьми. Но осенью прошлого года он получил подтверждение от хорошо знакомого ему человека: ангарского купца, заслуживающего доверия. То есть якобы СЛТ действительно существуют и не являются чьим-либо вымыслом.

Может быть, природа СЛТ предельно банальна: какие-то солнечные или лунные блики в верхних слоях атмосферы. А может быть, и что-то более серьёзное, материальное, представляющее опасность.

Сам Иван Петрович эти летающие шары никогда не видел. Никто из знакомых ему людей, которым он доверял, не видели их тоже. Вот только один знакомый ему купец твёрдо заявляет, что лично знает мужиков, наблюдавших их неоднократно собственными глазами. Мужики эти – так называемые «тунгусники»: торговцы пушниной, добываемой на берегах реки Подкаменной Тунгуски.

Столыпин тихо откашлялся и наклонился вперёд, сокращая звуковое пространство до минимума. Филиппов подался встречно ещё больше. Кресло под ним заскрипело, уже едва удерживая на своём краешке его грузное тело.

– Первоначально Государь посчитал эти слухи ерундой. Сами рассудите, как ему сейчас – в тревожное смутное время, когда империя тлеет огнём революционных волнений – до каких-то там небылиц, текущих из дикой тайги в уши доверчивых людей. Но вы же знаете этого поганого беса Гришку Распутина – мерзкого деревенского колдуна при семье Государя! – Столыпин брезгливо поморщился, словно в его лицо дунул ветерок зловоний. От вида гримасы Филиппов побледнел: министр в своём презрении выглядел страшно. – Этот бес очаровал Государя, имеет на него сильное гипнотическое воздействие и, к великому несчастью, суёт свой нос во все его дела!

Тринадцатого марта, месяц назад, я был прежде на приёме у Государя в Царском Селе. В конце встречи, когда все важные вопросы по государственным делам были обсуждены в полной мере, он при разговоре со мной с глазу на глаз коротко поведал о письме Моллериуса. Тогда он относился к нему с иронией: глупая небылица ангарских купцов, того не более.

К несчастью, Гришка позже ознакомился с письмом – Государь сам предложил ему прочесть его, ожидая совета. Гришка своевольно встречался с Моллериусом, разговаривал с ним и всей этой историей заинтересовался. В итоге колдуну удалось убедить Государя в том, что таёжные слухи требуют тщательного расследования.

И уже вчера Государь разговаривал со мной об этом письме без улыбки. Он потребовал от меня без промедления разобраться.

Больше не в силах сидеть после сильного эмоционального всплеска, Столыпин поднялся на ноги, требовательным взмахом руки повелевая Филиппову продолжать располагаться в кресле, и неторопливо, явно сдерживая себя от скорого шага, начал прохаживаться по кабинету взад-вперёд, сцепив за спиной руки.

– Владимир Гаврилович, вы опытный сыщик, благородный человек, и мне больше некому доверить это непростое неясное дело. Я не могу послать в Иркутск какого-нибудь болвана, который выпьет там всю местную водку и вернётся ко мне с красными пропитыми глазами, неся всякую ахинею. Я знаю, что у вас есть хорошие кадры, способные в загадке СЛТ разобраться.

Государь потребовал от меня провести тщательное расследование – Гришка его убедил в этом. Вот поэтому я нуждаюсь в вашей помощи.

– Я сделаю всё возможное, – сказал Филиппов. – Позвольте мне, Ваше высокопревосходительство, предположить вслух смелую версию: а не могут ли СЛТ являться новейшими летательными аппаратами японцев? Что, если они занимаются разведкой наших территорий?

Столыпин остановился напротив Филиппова и принялся его внимательно рассматривать. Его глаза начали колоться требовательностью.

– Теоретически ими может быть всё что угодно: в диапазоне от бреда таёжных сплетников до космических кораблей марсиан. Нам надо не гадать – нам надо выяснить.

Филиппов поднялся с кресла, больше не в силах сидеть перед этим человеком: министром внутренних дел, председателем Совета министров, высшим должностным лицом государства, правой рукой царя.

– Владимир Гаврилович, попрошу вас о следующем.

Первое. О содержании нашего разговора никому ни слова. Знать об этом расследовании должны только семь человек: Государь, я, вы, Моллериус, Гришка Распутин – куда уж без него, – начальник московского сыска Аркадий Францевич Кошко и отобранный вами обоими ответственный сыщик, который его непосредственно произведёт.

– Кошко? – Филиппов посмел вслух удивиться, услышав фамилию своего бывшего помощника, два месяца назад переведённого служить в Москву.

– Да, я намерен его к этому делу подключить. – Столыпин коротко взмахнул рукой, пресекая сомнения. – Он опытный сыщик, вами в том числе высоко нахваливаемый, поэтому его взгляд на данную историю видится мне не лишним. Я вызвал его сюда, изначально планируя обсудить это дело с вами обоими. Но Государь, узнав о его прибытии в Петербург, сегодня вызвал его к себе, в Царское Село, выслушать доклад по московскому сыску. Аркадий Францевич связался со мной по телефону и пообещал явиться ко мне завтра. Я думаю, что ваше, Владимир Гаврилович, присутствие здесь при Кошко будет не лишним, поэтому попрошу вас прийти ко мне завтра повторно, ровно в десять. Мне очень хотелось бы, чтобы вы провели это расследование сообща. Ни в коем случае не сомневаясь в вашей, Владимир Гаврилович, квалификации, позволю себе вам напомнить, что два высококлассных специалиста способны сработать по делу намного эффективнее, чем один.

Филиппов утвердительно кивнул головой.

– Напоминаю вам, что в деле о СЛТ требуется полная секретность. Если эти светящиеся шары окажутся мифом, разнесённым по кабакам Иркутской губернии пьяными суеверными купцами, Государь предстанет в глазах публики в невыгодном свете, чего нам требуется избежать.

Второе. Вместе с Кошко вы приступите к расследованию немедленно. Любые документы, деньги, полномочия я вам передам. Нынешнего иркутского губернатора я извещу телеграммой, что к нему поедет моё доверенное лицо, которому следует оказать всяческую помощь. В дело о СЛТ он посвящён не будет.

Третье, самое важное. Вдвоём с Кошко подыщите в Петербурге или в Москве самого толкового сыщика, ответственного и дисциплинированного, который расследование по СЛТ произведёт. Учтите, что ему придётся идти в глухую тайгу, поэтому им должен быть молодой, физически крепкий, выносливый человек.

Государь потребовал от меня доклада по СЛТ к первому сентября текущего года, то есть у нас есть четыре с половиной месяца. Я думаю, что этого времени более чем достаточно, чтобы собрать все полные сведения.

По документам, командировочным деньгам, какой-либо помощи представьте мне конкретику уже завтра.

– Ваше высокопревосходительство, я сделаю всё от себя зависящее, – твёрдым голосом сказал Филиппов.

Столыпин улыбнулся:

– Владимир Гаврилович, только не переусердствуйте. Прошу вас не как начальник, а по-человечески, по совести: проведите расследование максимально скрытно. Никто из посторонних не должен о нём узнать. Нам не нужна волна публичных обсуждений. Сегодня страна в таком сложном состоянии, когда мы не имеем права на ошибки.

Вы свободны, Владимир Гаврилович.

Филиппов щёлкнул каблуками, развернулся и торопливым шагом покинул кабинет.

Не задерживаясь в приёмной, он выбежал в коридор и скорым шагом устремился по нему. Полицейские при виде коллежского советника, мчащегося с горящими хищным огнём глазами, немедленно расступались в стороны, освобождая широкий путь грозе петербуржских уголовников.

Как бы он хотел провести это расследование сам! На бескрайних просторах дикой первобытной тайги! Никаких террористов, убийц, грабителей, уличных хулиганов, трактирных осведомителей! Только ты и доверенное тебе уникальное дело!

Но кто отпустит главу столичной сыскной полиции одного в тайгу? Тем более сейчас, когда город задыхается от уголовно-революционных преступлений?

Да и в сорок четыре года бродить по Сибири тучному, привыкшему к кабинетной работе организму уже тяжеловато. Это дело для молодого дерзкого сыщика, полного телесного здоровья и подвижного ума, не отравленного пылью архивных бумаг.

Часть первая «Путь в тайгу»

Глава 1

18 апреля 1908 года

Пятница

4 часа 10 минут

Санкт-Петербург

Набережная Обводного канала

Молодой высокий парень Пётр Суворов, сыщик уголовной полиции, насквозь продрогший от моросящего ледяного дождя, наконец добрёл до своего дома по погружённой в ночной мрак набережной.

Одинокий тусклый газовый фонарь, маяком зовущий в тёплую квартиру на пятом этаже доходного дома, живительной точкой света пробивался сквозь сырую тьму. Возле него неподвижно стояла скучающая лошадь, запряжённая в чёрную карету. Тишина.

На всякий случай сжав рукоять своего самовзводного револьвера Нагана, расположенного в самодельной кобуре под пальто за спиной, Пётр принял решение тихо проскользнуть мимо кареты в парадный вход своего дома. Смертельно уставший, он не имел ни малейшего желания пересекаться с её обитателями, кем бы они ни являлись. Но когда он поравнялся с лошадью, дверца кареты со скрипом приоткрылась, и из-за неё высунулся амбал в полицейской шинели, с петлицами губернского секретаря⁴, вечно недовольную физиономию которого можно было узнать при любом освещении: Николай Елагин, сыщик уголовной полиции Петербурга.

– Что за лохмотья ты напялил? – строго спросил Елагин, поднося к лицу карманные часы. – И где ты в такой час шатаешься?! Я тебя с пяти вечера тут дожидаюсь, уже одиннадцать часов подряд!

Пётр отпустил рукоять револьвера, запахнул пальто и приблизился к карете.

– Что случилось? – спросил он.

– Батя⁵ ищет тебя по всему городу! Весь сыск на уши поднял! Где ты только шатаешься?! – гневно рявкнул Елагин, спрыгивая на мостовую.

– Работаю по убийству, – сухо ответил Пётр, начиная наполняться от хамского тона раздражением. Елагин служил в «летучем отряде» – подразделении сыска, созданном для обходов и облав, – поэтому своими вопросами лез не в своё дело: к расследованию убийств он отношения не имел.

– Достал ты меня! В третий раз караулю тебя здесь полночи! Когда мне спать теперь?! В десять опять на службу!

Истинная причина раздражительного отношения Елагина была понятна. После проведённых Петром нескольких успешных расследований его многие сыщики стали недолюбливать, посчитав выскочкой и карьеристом. Его эффективная деятельность сказалась на общем фоне, царящем в отделении: к сыщикам, привыкшим работать посредственно, начальник сыска Филиппов стал относиться строже и требовать больше. Многим из них это не понравилось, и они увидели в Петре проблему, которая встала им костью в горле.

Елагин, например (середнячок по оперативным меркам, но ввиду огромной физической силы очень способный в задержании преступников), в свои тридцать два года не смог получить от начальства столько похвал, сколько «спесивый сопляк», всего два года назад пришедший в сыск с улицы. Как человек не очень развитого критического мышления он даже не пытался ревность к заслугам Петра скрывать. Назвать его тупым было нельзя (такие при Филиппове не служили), но и гением сыска он не являлся.

– Так что случилось, Коля? – спросил Пётр, заставив себя перейти на примирительный тон – инструмент, который практически всегда эффективно работает.

Елагин вздохнул, поправил фуражку, оглядел его с головы до ног.

– Батя ищет тебя со вчерашнего дня. Рвёт и мечет. Велел найти и передать, чтобы ты в десять утра явился к нему в кабинет. Можешь прийти в гражданке, – он осмотрел рваное грязное пальто Петра, – только навряд ли в такой. Это всё.

– А что случилось?

– Я не знаю, – буркнул из-под усов Елагин, отвязывая от фонарного столба вожжи и забираясь на козлы. – Где ты нашёл эти лохмотья?! Я тебя в них еле узнал!

Не дожидаясь ответа, да и не особо желая его услышать, он хлестнул вожжами по скучающей лошади, и та, развернувшись, спотыкаясь, замёрзшая, пошла вдоль Обводного канала в сторону реки Екатерингофки. Очень скоро тёмный силуэт кареты слился с чернотой текущей ночи. Только стуки подков да скрип колёс ещё какое-то время из непроглядной тьмы доносились.

Пётр быстро зашёл в парадное, тихо прошмыгнул мимо похрапывающего швейцара и взбежал по ступеням лестницы на последний пятый этаж многоквартирного дома. Тихонько отперев дверь, он шагнул внутрь своего жилища.

Скинув с себя промокшее рваное пальто, за бесценок купленное на толкучке и используемое для конспирации, Пётр прошёл на кухню и поставил на разожжённый примус чайник с водой. Присев за стол, он протянул к пламени свои посиневшие от холода ладони и принялся терпеливо ждать, когда тепло через них разбежится по всему его продрогшему телу.

Ко сну уже не клонило: срочный вызов Филиппова его взволновал. Начальник прекрасно знал, что он работает по очень сложному делу – убийству купца на Московском шоссе, – и поэтому по пустякам вызывать бы не стал. Что такого могло случиться, чтобы тот поднял для его розыска весь сыск, было не понятно. Вроде бы нигде не накосячил, ответственно ведёт операцию по задержанию особо опасного преступника. Вероятно, случилось что-то неожиданное, экстраординарное. Но почему связанное именно с ним? Такое не могло не настораживать.

Услышав шум забурлившей воды, он выключил примус, налил часть кипятка в большую кружку с чайным листом, а остальную залил внутрь алюминиевой армейской фляги, со времён госпиталя использовавшейся им грелкой. Пройдя в спальню, он бросил флягу на кровать и шагнул к старому платяному шкафу, доставшемуся с арендованной квартирой, дверца которого опять самовольно открылась, угрожая начищенной одежде пылью. Внутри него в свете электрической лампочки сверкнул серебристыми искрами повешенный на вешалке мундирный сюртук, словно решив о себе напомнить. На тёмно-зелёном сукне располагались две медали: «Знак отличия военного ордена четвёртой степени», в народе называемый «Георгиевским крестом»⁶, вручённый два с половиной года назад за храбрость, проявленную в Мукденском сражении, и нагрудная серебряная медаль «За усердие», заслуженная годом позже за раскрытие убийства купца. Смахнув с чёрных бархатных петлиц пылинки, Пётр закрыл дверцу и шагнул к прикроватной тумбочке. Отхлебнув чай, он поставил на неё кружку и, потирая ладонью обожжённые свежим кипятком губы, повалился на кровать.

Петлицы на мундирном сюртуке были новыми, неделю как пришитыми. На них сверкали серебром по две звёздочки, символизирующих «губернского секретаря» – высший чин надзирателя сыскной полиции. В этот чин Петра по ходатайству петербуржского градоначальника⁷ возвёл своим указом царь за выдающееся расследование по «Делу Нойда». В прежнем чине «коллежский регистратор»⁸ он прослужил три четверти года вместо трёх положенных лет. Досрочное повышение в чине в министерстве внутренних дел было редкостью, но не исключением.

Вспомнив о горячей фляге, он уложил её на ноющее болью правое бедро и привязал полотенцем. После ледяного дождя вновь напомнила о себе былая военная рана. Тепло фляги обещало через полчаса её успокоить.

От дома до петербуржского сыскного отделения, в котором находился кабинет Филиппова, идти пешком минут сорок, поэтому у Петра оставалось четыре с половиной часа свободного времени. Можно было немного поспать, но разум оказался взбудоражен загадочным вызовом начальника, от которого можно ждать чего угодно.

Вновь пригубив раскалённый напиток, Пётр поправил на ноге флягу и улёгся удобнее. Невольно погрузился в воспоминания о недавнем «Деле Нойда», которое в глазах начальства вознесло его на вершину сыскного мастерства.

В маленькой деревушке Степановке (всего из пятнадцати домов), расположенной в двадцати вёрстах на север от Петербурга, в январе текущего года было совершено зверское убийство двух малолетних детей. Местные жители нашли трупы утром, в заброшенном сарае на северной окраине деревни. Тела бедняг были истыканы и изуродованы металлическими спицами. Подозрения сразу пали на местного колдуна, который жил с женой и двумя малолетними детьми в южной части деревни. Местные называли его Нойдом (именно таким именем он перед ними представился и ни на какие прозвища, более удобные для языка крестьян отзываться не захотел).

Нойд был молодым человеком двадцати восьми лет, родившимся и выросшим на Кольском полуострове, по неизвестным причинам оттуда сбежавшим. По словам знакомых с ним людей, позже опрошенных следователем, он якобы обладал колдовскими навыками: мог гипнотизировать людей и животных, в том числе с помощью взгляда и тепла рук лечить их болезни, в связи с чем его за глаза прозвали Колдуном. В Степановку он пришёл жить, спасаясь от народного недовольства, которое в отношении колдунов, знахарей, ведунов процветало по всей губернии. Он и его жена имели инородную внешность и принадлежали к лопарям: маленькой народности Кольского полуострова.

Следствие выяснило, что лопари являются спокойным миролюбивым народом, но управляют ими нойды – колдуны. Вот тот человек и был одним из нойдов, неизвестно почему именно таким именем и представившись. Каким было его настоящее имя, следствие так и не выяснило, – по всем документам он проходил как Нойд.

О самих нойдах известно не много. Якобы эти люди принадлежат к роду северных шаманов, исповедующих преклонение перед духами, общение с которыми выстраивают методом колдовской практики. Трудно сказать, что у них с этим получалось, но следователю удалось выяснить, что они якобы из поколения в поколение владеют искусством гипноза. Человек, попадающий под психическое давление нойда, превращается в его послушную куклу: в состоянии гипнотического исступления он способен выполнять любые команды. Сведения об этом распространены не только в северной части России, но и во многих странах Западной Европы, в том числе прописанные в книгах исследователей. А дыма без огня, как известно, не бывает. С помощью гипноза нойды якобы управляют своим народом: воспитывают его в послушании, наказывают за проступки, заставляют на себя работать, в случае нужды приказывают идти воевать с врагом.

Когда молодой колдун пришёл в Степановку и попросил местных жителей не препятствовать его жизни здесь, те встретили его настороженно. Их напугало в нём всё: и странное для местного восприятия имя, и чужеродная внешность, и колкий пристальный взгляд, и загадочное тёмное прошлое. Сначала Нойда хотели прогнать, но тот сказал, что поможет улучшить местную жизнь: станет лечить болезни людей и животных, заставит домашний скот пастись не разбредаясь, повысит надои коров, избавит окружающий лес от волков. В течение нескольких дней пришлый Колдун, как его за глаза прозвали местные, доказал им свои полезные навыки, и те разрешили ему в деревне остаться.

Степановка некогда была крупнее, домов на тридцать, но многие люди из неё уехали по причине того, что она располагалась в глухом лесу на удалении от крупных дорог, других населённых пунктов, что мешало торговле и заработку. В результате тут осталось несколько заброшенных домов. Нойд с семьёй поселился в одном таком доме на южной окраине деревни, отремонтировав его и обустроив.

До трагических событий января колдун прожил в Степановке два месяца. Жил он тихо: никогда не пил, не бузил, местные порядки не нарушал. За время, проведённое в деревне, успел вылечить нескольких жителей от простудных заболеваний, за что те решили передавать его семье муку для выпечки хлеба, коровье молоко, куриные яйца и другие продукты питания. Давали понемногу, но регулярно – семья колдуна не голодала.

И вот настало утро, когда в заброшенном сарае нашли тела изуродованных детей. Поскольку в деревне было всего пятнадцать жилых домов, пятнадцать семей (все друг друга прекрасно знали), все подозрения немедленно пали на пришлого колдуна. В первые минуты его едва не забили насмерть топорами и кольями. Спасло его чудо: ему с женой и детьми удалось выпрыгнуть в окно дома и убежать в лес. По глубокому снегу разутыми, в тонких ночных рубашках, при трескучем морозе в минус двадцать градусов им удалось пройти по лесу три версты до дороги, связывающей Петербург с Кексгольмом⁹, где их, обмороженных и полуживых, нашёл случайный ямщик. Тот погрузил их на сани и доставил в Мурино¹⁰, где передал становому приставу уездной полиции¹¹. После того как Нойд рассказал последнему, что спасался от разъярённых деревенских, обвинивших его в жестоком убийстве, тот его арестовал и вместе с семьёй конвоировал в Петербург. На время следствия Нойда с женой заточили в тюрьму, а их малолетних детей распределили в приюты.

Судебному следствию дело показалось простым, очевидным. Никаких сомнений в причастности Нойда к убийству у следователя не возникло, тем более, когда он собрал кое-какие сведения по кольским нойдам – северным колдунам. Действительно, изуверское убийство детей металлическими спицами походило на какой-то сатанинский обряд, заподозрить в причастности к которому обычного крестьянина просто невозможно. Нойду и его жене грозила бессрочная каторга.

В середине марта судебный следователь, ведущий «Дело Нойда», почти его закончил. Полноте картины мешало отсутствие вещественного доказательства – орудия убийства. Согласно экспертизе, дети были заколоты длинными тонкими острыми предметами наподобие шила или вязальной спицы. Но при осмотре места преступления, как и при обыске дома инородца, похожие предметы найдены не были. Следователь дал Филиппову предписание направить в Степановку своего надзирателя (сыщика), который на месте попытался бы выяснить, куда они могли подеваться: повторно осмотреть место преступления, вновь обыскать дом, ещё раз опросить жителей деревни. Без орудия убийства дело выглядело неполным и придирчивым прокурором окружного суда могло быть возвращено на доследование.

Получив указание, Филиппов послал в деревню своего самого молодого, но толкового сотрудника – Петра Суворова.

Пётр, будучи прирождённым сыщиком – внимательным и ответственным, – отнёсся к делу иначе, чем того ждал следователь: на месте он позволил себе усомниться во всех его выводах и в одиночку произвести новое расследование, что называется с нуля, с чистого листа. Вот это всё в деле перевернуло. Перевернуло так, что с Нойда и его жены были сняты все подозрения, следователь получил от судьи выговор, а реальный преступник был арестован и неделю назад представлен суду.

Для того чтобы понять мотивацию Петра, одной поверхностной психологии будет недостаточно. Это только завистливые полицейские, типа Елагина, увидели в поступке молодого сыщика жажду славы, карьеризм, авантюризм. На самом деле Петром двигали другие побуждения. Ведомый воспитанной в себе глубинной дисциплиной ответственного к своим поступкам человека, он хотел разобраться, вникнуть в суть, найти истину и установить справедливость.

И здесь надо разобраться в судьбе этого молодого человека – Петра Суворова.

Пётр родился в Петербурге в семье дворянина – потомственного офицера Суворова Василия Ильича – в июле 1883 года. В семье он стал младшим ребёнком – у него было трое братьев и две сестры. Так обычно водится, что отца семейства больше тянет к старшим детям – первенцам, наследникам рода, – а мать предрасположена к самым маленьким деткам. В этом плане семья Петра не была исключением. Его воспитанием занималась мать – Суворова Мария Петровна, женщина очень образованная и начитанная.

С малых лет она привила сыну любовь к чтению. Уже в свои десять лет Пётр допоздна зачитывался всевозможными книгами, конечно же, в первую очередь сказками разных народов мира, приключениями и детективными историями.

В то время, когда сверстники проводили время в играх и озорстве, он днями и вечерами закрывался в своей комнатке семейной усадьбы, чтобы долгими часами вновь и вновь погружаться в глубокие, насыщенные приключениями, романтикой, благородством миры, в которых он проживал наедине с персонажами долгие удивительные жизни.

Позже, учась в гимназии, он настолько увлёкся детективами, что твёрдо решил стать частным сыщиком. Он как губка впитал в себя искусство наблюдения за мелочами, метод дедуктивного рассуждения, и, что самое важное, глубокий принцип строгого к умственному порядку человека в любых проявлениях действительности искать первородную правду, истину. Не ради внешних заслуг, наград, общественного признания, а только ради того умственного принципа, который благородный человек должен в себе воспитать: строгость, дисциплина смотреть на природу вещей сквозь налипшую сверху бутафорию.

Отец, видевший своего младшего сына кадетом пехотного училища и дальше офицером императорской армии, был человеком некоторых либеральных взглядов и, услышав отказ сына идти путём армейского офицера, быстро махнул на свои ожидания рукой, предоставив парню самому выбрать свой жизненный путь. Мать, будучи женщиной умной, чуткой, нравственно прогрессивной, всегда поддерживала свободное волеизъявление своих детей и на решение отца оказала непосредственное влияние.

Пётр навсегда остался благодарен родителям за данное ими такое право – право служить своему душевному призванию.

Путь к частному сыску оказался непрост.

Пётр, мечтая стать именно частным сыщиком – гражданским, самостоятельным, независимым, – понимал, что на пути к частной сыскной практике должен пройти полицейскую службу, которая позволяла освоить все ключевые особенности такой работы: во всю глубину понять практику применения нормативно-правовой базы, ознакомить с ключевыми фигурами сложного уголовно-сыскного мира, создать правильную репутацию. А в сыскную полицию Петербурга допускались лица с двадцати пяти лет, желательно отслужившие в армии. В провинции в уголовный сыск набирались люди и более раннего возраста – теоретически можно было податься в Москву, Одессу или в Ростов-на-Дону, но шансов перевестись оттуда в столицу было не много.

После долгих раздумий Пётр решил пройти обязательную военную службу, которая для выпускников гимназий длилась два года вместо шести лет, и уже потом пробовать пробиться в петербуржский уголовный сыск раньше положенного возраста.

В двадцать один год, осенью 1904-го, он поступил на обязательную военную службу в полевые войска. Попал он в Лифляндский полк.

Армейская служба в то непростое время оказалась намного суровее, чем молодой романтик мог себе представить. Армия истекала кровью в русско-японской войне. В начале января 1905-го полк Петра перебросили далеко на восток – в Маньчжурию¹². Спустя месяц полк вступил в страшное по своей жестокости Мукденское сражение, которое навсегда останется в памяти Петра смесью стрельбы, взрывов, людских криков, страха и безумия. 22 февраля, когда полк пошёл в контратаку на позиции неприятеля под деревней Юхуантунь, Пётр получил две пулемётные пули. Первая попала в его левое плечо, чего он сперва не заметил, а вторая через мгновения угодила в правую ногу, раздробив бедренную кость и сбив его наземь.

То бесконечное время, когда он лежал на дне пыльной воронки, глядя расплывающимся взором на затянутое дымом небо и встречая заполнявшую его тело Смерть, он не забудет никогда. Болевой шок медленно лишал его сознания, а страшное чувство отсутствия помощи, спасения, надежды в те минуты полностью повелевало его угасающими душевными чувствами. Он ничего не слышал, только видел мелькающие на фоне неба силуэты бегущих в атаку солдат, не обращающих на него никакого внимания…

Очнулся он уже в госпитале в тяжёлом изнеможённом состоянии. Какой-то таинственный человек по имени Спаситель обратил внимание на молодого умирающего солдата, перевязал ремнями его раны, доволок до военных медиков, вытащив его за шинель из чёрной холодной ямы смерти.

В иркутском военном госпитале Пётр пролежал шесть месяцев. В сентябре 1905-го решением медицинской комиссии его досрочно уволили в запас. Так, вместо положенных двух лет, служба Петра продлилась всего год, правда, очень суровой ценой: хоть рана от первой пули, попавшей в плечо, оказалась не слишком серьёзной (пуля проскользнула мимо костей, артерий и нервов, оставив после себя лишь два шрама – две памятные отметины на коже), вторая была злосчастной, с последствиями для организма.

Тяжёлое ранение с раздроблением кости имперские медики искусно залечили, избавив Петра от костылей, но до сих пор, даже спустя два с половиной года, нога в области бедра время от времени немела и ныла тугой продолжительной болью. Такое случалось под воздействием больших физических нагрузок, переохлаждения или даже когда Пётр сильно нервничал. Во время приступов он начинал хромать и прилагать огромные нечеловеческие усилия, чтобы этого не замечали окружающие (за такой недуг из сыскной полиции могли запросто выставить).

После госпиталя он на протяжении четырёх месяцев долечивался дома, в родительской усадьбе, под присмотром отца, матери и сестёр. В это время за тот последний бой ему пришла награда – «Знак отличия военного ордена четвёртой степени», – которая очень сильно помогла ему позже при поступлении на службу в уголовный сыск.

В январе 1906-го года Пётр, как всякий своенравный дерзкий амбициозный 22-летний максималист, уверенный в своей исключительности, не стал пользоваться окольными путями, а пошёл вперёд прямо на амбразуры: не без определённой хитрости он добился личного приёма начальника столичного уголовного сыска. Филиппов оказался ошарашен как нахальством юнца, явившегося к нему с прошением о принятии на службу, так и остроумной оперативной комбинацией, с помощью которой тот безо всякого противодействия дежурных пробился к нему в кабинет. В тот час Пётр познакомился с твёрдой рукой Елагина, который в сыскном отделении нёс суточную службу при дежурной части. По распоряжению Филиппова Елагин спустил Петра по лестнице, и, как он ни изворачивался, сумел выволочь его на улицу. Несмотря на то, что Пётр был не слабой комплекции и с юности регулярно занимался физкультурой с гирями, упорствовать Елагину сил у него не нашлось: тот был чертовски силён. Спустившись на шум, Филиппов внимательно осмотрел запыхавшегося юнца в разорванном полушубке, увидел на помятом армейском кителе под ним Георгиевский крест (Пётр надел его, чтобы произвести впечатление, но не успел), посмотрел на сопровождающего его невысокого коренастого полицейского в мундире, которым окажется чиновник для поручений командир летучего отряда Петровский, и повелел тому зачислить наглеца в полицейский резерв, установив над ним присмотр.

Вот так началась полицейская карьера Петра в петербуржском уголовном сыске.

С марта по июнь он прошёл расширенное обучение в подготовительной школе полицейского резерва, где постигал основы уголовного права, регламентировавшие полицейскую службу нормативно-правовые акты, уставы, делопроизводство и антропометрию. Параллельно обучению под руководством Петровского он проходил практическую подготовку в летучем отряде: с другими надзирателями совершал обходы для задержания преступников, вникал в сложное устройство уголовного мира Петербурга. После сдачи экзаменов он в должности полицейского надзирателя сыскной полиции приступил к службе в Четвёртом полицейском отделении Санкт-Петербурга, в Первом участке Выборгской части, расположенном в северной части города¹³.

В уголовном сыске, где возраст сотрудников располагался в диапазоне от двадцати пяти до сорока пяти лет, Пётр оказался самым молодым сыщиком, но при этом одним из самых результативных. В январе 1906-го года дав шанс дерзкому 22-летнему наглецу проявить себя, Филиппов не прогадал. За два года службы Петру удалось раскрыть пять запутанных убийств и двенадцать грабежей, что было выдающимся результатом: многие надзиратели не могли похвастаться таковым и за десять лет своей службы.

Любимцем Филиппова Пётр стал в октябре 1906-го года, когда ему буквально в одиночку удалось распутать сложнейшее дело убийства купца на Выборгской набережной. Это было его первое расследованное убийство, запомнившееся сыску «Делом Серебряного кольца».

Во время нападения трёх разбойников, вооружённых револьверами, на зажиточный купеческий дом, хозяин был застрелен, а жена с двумя дочерями тяжело ранены. Забрав с собой награбленные ценности, трое злоумышленников, лица которых были сокрыты шарфами, скрылись задолго до прибытия на место происшествия полиции. Никаких примет по ним не было. Мать и двое дочерей, тяжело раненые и вдобавок избитые, находились в шоковом состоянии и поэтому никаких деталей по внешнему виду негодяев не запомнили¹⁴. Дело выглядело абсолютно бесперспективным.

Пётр, отправленный новым помощником Филиппова Кошко (недавно пришедшим в уголовный сыск из дворцовой полиции) в госпиталь для опроса младшей дочери купца (которой один из нападавших сперва выстрелил в живот, а затем сильно избил), обратил внимание на ссадины потерпевшей. На нежной коже девичьего лица отпечатался повторённый в двух местах странный след от левого кулака: плотно прилегающие друг к другу едва заметные косые чёрточки. Предположив, что такие следы могло оставить кольцо, расположенное на среднем пальце злоумышленника, Пётр доложил об этом Кошко. Фотограф сыскного отделения, немедленно высланный тем в госпиталь, произвёл съёмку этих отпечатков. С распечатанной фотографией Пётр отправился по ювелирным магазинам Петербурга и после нескольких дней мытарств сумел обнаружить серебряное кольцо в виде змейки, форма которого подходила под отметины. Таких колец петербуржским ювелиром было отлито всего двенадцать штук, поэтому покупателей одиннадцати из них установили. Выяснилось, что у одной покупательницы – довольно полной дамы преклонных лет – кольцо отобрал уличный грабитель. Под угрозой револьвера его пришлось отдать. Лицо грабителя было сокрыто шарфом, но женщине удалось разглядеть, что у того отсутствовало левое ухо, словно отрезанное.

По этой примете Петру удалось отыскать разбойника, подключив своих осведомителей из питейных заведений города. Филёры¹⁵ установили место его жительства, и когда два его подельника пришли к нему распивать крепкие напитки, группа летучего отряда, возглавляемая Елагиным, со стрельбой и рукоприкладством их при сопротивлении задержала.

Но на этом история не закончилась. Эти три разбойника были связаны с революционно-террористическим подпольем, которому отдавали с награбленного часть выручки. Лишившись своих активных кредиторов, революционеры решили Петру отомстить и перед непосредственным на него нападением устроили за ним слежку, которую он, на своё счастье, вовремя заметил. Только это спасло его от гибели. Отстреливаясь из револьвера, ему удалось убежать. Лица нападавших он запомнил, и когда через день в больницу обратился подходящий под описание человек с простреленной рукой (в связи с чем пошло острое воспаление), его задержали надзиратели летучего отряда. На допросах выяснилось, что он является членом революционно-террористического подполья. Делом занялась жандармерия, а Филиппов, чтобы уберечь Петра, перевёл его служить в Первый участок Нарвской части, расположенный в центре города, где революционеры предпочитали не беспределить.

За раскрытие убийства купца и содействие в выявлении ячейки революционно-террористического подполья Пётр был награждён царём медалью «За усердие» и вторым разрядом надзирателя «досрочно, вне правил». С этого времени он стал числиться у Филиппова с Кошко на особом счету. Летом 1907-го года за раскрытие убийства городового¹⁶ он получил свой первый чин Табели о рангах – «коллежский регистратор». С того дня на его петлицах появилось по одной серебряной звёздочке. В декабре 1907-го года за раскрытие ещё двух убийств он был награждён первым, высшим разрядом надзирателя «досрочно, вне правил». И вот неделю назад, 10-го апреля, он вышел на кульминацию своей карьеры сыскного надзирателя: за раскрытие «Дела Нойда» он получил от царя высший для надзирателя чин Табели о рангах – «губернский секретарь». Отныне завистливые надзиратели типа Елагина могли ему хамить хотя бы уже не командным голосом. Выше была только должность чиновника для поручений: достаточно комфортная работа в кабинете сыскного отделения.

После «Дела Нойда» Филиппов уже не скрывал к Петру своих симпатий даже публично, ставя его в пример остальным сыщикам. Пётр такое отношение к себе ценил, потому что Владимира Гавриловича он чтил, зная, под начальствованием какого достойного человека ему посчастливилось служить.

Возвращаясь к «Делу Нойда», в середине марта текущего 1908-го года Пётр прибыл в Степановку для помощи судебному следователю в поиске орудия убийства детей.

Местные встретили его по-разному: кто-то с интересом, кто-то настороженно, кто-то даже раздражённо. Для них преступление считалось раскрытым, вина колдуна очевидной, а новый интерес петербуржской полиции к их тихой скромной деревушке странным.

Полицейского чиновника в шинели с петлицами коллежского регистратора, шапке с петербуржским гербом, с револьвером в лаковой кобуре да с кожаным портфелем в руке они восприняли в целом пугливо. Даже безусое лицо очень молодого сыщика чувства трепета в них не снижало, и обращались они к нему «Ваше благородие», с почтением. Георгиевский крест с медалью «За усердие» на сюртуке под шинелью завершали облик грозного столичного полицейского.

В первый день Пётр внимательно изучил место преступления, лес вокруг него, побродил по деревне, познакомился и переговорил с несколькими семьями, много приглядывался, запоминал, записывал. Обыск дома Нойда (на что имелось письменное разрешение судебного следователя), опечатанного, пустующего, промёрзшего, он отложил на следующий день, поскольку эта процедура по «Судебному уставу» требовала присутствия понятых и составления протокола.

На время уполномоченных следователем действий Пётр остановился в доме крестьянина Дементьева. Тут срослось два удачных обстоятельства: во-первых, Дементьев сам пригласил его в своём доме расквартироваться; во-вторых, дом располагался на северной окраине деревни и поэтому ближе других стоял к заброшенному сараю, в котором было совершено убийство. Интуиция Петру подсказывала, что сосредоточить поиски надо именно здесь.

Дементьев оказался разговорчивым мужиком лет пятидесяти, даже душевным. Его жена к Петру была приветлива и, что совсем не лишнее в таких условиях, хорошо готовила обеды и ужины. Петру они выделили одну из двух пустующих комнат, где некогда жили их дети, которые повзрослев уехали в Петербург на заработки. Так что с комнатой, в которой можно было удобно расположиться, у него проблемы не возникло. Окна выходили как раз на тот сарай, до которого было рукой подать – саженей¹⁷ семь, не более.

Утром второго дня Пётр, пригласив Дементьевых в качестве понятых, вскрыл опечатанный дом Нойда и до вечера производил в нём обыск. Найти что-либо представляющее оперативный интерес, уж тем более спицы – орудие убийства – не представилось возможным. Дом уже был выпотрошен во время прежнего обыска: в его комнатах живого места не осталось – всё было разломано, вскрыто, изрезано. Любые микроскопические детали, важные для исследования, были затоптаны, стёрты, уничтожены. Прежний обыск производился здесь полицейскими столь грубо, непрофессионально, что Пётр ничего кроме раздражения не испытал. Складывалось впечатление, что либо они, либо кто-то ещё намеренно заметал здесь все следы.

Поздним вечером после безрезультатного обыска Пётр, повторно переговорив с Дементьевыми, начал понимать, что ему надо искать не спицы.

По сути, у следствия ничего подтверждающего вину Нойда не было, кроме протоколов допроса местных жителей, никто из которых в ночь убийства ничего не слышал, ничего не видел. Все подозрения пали на него только из-за его происхождения. Если бы на его месте был обычный деревенский житель – с русской внешностью, православным вероисповеданием, – никто не посмотрел бы на него косо. Нойд стал подозреваемым только потому, что являлся инородцем.

И вот в этом был ключевой момент – самый яркий штрих общей картины преступления. Как колдун мог совершить зверское убийство двух деревенских детей, прекрасно понимая, что исключительно все подозрения падут именно на него? Допустим, он совершил некий изуверский ритуал кольских нойдов – колдунов, о которых мало что известно. Но почему он не спрятал тела в лесу, а оставил их на видном месте? Почему после этого пошёл спать, а не собирать вещи для бегства? Ведь очевидно, что с утра разъярённые мужики с кольями и топорами придут именно к нему. Если ему безразлична собственная жизнь, то почему не позаботился о своей семье, отправив жену с детьми подальше отсюда? Ведь во время самосуда разъярённая толпа могла ворваться в дом и забить их насмерть. Дом вообще могли поджечь, превратив его в адскую смертельную клетку. Почему он с утра в одной ночной рубашке, даже не успев обуться (в тот момент и секунды промедления могли стоить жизни: разъярённые крики раздавались у самой двери), схватив свою сонную семью, бросился через окно в обледенелый заснеженный лес, но не сделал это заблаговременно ночью? Босым да раздетым на январском морозе долго не проживёшь: никакое колдовство, никакой гипноз согреться не позволят.

Сгнивший полуразрушенный сарай, в котором были найдены тела детей и в котором по версии следствия было совершено убийство, стоял с большими дырами в стенах. Из него любые звуки, тем более ночью, во время полной тишины, слышны на всю деревню. Как при этом никто ничего не услышал? Более того, даже дворовые собаки ничего не учуяли и не подняли тревожный лай.

Полом в сарае служила плотная земля, покрытая высохшей травой и снегом. Ни на снегу, ни на траве, ни на земле под ней никаких следов крови Пётр не обнаружил, хотя осматривал всё используя мощную лупу. Согласно экспертизе, крови вытекло из обоих тел очень много: несколько литров. Земля под сараем не была перекопана, стебли травы не были срезаны, снег не был убран, только затоптан. Почему никаких следов крови на них не видно? Зимой в морозы, что здесь лютуют, кровь не могла разложиться, самопроизвольно исчезнуть.

Очевидно, что жертвы умерли не сразу, в противном случае они не потеряли бы много крови. То есть удары металлической спицей, следствием не найденной, приходились мимо жизненно важных органов. Как можно колоть человека, испытывающего острую физическую боль, бесшумно?

Каким образом колдуну удалось ночью выманить детей из дома вне внимания родителей? Те, как в протоколах допроса, так и в личной беседе с Петром заявили, что ночью спали и ничего не слышали.

Допустим, Нойд, гипнотическая сила которого недооценена, вывел разбуженных и загипнотизированных детей из дома, задействовав какие-то невероятные колдовские навыки, науке не известные. Допустим, он так сильно подчинил себе сознание и поведение детей, что те самостоятельно прошли раздетыми по морозу к сараю, где немо и покорно приняли от него мученическую смерть. Пока одного ребёнка он на протяжении долгих минут беспорядочными ударами спицы лишал жизни, другой, загипнотизированный, молча наблюдал за происходящим, ожидая своей участи. Эта картина уже выглядит полной фантастикой, потому что о подобных навыках подчинения разума и поведения людей науке ничего не известно, – просвещённый критический разум противится в реалистичность такого события верить. Но, используя запредельную здравому смыслу безграничную широту фантазии, допустим. Пусть, хотя бы в качестве умственного эксперимента, всё было именно так: Нойд, использовав гипноз на расстоянии, подчинил своей воле деревенских детей и превратил их в послушных марионеток. Пусть он будет самым настоящим Колдуном, Чёрным магом, жестоким и всевластным Сверхчеловеком из детских сказок. Но тогда возникает вопрос: почему опытный колдун не нанёс свой первый удар в сердце ребёнка, тем самым гарантированно заставив его замолчать? Почему он наносит беспорядочные дилетантские удары, многие из которых были смазанными, нанесёнными слабой рукой? Почему он на протяжении долгих минут машет спицей и, словно слепой, протыкает ею самые разные места? Может быть, потому что не знал, не понимал, как быстро лишить человека жизни? Или потому, что был в панике от того, что творит? Но это уже противоречит выстроенному образу могущественного колдуна. Колдун не может не знать способы быстрого убийства, не может располагать слабой непослушной рукой и не может предаться панике. Гипнотизёр, повелевающий разумом людей, в принципе не может быть подверженным истерике рассеянным человеком.

Самое важное: какой у Нойда был мотив? Провести жуткий ритуал, оставшись наутро вне подозрений? На что он рассчитывал? Что утром разъярённая толпа мужиков придёт вершить самосуд к кому-то другому? Что его – странного инородца – подозрения в убийстве обойдут стороной?

Да и что это за такой ритуал, о котором науке ничего не известно? Никто никогда ни в губернии, ни на Кольском полуострове, ни с чем подобным не сталкивался. При этом о нойдах наука осведомлена, иначе откуда по ним столько сведений, собранных судебным следователем?

К пришлому колдуну жители деревни всегда относились с подозрением. Он не мог этого не замечать. И не мог не предвидеть, что в убийстве в первую очередь обвинят именно его, и при этом никто из местных в минуту расправы за него не заступится. И этого не мог не понимать истинный убийца несчастных детей.

Понимает ли всё это ведущий дело судебный следователь по важнейшим делам, надворный советник¹⁸, двадцать лет прослуживший в окружном суде Петербурга, за плечами которого десятки расследованных убийств и сотни расследованных грабежей? Обязательно понимает, ведь всё это лежит на поверхности. Но почему тогда другие версии убийства им даже не рассматриваются? Почему он не поехал в Степановку производить следственные действия сам, почему не послал своего помощника, а отправил сюда филипповского сыщика, – по сути, постороннего судебному следствию человека?

Почему, в конце концов, он намеренно ведёт Нойда и его жену на бессрочную каторгу? Может быть потому, что на него какими-то людьми оказывается давление сверху? На судью окружного суда и подчинённого ему судебного следователя могут давить только очень влиятельные люди, приближённые к царю, уровня министров и их товарищей¹⁹, губернатора, градоначальника, генералов Главного штаба. Но зачем тем это? Может быть, они хотят заполучить колдуна в каторжных кандалах в качестве бесправного заложника? Чтобы исследовать и затем научиться использовать его уникальные гипнотические навыки?

Эта смелая версия имела основания хотя бы потому, что убийство в Степановке никак не освещалось в прессе: «Делом Нойда» не интересовались газетчики. Жестокое необычное убийство, способное вызвать большой интерес широкой публики, достойное первых полос имперских газет, словно специально умалчивается, укрывается.

Может быть, ведомый криком совести, следователь под первым же предлогом послал в деревню филипповского сыщика, чтобы хоть тот попытался найти здесь настоящего убийцу, – восстановить справедливость, снять подозрения с непричастного к убийству инородца?

Утром третьего дня Пётр добрался до крупного села Мурино (с которым Степановка была связана отвратительной дорогой в восемь вёрст), из которого телеграфировал Филиппову прошение о разрешении задержаться в Степановке на десять дней для проведения тщательного расследования.

Петру требовалась по делу истина. Дети должны быть отомщены. Их истинный убийца – наказан. Он должен сидеть в тюрьме, а не валяться дома на кровати, опьяняемый удовлетворением от того, как легко ему удалось обвести вокруг пальца служителей закона. А Нойд с женой, если они невиновны, не должны отправляться на свинцовые рудники бессрочной каторги. Раскрыть это дело – зов чести даже не сыщика, а благородного человека, каким Пётр себя считал и каким себя с раннего детства воспитывал. Истина и справедливость должны торжествовать, для этого рождаются и живут настоящие люди.

Филиппов телеграфировал ответ немедленно. Он дал разрешение на расследование, пожелав оперативной удачи.

Последующие пять дней Пётр, замечая недоумённые, а порой раздражённые взгляды местных жителей, проводил кропотливое расследование: наблюдал за людьми, за малейшими штрихами их поведения, опрашивал, к каждому подбирая индивидуальный психологический подход, тщательно изучал деревню и прилегающую к ней территорию, собирал в льняной мешок любые предметы, могущие стать уликами в совершённом преступлении.

И результат появился. Перед решительной атакой на затаившегося врага – коварного преступника, – вот каких три важных сведения ему удалось с великим трудом собрать (деревенские шли на контакт тяжело, пугливо, с подозрением, явно что-то скрывая, поэтому выуживать из них важные сведения было очень тяжело, приходилось использовать оперативные уловки).

Первое сведение: в семье убитых детей Григорьевых царила тяжёлая психологическая обстановка. Помимо убитых детей семья состояла из трёх человек: матери, отца и достаточно моложавой бабки (матери отца).

Бабка, Григорьева-старшая, была дерзкой истеричной особой с диктаторскими замашками, имеющей в доме статус главы семьи. Она решала все бытовые вопросы и имела сильное влияние на своего сына, который безропотно ей во всём подчинялся. Сын, он же отец детей, был молодым мужчиной робкого склада характера, не способным отстаивать свои элементарные права в доме. Жена сына, она же мать детей, она же невестка Григорьевой-старшей, мужа за это презирала, считая размазнёй и тряпкой. Григорьева-младшая была красивой молодой женщиной, в девичестве наверняка цветуще прекрасной. Своим характером она была похожа на свекровь: дерзкая, повелительная, с явно выраженным гонором. Свекровь она ненавидела, воспринимая её губительницей своего семейного счастья. Григорьева-старшая, в свою очередь, ненавидела невестку в неменьшей степени. То есть отец детей жил между молотом и наковальней: пытался лавировать между двумя склочными деревенскими бабами.

Второе сведение: после убийства детей Григорьева-младшая потеряла большую спицу из своего вязального набора. Эта информация, на которую Пётр наткнулся совершенно случайно, оказалась ключевой, потрясающей, эффектом сравнимой со вспышкой в сумраке яркого света, ослепляющего глаза и разум. Он осмотрел и изъял набор вязальных спиц. Сохранившаяся большая спица – пара пропавшей, её безусловная копия – полностью соответствовала орудию убийства: из прочной кованой стали, очень тонкая, длинная. Она не оказалась на конце острой, но это было не важно, потому что заточить её до остроты иглы можно было на точильном камне за четверть часа. Пётр осмотрел и изъял сам точильный камень, обнаруженный на печи. На нём сохранилась паутина приметных царапин, которую оставило остриё затачиваемого гвоздя или спицы, но вовсе не лезвие ножа.

Третье сведение, по важности не уступающее второму: в хлеву, запирающемся на массивную тяжёлую дверь, утеплённую ватой (то есть дверь с высокой звукоизоляцией), Пётр обнаружил на земляном полу бурые пятна, похожие на кровь. Похожая на кровь жидкость, некогда пролитая на пол, покрывала его большой лужей, образуя круг диаметром в сажень. После пролития жидкости тонкий слой утрамбованного грунта был срезан лопатой с целью скрыть лужу от внимания. Это происходило во время, когда жидкость ещё не затвердела: брызги, смазанные лопатой пятна продолжали её былое присутствие выдавать. То есть некогда пол хлева был обильно залит похожей на кровь жидкостью. Пётр, пролежавший в иркутском госпитале полгода, много раз видевший подобные пятна на бинтах, простынях, одежде прибывающих раненых солдат, точно понимал, что это пятна крови, но по правилам криминалистики до их экспертного исследования формально употреблял термин: «пятна жидкости, похожей на кровь».

Григорьевы, все трое, опрошенные порознь, показали, что несколько недель назад зарезали в хлеву свинью в целях пропитания. Григорьева-старшая в смелой дерзости предложила Петру попробовать свои деликатесы из свинины, среди которых он обнаружил кровянку – колбасу, изготовленную из свиной крови. Увидев эту колбасу, Пётр испытал шок. Либо Григорьева-старшая была глупой бабой, не способной к критическому мышлению, либо она считала петербуржского сыщика законченным идиотом, потому что сама передала ему в руки опровержение их общей версии по бурому пятну в хлеве. Ведь было просто очевидно, что раз кровь из заколотой свиньи была собрана в кастрюлю для последующего производства кровянки, значит обширное пятно бурой жидкости в хлеву оставлено не свиньёй.

На пятый день расследования Петру стало очевидно, что детей убил кто-то из членов их собственной семьи. Но вот кто конкретно из них – бабка, отец, мать или все трое сообща? Очевидно, что на допросах в Петербурге они будут по очереди закатывать глаза, истерично кричать, перекладывая вину друг на друга. Чтобы выяснить, кто из них убийца, расследование следовало доработать здесь, в Степановке, в тот момент, когда об оперативных успехах Петра ещё никто толком не подозревал и к запутыванию его расследования не подготовился.

Он решился на жёсткий оперативный шаг. Утром шестого дня, когда Дементьевы любезно ожидали его за столом перед завтраком, он вышел из комнаты в своём мундирном сюртуке, в шапке с кокардой и петербуржским гербом, извлёк из кобуры до блеска надраенный револьвер и твёрдо заявил, что немедленно арестует их обоих как соучастников убийства, если они не выложат ему всю правду по истории взаимоотношений в семье их соседей Григорьевых. Расчёт был на максимальную внезапность. Пётр уже был уверен, что Дементьевы своей любезностью с ним расчётливо играют, поскольку в такой крохотной деревушке были обязаны знать про своих соседей всю подноготную и, быть может, даже видели в окно, как трупы детей волокли в заброшенный сарай. Пронести бездыханные тела вне вида из их окон было физически невозможно, а их дворовая собака должна была на всю деревню гневно залаять или даже протяжно завыть, учуяв запах свежей человеческой крови.

План сработал: от опешивших Дементьевых он получил всю недостающую информацию по делу.

Григорьева-старшая была категорически против своевольной женитьбы сына. Загодя, когда он был ещё юн, она подыскала ему невесту: достаточно красивую молодую девицу из богатой семьи Мурино – одну из внучек успешного местного предпринимателя (тот строил в селе дачи, которые за приличные деньги сдавал в аренду отдыхающим петербуржцам). Расчёт был разбогатеть, бросить унылую Степановку и перебраться поближе к цивилизации – к Петербургу.

Со дня семнадцатилетней давности, когда от сердечного приступа умер её муж – Григорьев-старший, работоспособный и деловитый, – она с трудом тянула нелёгкое деревенское хозяйство. От робкого рассеянного сына, в детстве избалованного отцом, помощи было мало, и поэтому она с тоской понимала, что теперь до самой смерти её жизнь обречена на тяжёлый ежедневный труд.

Когда её сын в свои восемнадцать, шесть лет назад, привёл в дом молодую жену, с которой познакомился и обвенчался в Мурино, где в церковно-приходской школе два года обучался грамоте, Григорьева была вне себя от злости. Всем её планам переехать в Мурино и разбогатеть пришёл внезапный конец. Невестку она терпела недолго: уже через неделю потребовала от сына с ней разойтись, обвинив последнюю в лени и надменности. Сын указанию категорически воспротивился, поскольку от своей красивой жены был без ума.

После рождения двух внуков погодков, Григорьева обвинила невестку, что та нагуляла детей на стороне. Мальчиков бабка не любила, часто кричала на них, иногда даже поднимала руку: когда узнала, что в её отсутствие (при деловых поездках в Мурино) те играют с детьми Нойда – их ровесниками, – сильно высекла их вожжами.

После заполнения протокола допроса Пётр отправил запуганного Дементьева на лошади в Мурино к местному становому приставу с письмом, в котором просил немедленно послать сюда полицейского урядника со стражниками²⁰ для ареста особо опасного преступника. Покидать деревню Пётр возможности не имел, поскольку Григорьева-старшая, почуяв неладное или вовсе предупреждённая Дементьевыми, могла в любую минуту отсюда сбежать. Именно она оказалась убийцей детей.

Мотив преступления был ясен. Избавившись от внуков, Григорьева-старшая одним выстрелом убивала двух зайцев: во-первых, дети уже не являлись помехой развода сына с проклятой невесткой; во-вторых, переводя все подозрения на колдуна, она мстила ему, сама уходя от уголовной ответственности. У Григорьевой с Нойдом были конфликты, она с первого дня его семью ненавидела. Особо громкий скандал устроила, когда осенью зачахла и умерла её корова. Григорьева обвинила колдуна и его жену в чёрной магии, публично угрожая им расправой.

Непонятно было одно: почему вся деревня, понимая, кому на самом деле была выгодна смерть детей, Григорьеву-старшую покрывала. Люди либо находились от неё в какой-то зависимости, возможно, связанной с тем, что она ведала рынком сбыта мяса, яиц и молочных продуктов в Мурино, либо она запугала их своими связями с петербуржскими разбойниками, о которых часто упоминала. Погружаться в эти грязные материи у Петра просто не было времени. Ему казалось очевидным, что злоба, жестокость, алчность влияют на мышление и поступки людей гораздо сильнее всех нойдов, вместе взятых. Ещё можно поспорить, кто гипнотизирует людей сильнее – колдуны-нойды или подобные Григорьевой нелюди.

Картина преступления выглядела так. Ночью, когда сын с невесткой в своей комнате спали, бабка под каким-то предлогом поочерёдно вывела из детской сонных внуков в хлев, где, заткнув им рты тряпкой, жестоко расправилась при помощи вязальной спицы, предварительно заточенной. Убийства были совершены именно спицей, чтобы максимально запутать следствие, навести все подозрения на инородца. Тела детей она перенесла в заброшенный сарай, где положила на снег. Позже толпа местных, найдя их, полностью затопчет на снегу все причастные к убийству следы.

Отец и мать в этом преступлении замешаны не были. Сын Григорьевой был от своей жены без ума – уже только это все подозрения с него снимало. Мужчина, который нежно любит свою жену, никогда не пойдёт на убийство их общих детей, потому что лучшей связью для их брака, чем дети, ничего не существует. А молодая жена совершенно не походила на ту женщину, которая могла умертвить собственных детей, каждую родинку которых она помнила с момента их рождения, которых вскормила своим молоком, рядом с которыми не спала ночами, баюкая их в кроватках, напевая колыбельные.

Странно, что свои подозрения в отношении свекрови она от следствия утаила, хотя её ненавидела. Быть может, не вмешайся Пётр, спустя какое-то время в старом заброшенном сарае люди нашли бы ещё одного мёртвого человека, убитого вязальной спицей – Григорьеву-старшую, которой мать убитых детей жестоко бы отомстила.

Вечером шестого дня Григорьева-старшая была арестована полицейским урядником уездной полиции Мурино и двумя подчинёнными ему стражниками. Утром седьмого дня надзиратели летучего отряда, присланные Филипповым и возглавляемые Елагиным (самым крепким мужиком в филипповском сыске), конвоировали её в тюрьму Петербурга. В понедельник прошлой недели над ней начался суд. Досудебное следствие на основе собранных Петром доказательств продлилось всего три недели.

Кстати, спицу, которой были убиты дети, окровавленную и согнутую, судебное следствие обнаружило при обыске григорьевского дома. Она лежала под стеной хлева, в соломе, даже не припрятанная, в панике потерянная Григорьевой. На спице помимо крови жертв сохранились её отпечатки пальцев.

Нойд с женой девять дней назад были освобождены из-под стражи. С них судом сняты все подозрения, дело в отношении них закрыто…

Спохватившись, Пётр взглянул на часы, двумя жадными глотками допил полностью остывший чай и начал собираться в отделение. Было уже девять часов утра, и на сборы ему оставалось двадцать минут. В очередной раз проклиная свою душевную особенность, приобретённую в детстве и доставлявшую ему немало неприятностей, он быстро прошёл на кухню. Пустив из крана воду, принялся спешно бриться, удаляя с лица двухдневную щетину. Греть на примусе для этого воду времени уже не осталось. Пришлось стоически терпеть мерзкие прикасания ледяной бритвы.

Особенностью Петра, причиняющей ему регулярные неприятности, была его склонность к глубокому забытью. Рассуждая над какими-то сложными вопросами или погружаясь в свои воспоминания, он буквально проваливался в какую-то тёмную бесконечную бездну и, продолжая лежать, сидеть или стоять с открытыми неподвижными глазами (пугая своим видом окружающих), ничего не видел перед собой, кроме чёрной, знакомой с детства бесконечности, наполненной историческими или вымышленными образами. В такие минуты разум Петра полностью отключался от реальности, погружаясь в глубокие пучины своего умственного мира, в котором жил параллельной, сокрытой от всех тайной жизнью.

Родители, несколько раз столкнувшись с остекленевшими глазами, заподозрили у сына душевную болезнь. Они показывали его врачам, но те выраженных болезненных отклонений не обнаружили, только поставили предварительный диагноз, что у мальчика сильно развито внутренне-направленное внимание, связанное с нестандартным воображением. Наука ещё не знает, болезнь это или признак некоей гениальности.

Пётр стеснялся такой своей особенности и старался при людях в особо глубокие рассуждения не влезать: на многие минуты его остекленевший, пугающий всех взгляд был гарантирован. Прослыть сумасшедшим он ничуть не хотел: таким тяжело ужиться в нетерпимом ко всему необычному обществе.

Тем более, ему не следовало говорить о периодическом явлении к нему в таких «провалах» затенённого Лика непонятного таинственного человека, следящего за ним из глубин космоса бессознательного. Пётр назвал этого человека Наблюдателем. Черт лица Наблюдателя никогда не было видно – оно всегда находилось в непроглядной тени, – тем не менее Пётр всегда чувствовал, когда тот улыбается или сердится. Этот странный Лик никогда ничего не говорил, всегда молчал, только рассматривал разум Петра словно из другого мира. Пётр ещё в детстве подметил, что когда он в жизни своей совершал плохие поступки и потом рассуждал о них, Наблюдатель всегда был недоволен и печален, а когда поступал достойно, по совести, тот в ответ потом улыбался. Странная личность, предельно таинственная. Пётр был уверен, что она никак не связана с его воображением, а время от времени посещает его разум откуда-то извне, существуя в каком-то загадочном потустороннем мире, с которым его разум невероятным образом связан. На протяжении всей своей жизни он привык судить о своих поступках по отношению к ним этого затенённого Лика. Он каждый раз хотел наяву делать так, чтобы потом по ночам Наблюдатель ему только улыбался. Вот так и выстраивалось их странное общение, от всех без исключения сокрытое.

Глава 2

Тщательно выбрившись и уложив в строгую причёску вымытые с мылом свои коротко подстриженные тёмно-русые волосы, явно после проведённого марафета посвежев, Пётр прошёл в прихожую и остановился перед высоким зеркалом. Умственным взором он пытался рассмотреть себя одновременно в мундире и в гражданской одежде, выбирая, в каком виде ему к Филиппову следует явиться.

С одной стороны, он мог пойти в гражданской одежде, что не возбранялось оперативной необходимостью: чтобы по пути, а тем более в здании отделения, ежедневно набитом задержанным криминальным элементом, ему не быть им идентифицированным. С другой стороны, ему не терпелось появиться среди надзирателей в своём мундире, сверкая там всем на зависть своими новенькими петлицами губернского секретаря. Этот высокий чин был среди надзирателей редкостью: всего несколько из них обладали таковым. Петру хотелось продемонстрировать сослуживцам свой новый высокий статус, в первую очередь затем, чтобы те впредь не смели называть его Петькой: уличным именем, которое с детства остро резало его дворянский слух.

В одну секунду решившись, поставив окончательную точку в своих рассуждениях, он быстро прошёл к шкафу с мундиром и решительно оделся в тёмно-зелёные брюки, белую рубашку, повязал на неё чёрный шёлковый галстук, поверх рубашки надел тёмно-зелёный жилет, а сверху свой сюртук с петлицами, крестом и медалью.

Сунув в самодельную оперативную кобуру револьвер, он застегнул ремень с ней на животе под сюртуком и сместил за спину. Накинув на себя форменное тёмно-зелёное полупальто с петлицами, он надел на голову фуражку, подхватил свой кожаный портфель, быстро открыл входную дверь и побежал по ступеням парадной лестницы, где внизу должен был сидеть с красными заспанными глазами швейцар.

Впервые увидев Петра в полицейском мундире, привыкший его наблюдать в дешёвой меховой шапке да в полупальто, часто рваном и грязном, пожилой швейцар обомлел и быстрым взмахом руки перекрестился.

– Пётр Васильевич, куда вы в таком наряде собрались? – поинтересовался он, внимательно его разглядывая.

– Иду в отделение, – ответил Пётр, сбавив возле него шаг. – Если полицейские с участка будут спрашивать, меня дома нет.

– А я не заметил, как вы ночью домой вернулись. На улице вас поджидал какой-то полицейский в карете, с лицом таким…

– Каким?

– Да уголовным! Морда под фуражку едва помещается! Кулачищи как с мою голову! Пока он не показал своё удостоверение, я готовился вызывать городовых! Как с такой мордой в полицию набирают, уму непостижимо! При свете фонаря ещё ничего, а из тьмы от такого вида можно, извините, и по нужде сходить прямо в свои панталоны!

– Правильно говорите – Морда!

Пётр улыбнулся, махнул рукой и вышел на набережную. Швейцар своим острым языком подсказал ему удачную кличку для Елагина. Такая к нему в сыске точно приклеится. Если тот продолжит ему хамить и называть Петькой – дворовым именем, – он обязательно запустит её в массы.

Свернув за угол дома и направившись переулками в сторону Фонтанки, кратчайшим пешим маршрутом, он вскоре вышел на широкий Измайловский проспект и быстрым шагом двинулся к отделению. Время, потерянное на утренний марафет и выбор одежды, заставляло его избегать задержек, потому что Филиппов не очень любил, когда к нему по личному вызову задерживаются.

Прохожие, которыми утренний проспект был наполнен, рассматривали его с интересом. Петру приходилось смотреть на мостовую, чтобы на их удивлённые взгляды не отвлекаться. Высокий крепко сложенный безусый молодой полицейский чиновник (безусое лицо часто воспринималось обывателями веянием новой прогрессивной моды), в красивом, подтянутом по фигуре мундире, с дорогим портфелем в руке, безусловно являлся украшением достаточно серой, одинаковой в деталях уличной жизни. Девицы, заметив его, обычно заливались краской и, если были с подружками, начинали, прикрывая рты ладонями, живо перешёптываться, украдкой на него поглядывая. Не будем скрывать, что ему девичье внимание льстило, хотя он и не позволял себе в таких душевных чувствах утонуть.

Да и не до любопытства прохожих ему сейчас было дело. Мундир он надел не для того, чтобы пощеголять по улице, а заявить о своём новом высоком статусе в сыскном отделении, где многие надзиратели относились к нему, к его молодому возрасту с надменностью. Куда уж скрывать, дворянское воспитание с детства наполняло его особым отношением к своей персоне. Пренебрежительное отношение сослуживцев его раздражало и возмущало.

Главный вопрос этого утра для него был один: зачем его так спешно вызывает Филиппов? Почему начальник, прекрасно зная, что он последние трое суток полностью погружён в сложное расследование по убийству купца на Московском шоссе, бросает весь сыск на его розыск? Что могло случиться, чтобы Пётр, располагаясь в одном шаге от поимки особо опасного разбойника, арест которого добавит в статистический отчёт Филиппова важную галочку, вот так немедленно был отвлечён от кульминации проводимого расследования? Сейчас, в данный момент времени, в засаде сидит напарник Петра, которого уже вечером он должен сменить. Лишённый возможности хорошенько выспаться, как он вечером это сделает? Придёт сонным и рассеянным туда, где на расстоянии нескольких саженей должен появиться вооружённый двумя револьверами жестокий отчаянный бандит?

Филёрам Пётр с напарником его выслеживание не доверили. По оперативным предположениям, убийца купца был связан с масштабной петербуржской бандой, терроризирующей зажиточных горожан. Успех мог привести к поимке десятка особо опасных преступников, а любая неосторожная мелочь весь успех операции могла сорвать. Пётр с напарником последние три дня работали по этому делу круглосуточно. Филиппов знал все проводимые ими оперативные подробности, поэтому не стал бы отвлекать их от расследования понапрасну.

После успешного расследования Петром «Дела Нойда», безусловно непростого и начальствующего внимания заслуживающего, Филиппов решился провести в сыске негласный эксперимент. Он выделил четырёх наиболее результативных сыскных надзирателей в особую группу, подчинённую непосредственно его помощнику Кунцевичу, минуя голову чиновника по поручениям, которая отныне, бросив всё остальное, занималась бы исключительно убийствами. Эксперимент был продиктован веянием времени. Раскрываемость по убийствам была очень низкая. Главной причиной такого обстоятельства была перегруженность надзирателей делами и обязанностями. Заваленным по голову на своих участках хулиганствами и мелкими кражами, у них не оставалось времени на проведение серьёзных расследований, требующих полного сосредоточения внимания. Распоясавшиеся уголовники, очень чутко к таким ситуациям внимающие, продолжали в Петербурге наглеть, совершая разбои со всё большей дерзостью. Филиппов хотел поставить этому конец. Он понимал, что раскрытие самых резонансных убийств наведёт на бандитов испуг и погасит высокую волну совершаемых в городе бесчинств. После революционных беспорядков 1905-го года разбойники взяли за правило уже не гнушаться убийством полицейских, чиновников и армейских офицеров, что было категорически неприемлемо.

Новая группа, в которую был включён Пётр, делилась внутри себя на две оперативные пары. Первая пара, старшим в которой был назначен опытный сорокалетний надзиратель, должна была работать по центру города, а пара Петра, возглавлять которую был назначен он, занималась убийствами на городской периферии. В случае потребности обе пары могли объединиться в единую группу, чтобы таким усиленным кулаком сработать по особо сложному преступлению. Безусловно, курирующий группу Кунцевич в любой момент был готов придать им в помощь других сотрудников сыска, включая надзирателей летучего отряда.

Убийством купца на Московском шоссе пара Петра занималась уже две недели. В такой группе это было их первое расследование, поэтому они понимали, что от успеха их действий прямо сейчас зависит, увенчается успехом эксперимент Филиппова или покажет свою малую эффективность, расточительность (что было резонно, так как за эти две недели Пётр с напарником могли провести на своих участках немало другой, пусть обыденной, но тоже востребованной работы: задержать, к примеру, с десяток мелких воров или более продуктивно пресечь по участкам хулиганские поползновения).

Работать исключительно по убийствам, не обращая внимания на мелочные преступления, Петру с напарником нравилось. Это была тяжёлая работа, требующая больших умственных напряжений, но одновременно более спокойная, избавлявшая от непомерной суеты полицейских участков.

Погружённый в свои рассуждения, Пётр не заметил, как оказался на берегу Екатерининского канала²¹, в двух шагах от конечной цели своего пути. Снова забывшись в своих рассуждениях, отключившись на полчаса от окружающей действительности, он дошагал до здания сыска на автомате. Сейчас, если бы под угрозой немедленного увольнения от него потребовали бы перечислить, что он повстречал на своём пути, он бы ничего не вспомнил. Только швейцара да нескольких восхищённых девиц на улице, повстречавшихся ему в самом начале.

Жёлтое трёхэтажное здание конюшен, на верхнем этаже которого размещались казармы городовых, протянувшееся по противоположному берегу канала, сейчас закрывало от взора главное здание отделения: четырёхэтажное и такое же жёлтое с возвышающейся каланчой²². Высокий шпиль каланчи отсюда был виден. Поднимающийся над землёй на двадцать саженей, он просматривался даже с очень больших расстояний.

Перейдя по мосту через канал, Пётр прошёл в Львиный переулок, связывающий набережную с Офицерской улицей²³. Слева между конюшней и зданием сыска располагался проход, через который можно было подойти к последнему со стороны внутреннего двора и дальше попасть внутрь через чёрное крыльцо. Но идти так в мундире было неосмотрительно: у крыльца вечно толпились криминальные люди, доставленные сюда участковыми городовыми. Светиться перед ними в таком виде было нежелательно.

Дойдя до угла четырёхэтажного здания, туда, где над головой высилась примечательная каланча, Пётр увидел на другой стороне Офицерской улицы странную семью, мёрзнущую на ветру, по улице гуляющему. Это были молодые отец с матерью и их двое ребятишек: шестилетний на вид мальчик и пятилетняя девочка.

Погода стояла холодной, сырой и ветреной, около нуля градусов, а они были одеты в жиденькие пальтишки, матерчатые шапчонки и валенки без галош. Одежда выглядела старой, местами драная и очень грязная. Отец был невысок ростом, примерно на голову ниже Петра, мать ещё ниже. Вся семья обладала инородной внешностью, принадлежала к северному народу: имела узкий разрез глаз и широкие скулы. На лице отца располагалась длинная жиденькая бородка, нещадно развевающаяся на холодном сыром ветру. Все четверо молча смотрели на Петра.

У него мелькнула мысль, что перед ним никто иной, как собственной персоной Нойд со своей семьёй, девять дней назад выпущенный из тюрьмы. Что он здесь делал, было непонятно. Может быть, ожидал каких-то документов из сыскного отделения. Подойти и переговорить с ним – с этим загадочным человеком, о котором Пётр знал так много, и так мало достоверного, – было очень интересно. Но сейчас, когда на часах без пяти минут десять, а в кабинете его ждёт сам Филиппов, задержаться здесь он не мог. Пройдя в стороне от этих людей, он краем глаза заметил, что те продолжают за ним внимательно наблюдать.

Мелькнувшая в душе неловкость от несопоставимого внешнего вида (сытого умытого человека в подтянутом начищенном мундире на фоне голодных чумазых избитых нуждой и несчастьем людей) быстро сменилась другим чувством – более острым, угрожающим. Пётр вспомнил, что за ним пристально наблюдает не просто инородец, а грозный колдун, чьи гипнотические навыки наукой совершенно не изучены.

Почувствовав побежавшие по спине мурашки, он непроизвольно ускорил шаг, пытаясь поскорее скрыться от внимательных взглядов. Шагнув на ступеньку парадного крыльца сыскного отделения, он едва не вскрикнул от острой боли, пронзившей правое бедро беспощадной иглой: от волнения вновь зашевелилась рана – приобретённый в бою безотказный детектор душевных переживаний. Успев опереться о ручку двери, едва не упав на крыльцо, он быстро в считанные мгновения перевёл дух, смирился с иглой в ноге и сжав зубы шагнул в парадное.

Поднявшись по широкой светлой лестнице на второй этаж, который на всю площадь занимало сыскное отделение, он остановился и осмотрелся по длинному коридору, тянущемуся налево и направо.

Здесь, как всегда, было шумно. Коридор был наполнен полицейскими и доставленным со всего города разношёрстным людом. Из-за дверей кабинетов слышался треск пишущих машин²⁴. Прямо располагалась телефонная, слева – дежурная часть, справочный стол, арестантская комната. Справа – многочисленные кабинеты чиновников, включая кабинет Филиппова, агентская²⁵, комната опроса и большой архив.

Пётр повернулся направо, но шагать ему не позволил окрик со стороны дежурной части:

– Ваше благородие! Вас ждут люди!

Он обернулся и увидел подбегающего надзирателя без чина (на его чёрных петлицах не было никаких знаков).

– Вас на улице ожидают люди, – сказал тот, смущённо осмотрев его мундир. – Пришли в семь утра, просили встречи конкретно с вами.

Пётр вспомнил о северной семье, мёрзнущей на ветру, и понял, что дежурный говорит о ней. Так Нойд пришёл сюда для того, чтобы ему о чём-то сказать. Очень интересно…

– Позовите их сюда, что они там мёрзнут! Сейчас я занят, а через два часа их приму.

Надзиратель, на вид которому было лет тридцать, отрицательно мотнул головой:

– Звал, отказываются, категорически. Сказали, что будут ждать вас на улице.

Пётр подумал, что после трёх месяцев тюрьмы страх перед казёнными учреждениями у тех оправдан. На их месте он тоже бы не рискнул испытывать судьбу, пойти греться в сыскное отделение, наполненное полицейскими.

Кивнув головой, он, помня о времени, развернулся и быстро прошагал к кабинету Филиппова.

Всё-таки мундир он надел не зря. Нижним чинам, даже старше его возрастом, уже не претит обращаться к нему «Ваше благородие», как по уставу и положено. Время, когда в отделении он был просто Петькой, наконец необратимо проходит. Впредь мундир с петлицами губернского секретаря заставит обращаться к нему соблюдая его достоинство.

На площадке перед кабинетом Филиппова происходило столпотворение. Четыре чиновника для поручений стояли в стороне от десятка надзирателей. Соблюдая тишину, чтобы не наслать на себя гнев начальника, они разговаривали тихим шёпотом. Все без исключения встретили Петра удивлёнными взглядами. В мундире с такими высокими петлицами они увидели его впервые, поэтому восприняли его появление с впечатлением.

К нему шагнул невысокий коренастый человек с широким лицом и пристальным взглядом: командир летучего отряда чиновник для поручений Петровский – тот самый, который был его начальником во время стажировки. Он один из немногих был посвящён в эксперимент с группой по убийствам. В случае оперативной необходимости Филиппов дозволял сыщикам группы напрямую обращаться к нему за помощью: немедленно выслать надзирателей летучего отряда к себе для подкрепления. Соответственно, Петровский лучше других понимал новый статус Петра и расположение к нему Филиппова.

– Молодец, – произнёс тот, пожимая руку Петра. – Владимир Гаврилович тебя нахваливает. Видит в тебе большую перспективу. Не подведи его.

Пётр залился багровой краской раздражения. Услышать такие слова при всех показалось ему неуместным. Всё-таки он служил в первую очередь своим идеалам и устремлениям, а не Филиппову, при всём к нему уважении. А выставиться в очередной раз в глазах сыскной публики приспособленцем оказалось неприятно. Это звонко затронуло расположенные в его душе тонкие струнки чести. В приватном разговоре он услышал бы такие слова с удовольствием, но в присутствии людей, которые относились к нему как к выскочке, они прозвучали нехорошо.

Пётр, рассерженный, в ответ промолчал.

Дверь кабинета в этот момент приоткрылась, и на площадку протиснулся взволнованный Кунцевич.

– Всё, господа, приёма не будет! – громко сказал он, осматривая публику приподняв голову. – Его высокоблагородие требует разойтись и до двенадцати ничем не беспокоить! Освободите коридор!

Увидев наконец Петра, ожидающего справа, помощник начальника сыска быстро осмотрел его мундир и жестом руки указал на приоткрытую дверь:

– Пётр Васильевич, проходите, Его высокоблагородие вас ожидает.

Петровский слегка, по-отечески подтолкнул Петра, выводя его из секундного замешательства: на «вы» с ним Кунцевич ещё никогда не разговаривал.

Взволнованный, предчувствуя неладное, Пётр расстегнул пальто, смахнул его с себя и бросил на левую руку. Поправив на голове фуражку, он прошагал к двери, приоткрыл её шире и шагнул внутрь кабинета.

Дверь за его спиной тотчас закрылась рукой Кунцевича.

Кабинет начальника уголовного сыска был большим, просторным, с двумя высокими окнами напротив входа. Слева располагался огромный массивный богато украшенный стол длиной в полторы сажени. Он не пустовал: был заставлен рамками с фотографиями, дорогим писчим набором, всякими разложенными на нём бумагами. По его краям стояли две высокие дорогие вазы – для украшения, не совсем здесь уместные. На стене за ним был закреплён телефон и висел большой календарь.

За столом в своём кресле восседал Филиппов, встречающий Петра грозным взглядом. Он терпеливо ждал, пока Пётр осмотрится и с ним поздоровается.

Справа в кресле у окна скромно сидел Кошко – его бывший помощник, ныне назначенный в Москву. Тот медленно крутил в руках свой котелок и, разглядывая Петра, из-под своих усов улыбался.

Оба начальника петербуржского и московского сысков были одеты в чёрные двубортные гражданские сюртуки²⁶.

Филиппов грозно откашлялся, напоминая об этикете.

Пётр опомнился и громко поздоровался:

– Здравия желаю, Ваше высокоблагородие!

Повернувшись к Кошко, приветственно кивнул ему головой.

Кошко Пётр, естественно, хорошо знал. При нём он прослужил в сыске полтора года. Несмотря на то, что с Филипповым его нельзя было сравнивать (тот был фигурой слишком большой), он остался в памяти Петра при очень ярких воспоминаниях. После раскрытия в октябре 1906-го убийства купца на Выборгской набережной, «Дела Серебряного кольца», он относился к Петру очень хорошо, что бросалось в глаза примечательно, потому как в целом он был человеком тяжёлого нрава: через край строгим, беспощадным к проступкам, ошибкам, рассеянности. Сорокаоднолетний Кошко был импульсивный, неуравновешенный, часто срывался на крик и мог даже приложить кулаком. Когда он был в гневе, всё отделение замолкало в трепете, причём не только сотрудники сыска, но и все многочисленные посетители. Но у него была одна очень примечательная черта: если уж кто-то ему понравился, то он был готов за такого горы свернуть, пойдёт вплоть до царя ходатайствовать. В сыске был известен годовалый случай, когда за пьяное хулиганство с дракой надзиратель сперва получил от Кошко крепкий удар промеж глаз, лишивший его сознания, а потом тот лично ходил к градоначальнику просить этого надзирателя не увольнять с позором, а оставить в сыске на исправление. Этот надзиратель до сих пор в сыске служит, имеет раскрываемость и пить при этом больше не пробует.

Сорокачетырёхлетний Филиппов был полной противоположностью. Несмотря на строгое поведение, по характеру он был добрый, душевный, способный сопереживать и прощать. Он мог любого выслушать, даже самого рядового сотрудника. Для подчинённых лучшего начальника просто придумать нельзя. Он любил поковыряться в бумагах: в докладных записках, графиках, фотографиях, антропометрических и дактилоскопических картах – чисто кабинетная душа. При этом имел высокую дисциплину выезда на места громких преступлений, чтобы возглавлять дознание на месте. За два года службы Пётр не встретил человека, который бы нелестно о нём отозвался. Что в сыске, что в городе он всех устраивал.

Вновь откашлявшись, привлекая к себе внимание, Филиппов медленно поднялся из кресла, поправил на себе сюртук и приблизился к Петру, всё это время стоящему у двери в ожидании.

– Где был? – строго спросил он у Петра, взглянув на Кошко, словно ожидая его поддержки в дисциплинарной выволочке. Тот продолжал неспешно крутить в руках котелок и улыбаться.

У Петра непроизвольно всплыла перед глазами картина из недавнего прошлого, когда Филиппов строго метелил провинившихся сотрудников, а Кошко из-за его спины наводил соответствующего ужаса. Раньше такая картина в этом кабинете происходила часто. Сейчас Кошко отчего-то безмятежно улыбался, отказываясь исполнять роль демона.

Пётр едва удержался от улыбки. Но Филиппов своим цепким взглядом непозволительное движение его губ всё же заметил. Он опять грозно откашлялся.

– Почему я должен поднимать весь сыск на уши, чтобы найти одного сорванца? Почему никто не знает, где ты находишься?

– Работаю по убийству на Московском шоссе… – начал было Пётр, но Филиппов его оправдания сразу пресёк:

– Я не спрашиваю, по какому делу ты работаешь, я спрашиваю, где ты был и почему ни одна душа не знает, где тебя искать?

– Мой напарник мог вам сообщить…

– Напарник? А мы и его найти не смогли. Он со вчерашнего полудня где-то шатается.

Филиппов вновь посмотрел на Кошко и обратился уже к нему:

– Смотрите, Аркадий Францевич, что молодые сотрудники вытворяют! Только я им дал глоток свободы, так они враз распустились! Никого найти не можем! Так ведь их прибьют в подворотне, а мы узнаем об этом только из газет! Это не сыск, а какой-то цирк-шапито!

Филиппов вновь строго посмотрел на Петра.

– Что по делу?

– Продолжаем наблюдение за квартирой разбойника. Пока он около неё не появлялся.

– Почему отказываетесь от помощи филёров?

– Потому что брать разбойника сразу не планируем, хотим за ним понаблюдать. При этом учитываем, что может потребоваться немедленное оперативное вмешательство. Работаем сами, филёров считаем лишними. У нас остаётся вероятность, что через разбойника сможем выйти на банду…

– Почему без усов? – перебил Петра Филиппов. – Полицейский без усов имеет вид разгильдяя. Ты хочешь, чтобы надо мной смеялся весь город?

– Никак нет, Ваше высокоблагородие. Но усы считаю лишними. Сыщика с усами за версту видать, а нашему делу требуется неприметность…

– Это ты сейчас в мундир вырядился, чтобы совсем неприметным стать?

Пётр побледнел и уже не знал, что сказать.

Филиппов внимательно осмотрел его сюртук, смахнул с его бархатных петлиц пылинки, поправил медаль.

– Пальто с фуражкой на вешалку, портфель под вешалку, сам в кресло, – тихо скомандовал он, указывая глазами на одно из двух пустующих возле Кошко кресел. – Быстро!

Пётр избавился, наконец, от всего этого и, пройдя к креслу, присел на его краешек, не смея в присутствии таких людей откидываться на спинку вольно.

Кошко положил свой котелок на подоконник и подался вперёд, к Петру. Улыбка с его губ сошла. Он принялся внимательно его рассматривать. Филиппов приоткрыл дверь кабинета, скомандовал принести три чашки чая, после чего неторопливо прошёл к третьему пустующему креслу и грузно опустился в него.

Возникла напряжённая пауза. Кошко неотрывно смотрел на Петра, о чём-то размышляя, Филиппов по очереди поглядывал то на одного, то на другого, а Пётр, смущённым такой сценой, опустил глаза на журнальный столик, расположенный между ними. Он уже понимал, что ему сейчас дадут какое-то новое сложное задание, а всё, что происходило в кабинете ранее, было пустой болтовнёй. Странным выглядело присутствие здесь Кошко. Возможно, новое задание было связано с Москвой, а может быть, и с каким-то иным городом. Но явно не с Петербургом, в котором Филиппов был полным хозяином и владел ситуацией без московской помощи.

В дверь постучались, и в кабинет вошёл дежурный городовой. Подчиняясь взгляду Филиппова, он поставил медный поднос с тремя чашками чая на журнальный столик и быстро удалился.

– Ну, – протянул Филиппов, пригубив чай, – несмотря на разгильдяйство, сыскное дело ты хорошо понимаешь, я бы даже сказал, талантливо. Для двадцати четырёх годков раскрыть пять убийств – это показатель, который даже на бумаге выглядит впечатляюще. Вот Аркадий Францевич предлагает забрать тебя к себе чиновником для поручений. Там у него в Москве ветер полный, кадров, говорит, не хватает, работать толком некому.

Пётр знал, что в прошлом году в Москве творилось, когда масштабная петербуржская сенатская ревизия выявила массовые нарушения и даже коррупцию в местном сыске. Прежний начальник сыска был отстранён, треть сыска была разогнана, а оставшиеся две трети деморализованы. Столыпин в приказном порядке велел Кошко немедленно возглавить местный сыск, пока там всё окончательно не развалилось. Кошко какое-то время поупрямился (менять Санкт-Петербург на Москву для карьеры было самоубийством), пока министр не сорвался на крик, после чего помощнику Филиппова осталось только сдаться и исполнить. Оно было понятно: когда на тебя кричит министр внутренних дел, о карьере можно особо уже и не задумываться.

– Только я тебя к Аркадию Францевичу не отпущу. – Филиппов, наконец, устал от наигранной строгости и расплылся в улыбке. – Пусть там своих воспитывает.

Пётр продолжал понимать, что всё это прелюдия. И чем дольше она затянется, тем сильнее его в конце огорошат. Он положил правую руку на своё бедро, которое вновь прострелило болью, и начал незаметно массировать плоть. Кошко, к несчастью, опустил свой взгляд и это заметил. Но промолчал.

– Ладно, перейдём к делу, – повелительно сказал Филиппов, убрав улыбку со своего лица. – Как ты смотришь на то, чтобы поехать в Иркутск?

«Началось», – с волнением подумал Пётр. На словах он промолчал.

– В Иркутске тебе надо провести тщательное расследование одного необычного обстоятельства. Ты веришь в потусторонние силы?

Пётр отрицательно мотнул головой.

– Жаль, тогда тебе придётся сложнее. Потому что твоё новое расследование будет с ними связано. Тебе придётся выяснить природу странных небесных явлений, которые, как мы с Аркадием Францевичем пришли к выводу, имеют чертовское происхождение. Что на это скажешь?

– Что вам подали чай с коньяком, – ответил Пётр. – И при этом коньяка в чашку чрезмерно переплескали.

Филиппов с Кошко переглянулись и разом взорвались громким продолжительным хохотом.

Пётр поддерживать их смех не стал. Он собранно вспоминал лицо ожидающего его на улице Нойда – кольского колдуна, – начиная понимать, что ранее непозволительно легкомысленно относился к его описываемым сверхчеловеческим способностям. Дыма ведь без огня не бывает? Если кто-то описывает в сказках потусторонний колдовской мир, значит, в какой-то мере он вокруг нас присутствует? И даже если все эти истории придуманы человеческим воображением, откуда-то сведения о них воображением берутся, откуда-то воруются?

Утерев платком проступивший на лбу пот, Филиппов отдышался.

– М-да, с тобой не соскучишься. Молодец, хохмить умеешь. Однако это дело не подразумевает юмора. Всё очень серьёзно. Столыпин потребовал от нас разобраться с достоверностью сведений, изложенных вот в этом письме. – Филиппов извлёк из кармана сюртука вчетверо сложенный лист дорогой жёлтой бумаги. Его лицо опять стало серьёзным, даже жёстко требовательным. Кошко тоже нахмурился.

Пётр внимательно смотрел на лист, заинтригованный его содержанием. Бумага была очень дорогой, на такой написать письмо мог только обеспеченный человек: или купец, или высокопоставленный чиновник.

Филиппов протянул письмо ему в руки:

– Читай!

Пётр взял лист, аккуратно его раскрыл и внимательно прочитал изложенный на нём текст, составленный аккуратным каллиграфическим почерком:

«Его Императорскому Величеству Государю Императору.

Ваше Императорское Величество, считаю своим долгом донести до Вашего сведения следующее.

Мною, Вашим покорным слугой Моллериусом Иваном Петровичем, за время своего государственного пребывания в Иркутской губернии в должности губернатора, в период с 1897-й по 1907-й годы были неоднократно услышаны истории, идущие из сёл и деревень реки Ангары и из пушных факторий реки Подкаменной Тунгуски, о якобы появляющихся в небе над Подкаменной Тунгуской странных летающих телах.

Эти тела якобы имеют материальную природу, излучают свет самых различных цветов и двигаются выше облаков с высокой скоростью, до нескольких десятков вёрст в одну секунду.

Считаю своим долгом Вашему Императорскому Величеству о таких слухах сообщить. При этом прошу Вашей милости великодушно простить меня за то, что не сделал этого ранее.

Вам вечно преданный Ваш покорный слуга тайный советник²⁷ Моллериус Иван Петрович.

7 марта 1908 года».

Пётр несколько раз перечитал письмо, обращая внимание на каждое изложенное в нём слово. Филиппов с Кошко терпеливо ждали.

– Это изложение всего лишь слухов, – сказал он, когда этот текст уже буквально запомнил наизусть.

Филиппов молча взял из его рук письмо, сложил его вчетверо, убрал во внутренний карман сюртука. В кабинете долгую минуту продолжалась томительная тишина. Оба начальника молчали. Пётр уже успел пожалеть, что произнёс вслух своё самое первое предположение. Возможно, начальники сочли это невиданной дерзостью. Но это было не так.

– Отсюда, из Петербурга, – задумчиво произнёс Филиппов, – это может показаться чем угодно: вымыслами, слухами, сплетнями, сказками, бредом. Государь потребовал от Петра Аркадьевича Столыпина в этой истории разобраться. А Пётр Аркадьевич поручил это дело нам: мне – начальнику петербуржского сыска; Аркадию Францевичу Кошко – начальнику московского сыска; и тебе – Петру Васильевичу Суворову, надзирателю сыскной полиции.

– Мне?! – Пётр опешил.

– Да, тебе.

Филиппов полез в свой другой внутренний карман сюртука и аккуратно извлёк из него вчетверо сложенный другой лист бумаги. Он повелительно протянул его Петру.

Пётр, повинуясь той осторожности, которую продемонстрировал начальник, осторожно взял новую бумагу и аккуратно её раскрыл. Это был бланк из дорогой министерской бумаги, на котором стояли водные знаки герба Российской империи и герба Министерства внутренних дел.

Вот что уже на нём было написано машинописным текстом:

Осмотрев министерскую печать и размашистую роспись Столыпина в правом нижнем углу документа, выполненную широким дорогим пером, твёрдой уверенной рукой, Пётр окончательно понял, что вне зависимости от своего желания и своего отношения он оказался участником очень серьёзной истории, явно попахивающей мистицизмом. Дата на документе говорила о том, что он был подписан премьер-министром вчера.

– Эта доверенность твоя, – тихим, но требовательным голосом сказал Филиппов. – Всегда держи её при себе и пользуйся ею с величайшей осторожностью: лишний раз никому не показывай, только тогда, когда тебе потребуется помощь какого-либо служивого лица. Не вздумай ею размахивать перед случайными людьми! Она тебе выдана не для баловства, а для утверждения статуса в проведении секретного расследования, которое тебе государевой милостью доверено.

– Почему именно я? – спросил Пётр, не решаясь убрать особеннейший документ во внутренний карман своего сюртука.

– Ты утверждён мною и Аркадием Францевичем. С нашим совместным представлением согласился Столыпин, у которого мы вчера были на приёме. С твоей личностью он знаком по «Делу Нойда». Дело-то по всему министерству прогремело.

Кошко подался вперёд, к Петру, пересев ближе к краю своего кресла. Взгляд его сейчас был строг и требователен, как и всегда, когда он служил в соседнем кабинете.

– Будем говорить с тобой откровенно, без недомолвок, – тихим, но твёрдым голосом сказал он. – На текущий день ты являешься самым образованным надзирателем Петербурга и Москвы. «Дело о СЛТ» исключительно неординарное, выходящее за границы сыскной службы. Для производства по нему расследования требуется подходящий человек: молодой, сообразительный, эрудированный и такой же дерзкий, как ты. Наравне с очень хорошей сыскной хваткой у тебя блестящее гимназистское образование. Ты знаешь несколько языков, неплохо разбираешься в современных науках, в частности, в физике и астрономии. Я согласен с доводами Владимира Гавриловича, что лучшей кандидатурой чем ты мы не располагаем.

«Дело о СЛТ», инициируемое самим царём, только на первый взгляд выглядит смешным, нелепым. Если присмотреться к нему вдумчиво, станет очевидно, что оказаться оно может сложнейшим и для империи опаснейшим. Если сведения о СЛТ не выдуманы невежественными простолюдинами сибирской глубинки, а являются достоверными, то мы имеем дело с загадочными проявлениями космоса. Поэтому расследованием, инициированным царём, недостаточно установить или опровергнуть факт существования СЛТ: требуется установить, по возможности, их природу. То есть попытаться их увидеть, рассмотреть и произвести по ним выводы, – там, на месте, в сибирской тайге.

Пётр, окончательно смирившись с уготованной ему участью, убрал столыпинскую доверенность во внутренний карман сюртука. Его разум уже рисовал перед собой чёрные силуэты вековых деревьев, над которыми на фоне звёздного неба со стремительной скоростью двигались загадочные светящиеся объекты – странные летающие тела.

– Столыпин даёт времени до первого сентября текущего года, – произнёс Филиппов, пронаблюдав, как доверенность скрылась в кармане. – На сибирскую командировку он выделил тебе восемьсот казённых рублей.

Филиппов тяжело поднялся из кресла, прошёл к сейфу, расположенному у рабочего стола, полязгал в замке ключами, приоткрыл массивную дверцу и достал большой конверт, от своего содержимого толстый и тяжёлый. Вернувшись, протянул его Петру.

– Деньги большие, не потеряй и трать с умом. Потом по расходам мне отчитаешься.

Пётр поднялся из кресла, шагнул к начальнику и принял из его руки увесистый плотный конверт. К ним подошёл Кошко, остановился рядом.

Филиппов откашлялся.

– С этого часа ты командируешься в Иркутск. По «Делу о СЛТ» будешь работать один. Здесь, по делу убитого купца, я тебя кем-нибудь заменю, это уже не твоего ума заботы. Из Иркутска обо всех важных деталях расследования немедленно телеграфируй мне и Аркадию Францевичу. Мы должны быть в курсе всего, что ты там делаешь. В случае нужды мы окажем тебе всяческую помощь. Просить не робей. Если где-то будешь не справляться, – немедленно ставь нас в известность. Если со мной, не дай бог, что-то случится, связь будешь держать только с Аркадием Францевичем. По этому делу он твой второй начальник.

Помни о секретности расследования. Никому о нём ни слова, даже если тебя арестуют жандармы и начнут пытать²⁸. Ты – доверенное лицо премьер-министра, выполняешь порученное им дело государственной важности, – это всё, что ты можешь сообщить о себе людям. О расследовании СЛТ никто не должен узнать, – это твёрдое требование Столыпина.

В Иркутск поезжай на днях. Уладь в Петербурге все свои дела, подготовься к длительной командировке, закупись всем необходимым и выдвигайся. Как только прибудешь в Иркутск, – немедленно телеграфируй нам об этом. Мы будем ждать твоих сообщений круглосуточно.

Это всё. Приступайте к расследованию, Пётр Васильевич.

Пётр, до крайности взволнованный, коротко кивнул головой, собрал свои вещи, убрал тяжёлый конверт в портфель и шагнул к двери кабинета. Напоследок у неё остановился, обернулся и посмотрел на замерших начальников, внимательно его наблюдающих.

– Ожидай меня внизу, – повелительно сказал Кошко. – Я с тобой переговорю дополнительно. Владимир Гаврилович в курсе.

Пётр ещё раз кивнул головой и вышел из кабинета.

Глава 3

На площадке перед кабинетом топтался сыскной фотограф Рогалёв. Рядом с ним на массивной треноге стоял большой фотоаппарат. Рогалёв выглядел взволнованным; Петра он осмотрел мечущимися глазами.

– Ваше благородие, – испуганным голосом обратился он к нему, – по отделению прошёл слух, что там сам Аркадий Францевич находится, из Москвы приехал. Это так? Не подтвердите мне?

Пётр не нашёл, что ответить. Таким вопросом он оказался растерян.

– Вот, имею желание сфотографировать наших уважаемых персон – Владимира Гавриловича и Аркадия Францевича, – пока они тут вместе. Когда ещё такое случится.

Не дождавшись ответа, Рогалёв, решившись, приоткрыл дверь кабинета и, всунув голову в щель, дрожащим голосом спросил разрешения сфотографировать начальников двух сысков вместе, на память. Вероятно, получив согласие, он быстро подхватил фотоаппарат и вбежал в кабинет, даже не удосужившись прикрыть за собой дверь.

Пётр закрыл её, надел на себя пальто, поднял с пола свой тяжёлый портфель (писчий и дактилоскопический наборы придавали ему веса) и неспешно зашагал к лестнице.

Рогалёв был любителем исторических фотографий. Благодаря его энтузиазму у некоторых чиновников отделения хранились групповые снимки, которые он им дарил. Может быть когда-нибудь они станут частью экспозиции музея петербуржского уголовного сыска, при Филиппове ставшего эффективным могучим подразделением.

Выйдя на крыльцо отделения, Пётр глубже натянул на голову фуражку и осмотрелся. Здесь стало людно. Несколько полицейских и около двух десятков прилично одетых горожан ожидали приёма Филиппова. Сюда они приходили ежедневно, со всего Петербурга, просить начальника сыска о какой-либо помощи, часто по самым простым вопросам, вполне способным решаться на полицейских участках сыщиками. Филиппов обычно принимал всех, уделяя своё внимание каждому. Его рабочий день, соответственно, был перегружен, и спускался глубоким вечером в свою казённую квартиру он смертельно уставшим.

Квартира Филиппова располагалась здесь же, на первом этаже здания сыска. Никто из сыщиков в неё, естественно, никогда не допускался, поэтому как она выглядит изнутри, Пётр не имел ни малейшего представления. Наверняка она была большой, даже огромной, с несколькими светлыми комнатами. В ней вместе с Филипповым проживала его небольшая семья: жена, сын с дочерью. Одна или две комнаты были заняты прислугой.

Филиппов по нынешним временам ежемесячно получал огромное жалованье: со всеми надбавками и премиями оно составляло пятьсот рублей. От некоторых сыщиков Пётр слышал, что около тысячи рублей в месяц (размер жалованья держался в тайне). В любом случае он его с верхом отрабатывал, потому что на личные дела, какие-то бытовые отвлечения у него совершенно не оставалось свободного времени. Короткий сон на первом этаже, тяжёлая служба на втором, – вот тот режим, в котором он существовал.

Пётр даже не был уверен, что в таком жёстком режиме сам лично сможет протянуть больше месяца.

Парадная дверь распахнулась, и на крыльцо вышел Кошко. Он был одет в чёрное тёплое пальто с меховым воротником, на голове новенький симпатичный котелок – тот самый, который он крутил в руках в кабинете Филиппова. В левой руке он держал большой лакированный портфель. Вид он производил в совокупности очень важный. Толпа, ранее галдящая, при его появлении поутихла. Люди смотрели на него с интересом. Некоторые узнали в нём прежнего помощника Филиппова.

Не обращая внимания на всё это восприятие, Кошко шагнул к Петру. Недалеко, саженях в двадцати пяти, на другой стороне улицы, он тоже увидел семью северных инородцев. Видимо, с Нойдом он прежде сталкивался – ещё при службе в Петербурге, в суде или в тюрьме, – потому что сразу его опознал.

– Знаешь, кто это такой? – спросил он у Петра.

– Пока ещё только догадываюсь.

– Тот самый колдун из Степановки. Наверняка благодарить пришёл. Ты его с женой от верной каторги спас, из кандалов вытащил, а детей их – от сиротства неминуемого.

Пётр в предположении Кошко засомневался. Как бедный, голодный, несчастный человек, недавно покинувший сырую зловонную камеру тюрьмы, мог отблагодарить сытого, обеспеченного полицейского? Никаких денег от него он не возьмёт, не опускаясь до кощунства принимать их из рук голодного, а словесные благодарности ему тем более не нужны: в Степановке он защищал закон, отстаивал требования справедливости, а вовсе не пытался Нойду помочь. Тому просто повезло, что в деревне волей судьбы оказался ответственный сыщик. Будь Нойд причастен к убийству, – он, не рассуждая, отправил бы его за решётку.

Пётр считал, что Нойд пришёл для того, чтобы сообщить ему какие-то сведения.

– Перебаламутил ты всю Степановку, – рассматривая семью инородца сказал Кошко. – Становой пристав Мурино на днях сообщил, что все жители эту деревню покинули и разбежались кто куда. Уходя, они свои дома подожгли. Сейчас на месте Степановки лишь обугленная поляна в лесу. Ничего от неё не осталось.

Пётр оказался ошарашен такой новостью. Он повернулся к Кошко и обратился во внимание.

– Деревенских не так перепугал арест Григорьевой, сколько снятие подозрений с колдуна, – продолжил тот задумчиво. – Допускаю, что, когда они узнали о том, что тот из тюрьмы выпущен, ими овладела паника. Им кто-то сообщил, что топорами и кольями в то роковое утро они выгнали раздетым на мороз не обычного знахаря, а грозного гипнотизёра, обладающего невероятными колдовскими навыками. Кто-то подробно расшифровал им значение его имени. Тут есть от чего запаниковать: они испугались его мести, колдовских проклятий и наговоров. Риску оказаться проклятыми они предпочли спалить деревню и убежать.

Пётр посмотрел на Нойда, терпеливо его ожидающего, и вновь повернулся к Кошко.

– Скажите, Аркадий Францевич, вы сами-то верите в его колдовские способности? Это же ненаучно! О каком колдовстве в нашем просвещённом двадцатом веке можно говорить?

– Чёрт его знает, – задумчиво произнёс тот, продолжая пристально рассматривать северного инородца. – Не хотел бы я на себе проверять это и тебе не посоветую. Не располагаем мы всеми достоверными познаниями мира нашего, бытия сотворённого, чтобы иметь основания предметно рассуждать о подобном.

Тут важно понимать, что мы под колдовством подразумеваем. Как волшебство общения с духами, или как магия управления природой путём заклинаний, оно существует вряд ли. Но как сверхспособность отдельных людей к гипнозу, телепатии, целительству, прорицанию оно существует однозначно.

Я лично знаю одного петербуржского деда, который руками лечит людей: снимает болезни, перед которыми врачи бессильны. Лично знаю одну московскую тётку, которая гаданием предсказывает достоверное будущее. Можно таких людей назвать колдунами? Если да, то колдуны существуют.

Кто-то или что-то наделяет немногих людей необычными способностями. По всей стране можно насчитать до тысячи ведунов, шаманов, знахарей, гадальщиков. И ведь неспроста же к ним идут за помощью люди: многим из них они помогают.

Да Распутина того же взять – царского знахаря. Он умеет заговором подавлять гемофилию – кровоточие трёхлетнего сына царского. Все имперские врачи бессильны, мировая наука бессильна, а деревенский шаман это как-то успешно делает.

Не скоро мы узнаем тонкости устройства мира нашего. Может быть, тысячи лет пройдут, прежде чем наши потомки назовут колдовство научным термином. То, что некоторые из людей обладают странными, не понимаемыми современной наукой способностями, мне известно достоверно. Я лично таких людей видел, с ними разговаривал и в их колдовстве убеждался.

Поэтому советую тебе относиться к таким людям с осторожностью, без легкомыслия. До мракобесия не спускайся, но и небрежности себе не позволяй.

– Аркадий Францевич, а как вы к Распутину относитесь? Вы же во дворцовой полиции служили и обязательно по нему осведомлены. По Петербургу ходят слухи, что очень многие высокопоставленные люди его ненавидят, в том числе Его высокопревосходительство Столыпин Пётр Аркадьевич.

– Не подобает нам, служивым людям, лезть в высокие материи дворцовых взаимоотношений. Царь держит приближённо Распутина не просто так. Тот за гемофилией его сына присматривает, от которой ребёнок очень сильно мучается, страдает. Гемофилия – очень страшное болезненное испытание. От любого ушиба, когда у здорового ребёнка на коже остаётся лишь небольшой синяк, молодой царевич от излияния крови внутрь мышц и брюшных органов испытывает жуткие муки. Плоть вокруг ушиба деревенеет, синеет, невыносимо жжёт. Глядя на муки своего малолетнего сына, царь вынужден звать на помощь всех подряд, включая знахарей.

А то, что к Распутину многие неприязнь испытывают, так это его самого вина. Ведёт он себя нагло, неподобающе. К женщинам пристаёт, с чиновниками ведёт себя бесцеремонно. Столыпин человек воспитанный, характером волевой, решительный, поэтому не удивительно, что Распутин вызывает у него сильное раздражение.

Дам тебе совет: не позволяй себе впредь никого о подобном расспрашивать. До добра тебя твоё безудержное любопытство не доведёт. Всегда держи в уме ту тонкую психологическую грань, за которой кроется обида людская. Если обиду на тебя затаит высокопоставленный человек, от власти которого зависит твоя судьба, ничего кроме неприятностей ты не наживёшь. Действуй как знаешь, но совет мой держи всегда при памяти.

Кошко шагнул вперёд, явно рассерженный последним вопросом Петра, и повелительно мотнул головой в сторону Нойда:

– Идём к нему, посмотрим, что он тебе скажет.

Увидев, что высокий чиновник в начищенном мундире и сопровождающий его ростом на полголовы ниже знатный господин в котелке и дорогом пальто неторопливо зашагали в его направлении, оба с портфелями в левых руках, замёрзший на сыром холодном ветру человек даже не пошевелился. Его дети послушно стояли рядом с неподвижной матерью. Все четверо продолжали их молча наблюдать.

Пётр с Кошко остановились напротив Нойда (жена с детьми располагались правее на расстоянии сажени).

Пётр внимательно рассмотрел ожидающего его колдуна.

Ростом он был невысокого, примерно два с третью аршина²⁹, Петру он был по плечо. Возрастом он выглядел лет на тридцать (Пётр точно знал, что ему двадцать восемь лет). На его лице, тёмном от грязи, располагались жиденькая коричневая борода и такие же жиденькие усы.

Его грязная засаленная одежда пахла тюрьмой. Пётр помнил, что разъярённая толпа деревенских вынудила его с семьёй бежать в лес босыми да раздетыми, в тоненьких ночных рубашках. Поэтому вся эта одежда, в которой они сейчас стояли, была им передана кем-то из сострадания, чтобы они раздетыми да разутыми зимой не замёрзли.

Нойд имел волевой проницательный взгляд, который долго удержать на себе было невозможно. Если бы не обстоятельства встречи, такой взгляд можно было назвать повелительным. Не удивительно, что деревенские, узнав о скором возвращении колдуна в деревню, навсегда из неё разбежались: этот человек даже в спокойном состоянии наводил своими глазами испуг, что было говорить, когда он рассвирепеет.

Удивительно было только, как с этим человеком осмеливалась конфликтовать Григорьева. Вероятно, её личность Петром была не до конца раскрыта. Характер нанесения ударов по детям свидетельствовал, что бабкой она была трусливой, в минуты паники трясущейся от ужаса. Такая могла вступать в острый конфликт с колдуном, только имея какую-то поддержку со стороны.

Кошко заговорил первым:

– Здравствуйте. Вот тот человек, которого вы ожидаете. Спасителя вашего именуют Его благородие Суворов Пётр Васильевич, сыщик уголовной полиции. А я его начальник, Его высокоблагородие Кошко Аркадий Францевич.

– Я желаю, при всём уважении к Его высокоблагородию, разговаривать с Его благородием лично, с глазу на глаз, – твёрдо сказал Нойд.

Пётр взглянул на Кошко. Тот был побледневшим: просьба колдуна оказалась нахальной. Зная взрывной характер начальника московского сыска, он поспешил негативное развитие событий немедленно пресечь.

– Если вы хотите мне что-то сказать, то говорите при высокоблагородии, – твёрдо сказал он. – С глазу на глаз в данной ситуации я разговаривать с вами не стану. Его высокоблагородие – достойный честный человек, мой начальник, поэтому либо он услышит всё, что вы хотите мне сообщить, либо мы разворачиваемся и уходим.

Нойд кивком головы показал, что требования принимает.

В этот момент случилось невообразимое, к чему Пётр оказался совершенно не готов: жена Нойда, доныне неподвижная, бросилась к нему, упала на колени и крепко обняла его ноги своими руками. Её дети подбежали к Петру следом и с двух сторон прижались к нему, вцепившись в пальто. Пётр, потрясённый сценой, оказался парализован. Кошко отступил на два шага в сторону, не мешая тем выразить свою благодарность. Городовым, побежавшим к ним на помощь, издалека заподозрившим неладное, он повелительным жестом руки велел вернуться.

Нойд молча пронаблюдал эту сцену, шагнул к Петру и протянул ему круглый деревянный диск диаметром в полтора вершка³⁰, к которому была прикреплена длинная льняная верёвка. Пётр взял диск в руку и быстро его осмотрел. Это был какой-то религиозный предмет, вырезанный из дуба совсем недавно: на его поверхностях сохранились микроскопические, но приметные заусенцы, не успевшие в кармане пальто затереться. По краям диска с двух сторон были вырезаны какие-то знаки: то ли неизвестные буквы, то ли неизвестные цифры. С одной стороны по центру диска, внутри окружности из таинственных знаков, было вырезано улыбающееся солнце, с другой – лик плачущей луны.

– Это оберег, – сказал Нойд. – Я его вырезал из куска дерева, выйдя из тюрьмы. Он наколдован. Его плоти я передал всю силу, коей владею. Ты должен носить его на верёвке на шее, под рубашкой, на животе, никогда не снимая. Когда придёт беда, он поможет тебе избежать неминуемой смерти.

Пётр посмотрел на Кошко. Тот ничего не сказал, сам растерянный от всего происходящего.

Жена Нойда подняла голову, оторвавшись щекой от его ноги, и тихим голоском быстро-быстро затараторила:

– Обязательно берите, Ваше благородие, обязательно не отказывайтесь! Вы моего мужа совершенно не знаете! Он внук могущественного колдуна! Вы даже не представляете, чему он дедом был обучен! Вся его сила отныне будет оберегать вас от смерти! Просто доверьтесь нам! Мне нельзя всего рассказывать! Просто не отказывайтесь! Просто поверьте нам!

Пётр вновь посмотрел на Кошко, пытаясь понять его отношение к данной ситуации³¹. Тот требовательно кивнул головой:

– Бери.

Пётр открыл свой портфель и положил деревянный диск в шёлковый внутренний кармашек.

Жена поднялась с колен и с детьми отступила. Она продолжала смотреть на него благодарным взглядом.

Нойд тоже отступил, всем своим видом показывая, что у него больше разговора для Петра нет. Он пришёл сюда только для того, чтобы передать ему оберег.

Кошко шагнул вперёд и спросил требовательным голосом:

– Почему вы, заявляя о своём могуществе, не смогли заблаговременно почувствовать опасность в то утро, когда деревенские обнаружили тела убитых?

– Колдуны тоже ошибаются, – грустно улыбнулся тот. – Я отвлёкся, потерял внимание, устал, такое случается. Но впредь я такого не допущу. Я не позволю втянуть себя и свою семью в подобные несчастья.

– Почему вы покинули Кольский полуостров – свою родину?

– Это внутриродовая история, не имеющая никакого отношения ни к тому, что было в деревне, ни к тому, что будет в будущем. На родине мне приказали сделать то, чего я не захотел делать. Мне приказали уйти, и я ушёл. Такое бывает.

– Вам известно, что Степановка сожжена дотла, а люди из неё бежали? Ваш дом спалён!

– Да, известно. Но мы не собирались возвращаться в ту проклятую деревню. Я уже понял, как ошибся, придя в неё. В какое-то время я потерял бдительность. Больше я себе отвлечься не позволю.

– Где вы собираетесь теперь жить?

Нойд внимательно осмотрел Кошко, словно взвешивая, можно ли с ним об этом говорить. Приняв решение, он ответил:

– Мы пойдём в Финляндию, подальше отсюда.

– Пешком придётся идти очень долго.

– Да, я знаю. Но поехать на поезде у нас нет возможности.

Кошко откашлялся, посмотрел по сторонам и достал из кармана пальто деньги. Отсчитав пять червонцев, протянул их колдуну.

– Берите, – требовательно сказал он. – Вам надо прокормить семью.

Пётр оказался поражён этим безусловно милосердным поступком. Под впечатлением он полез в портфель за своими деньгами, но Кошко твёрдой рукой его остановил:

– Не надо. Угомонись.

Увидев протянутые деньги, Нойд отрицательно мотнул головой и отступил. Недолго думая, Кошко сунул купюры в карман пальто его сына и хлопнул рукой по его плечу.

Нойд остановил рукой свою жену, готовую броситься на колени перед Кошко. Из глаз последней полились слёзы. Она смотрела на двух чиновников уголовного сыска таким взглядом, какой Петру ещё никогда не встречался.

Взяв своих детей за руки, Нойд развернулся и неторопливо зашагал по Офицерской улице в сторону Вознесенского проспекта, – от сыскного отделения прочь. Его жена пошла следом, постоянно оборачиваясь, утирая с глаз слёзы.

Отойдя уже довольно далеко – шагов на двести, уже почти скрывшись за силуэтами прохожих, – он внезапно остановился, обернулся, поднял вверх свои руки, привлекая внимание Петра, и прокричал громким повелительным голосом, распугивая всех без исключения людей вокруг:

– Оберег носи обязательно! Носи на животе своём! Он должен касаться твоего тела! В портфеле да в кармане он действовать не сможет! И никогда его не снимай ни при каких обстоятельствах! Когда придёт последний самый долгий день, только он тебе поможет!

Махнул руками на прощание и пошёл дальше. Скоро он и его семья скрылись с глаз.

– Аркадий Францевич, каким ветром вы в Петербурге? – спросил Пётр, когда они прошли к Екатерининскому каналу и неспешно зашагали вдоль него в сторону Вознесенского проспекта.

– Вот ты наглец! – недовольно буркнул Кошко. – Как ты смеешь высокое должностное лицо о таком расспрашивать?! Да ещё таким тоном!

Пётр промолчал.

– Пороли тебя в детстве мало! На язык ты гонорист!

– Меня вообще не пороли! – огрызнулся Пётр. – Вот если бы пороли, дураком бы вырос!

Кошко остановился и сурово осмотрел его с ног до головы. Лицо его побагровело³².

– Я для дела спрашиваю, – сказал Пётр.

– Вот бы тебе сейчас всыпать… – тихо сказал Кошко, испепеляя его своим взглядом.

– Аркадий Францевич, не вынуждайте меня доставать из кармана столыпинскую доверенность. С огнём ведь играетесь. До добра вас это не доведёт.

Кошко грозно шагнул к нему, внимательно осмотрел ещё раз, хотел что-то сказать из гневного, но, увидев, как Пётр еле удерживается от смеха, развернулся, сплюнул в сторону и зашагал дальше. Когда Пётр его нагнал, то увидел, как он качает головой и улыбается.

– Наверное, в этом есть взаимосвязь, никуда от этого не деться, – сказал Кошко. – Чем остроумней человек, тем он более дерзостный, чем тупее, тем послушней. Много раз замечал такое. Только поэтому мы с Филипповым тебе многое прощали. Не будь у тебя исключительной раскрываемости, уже давно вылетел бы из сыска за гонор свой неуёмный.

– Спасибо за комплимент.

– С Императором я встречался в Царском Селе. Затем со Столыпиным в министерстве. Но если кому растрещишь подобное, видит бог, выпорю! Помни, малец, рука у меня тяжёлая!

– Да кому я растрещу? Меня в сыске почти все ненавидят. Только вы с Филипповым да с несколькими сыскными чиновниками ко мне хорошо относитесь. За это, впрочем, меня и ненавидят. Выскочкой считают, приспособленцем, карьеристом. А я ведь не начальству служу, а правде и справедливости. Воспитание у меня такое с детства малого.

– Знаю я твоего отца. В 1888-м году в одном пехотном полку с ним служил. В Симбирске. Он был командиром моего батальона.

Пётр оказался шокирован такими сведениями. Ничего о подобном он не знал. Он растерялся. В одно мгновение все понятные ему прежде логические связи его сыскной судьбы смешались в неразборчивое вихревое облако.

– Да не по отцу тебя судим. – Кошко повелительно положил свою руку на его плечо. – Не ищи здесь подводных камней. Любовь нашу ты заслужил своею службой правильной. А что касается твоего отца, так я его давно не видел. Но помню его во всех подробностях. Такой же дерзкий был, как ты. Чуть что, или взвинтится, или обидится. Правды не боялся, за неё готов был начальству нервы трепать, рискуя карьерой. Вспоминаю я его с уважением. За конфликт с командиром полка он был переведён в полк под Петербургом. От наказания боевые заслуги его спасли да богатая родословная.

– Меня в основном воспитала мать. В эпоху моего детства отец подолгу пропадал на службе.

– Служба офицера – штука сложная. Но, не будем сейчас отвлекаться на прошлое. Времени у нас немного, а нам надобно дела твои обсудить на будущее. Дело-то по СЛТ совсем непростое.

– Что вы по нему думаете?

– Я думаю, что впереди тебя ждёт суровое испытание. Очень скоро романтика выветрится из твоей головы. По сути, мы посылаем тебя в полную неизвестность.

– Почему?

– Ты думаешь, Столыпин за просто так выписал тебе такую доверенность, с правами, по сути, бесконечными? Он, как человек практический, понимает всю сложность и опасность такого расследования. И, будь ситуация другой, в ином историческом времени, послал бы в Иркутск полевой эскадрон отдельного корпуса жандармов. Но сегодня, на фоне революционной нестабильности, он не может позволить публичности. Если СЛТ являются ничем не подтверждёнными слухами, – революционные пропагандисты, будь они прокляты, обольют его и царя вёдрами отборного издёвочного дерьма. Секретность предстоящего расследования навеяна нашим непростым временем. Нельзя позволить бессовестной черни³³ потешаться над царём. Только поэтому в Иркутск решено послать единственного сыщика, который должен в обстановке максимальной секретности собрать по СЛТ достоверные сведения.

– А почему это опасно?

– Вот наивность, вот молодость! А ты думаешь, тебя отправляют на лёгкую прогулку, продышаться сибирским воздухом? Иркутск – город не для санаториев. Там полно разбойников, беглых каторжников, революционных террористов, ссыльных политических. Если в самом городе при полицейских и жандармах криминальная обстановка ещё сносная, то в деревнях и сёлах Иркутской губернии порядка петербуржского, тебе привычного, нет и никогда не было. Я уже не говорю про дикую тайгу Подкаменной Тунгуски, где живут инородцы тунгусы, волки да медведи.

Расследование потребует пойти в тайгу, – именно в ту область, откуда идут первичные слухи о СЛТ. А я тебя, наглеца, знаю: туда ты обязательно полезешь. И вот что там, в глухой тайге, с тобой может произойти, только богу известно.

Вот почему я при Филиппове настаивал вместо тебя отправить туда надзирателя летучего отряда Елагина.

– Елагина? – Пётр окончательно растерялся. Кошко своими лютыми откровениями просто выбивал землю из-под его ног.

– Да, Елагина. Моя мотивация предельно практическая. «Дело о СЛТ» сложное как с умственной точки зрения, так и с физической. С одной стороны, изучать космические явления, а я интуитивно убеждён, что СЛТ имеют внеземную природу, должен человек твоего склада ума: образованный и дерзкий, не боящийся прогрессивного научного суждения. С другой стороны, экспедиция в дикую тайгу, по пути, наполненному уголовниками, инородцами да лесными зверями, под силу только очень крепкому человеку, каковым является Елагин. Если класть на чаши весов ум и силу, по мне чаша с силой перевешивает. Опросить местных жителей и, если доведётся, пронаблюдать в небе СЛТ, подробно описав их облик и поведение в рапорте, сможет и обычный сыскной надзиратель. А вот выжить в чрезвычайных условиях тайги сможет далеко не каждый. Если, не дай бог, по пути предстоит встреча с лютым разбойником, медведем или же волком, я предпочту увидеть перед ними исключительно Елагина. Тот очень физически развит, из семьи охотника. Мало того, что он жонглирует двухпудовыми³⁴ гирями как игрушками детскими, так ещё с малолетства знаком с охотничьими навыками: знает повадки диких зверей, правила поведения в лесу, методы выживания, отличный стрелок из винтовки, охотничьего ружья, револьвера. И в рукопашной борьбе ему не найти равных: голову отвернёт любому. На мой взгляд, кандидатура Елагина идеальная.

– Так что же вы меня выбрали? – спросил Пётр, покоробленный.

– Ты не психуй раньше времени. Психовать позже будешь, там, в таёжном лесу. На твоей кандидатуре настоял Филиппов. Тебе известно, что он мой бывший начальник, и отношусь я к нему с крайним уважением. В отличие от тебя, сорванца, я с уважаемыми мною людьми не спорю. Раз Филиппов так решил, так тому и быть.

– Извините…

– У Филиппова другая позиция. В Елагине он сыщика не видит. Считает, что тот отлично справляется с задержаниями вооружённых уголовников, но в оперативной работе нулевой. Не сможет он, по мнению Филиппова, провести тщательное расследование. В глазах Владимира Гавриловича чаша с умом и образованием однозначно перевешивает. Он, напротив, никого кроме тебя в «Деле о СЛТ» не видит. Вот так решение и было принято. Малость пообсуждали и окончательно остановились на тебе. Даже твоя хромота на решение не повлияла.

– Хромота? – Нет, всё-таки Кошко добил Петра сегодняшними откровениями. У него кругом пошла голова, и он был вынужден остановиться, чтобы удержать равновесие. – Откуда вы про мою ногу знаете?

Тут уже не выдержал Кошко:

– А ты что, думаешь, в сыске кроме тебя служат одни идиоты?! – гневно воскликнул он, внезапно побагровев. – Думаешь, один ты наблюдательный?! Ты, чёрт побери, в сыске служишь или при консерватории?! Ты думаешь, мы с Филипповым твою хромоту не заметили?! За кого ты нас держишь, наглец?!

Пётр, не выдержав последней атаки, шатаясь прошёл к скамейке возле вознесенского моста и буквально рухнул на её дубовые доски. Голова предательски кружилась. Лицо и тело облились холодным липким потом. Он сорвал с головы фуражку и пошире распахнул на груди пальто. Кошко присел рядом, полубоком, внимательно его рассматривая.

– Ты здоров? – тихо спросил он.

– Полтора суток не спал, – отмахнулся Пётр, в состоянии головокруженья потеряв требования учтивости. – Устал… Обедал давно… Да ещё вы со своими откровеньями… Голова чуть кружится… Сейчас пройдёт…

Кошко порылся в своём обширном лакированном портфеле и протянул ему пирожок, пахучий мясом, завёрнутый в салфетку.

– Ешь, – приказал он. – А на меня не злись. Тебе мой характер известен. Не люблю я, когда меня дураком выставляют. В чём-то ты похож на меня. Эмоциональны мы слишком. Тебя я сразу полюбил, потому что по тебе часто вспоминаю молодость свою бесшабашную.

Пётр взял пирожок и жадно откусил от него большой кусок ароматной мякоти. По телу пробежала волна облегчения.

Кошко смочил свой чистый носовой платок в воде канала и протянул ему. Он утёр им своё лицо. Сознание прояснилось.

– Хромоту твою первым заметил Филиппов, летом 1906-го года, когда я ещё во дворцовой полиции служил, до должности его помощника. Он навёл справки и всё по твоей ноге выяснил. И про атаку мукденскую, и про пулю пулемётную, и про ранение страшное, и про госпиталь иркутский. Врачи ему сказали, что синдром твой года через два-три пройдёт. Он связан с повреждёнными нервами, которые срастаются очень продолжительно. Ну не будет же Владимир Гаврилович из-за такого пустяка – временной хромоты – увольнять перспективного сыщика!

И вообще, за кого ты нас принимаешь? Ты думаешь, что мы звери лютые, без души и совести, вышвырнем на улицу молодого парня только за то, что он в бою тяжело раненый, изредка на службе хромает? Ты понимаешь, как это оскорбительно? Ты должен был такое не утаивать, а прямо нам всё рассказать!

– Извините, Аркадий Францевич, но я действительно этого боялся. Я очень хотел служить в сыске, тем более при вас. А нога мне постоянно приносит одни хлопоты и страдания. Она то не болит, то сводит такой болезненной судорогой, что в пору на землю падать. Не мог я быть в уверенности от вашего милосердия. Кому хромой надзиратель нужен?

– Ладно, проехали. – Кошко откинулся на спинку скамейки, сев поудобнее. – В тайге тебе надо будет что-то со своей ногой делать. Обязательно купи в аптеке лекарства обезболивающие, мази всякие согревающие, в магазинах подыщи шерстяные кальсоны. Ходить там придётся много. Да ещё учти, что там холода.

Повторюсь, что я бы послал туда Елагина. Но с Филипповым спорить, сам знаешь, ещё тяжелей, чем со мной. Если уж он принял решение, то на его мягкость и доброту не рассчитывай: обязательно сделает по-своему.

– Надеюсь, справлюсь.

– С чего ты думаешь своё расследование начать?

Пётр крепко задумался, взвешивая варианты. Пока ясной картины у него не было.

– Думаю приехать в Иркутск, осмотреться на месте, аккуратно по СЛТ людей разных порасспрашивать и дальше уже решать… У меня не было времени подумать над этим! Вы же только что меня всем этим расследованием огорошили!

– Ну, приедешь ты в Иркутск, ну, порасспрашиваешь, а тебе округлив глаза ответят, что о СЛТ понятия никакого не имеют. Слухи-то эти специфические, широко по публике не гуляющие, в противном случае ими была полна вся империя. О светящихся шарах над тайгой шепчутся по кухням редкие люди, как таковых ты будешь искать? Четыре месяца на такое расследование – срок только на первый взгляд кажущийся достаточным, на самом деле он короткий, предельно ограниченный. Если в Иркутске провозишься без толку месяц-два, то на тайгу уже и времени не останется.

– Резонно. А что предлагаете вы?

– Прежде всего тебе надо встретиться с самым главным свидетелем по этому делу: с бывшим иркутским губернатором Моллериусом. Он точно посвящён в курс дела и знает наверняка много больше, чем изложил в письме к царю. Сейчас Моллериус проживает в Петербурге, ждёт от царя новой должности. Вчера я навёл по нему кое-какие справки.

– И как я с человеком такого высокого статуса встречусь? Тот может меня к себе не подпустить!

– А столыпинская доверенность на черта тебе дана?

– Ну, не знаю… С губернаторами я никогда в жизни не общался. Я даже не имею представления, как мне к нему правильно одеться! Губернатор, пусть даже бывший, – это ближайшее окружение царя! Высшее общество!

– Я что, напрасно тебя в нахальстве упрекаю? – удивился беззлобно Кошко. – Ты то хамишь мне и Филиппову, то боишься пойти к какому-то там губернатору! Что, бывший губернатор наводит в тебе больше страха, чем я или Филиппов? То есть ты даже сейчас мне хамишь, сам того не замечая! Вот как мне тебя терпеть? Я что, начальником московского сыска не отношусь к наводящему в тебе трепет высшему обществу? Со мной ты дерзишь по двадцать раз на дню, а какого-то губернатора перепугался до смерти. Как так?

Пётр промолчал. Кошко, заметив его растерянность, тихо откашлялся и продолжил:

– По Моллериусу мои соображения следующие. Царю он написал пугливое осторожное письмо без какой-либо конкретики. Но, как человек высокого статуса, в чём ты прав, он никогда бы на такое не решился, не будь у него достоверных сведений по СЛТ. Никогда бы он не поделился слухами и сплетнями в личном письме к царю. Это очевидно. Такая психологическая хватка к тебе со временем придёт. Моллериус сто процентов знает больше, чем в письме сообщил. Он просто побоялся указать детали, запутавшись в оценке их восприятия царём. Поэтому именно с доверительного разговора с ним надо начинать расследование.

Встречу с Моллериусом я попробую организовать на днях, если повезёт, то уже завтра. Мне он точно не откажет. В крайнем случае тыкнем ему в нос твоей доверенностью, в которой содержится недвусмысленное требование премьер-министра твоей деятельности помогать. С твоей бумагой можно устроить допрос любого высокопоставленного лица. В этом плане она блестящая. С подобными документами, признаться, я никогда не сталкивался. Это уникальная бумага, по сути, открывающая в империи любые двери.

Пётр машинально дотянулся до внутреннего кармана своего сюртука и коснулся её, убеждаясь, что нигде не обронил. На будущее он решил усилить её безопасность дополнительной к карману пуговицей. Потерять такую важную бумагу было верхом разгильдяйства.

– Вы надолго приехали в Петербург? – спросил он.

– Ненадолго. С царём да с премьер-министром встретился, с Филипповым дела обсудил, и готов уже на этом Петербургу откланяться. У меня в Москве дел выше головы. Сыск там расхлябан, деморализован, по факту держится лишь на моих кулаках. Мне придётся пройти семь кругов ада, чтобы выстроить из него структуру, подобную петербуржской. Но, – Кошко тяжело махнул рукой, – этот вопрос тебя не касается.

Расследование по СЛТ Столыпин доверил Филиппову, мне и тебе. Соответственно, я должен помочь тебе его начать. Встречу с Моллериусом – ключевым свидетелем – я организую. Мне, к тому же, самому интересно выслушать его показания. Всё-таки дело предельно неординарное, вызывающее интерес. Приложу все усилия, чтобы она состоялась уже завтра.

– Царь вас по СЛТ к себе вызывал?

– Вот опять ты лезешь через забор выше собственного роста! Не имеешь ты права о подобном расспрашивать!

– Я не из праздного любопытства, поверьте. Мне надо понимать масштаб происходящего.

– Эх, Суворов, Суворов. Погубит тебя твоя заносчивость. Перспективный ты сыщик, но не по статусу прыткий.

Не знаю, может быть, из тебя получится величайший сыщик империи, во всяком случае, все задатки в тебе для этого есть. Если только раньше срока тебя не погубит несдержанность. Я тебя терплю, потому что полтора года лично знаю, а под началом твоего отца служил в пехотном батальоне. Но когда ты подобным тоном заговоришь с человеком властолюбивым, тщеславным, к сентиментальности не склонным, это тебе с рук не сойдёт. В твоих интересах запомнить это моё предостережение. В своей бестактной дерзости ты ходишь над пропастью по тонкой струне. И сорваться вниз у таких как ты шансов намного больше, нежели дойти до другого берега. Поверь мне, я по себе знаю, о чём говорю.

Чёрт с тобой, слушай правду. Может быть, в мемуарах обо мне когда-нибудь напишешь. Только при жизни моей никому об этом ни слова!

– Клянусь вам.

– Император вызвал меня на личный доклад по ситуации в московском сыске. Он узнал от Столыпина, что я приезжаю в Петербург по его вызову, и по случаю решил со мной переговорить. Ситуацию в Москве он держит на своём контроле. На должность начальника московского сыска я им официально ещё не утверждён, нахожусь в подвешенном состоянии – он пока к моей службе там присматривается. Я тоже, как и ты дерзкий, что, впрочем, ты знаешь, поэтому настоял на прояснении этого вопроса. Я не могу при такой неопределённости всецело отдаваться тяжелейшей службе. Он меня заверил, что деятельностью моей доволен и в начале мая, недели через две, официально утвердит меня в должности начальника. Позавчера он задобрил меня деньгами, выдав значительную премию – на обустройство в Москве да на поддержку моральную.

Для тебя важно не это. Важно то, с кем я имел случай повстречаться в Царском Селе. И вот здесь эта история уже может касаться твоей судьбы. Поэтому слушай меня внимательно.

Вместе со мной к царю были приглашены трое людей, имеющих отношение к раскрытому тобой «Делу Нойда»: ведущий следствие судья окружного суда, подчинённый ему судебный следователь и надзирающий за делом прокурор. Я встречался с царём по случаю, незапланированно, а они втроём были вызваны им заранее для оглашения указа о повышении их по службе. Судья с повышением в чине и должности направляется в Москву, следователь назначается коронным судьёй окружного суда³⁵ Самары, а прокурор решением Сената³⁶ отправляется с повышением в чине и должности в Ростов-на-Дону…

– А почему это касается моей судьбы? – не понял Пётр.

– Если ты не забыл, после «Дела Нойда» тебя тоже поощрили повышением в чине. Ты получил губернского секретаря досрочно. Ввиду тщеславности тебе такое повышение показалось естественным звеном в карьере. Между тем ты должен понимать, что в двадцать четыре года в должности надзирателя получить такой высокий чин, многие служивые которого и в сорок лет не видят, не просто странно, а вопиюще несвоевременно…

– То есть меня повысили незаслуженно?!

– Опять ты, чёрт бы тебя побрал, меня перебиваешь! – разозлился вновь Кошко. – Когда ты научишься слушать людей, проглатывая свои прыткие вопросы внутри себя?! Вот явно видно, что тебя в детстве не пороли!

– Молчу.

– За блестяще расследованное «Дело Нойда» ты заслужил награду, это не обсуждается, но не чином губернского секретаря. Тебя могли наградить орденом, денежной премией, отпуском, но не чином двенадцатого класса Табели о рангах. Ты воспринимаешь, что я тебе говорю, или готов дальше обиженно надувать губы?

– Воспринимаю. Я же не законченный идиот. Даже несмотря на то, что ваши слова меня задевают.

– Не мои слова, а мои сведения. Я лучше тебя знаю, как система устроена. Она очень бюрократизирована. Никогда рука градоначальника не осмелится подписать ходатайство царю о повышении надзирателя, всего два года как пришедшего в сыск с улицы, до чина губернского секретаря. Даже если этим надзирателем будет гений сыска невиданный.

– Хорошо, я вас услышал. О чём, по-вашему, моё повышение в чине говорит?

– О том, что тебя готовятся перевести из Петербурга в другой город с повышением в должности. Следом за судьёй, следователем и прокурором. Только в этом я вижу логику.

– Куда перевести?! Меня Филиппов не отпустит! Он же при вас говорил об этом!

– Да Филиппова никто не спросит! Переведут приказом с самого верха! Филиппову останется только смириться. Ты что, думаешь, что, когда меня, например, переводили в московский сыск, мнение Филиппова кто-то спрашивал? Даже моё мнение никого не интересовало! Столыпин приказал мне таким тоном, что я не мог ослушаться. Такие вещи часто делают без согласия, исключительно по необходимости. Если бы моего или филипповского мнения испрашивали, я бы до сих пор служил здесь, в Петербурге, его помощником. Филиппов категорически не хотел меня отпускать. А я не имел ни малейшего желания уезжать служить в провинцию, тем более в Москву, в которой сыск сегодня глубоко разложен коррупцией, непрофессионализмом и неопределённостью.

– Хорошо, зачем меня хотят перевести в другой город?

– Это ключевой вопрос, ты даже не подозреваешь, насколько важный. Кто-то очень влиятельный, из самых верхов, заинтересован всех лиц, причастных к «Делу Нойда», из Петербурга убрать. Всех кроме Филиппова, который, как я думаю, имеет слишком высокий статус и личное доверие царя, чтобы с ним так поступить.

– Но зачем!!! – не выдержав, воскликнул Пётр. Он пока ещё ничего не понимал из этого откровения. Оттого его мозг пребывал в состоянии паники.

– Кто-то хочет, чтобы в Петербурге не осталось людей, знакомых с «Делом Нойда». Причина может быть только одна: это дело распутано тобой не до конца. Убийцу ты нашёл, но его мотив установил не с полной точностью. Григорьева является более сложным персонажем, чем тебе кажется. Кто-то из высокопоставленных лиц Петербурга хочет, чтобы подробности по её личности навсегда остались в тайне.

Важная деталь вот в чём. О причастности Григорьевой к убийству детей деревенские не могли не знать, как минимум должны были догадываться. О том, что она своих внуков ненавидела, что хотела развести своего сына с невесткой – их матерью, – что убийство детей только ей на руку, они знали все поголовно. Но при этом такие сведения они от следствия сообща утаили. Григорьева то ли держала местных в какой-то от себя зависимости, то ли была связана с ними каким-то другим преступлением, ещё более жестоким. По сути, если копать до конца, там всю деревню надо представлять перед судом за укрывательство убийцы.

Узнав в январе сего года об убийстве в Степановке, о том, что делом занялся департамент полиции³⁷, что выглядело очень странно, поскольку никакого политического подтекста визуально видно не было, я стал наводить справки. – Пётр машинально отметил про себя, что в то время Кошко ещё служил помощником Филиппова; до его перевода в Москву оставался месяц. – Вот что мне удалось тогда выяснить.

Деревня называлась Степановкой по фамилии помещика Степанова. Тот образовал эту деревню во второй половине прошлого века. При нём она разрослась до тридцати дворов³⁸. Степанов слыл добрым покладистым человеком, родом из крестьян. Но его сын Степанов-младший был жестоким и алчным. Крестьян, которые пришли в деревню жить ещё при его отце, он избивал, облагал незаконными поборами. Имел свойство напиваться и устраивать в деревне дебоши. Местных он так затерроризировал, что многие оттуда сбежали, побросав свои дома. К концу прошлого века в Степановке осталось только пятнадцать семей из тех, кому бежать было некуда, кто был вынужден с жестокими порядками смириться.

В 1891-м году, семнадцать лет назад, Степанов-младший, тогда ему было тридцать лет, вместе со своей семьёй поехал в Мурино и бесследно пропал по дороге. Никто никогда его больше не видел.

Степановка, избавленная от жестокого помещика, стала жить свободней, спокойней, сытней.

История эта загадочная, покрытая тайной и поэтому очень интересная…

Кошко посмотрел на внимательно слушавшего его Петра и задумчиво усмехнулся:

– Если бы я не был переведён в Москву, на большое от Петербурга удаление, то обязательно уделил бы время доскональному по ней разбирательству. Григорьева однозначно интересный персонаж. Интересный персонаж Степанов-младший, пропавший без вести. И, безусловно, интересный персонаж Нойд, на свою беду пришедший жить в Степановку.

– Вы хотите сказать, что в «Деле Нойда» нам видна только верхушка айсберга? Что ситуация в Степановке намного сложней и запутанней?

– Именно так. Эх, – Кошко громко вздохнул, – с удовольствием оставил бы службу на полгодика и занялся этой Степановкой по полному кругу! Я чувствую, в этом деле сокрыто столько тайн, что на целый роман хватит! Может быть, когда-нибудь, занявшись мемуарами, я бы о «Деле Нойда» написал!

Личности Нойда, Степановых, Григорьевых покрыты мраком.

Каким конкретно навыкам Нойд был обучен колдунами Кольского полуострова? Почему сбежал от них, бросив всё: дом, имущество, привычную среду обитания? Почему стал бродягой при малолетних детях на руках? Почему пришёл именно в глухую Степановку, а не осел в Мурино, где заработать на пропитание гораздо проще?

Каким образом полвека назад Степанов-старший образовал в глухом лесу, вдали от поселений, дорог своё поместье? Что конкретно вытворял его разнузданный сын Степанов-младший и при каких обстоятельствах исчез?

Кто такие на самом деле эти Григорьевы-старшие – дед и бабка убитых детей? Так ли уж от сердечного приступа скончался Григорьев-старший или его кто-то убил? Почему вся деревня робела перед его женой? Почему никто не донёс следствию о том, что смерть внуков была выгодна только ей? Почему мать убитых детей – невестка Григорьевой, – ненавидя её, не сообщила следствию о своих подозрениях?

Почему к «Делу Нойда» были привлечены жандармы губернского жандармского управления³⁹, а не мы – уголовные сыщики? Почему дом Нойда при обыске был перевёрнут кверху дном, словно жандармы нарочно уничтожали все относящиеся к делу улики?

Почему судебный следователь не захотел рассматривать в качестве подозреваемых никого, кроме Нойда? Почему он, зная, что «Дело Нойда» ведёт губернское жандармское управление, послал в Степановку филипповского сыщика? Так ли уж следствию были нужны эти спицы? Зная наши суды, можно быть уверенным в том, что инородца приговорили бы к каторге и без них, только на основе показаний свидетелей.

Почему все жители из деревни уехали, спалив её дотла? Мести кольского колдуна испугались или чего-то ещё?

И почему, в конце концов, все причастные к делу лица – судья, следователь, прокурор – так подозрительно одновременно переводятся по разным городам?

– Вы не поверите, но некоторыми из перечисленных вами вопросов я задавался в Степановке сам! – возбуждённый словами Кошко, сказал Пётр.

– Отчего же, поверю. Иначе ты не раскрыл бы это запутанное дело, не вышел бы на истинного убийцу детей.

Такие преступления, при которых все свидетели умышленно покрывают убийцу, общим сговором придерживаются единой легенды, умалчивают о любых важных обстоятельствах, расследовать невероятно тяжело, а если говорить точнее: невозможно. Дела, которые базируются исключительно на свидетельских показаниях, лишённые вещественных доказательств, невозможно расследовать, если все свидетельские показания единым умыслом искажены.

Поэтому тот факт, что тебе всё-таки удалось хитрыми оперативными путями собрать по Григорьевой обличающие сведения, доказать её вину и способствовать аресту, является сыскным триумфом, оперативным подвигом.

Когда мы с Филипповым называем тебя самым перспективным сыщиком, то отнюдь в этом не лукавим. Ты на самом деле уникальный малец. Бог наградил тебя большим даром как в наблюдательности, так и в искусстве построения сложных умственных конструкций.

Нойду и его семье невероятно повезло, что в Степановку послали именно тебя: одарённого сыскным талантом наглеца.

Пётр залился краской. Услышать такие слова от начальника московского сыска оказалось непросто.

– Аркадий Францевич, посмею список ваших вопросов по «Делу Нойда» дополнить ещё одним, невероятно важным, – тихо сказал он. – Почему об убийстве в Степановке молчат все петербуржские газеты? Самое громкое убийство последних лет словно нарочно скрывается от общественности. Нигде, ни в одной газете, даже самой захудалой, о нём не написано ни строчки. Вы должны понимать, как это странно.

Кошко положил свою ладонь на его правую ногу – простреленную – и ответил:

– Знаешь, сынок, ты полез глубже дозволенного. Вопрос этот выбрось из своей головы. И не вздумай его никому никогда задавать. Я тебя предупреждаю по-отцовски, по-человечески: больше в это дело лезть не смей. В противном случае ты накликаешь на себя беду самую лютую.

Намёк я тебе уже сделал. «Дело Нойда» казалось нам прежде уголовным ошибочно. Масса деталей указывает на то, что оно политическое, и курирует его директор департамента полиции. Переходить дорогу этому человеку я тебе не посоветую.

Иди домой – поешь, умойся и ложись спать. В любой час ожидай от меня вести по встрече с Моллериусом.

Только о СЛТ я приказываю тебе отныне рассуждать.

Глава 4

19 апреля 1908 года

Суббота

9 часов 15 минут

Санкт-Петербург

Софийская улица⁴⁰, 11

Доходный дом Н. И. Львовой

Петра разбудил стук во входную дверь квартиры.

Привычным движением достав из ящика прикроватной тумбочки револьвер, он скользнул взглядом по циферблату лежащих на ней карманных часов и прошёл к двери.

На лестничной площадке стоял знакомый швейцар. Выглядел он взбудораженным.

– Пётр Васильевич, вас у крыльца ожидает начальник московской сыскной полиции по фамилии Кошко! – быстрым голосом выпалил он. – Он велел передать вам, чтобы вы приводили себя в порядок и выходили в гражданском костюме к половине десятого!

– Хорошо, передайте Его высокоблагородию, что я уже тороплюсь.

Швейцар побежал по лестнице вниз, а Пётр, проводив его взглядом, захлопнул дверь.

Пройдя на кухню, он быстро умылся, побрился, причесался и вернулся в комнату. Учитывая обстоятельства предыдущего дня, Кошко его ожидал перед встречей с Моллериусом, поэтому ему следовало одеться в дорогой гражданский костюм, специально для таких случаев купленный. Без колебаний одевшись в белую шёлковую рубашку, чёрный галстук, чёрные брюки, жилет, сюртук Пётр застегнул на поясе ремень со скрытной кобурой и засунул за спину свой револьвер.

В прихожей обувшись в лакированные ботинки, запахнув поверх сюртука чёрное полупальто, накинув на голову котелок, он быстро осмотрел себя в зеркале и прихватив портфель вышел на лестничную площадку. Появляться в такой одежде на улице ему доводилось очень редко, поэтому она буквально сверкала на нём своей новизной и наглаженностью.

Сбежав по лестнице вниз, он скорым шагом прошёл мимо швейцара, как всегда восседающего здесь за своим небольшим столом, и вышел на улицу. Тот проводил его взглядом полным уважения. Прекрасно зная, где квартирант служит и чем занимается, тот прогонял со двора местных хулиганов, обещая нажаловаться грозному полицейскому, живущему в его доме, который шутковать с ними уже никак не будет и всыплет им по полной.

Погода была пасмурной. Небо затянули серые облака, сквозь которые солнечный свет едва пробивался. Дождя не было, но тяжёлый воздух был наполнен густой сыростью.

На набережной стоял конный экипаж: большая добротная карета, запряжённая двумя лошадьми. Восседающий на козлах извозчик встретил появление Петра молча, с покорным ожиданием.

Пока Пётр замешкался на крыльце, не решаясь вот так с ходу приблизиться к экипажу, дверца кареты приоткрылась, и в ней показался Кошко. Требовательным жестом руки тот повелел ему садиться. Пётр быстро подошёл, поздоровался и уселся на мягкое сиденье слева от начальника. Портфель он аккуратно положил на свои колени, опасаясь помять свой дорогой наглаженный наряд.

– На Литейный, к дому Вагница, живо! – скомандовал Кошко извозчику, и карета немедленно затряслась по мостовой, увлекаемая лошадьми через Софийскую улицу на Московский проспект.

Кошко посмотрел в окно, оценивая скорость движения экипажа, взглянул на свои наручные часы и удовлетворённо кивнул головой:

– Минут за двадцать доедем. Моллериус ожидает нас в своей квартире ровно в десять.

– Прямо в квартире? – удивился Пётр.

– А где ещё. Он сейчас из своего жилья не вылезает, ждёт какого-нибудь назначения царского на новую должность.

– Здорово, что вам удалось договориться с ним о встрече уже этим утром. Передо мной, не будь вашей помощи, он наверняка бы заупрямился.

– Он и передо мной сперва упирался, пришлось настаивать, – недовольно пробурчал Кошко. – Мне тут возиться с ним некогда, у меня в Москве дел выше головы. Уже сегодня возвращаюсь скорым поездом.

Судя по раздражённому тону начальника, тот вчера имел с бывшим губернатором нелицеприятную беседу.

– Ты договорился бы с ним как раз быстрее, – сказал Кошко, подумав. – Ткнул бы ему в нос столыпинской доверенностью, и всё на этом.

Пётр хотел было сострить, но не решился, – перед такой важной встречей импульсивного начальника не следовало выводить из себя.

Когда карета свернула на набережную Фонтанки и затряслась в направлении здания министерства внутренних дел, Кошко откашлялся и, оторвавшись от окна, требовательно посмотрел на него.

– Ты по Моллериусу что-нибудь наковырял?

– Нет… – Пётр смутился.

– Мой тебе совет на будущее: перед подобными ключевыми встречами выясняй по личности людей всё: досконально, до последней детали в биографии. Во время разговора это делу поможет. Как ты едешь на встречу с человеком, ничего о нём не зная?

– Виноват, учту.

– Слушай внимательно, разгильдяй.

Моллериус Иван Петрович является тайным советником – чиновником третьего класса Табели о рангах. Обращаться к нему будешь «Ваше превосходительство». Ему сейчас пятьдесят шесть лет. Он родился в 1851-м году в семье потомственных дворян. Окончил петербуржский университет со степенью кандидата прав. Сначала служил в Министерстве юстиции, здесь, в Петербурге. Потом стал судебным следователем в Гродненской губернии. В 1889-м году был переведён в Сибирь, где получил должность правителя канцелярии иркутского генерал-губернатора. С февраля 1897-го по март 1905-го и с февраля 1906-го по ноябрь 1907-го дважды был иркутским губернатором. По неясным причинам в ноябре прошлого года покинул Иркутск и приехал жить сюда, в Петербург. Сейчас никем не служит, ждёт решения царя по своей участи.

– А почему он был иркутским губернатором дважды?

– Откуда я знаю. Между губернаторствами он весь 1905-й год провёл в Петербурге. В это время страна задыхалась дымом революционных беспорядков да разочарованием проигранной войны с Японией. Возможно, ему в Иркутске что-то угрожало.

– Ещё одна загадка на нашем пути, – раздражённо прошептал Пётр. – Что ни персонаж, так вечно какой-то мутью опутан…

Кошко внимательно посмотрел на его рассерженное лицо и улыбнулся.

– Вот это мы сегодня и попытаемся выяснить. Столыпин от нас потребовал, чтобы мути в «Деле о СЛТ» никакой не было.

Карета свернула с набережной Фонтанки на Семионовский мост, промчалась по Семионовской улице⁴¹, свернула на Литейный проспект и тут же остановилась.

– Дом Вагница, номер сорок по Литейному! Приехали, Ваше высокоблагородие! – раздался крик извозчика. – Домчались быстрее ветра!

Пётр сошёл на мостовую и, пока Кошко расплачивался с извозчиком, быстро осмотрелся. Доходный дом, в котором жил Моллериус, был четырёхэтажным кирпичным зданием, оштукатуренным и выкрашенным в жёлтую краску, снаружи довольно скромным. По центру фасада располагался проход во внутренний двор, слева от которого находилось парадное крыльцо. Судя по отделке здания, самым престижным этажом в нём был третий: окна квартир третьего этажа были отделаны снаружи чуть побогаче. Наверняка бывший губернатор арендовал квартиру именно на нём.

Поправляя на себе пальто, к Петру шагнул Кошко. Тот быстро, без интереса осмотрел фасад и повелительно подтолкнул его к крыльцу плечом:

– Идём, нечего тут рассматривать.

Дверь перед ними открыл пожилой швейцар.

– Доброе утро, господа, к кому изволили пожаловать? – учтиво поинтересовался он.

– К Его превосходительству господину Моллериусу, – ответил Кошко, всем своим видом показывая, что тратить время на разговоры со швейцаром он не намерен.

Тот поклонился и шагнул в сторону, освобождая путь.

За входной дверью их встретила унылая, ничем не примечательная парадная лестница. Слева перед ней стоял небольшой дубовый стол, за которым коротал время служитель дома. Чуть дальше располагалась дверь его каморки, слегка приоткрытая.

– Моллериусы живут на третьем этаже. Там будет единственная дверь, не ошибётесь. Мне проводить вас?

Кошко отрицательно мотнул головой и первым зашагал по ступеням наверх. Пётр поспешил следом. Он уже прикидывал в уме, насколько должна быть огромной квартира тайного советника, если она занимает собой весь третий этаж фасадной части дома. Внешняя скромность здания могла оказаться обманчивой: внутри него могли таиться роскошные квартиры.

Остановившись перед дверью Моллериуса, Кошко снял с себя пальто, котелок, требовательным взглядом повелевая Петру проделать то же самое, и, быстро осмотрев его дорогой костюм, явно удовлетворённый его видом, нажал на кнопку электрического звонка.

Дверь спустя полминуты приоткрыла молоденькая горничная, одетая в чистую опрятную одежду. Увидев двух мужчин в дорогих сюртуках, она обернулась и тоненьким голоском прокричала:

– Иван Петрович, к вам пожаловали двое господ!

– Впускай немедленно! – раздался издалека приглушённый мужской голос. – И поставь немедленно самовар!

Горничная распахнула высокую дверь во всю ширь и отступила в сторону. Дождавшись, когда гости войдут внутрь, она спешно закрыла дверь, учтиво взяла из их рук верхнюю одежду и повесила на позолоченную вешалку. Поклонившись, она засеменила в сторону кухни.

Пётр, оказавшись в огромной прихожей, быстрым цепким взглядом осмотрелся. Слева от него располагалась большая ванная комната, за ней кухня и комната прислуги. В стене перед ним на удалении друг от друга возвышались три плотно закрытые двери, ведущие в большие комнаты, окна которых выходили на Литейный. Справа за приоткрытыми широкими двойными дверями располагалась гостиная (голос хозяина квартиры раздался прежде оттуда). На полу лежал огромный ковёр, цены немыслимой. Стены прихожей были оклеены шёлковыми обоями золотистого цвета. На белом, окрашенном краской высоком потолке под две сажени, крепилась большая хрустальная электрическая люстра с множеством лампочек.

В подобных дорогих квартирах он прежде бывал, работая по убийствам и грабежам купцов, но всякий раз поражался их масштабом. Такая квартира, расположенная в доме на Литейном, на пять или шесть комнат, стоила до 100 арендных рублей в месяц. Позволить себе такое жильё могли единичные люди: зажиточные купцы или чиновники очень высокого ранга⁴².

За двойными дверями послышались шаги приближающегося человека, и через мгновения перед ними предстал бывший иркутский губернатор собственной персоной.

Моллериус был пожилым мужчиной среднего роста, худощавой комплекции, с утончённым благородным лицом, на котором располагались коротко остриженная борода с проседью и лихие усы. Его волосы на голове, чёрные, с проседью, с залысиной, коротко остриженные, блестели влажной укладкой в строгую причёску. Одет он был в чёрные отглаженные брюки и начищенный сюртук. Под сюртуком сверкала белизной шёлковая рубашка, стоячий воротник которой был стянут чёрным галстуком-бабочкой. На ногах лакированные туфли. По внешнему виду было видно, что к приёму гостей он подготовился.

– Ваше превосходительство, надворный советник Кошко Аркадий Францевич и губернский секретарь Суворов Пётр Васильевич имеют честь вас приветствовать! – громким голосом поздоровался Кошко.

– Моллериус Иван Петрович, – представился мужчина, приветственно кивнув головой.

Сыщики прошли в гостиную, куда их жестом руки тот пригласил.

Гостиная оказалась просторной. Её убранство было богатым: ковёр на полу, позолоченная мебель, шёлковые светло-зелёные обои. По центру располагался большой обеденный стол с восемью стульями, на котором стояла плетёная корзина со сладостями: печеньем, пряниками, конфетами. Дальше, возле трёх больших окон, выходящих на Литейный, занавешенных белыми шёлковыми тюлями, вокруг столика из белого мрамора стояли три огромных дорогих кресла. В стене справа возле входа в гостиную располагалась дверь, ведущая, по-видимому, в кабинет, сейчас плотно закрытая. Судя по всему, окна кабинета выходили во внутренний двор доходного дома.

Моллериус указал рукой на кресла:

– Присаживайтесь.

Пётр вслед за Кошко прошёл в освещённую уличным светом часть гостиной и занял по велению того второе кресло, расположенное к окнам спинкой. Кресло, в которое опустился губернатор, оказалось напротив них, лицом к центральному окну. Пётр отметил про себя тонкую смекалку начальника: они оба оказались в полутени, в то время как хозяин квартиры освещался пасмурным дневным светом, достаточным для того, чтобы можно было наблюдать подвижность его мимики.

В гостиную вбежала горничная, несущая в руках медный самовар, из которого валил густой пар. Она поставила его на обеденный стол и торопливо разлила по трём фарфоровым чашкам ароматный китайский чай. Расставив чашки по журнальному столику, она отбежала к обеденному столу и через мгновения вернулась с корзинкой со сладостями, которую аккуратно поставила по центру. Повелеваясь требовательному взгляду губернатора, она убежала в прихожую, по пути плотно закрыв за собой двери.

Моллериус пригубил чай, аккуратно поставил горячую чашку на блюдце и, приподняв голову, поочерёдно посмотрел на своих гостей, всем своим видом показывая, что готов их слушать.

Кошко тихонько откашлялся и полез в свой портфель, который принёс с собой (свой портфель Пётр поставил на пол возле себя). Поковырявшись в бумагах, которых там оказалось великое множество, он аккуратно извлёк вчетверо сложенный лист дорогой жёлтой бумаги, Петру уже знакомый. Расправив лист, он положил его на столик перед губернатором. Тот сопровождал всё это действо внимательным взглядом, своё письмо царю сразу опознав.

– Зачем вы написали это Императору седьмого марта сего года? – соблюдая деликатную интонацию, спросил Кошко.

– Это несколько бестактный вопрос, – сказал тот, к письму не прикасаясь. – Я написал Государю Императору, а не вам.

– Видите ли, Иван Петрович, Император вашим письмом заинтересовался и повелел Столыпину Петру Аркадьевичу все изложенные в нём сведения проверить. А Пётр Аркадьевич поручил это нам – сыщикам петербуржской и московской полиции. Только поэтому мы тут, у вас в гостях, смеем вас по нему беспокоить.

Моллериус вновь пригубил чай и внимательно посмотрел сначала на Петра, потом на Кошко.

– Вы хотите сказать, что расследованием займётся этот человек? Губернский секретарь? Невысокий сыскной чиновник?

Пётр побагровел от негодования, но Кошко успел пресечь его словесный выпад в защиту звёзд своих петлиц сверкающим испепеляющим взглядом, в котором буквально читался его яростный крик: «Молчать!!!»

– Этот губернский секретарь, Ваше превосходительство, – откашлявшись, тихо, но твёрдо произнёс он, – на данный момент времени является лучшим сыщиком империи. Не по возрасту, чинам и заслугам, а по своему внутреннему содержанию. Если мои слова вам покажутся высокопарными, немедленно позвоните начальнику сыскной полиции Санкт-Петербурга Филиппову Владимиру Гавриловичу, и он вам мои слова подтвердит.

Моллериус удивлённо осмотрел Петра, всё так же залитого краской, но уже от неожиданных лестных слов начальника, и произнёс:

– Хорошо, призываю вас считать, что я последних слов не произносил. Я не буду ничего проверять, я вам поверю. А вас, Пётр Васильевич, я призываю мои слова близко к сердцу не принимать. Вы должны понимать, что ваш чин более чем странен для подобного рода расследования. Вам сколько лет?

– Двадцать четыре года, – собравшись, твёрдо произнёс Пётр, прекрасно понимая, как это число звучит на самом деле невеликим.

Но Моллериус так не посчитал:

– Прекрасный возраст для начала карьеры. Если вы уже в таком возрасте заслужили подобных слов от начальников петербуржского и московского сысков, то примите моё искреннее вам уважение.

Моллериус вёл себя благородно, размеренно, ставил речь тщательно. Пётр помимо своей воли наполнился к нему симпатией. Даже обронив нелицеприятные слова, тот сумел удержать ситуацию под своим контролем. Чувствовалась его многолетняя губернаторская закалка.

– Так что вы хотите от меня узнать? – спросил тот, поглядывая поочерёдно то на Кошко, то на Петра.

– Что вас побудило написать Императору такое письмо? – спросил Кошко.

– Не что, а кто. Меня упросила написать данное письмо моя жена.

К такому неожиданному ответу оказался не готов даже Кошко. Судя по виду, он опешил, услышав его.

– Если не возражаете, я могу её сюда пригласить.

– Нет, не возражаем.

– Анастасия Петровна, просим вас к нам! – громко произнёс Моллериус, посмотрев на дверь, связывающую гостиную со смежной комнатой – вероятно, супружеской спальней, – расположенной чуть ближе двойных дверей, ведущих в прихожую.

За дверью раздались приглушённые звуки. Вскоре она распахнулась, и в комнату вошла статная женщина в сером шёлковом платье. Она выглядела лет на сорок, значительно моложе своего супруга. Она не была красавицей, но её лицо притягивало какой-то необычайной одухотворённостью, которая наполнила пространство комнаты лёгкими флюидами доброжелательности. Лицо Анастасии Петровны гипнотизировало, не оставляло к себе равнодушия.

Моллериус, Кошко и Пётр встали, приветствуя её. Коротко взмахнув рукой, пресекая суету вокруг своей персоны, она лёгким движением пододвинула к ним стул и аккуратно в него присела, внимательно разглядывая гостей.

Пётр успел отметить, что весь их разговор она из спальни не могла не слышать, поэтому решение начальника пригласить её сюда было правильным.

Кошко рассматривал её с удивлением и растерянностью, и душа Петра улыбнулась: начальник, собирая сведения по Моллериусу, тоже накосячил, забыв ознакомиться с личностью его жены, которая, как оказалось, к «Делу о СЛТ» имела прямое отношение. Для них обоих она была полной неожиданностью и загадкой.

– Анастасия Петровна, – улыбнувшись, произнёс Моллериус, – вот к чему привели ваши любопытства. – Нас пришли допрашивать два грозных сыщика, посланные самим премьер-министром. Я предупреждал вас, что добром это не закончится. Так скоро будем вещи собирать в тревожный чемоданчик.

Юмор у губернатора, судя по всему, присутствовал.

Та прикрыла губы ладонью, пряча от полицейских улыбку.

– Я прошу прошения, – учтиво, но с нотками настойчивости произнёс Кошко, – но мы хотели бы услышать от вас все обстоятельства по данному письму.

Моллериус тихонько откашлялся, поднялся из кресла, прошёл к обеденному столу, налил, зазвенев фарфором, в новую чашку чай и вернулся с ней. Аккуратно поставив её на блюдце перед женой, он глубоко сел в кресло и закинул нога на ногу, демонстрируя тем самым своё расположение к долгому разговору.

– Я написал письмо под уговорами Анастасии Петровны. Дело в том, что сам бы я никогда не решился на подобную авантюру. Сами поймите, в наше непростое время писать царю о подобных слухах непозволительно человеку моего статуса. Сведения по странным летающим телам достоверно не проверены, а говоря прямо, сомнительны. Какие там над Тунгуской могут летать светящиеся шары, я, например, человек образованный и трезвомыслящий, понять не могу. Но Анастасия Петровна – женщина с интуицией, с определённой степенью провидчества; я много раз в своей жизни убеждался, что мне следует её чувству доверять. Анастасия Петровна считает, что сведения эти очень важные, намного выше политики, и мы, как люди приличные, к судьбе страны ответственные, не имеем права о них умолчать. Вот таким образом, господа, я в итоге решился и взялся за перо. Мне, правда, показалось, что Государь его проигнорирует.

– Первоначально именно так и было, – сказал Кошко. – Император отнёсся к нему с улыбкой. Произвести расследование его уговорил Распутин. Он, кстати, приходил к вам сюда?

– Да, приходил. Но разговор у нас был коротким. Мне не совсем приятен этот человек, который, так скажем, не умеет вести себя воспитанно. Я был вынужден выставить его за дверь.

– Даже так?

– Я уважаю Государя Императора и поэтому не посмею сомневаться в его выборе, тем не менее не готов таких людей, как Распутин, терпеть в своём доме.

– Но про СЛТ вы ему что-то сказали…

– СЛТ? Что это за термин?

– Помилуйте, вы же его сами и придумали! СЛТ – Странные летающие тела!

– Ах, вот как! – Моллериус усмехнулся. – Как быстро эта история обрастает наукой! Уже и термин придуман!

– «Дело о СЛТ» чрезвычайной секретности, – твёрдо сказал Кошко. – Никакая наука им не занимается. В него посвящено всего несколько человек. Император потребовал расследования непубличного, предельно скрытного.

– Я его прекрасно понимаю.

– Так что вы сказали Распутину?

– У нас немножко нервный разговор вышел, предельно короткий, буквально двумя минутами. Да, я подтвердил достоверность изложенных в своём письме слухов. О СЛТ, позволю себе говорить вашим термином, действительно говорят жители сёл и деревень Иркутской губернии.

– Мы бы хотели подробностей…

– Мне дела не было до всяких небылиц, идущих из глубокой тайги, отдалённой от Иркутска на тысячу вёрст. Сами понимаете, это далеко, это невозможно быстро проверить, а посылать туда жандармов я посчитал верхом самодурства: у них и в Иркутске дел хватает. Губерния наводнена беглыми каторжниками, дезертирами, разбойниками, террористами-революционерами, просто ссыльными, за которыми нужен присмотр. Там жандармы задыхаются, у них не хватает ни сил, ни средств бороться со всем этим. Поэтому я долгое время просто пропускал эти слухи мимо своих ушей. Пока мне не сообщил о них надёжный человек, которого нельзя уличить в легкомыслии, – купец Черных.

– Купец Черных, – повторил Кошко, бросив пристальный взгляд на Петра, требуя от него эту ключевую фамилию запомнить.

– Этого человека я давно и хорошо знаю. Он трезвомыслящий коммерсант, хваткий, твёрдый, расчётливый, способный к критическому мышлению. Поэтому его сведения стоят тысяч других.

– И что он вам сообщил?

– Он мне и Анастасии Петровне рассказал, что лично знает мужиков, занимающихся на Тунгуске пушным промыслом, которые своими собственными глазами много раз наблюдали в небе над тайгой странные летающие тела – СЛТ, выражаясь вашей сыскной терминологией.

– Да, это так, – подтвердила супруга губернатора. – Черных не похож на человека, который будет травить байки, тем более нам.

– Когда по времени это произошло? – требовательно спросил Кошко, в запале несколько позабыв о высоком статусе сидящих напротив него людей. Его глаза засверкали искрами приготовившегося к прыжку волка, почуявшего близкую добычу.

– Этот разговор состоялся на Рождество Пресвятой Богородицы, это я помню точно, – ответила Анастасия Петровна. – Соответственно, восьмого сентября прошлого года.

– При каких обстоятельствах?

– Черных был в Иркутске, а будучи в Иркутске, всегда нас навещал. Он крупный благотворитель, меценат. На наши с Иваном Петровичем благотворительные проекты всегда отзывался. Он очень порядочный человек, благородный.

– Я правильно вас понимаю, что нам надо начинать своё расследование с опроса этого человека?

– У нас доверие вызывает только он, – сказал Моллериус, недовольный настойчивым тоном Кошко.

У Петра в голове щёлкнула мысль, что Кошко ведёт себя в запале точно так же, как и он сам. Как он раньше этого не замечал, было необъяснимо. Характер у начальника московского сыска был его копией: эмоциональный, напористый, вздорный, только более радикальный, остро выраженный. Неужели Кошко действительно видит в нём свою юношескую копию? Может быть, поэтому тот с первых недель прихода в сыск не стеснялся проявлять к нему симпатию, чего никогда не делал в отношении с другими? И неужели в свои сорок лет он будет таким же, как и тот, человеком: тяжёлым, конфликтным, требовательным, ненавистным к проступкам и рассеянности? Прямо какое-то зеркальное слияние произошло у него в голове. В начальнике он увидел свой образ будущего. Таким отождествлением он оказался потрясён. К Кошко следовало впредь присматриваться внимательнее. И оценивать его поступки с отождествлением на свои.

Когда Пётр вернулся к происходящему, то с досадой увидел, как Моллериусы удивлённо на него смотрят. Чёрт побери, он опять забылся на минуту-другую, перепугав их своими не моргающими мёртвыми глазами! Он представлял, как неестественно в такие минуты выглядит.

– Извините, отвлёкся, – тихо сказал он, прерывая неловкую паузу. – Задумался.

Моллериус покачал головой. Выглядел он растерянным. Его жена, напротив, разглядывала Петра с проявившейся симпатией. Ну, а Кошко, как всегда, был всем вокруг недоволен.

– Почему вы 12 марта 1905-го года уехали из Иркутска в Петербург, оставив должность губернатора, а затем 21 февраля 1906-го года опять её заняли, вернувшись? – спросил он, возвращая чету Моллериусов к разговору по существу.

– Это к вашему расследованию никакого отношения не имеет, – твёрдо произнёс губернатор.

– Испытывая огромное уважение к вам, я вынужден тем не менее на своём вопросе настоять, – не поддался Кошко. – Более того, я желаю его дополнить. Почему в ноябре 1907-го года вы покинули Иркутскую губернию и опять вернулись в столицу, бросив там всё: должность, карьеру, знакомства, привычки?

Анастасия Петровна побледнела и посмотрела на мужа каким-то странным взглядом – то ли требовательным, то ли благодарным.

– Я твёрдо заявляю, что это никакого отношения к вам не имеет, – наполняясь раздражением, гневно ответил губернатор.

Кошко побагровел и пронзил его своим испепеляющим взглядом.

Пётр знал, что начальник стоит в одном шаге от бешенства: когда он багровел, лучше от него держаться подальше, об этом знал весь сыск.

– Ну, а почему не рассказать, Иван? – спросила у губернатора жена.

– Анастасия Петровна, – требовательно произнёс тот, гневно посмотрев уже на неё, – раз уж тут пошёл мужской разговор, попрошу вас комнату покинуть! Перед вами извинюсь потом, сейчас я не в том состоянии!

Жена поднялась, нежно обняла его за плечи, грустно улыбнулась гостям и тихонько удалилась в прихожую, плотно закрыв за собой двери. Судя по звуку скрипнувшей вдалеке двери, ясно слышном в напряжённой тишине, она прошла в дальнюю комнату, вероятно, к своим детям.

Густо покрасневший лицом Моллериус грозно посмотрел сперва на Кошко, потом на Петра. Было видно, что он очень рассержен.

– Как вы смеете мне, тайному советнику, задавать при жене такие вопросы?!

– Извините, мы не знали, что они для вас настолько болезненны, – холодно ответил Кошко, всем своим видом тем не менее показывая, что отступать он не намерен.

– Я уже сказал, что эти истории вас не касаются, вы глухи?! Мне свой ответ повторить ещё?!

Пётр с ужасом увидел, как по лицу Кошко побежала волна тёмно-бордового цвета. Он приготовился в случае нужды своего начальника от губернатора оттащить: в ярости тот был неуправляем.

– Нас, – процедил сквозь зубы Кошко, – касается всё. И если мы потребуем от вас вывернуть свои карманы – клянусь богом, вы это сделаете!

Моллериус от этих слов оторопел. Он непроизвольно от начальника московского сыска отстранился. Кресло со скрипом отъехало по паркетинам пола на пару вершков назад.

– Мы, – процедил Кошко, – пришли сюда по особому указу Императора, полностью и досконально выяснить любые сведения, имеющие отношение к СЛТ. Раз уж вы решились написать ему вот это письмо, – Кошко кивнул на бумагу, лежащую перед Моллериусом, – то будьте добры принять инициированное Императором расследование и потрудитесь отвечать на любые наши вопросы. Даже на те, которые покажутся вам совершенно нелепыми.

– Это возмутительно! – воскликнул Моллериус. – Я немедленно позвоню Столыпину, чтобы вас от расследования отстранили!

Кошко требовательно посмотрел на оторопевшего от всего происходящего Петра:

– Пётр Васильевич, потрудитесь продемонстрировать премногоуважаемому Его превосходительству свою бумагу.

Пётр немедленно извлёк из внутреннего кармана сюртука столыпинскую доверенность, развернул её и протянул губернатору.

Моллериус взял её и начал внимательно читать. С каждой секундой его лицо становилось всё более бледным и всё более растерянным. По поведению зрачков было видно, что он прочёл её сперва быстро, потом очень медленно, потом перечитал в третий раз, остановив взгляд на правом нижнем углу, где располагалась роспись премьер-министра, скреплённая министерской печатью.

– Я такую бумагу вижу впервые, – растерянно произнёс он, возвращая доверенность Петру.

– Поверьте нам, в «Деле о СЛТ» будет много чего ещё впервые, – сказал Кошко. – Это дело чрезвычайной важности. И мы – должностные лица сыскной полиции – сделаем всё возможное, чтобы его распутать до конца.

Вы же служили в Министерстве внутренних дел и в Министерстве юстиции, служили судебным следователем, почему мы вам, опытному в правоохране человеку, должны объяснять элементарные вещи? Почему вы позволяете себе забывать, что при расследовании любые мелочи обладают особой значимостью? Нам нужна иркутская картина полностью, во всех деталях. И вы, Ваше превосходительство, потрудитесь нам сообщить об обстоятельствах своего бегства из Иркутска. Со своей стороны мы гарантируем честью, что любые раскрытые вами обстоятельства никогда, ни при каких условиях не будут разглашены третьим лицам.

Моллериус тяжело вздохнул и поднялся из кресла. Требовательным взмахом руки велев гостям оставаться на местах, он неторопливо зашагал по комнате, собираясь мыслями. В какой-то момент он встряхнул головой, приняв внутри себя окончательное решение, остановился напротив сыщиков.

– Об обстоятельствах моего отъезда из Иркутска знает только Государь Император и больше ни одна душа, – твёрдо сказал он. – За исключением одной: моего личного преданного друга ротмистра⁴³ Гаврилова – начальника иркутского охранного отделения⁴⁴, – который дважды уберёг мою семью от смерти.

Я расскажу вам эту историю. Она не имеет никакого отношения к СЛТ, и я уверен, что вам за своё любопытство станет стыдно. В жизни каждого человека есть вещи, куда не имеет права лезть ни один следователь. Если у вас есть честь, вы понимаете, о чём я говорю.

Вы, конечно же, знаете, кто такие эсеры – так называемые социалисты-революционеры. Это люди радикального толка, которые на словах обещают невежественной толпе молочные реки, кисельные берега, свободной, сытой, благоустроенной жизни, а на деле являются ничем иным, как обычными бандитами, террористами, убийцами и грабителями, мечтающими на народном недовольстве заполучить над нашей родиной абсолютную власть. Их террористическое подполье не гнушается ничем: ни убийствами женщин и детей, ни массовыми убийствами случайных людей, не имеющих к политике никакого отношения. Их инструмент – это террор. Террор нашего народа. Для большего запугивающего и провокационного эффекта они стремятся в первую очередь убивать людей, имеющих отношение к политике и к безопасности государства: чиновников, армейских офицеров, служителей полиции. Для нашей родины это чума.

В конце февраля 1905-го года, когда Иркутская губерния приняла на себя все тяготы войны с Японией, предоставив свою инфраструктуру тыловым частям нашей армии, мне приходилось работать практически круглые сутки, в жёстком режиме. Я понимал, что в такое время не имею ни малейшего оправдания для послаблений. И я был готов служить своей родине дальше, понимая, как та в моих навыках нуждается. Но что мне оставалось делать, когда ко мне явился ротмистр Гаврилов, который мне сообщил, что местные эсеры, их подпольное террористическое ядро, готовятся взорвать мой дом, вместе со мной и моей семьёй?

Вы знаете, что мужчина порой готов пойти на очень серьёзный риск. Но эти негодяи касались не мужского: они покусились на мою семью – жену, сына, дочку. Моему сыну было девять лет, а дочке семь. Я повелел жене немедленно их собирать и уезжать в Санкт-Петербург, на нашу малую родину, где живут все наши родственники и где порядка, в конце концов, больше. Но моя супруга Анастасия Петровна женщина сумасшедшая. У неё полно благородства, милосердия, но и безрассудности. Она заявила мне, что либо они поедут вместе со мной, либо останутся тут, в Иркутске, потому что без отца и мужа они своей жизни не представляют.

Я не мог покинуть Иркутск в такое тяжёлое время и не мог оставить в нём свою семью. Я не знал, что мне делать. Я обратился к Государю Императору за советом – отправил телеграмму на его имя. В конце концов, я обратился к нему, чтобы он повлиял на мою жену и убедил её из Иркутска уехать. Государь ответной телеграммой приказал мне немедленно покинуть город и вернуться в Санкт-Петербург, где нам приставит охрану. Я колебался сутки, но он прислал мне повторный приказ.

Вот так я уехал из Иркутска в первый раз.

Моллериус поправил на себе сюртук, откашлялся, сел в своё прежнее кресло и выпил чашку остывшего чая залпом. Кошко с Петром молчали. К такой истории невозможно было не проникнуться.

– Здесь, в Петербурге, я прослужил какое-то время в Совете министра внутренних дел и, в общем-то, начал обо всей иркутской истории потихоньку забывать. Но осенью 1905-го года меня вызвал к себе Государь и поведал мне, что новый иркутский губернатор не справляется, и он не знает, что делать, как не попытаться уговорить меня вернуться туда в прежнюю должность. Я сказал, что готов, но только при условии, что поеду туда один, без семьи. Государь мне сказал, что с моей супругой переговорит лично. Так или иначе, я был повышен в чине с действительного статского советника до тайного советника и в феврале 1906-го года вернулся в Иркутск в должность губернатора. Указ о назначении пришёл немедленно. Моя семья осталась в Петербурге – Государь переговорил с Анастасией Петровной.

В то время, в начале 1906-го года, в Иркутске стало потише. Жандармерия сильно придавила эсеровское подполье. Едва я на свою голову проговорился об этом в письме Анастасии Петровне, так она сразу бросилась ко мне вместе с детьми. Я понимал, насколько их приезд в Иркутск опасен, но их любовь меня на какое-то время одухотворила, вынудила смириться с риском. Жандармерия приставила нам вооружённую конную охрану, на фоне которой страхи постепенно улетучились. Я продолжал служить, Анастасия Петровна занималась благотворительностью.

В августе 1906-го года, как вы помните, эсеры взорвали дачу Столыпина здесь, в Петербурге, на Аптекарском острове. От рук этих бандитов погибли тридцать человек и свыше пятидесяти были ранены, включая малолетних детей министра. Совершенным чудом, благодаря мужеству его адъютанта, вставшего на пути бандитов, героически погибшего, жертв не стало больше.

Вы понимаете, что испытал я, узнав об этом? Вы понимаете, что это за персонажи, эсеры? Я их даже людьми назвать не могу. У бандита, у которого остаётся хоть капля человеческого, никогда не поднимется рука на детей. Он может убить министра, губернатора, полицмейстера, по любым политическим мотивам, но он не сможет поднять руку на невинных людей, не имеющих к политике никакого отношения, тем более детей. У эсеров этой грани нет. Это животные в человеческом обличье. Ради своих политических целей они готовы убивать, калечить, насиловать всех подряд.

Поэтому, когда осенью 1907-го года мой друг ротмистр Гаврилов вновь предупредил меня о готовящемся убийстве моей семьи, я без колебаний из Иркутска уехал. Иркутскому охранному отделению удалось перехватить список лиц, кого эти негодяи планировали уничтожить в самое ближайшее время. И вверху списка стояли я и моя семья.

Гаврилов летом 1907-го года был ранен в результате нападения на себя двух эсеров. Те стреляли в него, он чудом скрылся, выжил. Но те от своих планов не отступили, и в убийственном списке он находился рядом со мной. Мы уехали из Иркутска вместе, в ноябре 1907-го года, семьями. Государь уже дал Гаврилову должность в петербуржском губернском жандармском управлении, а я новой должности до сих пор дожидаюсь. Надеюсь, в скором времени Государь меня куда-нибудь пристроит. Пока он мне выплачивает губернаторское жалованье, приказывает сидеть дома, отдыхать, набираться сил. Обещает обо мне не забыть.

Вот такая история, господа. Как я вам говорил, никакого отношения к «Делу о СЛТ» она не имеет.

– Ещё как имеет, Ваше превосходительство, – тихо сказал Кошко. – Моему сотруднику, Суворову Петру Васильевичу, предстоит в одиночку произвести в Иркутской губернии сложнейшее расследование. Ваши сведения по террористической обстановке помогут нам подготовиться к нему более тщательно. Так что не думайте, что вы рассказали нам всю эту страшную историю впустую. Мы искренне благодарны вашему мужеству обо всех этих обстоятельствах нам сообщить.

– У вас ко мне ещё есть вопросы? – спросил Моллериус.

– Думаю, что нет. Хотя с вами, благородным человеком, мы бы с удовольствием ещё пару часов побеседовали. Но, к сожалению, мы не имеем права вас задерживать в таком сложном душевном состоянии.

Моллериус грустно улыбнулся:

– Недаром о вас, Аркадий Францевич, по городу ходят слухи, что вы сыщик крутого нрава. Умеете вы из души вытянуть интересующие вас сведения.

Кошко засмущался, начал откашливаться. Он уже был спокоен, с нормальным цветом лица.

– А вы, я так понимаю, – Моллериус обратился к Петру, – его преемник. Если бы у нас вся полиция действовала так же настойчиво, как вы, о террористах и бандитах мы бы уже и не помнили. Только такие как вы способны спасти нашу родину от кровавой революции, которая обманутому народу ничего кроме страданий принести не сможет.

Вам, Пётр Васильевич, я вот что на прощание посоветую.

Иркутская губерния полна всякого отребья: революционеры, разбойники, дезертиры, фальшивомонетчики, ссыльные уголовники и политические. В губернии очень высока организованная и уличная преступность. Власти там справляются плохо. Нынешний полицмейстер коррумпирован, поэтому местной полиции не вздумайте доверять. Жандармерия там нормальная, но она работает на износ, её скудного штата не хватает.

Иркутск для провинции город достаточно большой, порядка девяноста тысяч душ, и он переполнен криминалом. Как вы знаете, уголовного сыска там нет, а местная полиция сегодня слаба, и со всем этим не справляется. Жандармерия там крепкая, и к ней можно обращаться за помощью, но учтите, что у неё не хватает людей, в результате чего она навряд ли сможет вам помочь полноценно, даже с вашей доверенностью премьер-министра.

До японской войны в Иркутске было сносно, таких беспорядков не было. Но после войны, которая сильно подорвала экономику губернии, жить там стало не только хуже в бытовом плане, но и просто опасно. Вам следует вести себя там крайне осторожно. Местные бандиты падки на приезжих людей, следят за ними с вокзала, потом грабят, часто пуская в ход ножи и даже револьверы. Останавливайтесь только в крупных гостиницах, несмотря ни на какие расходы; ни в коем случае не подселяйтесь в частный сектор.

Обязательно разыщите Черных. Он человек крепкий, дисциплинированный, глупостями не занимается. Скажите, что приехали от меня, – он вам поможет не только сведениями, но и шире. Он знает губернию лучше других: родился и вырос там, окреп, занимается повсюду делами, имеет массу знакомств, неограничен в денежных средствах. По характеру он сибирский человек: простой в поведении, прямой, всегда поможет, чем сможет, при этом ничего не потребует взамен. Про СЛТ он осведомлён лучше других: лично контактирует с людьми, которые якобы их неоднократно наблюдали. Соответственно, он поможет вам установить точное место, где СЛТ появляются чаще всего.

Моллериус поднялся из кресла и повелительно кивнул головой:

– Это всё, господа. Я сообщил вам даже больше, чем вы от меня ожидали услышать.

Кошко поднялся первым, Пётр вторым. Кошко взял письмо Моллериуса и убрал его в свой портфель. Они откланялись губернатору и прошли в прихожую. Быстро там оделись.

– Анастасия Петровна! – громко позвал жену губернатор. – Извольте попрощаться с нашими гостями!

Жена губернатора вышла из-за двери дальней спальни. Она прощально улыбнулась, приподняв лицо, выказывая гостям свою благородную стать уверенной в себе женщины. Пётр заметил за её спиной невысокую худенькую девочку в розовом платьице, годков десяти на вид, выглядывающую из-за матери, рассматривающую сыщиков с любопытством. Дочка Моллериусов была очень мила в своём серьёзном внимательном детском взгляде. Пётр остро осознал, какой страшной участи ей с братом и матерью удалось избежать, проявленной решимостью своего отца.

Когда они выходили на лестничную площадку, он краем глаза заметил, как Анастасия Петровна его на прощание перекрестила.

Выйдя на улицу, Кошко позволил минутой осмотреться на крыльце, надышаться сырой прохладой пасмурного весеннего дня. Дождя не было, но небо всё гуще затягивалось серыми тяжёлыми облаками, нагнетающими своим видом тоску и уныние. Затем он повелительно кивнул головой налево и неторопливо зашагал в сторону Невского проспекта (на нём в двадцати минутах ходьбы располагался Николаевский железнодорожный вокзал⁴⁵). Пётр, поправив на голове котелок, зашагал от него справа.

– Ну что, Пётр Васильевич, – задумчиво произнёс Кошко, – подведём итог. Какие сведения вы посчитали для своего дальнейшего расследования главными?

Пётр тихонько откашлялся и ответил:

– Главным считаю то, что вы, Аркадий Францевич, представив меня губернатору лучшим сыщиком империи, наконец, снизошли до обращения ко мне на «вы». Это главное сведение, требующее от меня переосмысления моих с вами взаимоотношений.

Кошко остановился, внимательно его осмотрел, но развивать гнев не стал – отвернулся и зашагал дальше.

– Ты, малец, не радуйся, – сказал он спустя минуту. – Твоё зазнайство преждевременно. Моллериусу я такое сказал, чтобы наспех пресечь его сомнения в твоём невысоком чиновничьем статусе. Это было для дела нужно. Как был ты для меня разгильдяем, так по-прежнему и остаёшься.

Пётр шёл, отвернувшись в сторону, пряча свою улыбку. Но Кошко быстрым взглядом успел её заметить.

– Я тебя не хохмы ради спрашиваю, а только для того, чтобы подвести итог! Поэтому потрудись привести себя в порядок и убрать лыбу с лица! А не то меня до греха доведёшь – всё-таки всыплю напоследок! У меня до тебя руки давно чешутся!

– Очевидно, мне надо искать в Иркутске купца Черных и его подробно об СЛТ расспрашивать.

– Всё-таки ты, наглец, меня за дурака держишь, – недовольно сказал Кошко. – Ты что думаешь, я тебя об очевидном спрашиваю? Опрос Черных обсуждаться не должен, только с ним ты в Иркутске должен встретиться. Я тебя спрашиваю об оперативных сведениях.

– Не понимаю, о чём вы, Аркадий Францевич?

– А как ты можешь понять, когда твоя голова занята озорством, а не делом? Я тебя о серьёзных вещах спрашиваю. Потрудись напрячь свой мозг!

– Всё равно не понимаю…

– Ох, – Кошко беззлобно вздохнул. – Слушай меня внимательно, разгильдяй. Не вздумай что-то не запомнить.

Здесь, в Петербурге, вещей с собой много не бери, только самое необходимое: умывальные принадлежности, один комплект сменного нижнего белья, пару консервов и всё. У тебя поклажа должна быть самая минимальная. Это чтоб тебя с иркутского вокзала местные разбойники в оборот не приняли. Оденешься в простой гражданский костюм, самый скромный, я такой на тебе много раз видел. Здесь, в Петербурге, купишь самое дешёвое пальто, без меховых на воротнике излишеств. Чтобы не околеть в Иркутске, под брюки заранее надень шерстяные кальсоны, а под пиджак – вязаный свитер. Никаких лакированных ботинок, котелков, портфелей. Создашь внешний вид мелкого служащего, без гроша за душой. Это для твоей личной безопасности требуется.

Командировочные деньги огромные нигде не свети. Восемьсот рублей – это сорок-пятьдесят зарплат иркутского рабочего. За такие деньги тебя там шлёпнут не раздумывая. Распредели купюры малыми частями и зашей в подкладку пиджака. Вся сумма тебе специально выдана червонцами, пятёрками, трёшками и рублями, чтобы ты не нуждался в размене. Деньги прячь, но за них не дрожи – если, не дай бог, нападут разбойники, отдавай им всё без сопротивления. Деньги мы тебе ещё выделим, главное жизнь свою сбереги.

Документы бери с собой все: и паспорт, и служебное удостоверение, и доверенность столыпинскую. Распредели их по разным карманам и всегда думай, что кому показать. Доверенность свети только в самом крайнем случае, не то она тебе вместо помощи одни неприятности принесёт. Если по Иркутской губернии пройдёт слух, что в неё приехал столыпинский ревизор, беды тебе не миновать. Зная о масштабе местной коррупции, можно предположить настрого, что тебя уже не бандиты шлёпнут, а служивые. Сенатская ревизия московского сыска всех многому научила. Держи это при памяти, сынок.

Ни с полицией местной, ни с жандармерией сам в контакт не вступай. О тебе никто ничего не должен там знать. Единственный чиновник, с кем ты можешь пересечься, – это нынешний иркутский губернатор. Он предупреждён Столыпиным, что к нему может обратиться за помощью его доверенный человек. О твоём приезде он знает. Но обращайся к нему только в самом крайнем случае, по самому неразрешимому без него вопросу. Пытайся везде выпутываться оперативно самостоятельно. Я знаю, что тебе будет сложно без помощи, но на то тебе судьбой наглая голова и дана, чтобы выпутываться там, где скромный сгинет.

Гостиницу, в которой остановишься, выбирай с осторожностью. В самую престижную не лезь – в ней наверняка есть разбойничьи осведомители, – а в дешёвую не суйся по причине засилья в ней всякого быдла – хулиганов да пьяниц. Найди средненькую, скромненькую, но обязательно с телефоном в вестибюле. Такие шантрапа предпочитает обходить стороной, потому что с клиентов много не возьмёшь, а околачиваться возле неё опасно: портье в любой момент сможет дозвониться до полицейской помощи.

Как остановишься в гостинице, немедленно телеграфируй об этом Филиппову и мне. Это служебная необходимость. Мы должны знать, по какому адресу с тобой можно связаться, чтобы иметь возможность выслать срочное сообщение. Поэтому расценивай это как мой тебе приказ. Это вопрос и связи, и безопасности.

Самое главное моё предостережение запомни внимательно: в тайгу один не вздумай полезть. Это категорически, и это не обсуждается. Я не хочу потом встречаться с твоим отцом возле запаянного цинкового гроба. Сибирской тайги нет места на земле опаснее. Там медведи, тигры, волки, рыси, ещё чёрт знает что. Не забывай про беглых каторжников, местных инородцев характером невыясненных. Там на сотни вёрст вокруг дикие нехоженые места. Как только переговоришь с Черных и выяснишь у того точное место дислокации СЛТ, немедленно телеграфируй нам в Петербург и Москву. Мы через Столыпина приставим к тебе несколько конных жандармов, вооружённых карабинами. Понял меня?

Пётр кивнул головой. Надо признаться, Кошко удалось его застращать. Озорное настроение у него полностью улетучилось. Он крепко задумался о предстоящей опасной командировке.

Потихоньку они дошли до Знаменской площади, на которой располагалось обширное жёлтое трёхэтажное здание Николаевского железнодорожного вокзала.

Кошко огляделся повсюду и внимательно посмотрел на Петра:

– Ну, всё, пришли. Через несколько часов мой скорый поезд. Найду здесь подходящий ресторан и буду ждать.

Пётр понимал, что они расстаются сейчас надолго. Быть может, навсегда. Глядя на своего начальника, он не мог подобрать нужных слов, чтобы с ним правильно попрощаться. Ценность этого человека в своей судьбе он осознал только сейчас. Грозного своенравного начальника он, как это остро понял только сейчас, любил. Его угроз и гневных словесных выпадов ему в дальнейшем будет не хватать. Не над кем будет больше подшутить, испытывая сложные невероятные чувства одновременного восторга и ужаса.

Кошко был суровым человеком, но во многом копией характера Петра. Импульсивный, гневный, требовательный, но одновременно какой-то родной, близкий, способный похохотать над шуткой; на которого в случае беды можно всегда рассчитывать. Надёжный. Кто не побежит прятаться перед атакой врага. Который пойдёт с тобой до конца, отбросив рассуждения, не по правилам, а по принципу, по твёрдой непоколебимой сущности первородного мужского характера.

Кошко требовательно откашлялся, возвращая Петра к текущему (в забытье его взгляд опять остекленел).

– Хочу перед тобой, разгильдяем, похвастаться, – тихо сказал он, приподнимая рукав своего пальто и демонстрируя новейшее изобретение современности: наручные часы на кожаном ремешке⁴⁶ размером с дюйм. Даже при пасмурном освещении их золотистый корпус заиграл подвижными бликами света. Пётр заприметил на запястье начальника эти наручные часы (прогрессивный нательный прибор цены немыслимой) ещё вчера, и поэтому, пользуясь случаем, посмотрел на них с высоким любопытством уже без стеснения.

– Этот хронометр позавчера подарил мне царь, – сказал Кошко, опуская руку и коротким движением кисти опуская рукав пальто, скрывая их от внимания. – Не знаю, скольких они стоят денег, но, судя по тому, что их совсем немного сделано, на их приобретение даже моего месячного жалованья вряд ли хватит. Царь сделал заказ таких в Англии на пятьдесят штук, чтобы раздарить всяким заслуживающим его внимания чиновникам. Вот одни из них перепали и мне.

Вещица для кабинетной работы весьма удобная, представительная, но в быту совершенно ненужная. Как я их надел, так словно в наручники себя заковал: отныне боюсь обо что-то удариться, руки начал мыть с робостью, боясь залить дорогостоящий предмет. Короче, недостатков у таких часов намного больше преимуществ. До тех пор, пока часовщики не начнут выпускать их ударопрочными да водозащитными, толку от них будет мало. Дорогая побрякушка, движение руки стесняющая. А не носить не могу: царь узнает, обидится.

Я вот что подумал, малец. Тебе придётся идти в сибирскую тайгу, в места дикие, опасные, и без хороших часов тебе там не обойтись…

Кошко достал из кармашка жилета серебряные карманные часы – свои прежние, которые Петром много раз наблюдались у него ранее. Практически новые, современные, на короткой серебряной цепочке. Кошко протянул их ему:

– Держи, это мой тебе подарок. Лучших часов сейчас не найти.

Пётр осторожно взял дорогостоящий предмет. Открыв крышку с хрустальным окошком (через которое можно было смотреть время даже при закрытой крышке), он увидел на корпусе под ней чёрное тонкое резиновое кольцо, которое не пропускало воду. То есть эти часы были водозащитными. На белом диске циферблата с по кругу расставленными серебряными римскими циферками на центральной оси располагались две стрелки – минутная и часовая, – а внизу на отдельной оси вращалась маленькая секундная стрелка. Нежное тиканье часов едва улавливалось, выдавая тем самым расположение внутри серебряного корпуса современного прогрессивного механизма. С тыльной стороны располагалась откидывающаяся в сторону другая крышка, закреплённая на петле, открывающая доступ к внутреннему механизму. Пётр открыл её и увидел ещё одно резиновое колечко, ювелирно подогнанное под контур корпуса. Крепление камней шестерёнок было усилено капельками зелёного лака. То есть часы были ещё и ударопрочными.

– Эти часы доработал мой знакомый часовщик, – прокомментировал Кошко увиденное. – Таких в природе больше нет. Он заверил меня, что они не боятся воды, даже если упадут в лужу, и намного больше обычных стойкие к ударам. Проверять не советую, но сведения эти держи при памяти. Завод держат полтора суток, а ход времени удерживают с великой точностью – за месяц будешь подводить стрелку на одну минуту, не более.

Пётр захлопнул обе крышки и взвесил часы в ладони. Весили они чуть меньше его медных, самых простых, купленных при этом за немалые для надзирателя деньги. Безусловно, серебряные новые выглядели на их фоне прогрессивным волшебством.

– Это очень дорогой подарок, – сказал он, не решаясь убрать их в карман. – Мне нечем вам ответить.

– Голову свою дурную в тайге сбереги, вот это и будет ответным подарком. Такого наглеца, как ты, другого не сыщешь. Не вздумай в тайгу один сунуться.

Кошко в последний раз осмотрел Петра, покачал головой, развернулся и зашагал по Знаменской площади прочь. Очень скоро его приметная фигура в дорогом пальто и аккуратном котелке растворилась в плотной подвижной толпе прохожих.

Глава 5

20 апреля 1908 года

Воскресенье

22 часа 10 минут

Санкт-Петербург

Проспект Императора Петра Великого⁴⁷

Отсыревшая под ледяным дождём карета тряслась и подпрыгивала по мокрой, покрытой обширными лужами отвратительной дороге. Лошади, уставшие от продолжительного тяжёлого пути, шли неспешно, часто спотыкаясь.

Управляющего ими извозчика сейчас беспокоить не стоило: под продолжительным дождём насквозь промокший, смертельно уставший, замёрзший, голодный, он восседал на козлах, едва удерживая карету на поворотах дороги, где по скользкой как лёд земле её колёса уже пару раз норовили задеть придорожные камни и завалить её на бок. На голос тот был профессионально сдержан, хранил стоическое молчание, но было очевидно, какими проклятиями он внутри себя исходил.

Солнце уже давно зашло за горизонт, а луны на небе, как назло, не было, поэтому экипаж двигался во мраке наступившей ночи. Что там лошади видели перед собой при свете двух свечных фонарей, разгоняющих мрак всего на две сажени, было непонятно. Вероятно, они двигались по первородному чутью, интуитивно воспринимая направление движения.

Пётр, трясущийся на жёстком протёртом сиденье, в исключительно мрачном настроении, после крепких встрясок кареты отвлекался от своих рассуждений, возвращаясь вниманием к царящему за окном сплошному мраку. Едва-приметные жёлтые пятнышки света керосиновых ламп, пробивающиеся через окна сельских пригородных домов, изредка проплывающие мимо, оказались единственными здесь маяками. Из звуков были слышны только методичные постукивания о слякоть лошадиных подков да тихий скрип нуждающихся в смазке каретных рессор. Поскольку во мраке городской окраины случиться могло всё что угодно, Пётр уже давно сместил кобуру с револьвером на свой живот, поближе к правой руке: разбойники, да и просто пьяные хулиганы могли на столичный экипаж запросто напасть (в начале двадцатого века ночной пригород Петербурга был не самым безопасным на земле местом).

Мрачное настроение Петра тем не менее формировалось вовсе не окружающей тревожной обстановкой (к чувству страха перед ночными угрозами притихших дворов, переулков, сельского пригорода полицейский быстро привыкает). Его мозг, измотанный великой насыщенностью прожитого дня, продолжал терпеливо и дисциплинированно выстраивать сеть из грозных рассуждений. События и факты, как известные ему прежде, так и выявленные сегодня, тонкими нитями единой исторической логики сплетались в масштабную хронологическую сеть, внутри которой он начинал ориентироваться охватом единого умственного взора. И этот взор видел сейчас не самую безобидную картину.

Прошедшим днём, пойдя наперекор предостережению Кошко, Пётр снова посетил Мурино и Степановку, пытаясь глубже разобраться в «Деле Нойда».

Аркадий Францевич не понимал, что творит, когда обнажал перед ним свою гипотезу о политическом подтексте совершённого Григорьевой убийства. После эмоциональных встреч с царём и премьер-министром ему просто хотелось с любимым молодым сыщиком наговориться, что называется посплетничать. Он чувствовал, что Пётр относится к нему тепло – больше, чем к своему начальнику, – и поэтому невольно перед ним расслаблялся, терял субординационную бдительность, позволяя себе ляпнуть лишку (чего в отношениях с другими не делал никогда). А в отношениях с Петром этого делать было категорически нельзя. Не до конца он раскусил его характер.

В образе шутливого безалаберного юнца Пётр представлялся перед сыскным начальством нарочно, не смея его беспокоить своим настоящим характером, доставшимся от отца, а ещё больше от матери – женщины волевой и строгой, с которой даже отец предпочитал не спорить.

На первородной глубине Пётр был человеком тяжёлым: не по годам раздражительным, своевольным, придирчивым. Нельзя сказать, что он испытывал от своего характера восторг; даже, напротив, от него мучился, потому что тот регулярно приносил ему неприятности. Порой одного пристального взгляда хватало, чтобы заставить собеседника насторожиться, замолчать и даже испытать чувство страха. С юности он приучал себя такими глазами на людей не смотреть. В противном случае его не потерпел бы возле себя ни один начальник: от подчинённого с пристальным спесивым взором невозможно ждать покорности.

Филиппов с Кошко едва уживались с ним даже в наигранной роли послушного юнца (с этими людьми ему просто повезло: чувство искреннего уважения, испытываемое к ним, помогало с природной спесью справиться). Если бы те столкнулись с его глубинным нигилизмом⁴⁸, только который в конфликтных, спорных ситуациях повелевал его мышлением, они бы давно его из сыска выгнали. В критических ситуациях Пётр был неуправляем, а такие люди всегда вызывают у окружающих страх и отторжение.

От матери и отца ему достался не только тяжёлый спесивый характер, способный привести в бешенство любого начальника, но и такую опаснейшую черту мышления, как прирождённый авантюризм⁴⁹. На дне мукденской воронки с раздробленной ногой в полушаге от смерти он оказался только из-за него. Ни один осторожный человек добровольцем на войну не сунется; первым по своей воле на пулемёт не побежит. От таких людей, как Пётр, земля испокон веков густо сдобрена перемолотыми костями, счёт которым История давно потеряла.

Если бы Кошко знал о характере Петра хотя бы самое малое, он никогда бы с ним о Степановке не заговорил. Ведь он, сорокаоднолетний мужик, достаточно насмотревшийся на жизнь, хорошо понимал, что туда, где мелькают тени интереса высокопоставленных лиц, соваться не следует. Никто твои подвиги не оценит, а без головы обязательно останешься.

Перед иркутской командировкой Пётр решил в «Деле Нойда» до конца разобраться. Приняв авантюрное решение, не просчитав до конца, к каким рискам оно приведёт, он отправился в Мурино искать встречи с местным полицейским урядником: тем самым, который с двумя стражниками в марте месяце арестовал Григорьеву – загадочную опасную бабу, поднявшую руку на собственных внуков.

Усвоив главный полученный от Кошко постулат, что «Дело Нойда» является политическим (за кольским колдуном стоят интересы высокопоставленных чиновников), в само село Пётр предпочёл не соваться. За урядником он послал местного крестьянина, в поле перед селом подвернувшегося. Сообщив тому, что он сердобольный курьер, имеющий сведения до полиции, он сунул ему рубль и велел позвать урядника в поле, где будет его поджидать. В Мурино, на глазах жадной до сплетен сельской публики, ему светиться было опасно. Таким образом, в поле на удалении от села он встретился со знакомым унтер-офицером при минимуме свидетелей: за их встречей пронаблюдали лишь двое сопровождающих того конных стражников да извозчик кареты, который его туда доставил и который сейчас, промокший, голодный и уставший, вёз его домой.

Урядник опознал его сразу. Молодого столичного сыщика, совершившего месяц назад громкое расследование, закончившееся арестом Григорьевой, он встретил с почтением. Усилив восприятие своего статуса столыпинской доверенностью, очень пригодившейся, Пётр проехал с ним верхом на лошадях на пепелище Степановки, по пути подробно обо всём с глазу на глаз переговорив. На сельского полицейского министерская бумага произвела сильное впечатление: несмотря на разницу в возрасте (уряднику было 35 лет), он обращался к нему только «Ваше благородие» и только по имени-отчеству.

Сведения, которыми поделился урядник, оказались для Петра сенсационными. Они приоткрыли историю, которая касалась даже не Степановки с Мурино, и даже не Петербурга, а страны в целом.

Урядник сообщил Петру о трёх важнейших фактах.

Факт первый: кольский нойд был человеком с доказанными сверхчеловеческими способностями.

Урядник, сомневаться в словах которого оснований не было (тот выглядел дисциплинированным унтер-офицером), поведал Петру историю появления Нойда в Мурино. Придя после продолжительного странствия из Кольского полуострова в это село в середине сентября прошлого года, Нойд испросил дозволения местного станового пристава здесь остаться. Тот первоначально не захотел мириться с присутствием странного нищего оборванца сомнительной биографии и хотел его с семьёй прогнать. Нойд, в защиту своей полезности, сообщил тому, что взамен готов лечить местных жителей, потому что является знахарем. В знак подтверждения своих слов он предложил привести к нему любого сельского жителя, больного любым недугом, который нуждается в помощи. Хохмы ради пристав привёл к нему местного юродивого – Гришку-дурачка, о котором знало всё село. Гришка был с рождения болен рассудком: путался в умственных построениях, имел слабую память с провалами, не был способен контролировать своё поведение. Обычно его отец (человек посему несчастный) держал его дома взаперти. На колдовство знахаря собралось поглазеть всё село, поскольку слух о подобном событии разлетелся по нему с высокой скоростью. Нойд потребовал освободить ему комнату от свидетелей и пять часов времени. Такую комнату пристав выделил ему в своём служебном доме. Урядник при этом находился рядом, то есть оказался свидетелем всего произошедшего. Что, по его словам, творилось в комнате, они не видели. Но время от времени слышали смех, плач, стоны и рычание Гришки.

О силе душевного потрясения урядника, через три часа увидевшего Гришку, можно было судить по тому, как он, вспоминая эту историю, многократно перекрестился. Когда Гришка вышел из комнаты, его никто не узнал. У бывшего юродивого в глазах появилось пристальное внимание, с лица исчезли ужимки, разболтанные движения в руках пропали. Он обнял своего оторопевшего отца, со всеми поздоровался, вышел на улицу, внимательно осмотрел присмиревшую толпу, ещё недавно хохочущую, и самостоятельно добрался до своего дома. На следующий день к приставу прибежал его восторженный отец, который, задыхаясь от волнения, сообщил, что сын его, Григорий, после сна ночного глубокого всех в семье узнаёт, ведёт себя прилично, всё внимательно разглядывает и пытается говорить осознанно, нормальной речью, без ужимок и глупостей. Через неделю, по словам урядника, Григорий полностью окреп и стал похож на обычного человека. Страшная душевная болезнь у него прошла. Сегодня, спустя полгода, он работает на кирпичном заводе и уже присматривается к местной девице, которой он встречно нравится.

Но это ещё не всё.

После излечения Григория Нойд (местные хотели прозвать его Колдуном, но он настойчиво попросил называть себя только таким именем) вылечил собственную племянницу урядника, страдавшую от паралича ног. В детстве она поскользнулась на берегу реки и сильно ударилась спиной о корень дерева. Едва тогда выжив, она стала инвалидницей – у неё отнялись обе ноги. Восемь лет она прожила к кровати прикованная, посеяв среди своих родителей и сестёр великую скорбь. Урядник обратился к Нойду в надежде на чудо, при этом не особо в него веря: врачи прежде сказали, что такие повреждения позвоночника медициной не лечатся, и девица обречена всю оставшуюся жизнь прожить без чувства своих ног. Нойд дал согласие. Он потребовал своего присутствия возле племянницы, при этом полного отсутствия помех в своих действиях. Семья согласилась. Восемь долгих часов он бесстыже обнимал её то за спину, то за живот, то за ноги, ничего не говорил, не шептал. А после выпрямился, сказал, что девица вскорости поправится, и ушёл (жил он со своей семьёй в доме Григория, в котором отец того, благодарный спасению сына, выделил им отдельную комнату). Через четыре дня племянница заявила, что к ней вернулась чувствительность ног. На пятый день она смогла пошевелить пальчиками, на десятый день самостоятельно садиться, а через две недели смогла самостоятельно при костылях дойти до туалета на улице. Радости у семьи не было конца. Сегодня, спустя полгода, племянница полностью поправилась и, поскольку девица она красивая, уже оказалась отыскана женихом – парнем из села, человеком воспитанным и добропорядочным.

Урядник на всю свою жизнь запомнил это чудо. Когда в январе обмороженную семью Нойда доставил в Мурино ямщик, он по всему селу собрал для них тёплую одежду – пальтишки, шапчонки, штанишки, валенки, – чтобы те зимой при конвое в Петербург до конца не замёрзли. Постелил им место на натопленной печи, давал горячую еду с чаем. Нойда урядник вспоминал человеком порядочным, отзывчивым. Когда подтвердились сведения, что тот совершил в Степановке убийство детей, он воспринял это скорбью глубокой и растерянностью. А когда в марте открылась его невиновность, конца радости у него не было.

Факт второй: к Нойду, когда он жил в доме Григория, дважды приезжали из Петербурга полицейские – жандармы охранного отделения.

Выглядели они тремя мужчинами в гражданской одежде, но при этом имели военную выправку. Отец Григория уряднику по секрету сообщил (после чудесного исцеления племянницы они стали друг с другом дружны, общались семьями), что, когда те разговаривали с Нойдом в его комнате, тот дважды слышал сквозь стену слова «охранное отделение». Оба раза они приезжали в петербуржской карете, с перерывом в неделю. Было это в первой половине октября. В первый раз они разговаривали с Нойдом спокойно, без криков, но вышли из комнаты при этом рассерженные. Во второй раз приехали уже беспокойные: зайдя в комнату к Нойду вскорости начали кричать, гневно от него что-то требовать, потом угрожать. Закончилось это тем, что вылетели они из комнаты с перекошенными от ужаса лицами; бросились в карету на улице и уехали. Нойд до смерти перепугал жандармов, применив свои волшебные навыки, возможно, гипноз. Больше они к нему не являлись.

После конфликта со столичными жандармами Нойд ещё около трёх недель пожил в доме Григория, потом собрал вещи свои скромные и ушёл пешком в сторону Степановки, узнав, что там есть несколько заброшенных домов. Отец Григория его из своего дома не прогонял, но после конфликта с жандармами жил напуганным, – возможно, колдун это почувствовал и решил его больше своим присутствием не беспокоить.

Факт третий: этих же самых жандармов, что приходили к Нойду, отец Григория снова видел в Мурино. В первый раз он заметил их на базарчике, в сторонке разговаривающих, через неделю после конфликта с Нойдом (те от кольского колдуна явно не отступили и мутили что-то новое). Разговаривали они в присутствии Григорьевой из Степановки, которая там регулярно приторговывала продуктами питания. Григорьева выглядела напуганной.

Во второй раз отец Григория видел их вместе там же, на базарчике, но уже в середине января, после смерти её внуков и ареста Нойда. Больше он их никогда не видел.

Пётр, выслушав урядника, при расставании с ним в поле у кареты приказал ему об их доверительном разговоре забыть, умолчать от любых людей. Понимал тот или нет, но сообщил он Петру ключевые сведения, влекущие к таким чудовищным выводам, что в целях собственной безопасности ему о них лучше было забыть.

Повелев уряднику к своему совету прислушаться, Пётр расстался с ним и вот теперь в кромешной тьме наступившей ночи возвращался домой в самых скверных рассуждениях.

Вот какая история вырисовывалась теперь в его разуме.

О появлении в Мурино Нойда (таинственного северного беспаспортного инородца, обладающего сверхчеловеческими способностями) местный становой пристав доложил своему непосредственному начальнику – исправнику⁵⁰. Исправник, в свою очередь, доложил губернатору Санкт-Петербургской губернии. Так известие о колдуне-инородце служебными негласными путями просочилось в кабинеты столичных высокопоставленных чиновников.

Учитывая весь комплекс доступных Петру сведений, дальнейшее развитие событий он, опираясь на строгую логику, смог просчитать с достаточно высокой точностью. Вот что ему стало очевидно.

Первое. Сведения о сверхспособностях колдуна до ушей премьер-министра и царя не дошли. Они были засекречены на уровне директора департамента полиции, градоначальника и губернатора, локализованы в полицейских структурах Петербурга среди узко ограниченного круга должностных лиц.

Этот вывод сомнению не подлежит, потому что царь, имея на руках тяжело больного сына (долгожданного и единственного наследника трона), едва только узнав о фантастическом целителе, повелел бы немедленно доставить того в Царское Село. Если уж он в поиске любой помощи приблизил к себе хамоватого мужлана Гришку Распутина (от которого всех воспитанных людей воротило), то от помощи такого колдуна ни за что бы не отказался. Но ни царь Николай, ни преданный ему Столыпин о сверхспособностях кольского колдуна ничего не узнали.

Второе. Высокопоставленным чиновникам, получившим сведения о Нойде, на царя Николая, на его больного сына, вообще на любые интересы царской семьи глубоко наплевать. Только это объясняет то, что появление фантастического целителя они засекретили. Соответственно, в высоких кабинетах Петербурга втайне от царя развивается заговор. Цели заговора неизвестны, но, с учётом всей исторической картины поражения в войне, революционного закипания народа, неспособности царя провести решительные реформы, можно допустить, что того хотят сместить с трона. В общем-то, в этом и заключаются цели любых заговоров.

Третье. Заговорщиками являются самые высокие должностные лица страны. Директор департамента полиции, градоначальник, губернатор в их рядах присутствуют однозначно: они все трое «Дело Нойда» курировали и о сверхспособностях кольского колдуна знают. Учитывая масштаб воздействия на решения коронного судьи окружного суда, подчинённого ему судебного следователя, надзирающего за делом прокурора, они должны входить в группу из ещё более влиятельных лиц: теоретически состоящую из министров и их товарищей, сенаторов, генералов Главного штаба, членов Совета при МВД.

Не стоит забывать и о судьбе Кошко, которого перевели на службу в Москву так спешно. Едва только Аркадий Францевич заинтересовался «Делом Нойда», как тут же был убран от Петербурга подальше. Совпадение? Его в Москву перевёл лично Столыпин. А кто может повлиять на решения Столыпина – правой руки царя, ближайшего его помощника? Минимум министр или сенатор.

Четвёртое. Кольским нойдом заговорщики сразу заинтересовались. Они решили его завербовать для последующей эксплуатации его уникальных гипнотических и лекарских навыков. Можно допустить, что инородца-колдуна они планировали использовать оружием против царя. Воспользовавшись оперативными ресурсами директора департамента полиции, они немедленно послали в Мурино подчинённых тому офицеров охранного отделения.

Но вербовка колдуна провалилась. Нойд отверг предложение стать агентом охранки⁵¹. В первую встречу он отказал её офицерам на словах, а во вторую, когда те прибегли к шантажу и угрозам, применил против них острый гипноз. Нет сомнения, что ошарашенные офицеры рассказали об этом своему начальству во всех подробностях. Так заговорщики получили самое убедительное доказательство сверхспособностей упрямого своевольного Нойда и решили от него уже не отступать.

Пятое. Столкнувшись со спесью колдуна, заговорщики решили подчинить его себе самым грубым и жестоким образом: подставить под тяжкое уголовное преступление. Они захотели заполучить его в статусе раба, закованного в каторжные кандалы, – подставить под преступление, обвинить в нём, осудить, отправить в ад сибирской каторги и уже там заговорить с ним вновь. С голодным и измотанным, терзаемым вшами, побоями и унижениями солдат, без жены и детей (ставших при живых родителях сиротами), они надеялись заговорить с ним более продуктивно.

И ведь у них всё шло ровно. Но только до того дня, когда судебного следователя заела совесть и он, не выдержав давления совершаемой собой подлости, в обход высокопоставленных кураторов попытался что-то исправить: отправить в Степановку филипповского сыщика, который там смог бы найти настоящего убийцу, с невинного целителя все обвинения сняв.

Да, посланный сыщик мог вернуться ни с чем. Но непричастность колдуна к убийству детей выглядела столь очевидной, что шанс на успех у того обязательно был.

После всех этих выводов история, связанная с «Делом Нойда», выглядела Петру уже ясной и в деталях понятной.

После отказа колдуна от сотрудничества заговорщики решили его из Мурино сначала убрать. Им надо было отсечь его от внимания жадной до сплетен сельской публики. Неважно, каким образом, но им удалось заинтересовать его деревней Степановкой, в которой он смог бы жить в собственном доме, обустроив любой из заброшенных срубов.

Одновременно они приказали преданным себе офицерам охранного отделения завербовать любого жителя Степановки, чтобы получить в ней своего внутреннего агента. На первых порах им совершенно необязательно было вербовать агента-убийцу: достаточно просто получить глаза и уши. Григорьева – степановская баба, регулярно посещающая муринский базар, алчная, истеричная и трусливая – оказалась в зоне их внимания первой. Они вступили с ней в контакт, чуть-чуть прижали (прельстили деньгами, запугали шантажом – это неважно) и получили согласие стать филёром.

Когда Нойд поселился в Степановке, офицеры охранки потребовали от Григорьевой подыскать там толкового мужика, который сможет совершить убийство. Убить надо какого-нибудь местного пьяницу, бездельника, дебошира – любого негодяя, какие в каждой деревне водятся и от каких все местные страдают. Но с одним условием: убить его надо обязательно вязальной спицей, чтобы преступление выглядело ритуальным и все подозрения пали на пришлого колдуна.

Григорьева с несколько дней подумала и им сказала, что готова это сделать сама. Назвала денежную сумму, доказала свою решимость; а те и спорить с ней не стали: зачем им лишний человек, когда уже завербованный агент готов всё сделать сам? Идеальный оперативный расклад.

Офицеры охранки и стоящие за ними заговорщики просчитались в главном: они не учли масштаба злобности и цинизма Григорьевой. Им в голову не могло прийти, что вместо никому не нужного пьяницы та заколет спицей собственных внуков, превратив простое провинциальное ритуальное убийство в сенсационное, способное потрясти всю страну. Они не знали о тяжёлой обстановке, царящей в её семье.

Григорьева, понимая исключительную уникальность ситуации, настроилась на убийство собственных внуков. Раз уж в убийстве заинтересована столичная полиция, то никто никогда расследовать его не будет – та автоматически арестует колдуна, пожурит её за эксцесс исполнения и навсегда об этом забудет (ну кому захочется теребить грязное прошлое?). Она заколола в хлеву внуков и перетащила их тела в ближайший заброшенный сарай.

С утра деревенские нашли трупы и, рассвирепев, вооружившись топорами, вилами и кольями, бросились к дому инородца, чтобы произвести самосуд. Очень даже возможно, что их на эту расправу науськала сама Григорьева: ей самой колдун живым был не нужен, она его ненавидела, и чем больше тем утром станет трупов, тем лучше. Может быть, дело было по-другому: она, напротив, стояла на крыльце дома колдуна и не позволяла местным быстро в него ворваться, выцеживая важнейшие секунды, которые позволят тому через окно убежать.

Так или иначе, Нойд со своей семьёй добрался по снегу до кексгольмской дороги, где их подобрал сердобольный ямщик, доставивший их в Мурино. Уже днём Нойд с женой оказались в петербуржской тюрьме, а их дети разведены по приютам.

Когда директору департамента полиции пришла весть о зверском убийстве деревенских детей, то он пришёл в ужас. Он немедленно послал в Степановку преданных себе офицеров губернского жандармского управления, с требованием максимально быстро произвести дознание: затоптать место преступления, перевернуть дом колдуна кверху дном, наскоро опросить свидетелей. Вина колдуна очевидна, поэтому он потребовал от жандармов сыскными глупостями не заниматься: быстро произвести все формальные действия и вернуться.

Строго отчитав Григорьеву за эксцесс исполнения, офицеры охранки с ней расплатились и повелели обо всём молчать. Григорьевой самой всё это было выгодно, поэтому она с готовностью согласилась.

После ареста Нойда у заговорщиков всё складывалось хорошо: востребованный ими колдун оказался в тюремной камере в ожидании осуждения на бессрочную каторгу. Об убийстве в Степановке шире полицейских и судебных кабинетов никто в Петербурге не узнал: газетчиков деньгами или шантажом убедили помолчать. Столыпин «Делом Нойда» не заинтересовался: ему не сообщили о сверхспособностях кольского колдуна, а проявлять интерес к провинциальному ритуальному убийству, на фоне всех текущих политических, экономических, социальных проблем, премьер-министру было безрассудно. Царь тоже оказался в неведении. Для них Нойд остался злобным диким бродягой, случайно заблудившимся в окрестных сёлах, – осудить, сгноить на каторге и забыть о нём.

Но, как часто бывает в сложных делах, к которым так или иначе причастно большое количество людей, в истории с Нойдом начались непрогнозируемые заговорщиками исторические завихрения.

Острая проблема у них возникла, когда на «Дело Нойда» обратил своё пристальное внимание помощник начальника сыскной полиции Аркадий Францевич Кошко.

Известный как своей сыскной напористостью, так и самовольной дерзостью, Кошко начал собирать по Степановке сведения, чтобы попытаться понять, что в ней на самом деле произошло. Для заговорщиков это выглядело катастрофой: тот мог докопаться как до непричастности колдуна к убийству, так и до связи Григорьевой с охранным отделением. Тут уже начало попахивать не просто потерей колдуна, а полным разгромом всей их группы. Случись Кошко найти доказательства причастности к убийству в Степановке высоких петербуржских должностных лиц, замутивших за спиной царя заговор, тот немедленно доложит об этом на самый верх: царю и премьер-министру. Политическую бурю, которую те поднимут, даже страшно представить: голов послетает множество. Заговорщики приняли решение Кошко из Петербурга срочно убрать, подальше от «Дела Нойда». Они воспользовались удачно подвернувшимся им шансом сослать того в Москву начальником сыска. Через любого высокопоставленного чиновника, имеющего влияние на Столыпина (например, сенатора), они убедили того в том, что никто кроме Кошко ситуацию в московском сыске не исправит. Зная упёртый характер Столыпина, они понимали, что того главное убедить в чём-то, а дальше тот уже сам от своего решения не отступит. В итоге Столыпин вызвал к себе Кошко и в приказном порядке отправил его служить в Москву. Кошко пару недель поупрямился, но Столыпин, как всегда в таких ситуациях, остался непоколебим.

Убрав из Петербурга опасного сыщика, заговорщики вздохнули с облегчением. Филиппов «Делом Нойда» не заинтересовался: у него других дел предостаточно, ежедневной сыскной суматохи. В противном случае из Петербурга был бы убран и он. Скоренько найти в провинции кресло вице-губернатора, или даже губернатора, сенаторам и министрам труда не составляло. Надо только шепнуть царю или премьер-министру о великих качествах Филиппова.

Второе непредвиденное историческое завихрение произошло в середине марта: у судебного следователя, ведущего «Дело Нойда», заела совесть. В обход интереса высоких кураторов он послал в Степановку филипповского сыщика.

Когда надзиратели филипповского летучего отряда привезли Григорьеву в Петербург в наручниках, заговорщики испытали ужас. Вся их многомесячная операция рухнула. Им уже стало не до колдуна, который из тюрьмы будет обязательно выпущен. Если Григорьева на допросах следствия или суда развяжет язык и сообщит о приказе офицеров охранного отделения на убийство, то буря, которую они в январе и феврале опасались, поднимется во всю свою мощь. Для заговорщиков это был страшный конец.

В тюремную камеру к Григорьевой они немедленно послали жандармов, которые убедили её до конца молчать. В противном случае или она по решению суда навсегда отправится на бессрочную каторгу (убийство детей никуда не денешь), или они просто убьют её прямо в тюремной камере, подсадив к ней озверевшую уголовницу. И, напротив, если Григорьева будет молчать, они устроят ей из Сибири побег, предоставят в каком-нибудь городе жильё, деньги, новый паспорт, и она сможет жить в комфортных для себя условиях. Григорьева, судя по всему, согласилась молчать. Но это вряд ли ей поможет, потому что такого свидетеля заговорщики в живых гарантированно не оставят – её, скорее всего, пристрелят по пути в Сибирь, при попытке бегства из арестантского поезда.

Убедив Григорьеву молчать, заговорщики решили зачистить Петербург от всех связанных с «Делом Нойда» лиц. Но сделать это аккуратно, как с Кошко. Они решили раскидать по разным городам с повышением в чине и должности ведущего дело судью, следователя и прокурора.

Ну и о Петре они не забыли – о шибко своевольном сыщике, который им всё изгадил. Они спешно повысили его в чине и наверняка запланировали сослать, например, в Одессу, чиновником для поручений.

«Дело о СЛТ», о котором заговорщикам ничего не известно, просто удачно для Петра подвернулось. У него появилась возможность из Петербурга на несколько месяцев уехать. Если бы не оно, он в Петербурге при Филиппове всё равно бы не служил. Указ о его переводе на службу в провинцию уже наверняка готов. Возможно, он прямо сейчас лежит в ящике стола Столыпина, подписанный царём, и тот просто ждёт его возвращения из предстоящей иркутской командировки.

Кошко, как опытный сыщик, быть может даже с каким-то провидческим даром, о заговоре заподозрил. Зная его характер, можно быть уверенным, что в случае наличия у него доказательств он бы уже давно всё царю и премьер-министру рассказал (с обоими он был знаком лично). Но никаких доказательств у него не было. Поэтому всё, что он смог сделать, так это неосторожно проболтаться о своих подозрениях Петру.

Доказательств нет и у Петра. Всё, что у него есть, – это дерзкие рассуждения. Идти с ними к Филиппову с Кошко, а тем более к царю Николаю со Столыпиным, было глупостью. Заявить перед ними, что директор департамента полиции, градоначальник, губернатор, в группе других высокопоставленных лиц МВД, Сената, Главного штаба, мутят за спиной царя заговор, было смешно даже представить. От него немедленно потребуют доказательств, а их нет. Их надо долго и кропотливо собирать в Мурино и в Петербурге.

Сейчас, здесь, трясясь в сырой карете на проспекте Петра Великого, Пётр не знал и не понимал, что ему дальше со всеми этими сведениями и рассуждениями делать. Он не видел никакого логического, вдумчивого выхода. И чем в будущем эта запутанная история проявится, он просчитать не мог.

Теоретически, только в качестве строгости умственного пространства, он потребовал от себя предположения, что и директор департамента полиции, и градоначальник, и губернатор использовались заговорщиками втёмную и сами ими не являлись. Такое могло быть, это не противоречит строгой логике. Их уговорили под предлогом особых государственных интересов, высоких идей служения отечеству, во имя сохранения родины провести преступную операцию по пленению кольского колдуна, – жертвой малого спасти большее. Эти три человека могли не знать о заговоре, но это всё равно не снимает с них ответственности за те преступления, которые в Мурино, в Степановке и в Петербурге они совершили.

Когда отсыревшая карета остановилась возле знакомого газового фонаря на набережной, уже было начало первого. Пётр спрыгнул на мостовую и осмотрел экипаж. Лошади стояли грязные, смертельно уставшие, голодные, понурые. Карета была до середины заляпана загородной грязью. Извозчик – насквозь промокший, такой же, как и лошади замёрзший, уставший и голодный – смотрел на него взглядом полным ожидания премии. Не раздумывая, Пётр протянул ему червонец (авансовую пятёрку он заплатил ему ранее при подъезде к Мурино). Удвоенной оплатой тот остался доволен, потому что ударил по лошадям кнутом со вспыхнувшей резвостью. Экипаж укатил в сторону Московского проспекта, исчезнув с глаз.

Перед крыльцом Пётр осмотрелся и увидел невдалеке, саженях в пятидесяти, чёрный силуэт стоявшей на набережной кареты. Она там кого-то ждала. Не найдя сил отвлекаться на подобное, сам смертельно уставший, промокший и голодный, он приоткрыл парадную дверь и вошёл внутрь дома.

Сидевший за столом знакомый швейцар не спал. Увидев его, он немедленно оживился:

– Пётр Васильевич, у меня до вас есть важные сведения! – прошептал он заговорщическим тоном, испуганно поглядывая на парадную дверь, Петром за собой прикрытой. – Вами полчаса назад интересовался какой-то человек! Он велел мне доложить ему, когда вы появитесь! Он ждёт меня в карете на улице!

Вспомнив о чёрном силуэте стоящей на набережной кареты, Пётр шагнул к столу.

– Кто он таков? – спросил он, едва справляясь со вспыхнувшим волнением.

– Да бандит какой-то! Велел мне ничего вам про него не говорить! Вот, рубль сунул мне за службу оную! – швейцар извлёк из ящика стола рублёвую купюру и положил её на стол.

Вся накопленная за день усталость немедленно из Петра выветрилась. Он лихорадочно пытался соображать, что ему делать немедленно, а что дальше. К такому развитию событий он оказался не готов.

– Он вам кем-нибудь представился? Документы показывал? – требовательно спросил он.

– Да какие документы у бандита?! – испуганно прошептал швейцар.

– А с чего вы решили, что он бандит? По каким признакам?

– Да по чувству своему! Кто ещё таким образом будет узнавать про сыскного полицейского!

– Опишите, как он выглядел? Что-нибудь примечательное вам в глаза бросилось?

– Среднего роста, лет тридцати на вид, плотной комплекции. Одет простенько: недорогое пальто поверх старого костюмчика. Волосы на голове чёрные, а лицо обычное, ничем не примечательное. Только взгляд злобный такой, отталкивающий. Ах да, на заросшем щетиной лице ни усов, ни бороды нет.

Приметы Петру показались достаточными, ведь безусых мужчин на петербуржских улицах практически нет. Рассмотрев лежащую на столе купюру, новенько выглядевшую, ровненькую, не успевшую помяться и истрепаться, он спросил:

– Потрудитесь пожалуйста припомнить, каким конкретно образом он извлёк из кармана этот рубль?

– Что значит каким? Обычным.

– Он достал этот рубль из кармана отдельным, из кошелька или из пачки других банкнот?

– Из пачки, перевязанной верёвочкой!

Пётр взял за уголок купюру, спешно завернул её в носовой платок, убрал в карман пиджака. Взамен положил на стол две свои купюры: рубль и десятку.

– Вот вам рубль, на случай если соглядатай потребует деньги обратно, а вот червонец – это в знак моей благодарности за вашу благородную преданность.

– Да что вы, Пётр Васильевич, я от души сказал, из уважения!

– Добро должно поощряться, не отказывайтесь. Что он говорил вам ещё?

– Да ничего более. Сказал, что, как только вы вернётесь, дождаться, когда вы подниметесь, и тут же доложить ему.

– Хорошо, сделаем так. Я сейчас поднимусь к себе, а вы, как он того и потребовал, пойдёте и скажете ему, что я дома. Дальше делайте всё, что он повелит. За меня не беспокойтесь, я уже понимаю, что мне следует делать. Главное, ведите себя при нём обычно, не переусердствуйте. На любые его вопросы отвечайте правдой: до скольких часов обычно сплю, когда по утрам выхожу, где служу. Своими сведениями вы мне не навредите, а себя от гнева его убережёте. Если что-то случится – кричите на всю улицу. Я из окон услышу и к вам на помощь обязательно прибегу.

– Хорошо.

Поднявшись домой, Пётр надёжно запер за собой дверь и тут же, не раздеваясь, прошёл на кухню, чтобы приоткрыть в окне форточку. Взглянув с высоты пятого этажа вниз, на набережную, он увидел, как к чёрному силуэту кареты быстрым шагом прошёл швейцар. В чёрном ночном непроглядном мраке тот пробыл у кареты с минуту, затем опять показался – торопливым шагом вернулся обратно. Карета осталась на месте, никуда не уехала.

Надо было швейцару сказать, чтобы он номер экипажа запомнил, да в смерче стремительных рассуждений из головы Петра это вылетело. А сейчас уже стало не до этого.

Быстро раздевшись в прихожей, избавившись от промокшей в дожде одежды, Пётр сменил нательное бельё и вновь застегнул на животе ремень с самодельной оперативной кобурой. Пришло вновь опасное время, когда без револьвера под рукой он не мог позволить себе пробыть и минуты. В последний раз такое случилось полтора года назад, когда его решили убить эсеры, в месть за поимку их щедрых на деньги дружков – бандитов-кредиторов, по «Делу Серебряного кольца», убийства купца на Выборгской набережной.

Убедившись в прочности крепления к рукояти револьверного шнура, Пётр сместил кобуру к животу, поближе к правой руке. Привычно ощупав деревянные рифлёные щёчки рукояти, убедившись, что они не засалены, он прошёл в свой кабинет – вторую смежную спальню, которую ни под что иное одинокому сыщику использовать не приходилось⁵².

Усевшись за письменный стол, он положил рублёвую купюру соглядатая на чистый лист белой бумаги и рядом расположил свой английский дактилоскопический набор из служебного портфеля. Пододвинув поближе керосиновую лампу, открытую на самый яркий огонь, он склонился над листком денежного знака.

Со слов швейцара, соглядатай вытащил его из пачки других купюр. Это было очень важное сведение, потому что вытащить таким образом купюру, не оставив на ней яркого отпечатка большого пальца правой руки, было невозможно. Для последующей идентификации соглядатая Петру требовалось этот отпечаток выявить.

Когда несколькими лёгкими движениями магнитной кисточки он смахнул с купюры чёрный магнитный порошок, и на ней проступил отчётливый след большого пальца правой руки, его сердце бешено застучало, а правое бедро пронзил знакомый болезненный спазм. Этот отпечаток пальца ему был очень хорошо знаком. Спутать его он не мог даже с тысячью других. Посреди рисунка из извивающихся папиллярных линий располагался отпечаток характерного треугольного шрама, а под ним ещё два тонких шрама поменьше – визитная карточка матёрого бандита, убийцы купца с Московского шоссе, делом которого он последние две недели занимался.

Склонившись над купюрой, Пётр, обхватив руками голову, крепко задумался.

На фоне всех событий, произошедших минувшим днём, логично было предположить, что за ним установил наблюдение филёр охранного отделения, посланный заговорщиками по «Делу Нойда». То есть где-то возле Мурино он совершил ошибку и всё-таки попал в поле зрения тайного агента охранки, оперативно присутствующего в селе. Так он рассуждал совсем недавно, поднимаясь по ступеням лестницы. Заговорщики, узнав о его возобновившемся интересе к убийству в Степановке, безусловно забеспокоились и дали команду установить за ним наблюдение – с целью понять характер его последующих намерений. Соглядатай (сидящий прямо сейчас в карете под окнами его квартиры) у двери в дом его не убил; более того, он посчитал для себя безопасным засветиться перед швейцаром. То есть оснований считать, что в карете сидит не бандит-убийца, а филёр охранки, просто желающий понаблюдать за своевольным сыщиком, у него было предостаточно.

Но сейчас дело приобрело совсем другой оборот. Вместо филёра в карете сидел разбойник, вооружённый двумя револьверами, входящий в петербуржскую банду, занимающуюся грабежами зажиточных горожан. Дерзкий хладнокровный убийца, прямо на пороге дома застреливший несчастного купца двумя выстрелами в голову. Зачем он здесь?

О проводящейся против себя оперативной разработке бандит не мог знать даже теоретически. В это дело были посвящены только четверо людей: Филиппов, Кунцевич, Пётр и его напарник. И больше ни одна душа во всей вселенной. Утечка информации по делу исключена, потому что всех троих Пётр хорошо знал, в профессионализме и порядочности которых был уверен. Убийца купца не мог ничего знать о Петре: ни о его причастности к оперативной разработке, ни о том, кто он, где живёт и как выглядит. И тем не менее он сейчас здесь, ждёт, когда Пётр с утра выйдет на улицу. Почему?

То, что бандит установил за ним наблюдение именно после его разговора с урядником Мурино, не было совпадением – он был в этом уверен на уровне бессознательного. То есть версия, что причастный к убийству купца бандит является одновременно тайным агентом охранного отделения, ярко поднималась из глубин его подсознания, с каждой секундой вырисовываясь во всё более отчётливую картину. Методы охранки были известны. Эти люди часто работали не по правилам, не брезгуя совершать должностные и уголовные преступления. Поэтому факт, что петербуржский разбойник по совместительству является их тайным агентом, был не особо удивителен. Но зачем охранке, узнавшей о новом интересе Петра к «Делу Нойда», обращаться за помощью не к своим филёрам, а именно к разбойнику? Ответ очевиден: сегодня высокопоставленные заговорщики приняли решение Петра устранить – убить руками ранее завербованного охранкой бандита. При этом тому дали задание сделать это не у дома, а где-то на удалении, в какой-нибудь безлюдной улочке, где Пётр ненароком следующим днём окажется. Только это объясняет факт, что тот не сделал этого уже сейчас, у крыльца дома, ночью, на улице.

«Что делать дальше?» – вот вопрос, над которым надо было крепко задуматься. Филиппову о расследовании в Мурино говорить было нельзя только потому, что это его карьеру погубит. Едва только начальник узнает, что к убийству в Степановке причастны жандармы охранного отделения, зная его характер, он немедленно доложит об этом Столыпину. Столыпин, вызвав к себе Петра, потребует от него доказательств, а их сейчас нет. Все сведения по заговору на данный момент являются его домыслами. Поэтому, зная характер премьер-министра, он наверняка на версию Петра махнёт рукой. Не будет он поднимать ураган всеимперского масштаба на основе домыслов сыскного надзирателя, чиновника (прав Моллериус) невысокого статуса. То есть сведения Петра никакой пользы не принесут. Напротив, они обернутся проблемами для Филиппова – человека, которого Пётр искренне любил и уважал. Заговорщики, скорей всего, поступят с ним так же, как и с Кошко, – его из Санкт-Петербурга уберут. Сошлют в провинцию как ещё одного неудобного свидетеля. Подставлять своего начальника было не в характере Петра.

С другой стороны, если сейчас ничего не делать, он завтра на улице может быть убит. Не помогут ни наблюдательность, ни сила физическая, ни умение быстро выхватывать револьвер и точно стрелять. Дерзкий хладнокровный убийца всегда найдёт нужное мгновение, чтобы всадить ему пулю в затылок.

Кроме того, даже если каким-то чудом ему удастся добраться до поезда (на 8:30 утра им уже куплен билет до Москвы, из которой добираться до Иркутска) и из Петербурга уйти, заговорщики от него не отстанут и будут следить за ним посредством филёров в сибирской командировке. Так они будут не только планировать его там пристрелить, но и получать сведения о порученном ему сверхсекретном расследовании. Поскольку директор департамента полиции прямо или косвенно (втёмную) используется заговорщиками, подчинённый тому особый отдел⁵³ сможет помимо всего перехватывать любые сообщения Петра, посылаемые им Филиппову с Кошко – отслеживать его телеграфные сообщения и письма⁵⁴.

Поэтому вопрос «Что делать?» стоял перед Петром сейчас предельно остро.

Отложив на край стола купюру с отпечатком пальца разбойника, Пётр достал из портфеля оберег кольского колдуна и задумчиво покрутил его в руках.

Верно утверждение, что несуеверных на войне не бывает. Вступив в смертельный бой с высокопоставленными чиновниками, Пётр на этот странный предмет, изготовленный и наколдованный кольским колдуном, вернул своё внимание. После разговора с урядником Мурино в сверхспособностях последнего сомневаться уже не приходилось. Нойд был мощным колдуном, человеком не от мира сего. Он всё так же оставался загадочным и непознанным, но в своём статусе уже закреплённым, доказанным. Урядник Мурино был дисциплинированным унтер-офицером – со столичным сыщиком, доверенным лицом премьер-министра, он не мог преувеличенно посплетничать, – его рассказу следует доверять. И раз Нойд является доказанным колдуном, к переданному им оберегу надо относиться строже. Пусть разум путается в научной оценке этого странного деревянного диска, но глубокое внутреннее чувство, что он действительно может быть аккумулятором какой-то невероятной духовной энергии, буквально кричало об этом.

Оберег был изготовлен из двух кусков дуба – из двух пластинок, склеенных между собой и обточенных на токарном станке. Очевидно, заготовку для него Нойду помог создать столяр. Символы на нём с обеих сторон он мог уже вырезать сам. С одной стороны – улыбающееся солнце, с другой – то ли рыдающая, то ли гневно кричащая луна. По краю диска замкнутые строчки из непонятных знаков – то ли цифр, то ли букв, то ли иероглифов. И из глубины памяти голос Нойда, его передавшего, ни в коем случае его с себя не снимать. Что только он – этот кусок дерева – убережёт в день, когда смерть будет неизбежной.

Решившись, Пётр надел оберег на шею и спрятал под рубашку. Он дал себе команду наставлению колдуна отныне следовать и держать диск всегда при себе, на животе между пупком и солнечным сплетением.

Строчки из таинственных знаков на обереге натолкнули Петра на важную мысль. Ему в Иркутске для связи с Филипповым и Кошко, учитывая негласное наблюдение департамента полиции, потребуется свои сообщения шифровать. Для этого ему надо заранее, и прямо сейчас, создать шифр, такой, чтобы никто на Земле не смог его расшифровать, во всяком случае, за короткое время, измеряемое неделями и месяцами. Здесь потребовалось проявить смекалку.

Обсудив внутри себя общие особенности шифра, Пётр взял лист чистой бумаги и, обмакнув перо в чернильницу, начал колдовать с буквами и числами, в результате чего у него появилась таблица:

Перепроверив ключ, убедившись, что числа в нём не повторяются, он остался своей работой довольным.

Теперь, например, сообщение:

«Довожу до вашего сведения новые данные по СЛТ. Мною установлен точный район их дислокации», на английском языке «I bring to your attention new data on SLT. I have established the exact area of their deployment», в зашифрованном тексте письма или телеграммы выглядело так:

Написав три чистовые копии данного ключа, Пётр вложил две из них в конверт, а одну оставил себе. После этого он взял другой лист бумаги и написал на нём записку следующего содержания:

«Владимир Гаврилович, должен Вам сообщить, что за мной возле моего дома на набережной Обводного канала следит из кареты разбойник, проходящий по делу убийства купца на Московском шоссе, которое я до последнего времени вёл. Его мотивы мне не ясны, но факт слежки установлен мной достоверно.

Сегодня, 21 апреля, в 8:30 утра отправляется в Москву мой поезд, билет на который мною уже куплен. Уже завтра я планирую отправиться по сибирской железной дороге в Иркутск. Из своей квартиры я планирую выйти в 7 утра.

Для связи с Вами из Иркутска по «Делу о СЛТ» посылаю Вам ключ от созданного мною шифра. Все важные сообщения я буду зашифровывать, чтобы никто из посторонних не смог с ними ознакомиться. В случае необходимости я буду дублировать свои сообщения Аркадию Францевичу Кошко в Москву, который был представлен Вами Вашим помощником по «Делу о СЛТ» и моим, соответственно, вторым начальником. Чтобы ключ от шифра не был никем перехвачен, попрошу Вас передать Аркадию Францевичу этот ключ лично в руки, – для этого я вложил в конверт его вторую копию.

Сообщения будут писаться мною на английском языке, чтобы затруднить их дешифровку.

Когда приеду в Иркутск, я немедленно телеграфирую Вам о гостинице, в которой остановлюсь, для оперативной связи со мной. В случае необходимости Вы можете прислать мне зашифрованное сообщение латиницей на английском, французском или немецком языках. Все эти три языка я хорошо знаю, можете использовать любой из них. Не сочтите за дерзость напомнить Вам об избежании использования в зашифрованном тексте имён, чтобы не облегчить дешифровку текста посторонними лицами.

21 апреля, 2 часа 15 минут. Суворов Пётр Васильевич».

Сложив записку и убрав её в конверт с ключами от шифра, Пётр тщательно его заклеил, – Филиппов, имеющий хорошее криминалистическое мышление, обязательно обнаружит, если конверт будет несанкционированно вскрыт отправленным Петром посыльным.

После этого он надел на себя брюки с пиджаком и вышел на лестничную площадку. Осмотрев на всякий случай лестницу, убедившись, что бандита на ней нет, он тихонько постучался в дверь соседней квартиры. Спустя минуту её открыл Михаил – один из университетских студентов, которые ввосьмером жили в подобной как у Петра «двушке». Студент заспавшимся не выглядел – опять допоздна зачитывался учебниками. Кто такой Пётр и чем занимается студенты знали: ему уже доводилось их использовать в оперативной деятельности, в основном передавать срочные сообщения в сыскное отделение, за приемлемое агентское вознаграждение.

– Что, Пётр Васильевич, опять записку отнести? – провидчески спросил парень.

Пётр шагнул внутрь квартиры и закрыл за собой дверь. Выглядело это бестактно, но сейчас у него на соблюдение формальностей не было времени. Увидев, что его друзья тоже не спят – на его полуночное явление таращатся из комнаты, – он обратился ко всем разом:

– У меня есть важное задание. Мне надо срочно отнести в сыскное отделение на Офицерской улице важное письмо. Но ситуация особенная: за нашим домом следят бандиты. Об одном я знаю точно, но один он тут или вместе с подельниками, мне не известно. Мне выйти на улицу никак нельзя: они это сразу заметят. Поэтому обращаюсь к вам, можно сказать, с делом государственной важности. Надо, чтобы двое из вас, разыгрывая пьяных, вышли на улицу и, ни в коем случае не заходя в проулки, дошли до отделения и передали моё письмо дежурному сыщику. На словах тому сказать, чтобы он срочно спускался к Филиппову, будил его и передавал письмо. Дело рискованное, поэтому плачу червонец. Это всё. Желающие есть?

Лица студентов засветились восторгом. В восемнадцатилетнем возрасте такие вещи воспринимаются интригующе, романтично, поэтому Пётр напомнил им отнестись к заданию как к опасному, с высокой осторожностью, без юношеского озорства.

Те даже потянули жребий. Отнести письмо соседа, сыщика, за большие деньги захотели все. Пётр ещё раз предостерёг их о риске, передал письмо двоим из них, выбранных жребием, и вернулся в свою квартиру.

Посылать студентов в такой опасной ситуации было, конечно же, безнравственно, но сейчас у него не было совершенного никакого другого выхода. То, что разрабатываемый сыском разбойник остро заинтересовался прямо причастным к этому сыщиком, Филиппов должен узнать немедленно. Что он решит сделать в итоге, Пётр не знал. Его обязанность была проинформировать того об этом.

Услышав громкую трель будильника, адской какофонией разметавшей в клочья вселенную покоя, Пётр с трудом очнулся из глубокого мёртвого сна, в который провалился часа в четыре утра. Продрав глаза и осмысленным взором осмотревшись, он поднялся с кровати. Поправив на животе кобуру с револьвером, съехавшую на бок, прошёл на кухню умываться.

Кухня была ярко освещена дневным светом. Утро было солнечным, безветренным, небо высоким, лишь с небольшими белёсыми облаками. Выглянув в окно, Пётр увидел у дома две чёрные кареты с парой лошадей каждая, стоявшие на набережной в сторону Московского проспекта. Приподнятое замечательной весенней погодой настроение тут же улетучилось. Он вновь вспомнил о бандитах, ожидающих его на улице.

Быстро умывшись холодной водой, он махнул рукой на бритву, решив в этот ключевой день не утруждать себя наведением марафета. В морге, в конце концов, его медики побреют сами, случись такое.

Решительно пройдя в прихожую, он увидел записку на полу под дверью, просунутую извне. Он схватил её и быстро прочёл:

«Пётр Васильевич, Вашу просьбу мы выполнили и Ваше письмо передали в сыскное отделение в 3 часа ночи. За нами по пути никто не следил, мы в этом убеждались. Указанный Вами бандит сидит в карете один, никаких его сообщников вокруг дома мы не обнаружили. Номер экипажа 390. Как всегда, обращайтесь к нам ещё. 4 часа 15 минут. Михаил».

Сохранять такую записку было нельзя (о помощи сыску студентов никто не должен знать), поэтому Пётр её немедленно сжёг, обугленный пепел бросил в унитаз и смыл водой. Подвергать риску изобличения своих агентов было для сыщика самым аморальным преступлением.

Одевшись поверх свитера и шерстяных кальсон в скромный повседневный костюмчик, состоящий из серых пиджака и брюк, он обулся в сапоги, накинул сверху серое пальто, кепку и наспех пробежался руками по своим карманам, как простым, так и потайным, проверяя напоследок, всё ли на месте. Столыпинская доверенность, два паспорта (настоящий на его имя, и фиктивный – оперативный, на имя чужое), удостоверение личности, деньги, ключ от шифра, билет на поезд были на местах. Оберег Нойда на животе, христианский крестик на груди, водонепроницаемые суперчасы Кошко в боковом кармане пиджака, револьвер в кобуре, запасные два барабана от него в кармане пальто, складная бритва в левом кармане брюк, складной нож в правом – всё на месте.

Пётр прислушался к совету Кошко поклажи с собой брать по минимуму, но только решил этот вопрос упростить и вообще от неё отказаться. Подумаешь, неделю на поезде до Иркутска без сменного белья будет ехать, велика проблема – в армии на войне он месяцами не мылся и от этого не умер. Поклажа, рассудил он, будет как минимум одну руку занимать, а ему сейчас при оперативном контакте с бандитом-убийцей обе нужны были свободные.

Окинув прощальным взглядом свою квартиру – прекрасное жилище, долгое время согревавшее его своим уютом и покоем, – он взялся правой рукой за рукоять размещённого на животе револьвера, под нарочно не застёгнутыми пальто с пиджаком, и решительно вышел на лестничную площадку. Закрыв дверь, он спустился вниз.

Швейцар не скучал – встретил его с переполошенным лицом.

– Пётр Васильевич, вы слышали, что ночью здесь творилось?! – воскликнул он, вскакивая со стула.

Пётр прошагал к столу и немо уставился на швейцара ожидающим взглядом.

– Стреляли по всей улице! Много стреляли! Как вы ничего не услышали?! Уснули, что ли?!

– Кто стрелял? – откашливая комок в горле, спросил Пётр.

– Полицейские в пять утра понаехали тремя экипажами! Человек двадцать было! Бандита того арестовали!

– Который за мной следил?

– Ну а какого ещё?! Вы что, всё проспали?!

– А что это за две кареты у крыльца стоят?

– Полицейские из уголовного сыска, вас сказали ждут!

Отпустив рукоять револьвера, Пётр застегнул пиджак и запахнул пальто. Собравшись разлетевшимися по разным уголкам разума мыслями, он положил на стол свои ключи.

– Я уезжаю, надолго, до сентября, присмотрите пожалуйста за квартирой. Никого в неё не впускайте, вещи не трогайте, главное, чтоб там вода из труб нигде не потекла.

– Да как я могу что-то из вашего тронуть?

Пётр коротким повелительным жестом руки пресёк всплеск неуместной обиды швейцара, положил поверх ключей червонец и быстро вышел на улицу.

Первым делом быстро осмотрелся. Обстановка на канале была вроде бы обычной – тихой и спокойной. Справа и слева около трёх десятков прохожих, нечем не взволнованных, кареты бандита след простыл, а рядом стоят два экипажа с сытыми бодрыми лошадьми. На козлах в гражданской одежде сидели знакомые надзиратели из летучего отряда. Они молча и терпеливо на него смотрели.

Дверца первой ближайшей кареты распахнулась, и на мостовую лихо спрыгнул Елагин – негласный командир сыскной группы задержания. Он был одет в тёмно-зелёную шинель, подпоясанную ремнём с кобурой, фуражку, брюки и крепкие ботинки. Вид он, учитывая скуластое волевое лицо и широту в плечах, производил грозный, устрашающий. Прав был швейцар: при виде такого полицейского незазорно было и в штаны помочиться. Елагин быстро осмотрелся по сторонам, повелительным жестом руки приказал сыщикам со второй кареты не высовываться и, шагнув к Петру, внимательно его осмотрел каким-то необычным взглядом. Вместо стандартной раздражённости он сейчас рассматривал его с почтением, что ли.

– Разбойника взяли? – спросил Пётр, несколько растерянный. К злому Елагину он привык, а от такого – нового, учтивого – уже не знал, чего ждать.

– Ушёл, – ответил тот, смущённый. – Во дворы бросился и скрылся. Двоих наших городовых несмертельно подстрелил.

– А сейчас вы чего здесь стоите? – проклиная всё на свете спросил Пётр, вновь расстёгивая пальто с пиджаком.

– Батя велел вас до вагона сопроводить, чтоб не стряслось чего по пути. Впятером мы тут.

Пётр забрался в карету и уселся на сиденье. Елагин забежал с другой стороны, крикнув сыщику, исполнявшему роль извозчика, двигать к Николаевскому вокзалу. Экипаж немедленно затрясся в сторону Лиговской улицы⁵⁵.

Заметив, что Елагин запрыгнул в карету уже с расстёгнутой кобурой, смещённой к животу, подготовленной к немедленному выхватыванию оружия, Пётр посмотрел в своё окошко налево, рассматривая место ночного происшествия. Всё правильно: карета с бандитом стояла напротив арки прохода во внутренний двор углового дома, в которую тот, судя по всему, и побежал, когда нерадивые полицейские раньше времени в поле его зрения засветились. А там за двором начинался кирпичный лабиринт из проходов в другие дворы, чёрных входов, лестниц, окон. Дома здесь располагались самым удачным для бегства образом. Преследовать посему стремительно убегающего дерзкого бандита было близко к невозможному.

– Филиппов вас предупредил, что разбойник особо опасен? – спросил Пётр, когда дом скрылся за поворотом Обводного канала.

– Нас? – Елагин брезгливо поморщился. – Меня здесь, к несчастью, не было. Я бы этому подонку уйти не позволил, по ногам бы расстрелял. Батя послал на задержание двоих дежурных по отделению надзирателей да семерых поднятых по тревоге в казарме городовых. Короче, всех кто в отделении на то время был. Он дал им команду бандита только живым взять, вот они стрелять по нему и побоялись, растяпы. Им надо было не воздух поливать предупредительными, а по ногам стрелять; девять стволов было, кто-нибудь да обязательно попал бы.

– Понятно всё. Недооценили они его. Этот бандит, чтоб ты понимал, один из самых опасных в городе. С таким шутковать не стоит. Это им ещё повезло, что он подранил двоих на отходе, так бы мог и перестрелять всех до единого. Вооружён он двумя револьверами и с двух рук лупит, по оперативным сведениям, с пятидесяти шагов в яблочко.

Правая ладонь Елагина опустилась на выглядывающую из кобуры рукоять револьвера. Намёк Петра он понял.

– А что это, Пётр Васильевич, он за вами следил? – спросил Елагин, продолжая смотреть в окно, когда карета свернула с Обводного канала на Лиговскую улицу. До Николаевского вокзала осталось рукой подать.

– Чёрт его знает, – буркнул Пётр, удивлённый таким официальным тоном. – Может, пристрелить меня надумал.

– Со мной не пристрелит. Я ему, мерзавцу, голову отверну.

Пётр внимательно осмотрел Елагина и спросил:

– С чего это ты меня на «вы» называть начал? Случилось чего?

Елагин внимательно посмотрел на него в свою очередь:

– Батя с утра приказал мне за вашу безопасность ответить. Сказал, разбойники планируют на вас напасть. Поэтому, мол, посылает меня – самого для отражения нападения подготовленного. А я ведь, Пётр Васильевич, не совсем дурак, каким вам кажусь. Я ведь понимаю, что на простого сыщика бандиты нападать не будут. Дорогу вы перешли им крепко. А раз так, то сыщик вы – правы наши чиновники отделения – на самом деле достойный. А с достойными людьми мы, люди деревенские, привыкли обращаться по имени-отчеству.

Пётр откашлялся и спросил:

– Как мне тогда вас величать по отчеству? Николай… – Он никогда не знал отчества Елагина, только сейчас подумал об этом!

– Да Колькой зовите, как прежде, – отмахнулся тот. – Я привыкший.

Пётр внимательно, до всех микроскопических деталей осмотрел облик отвернувшегося к окошку Елагина.

Вот он, загадочный деревенский мужик, проявившийся в образе из далёких былинных сказок минувшего детства. Крепкий как бык, а в душе покладистый как котёнок – добрый и простой. При этом, случись беда, пойдёт, не ведая страха в смертный лютый бой с абсолютно любым врагом, сметая всё на своём пути. А потом, случись выжить, вернётся в свой дом и опять станет для своих преданным, простым, добрым и послушным. Удивительная личность, по-своему очень примечательная.

И ведь Елагин действительно был готов сейчас за него умереть. Даже если по пути на них нападут разом все бандиты Петербурга, он ни на шаг не отступит, будет стрелять до последнего патрона, а когда те закончатся, пойдёт в рукопашную.

Может быть, правы надзиратели сыскного отделения, и им было за что Петра недолюбливать? Дерзкий он, с дворянской спесью. На всех смотрел сверху вниз. Как такого любить?

– Так как ваше отчество? – повторил он вопрос.

– Николай Степанович я, – буркнул Елагин, продолжая смотреть в окно. По краске на ушах было видно, что он смущён.

Пётр протянул ему свою правую ладонь:

– Мир, Николай Степанович?

Елагин посмотрел на руку, потом на Петра, улыбнулся и пожал её.

– Мир, Пётр Васильевич.

Вокзал был заполнен множеством людей. Суета здесь стояла страшная: разнородное движение толпы, пробивающиеся сквозь гул голосов крики, стуки каблуков, и всё это на фоне громко шипящего только что прибывшего из Москвы поезда. Окружённый густым облаком воды паровоз, дыша энергией котла, засвистел стравливаемым паром. Облако вообще скрыло его из виду. Вдоль поезда, кто спешно, кто неторопливо, двигались прибывшие в Петербург разношёрстного облика люди. Рядом с ними, по другую сторону перрона, в ожидании отправления стояли те, кто столичный город желал покинуть. В вагоны поезда, готового отправиться в Москву, погрузка пассажиров ещё не началась. До отправления оставалось сорок минут времени.

Пётр, в сопровождении плотного кольца из сыщиков летучего отряда, приблизился к своему вагону. Елагин стоял рядом, внимательно осматриваясь по сторонам, держа руку на рукояти револьвера. Публика от грозного, крепко сложенного полицейского в мундире невольно отступила в стороны. Таким образом, на перроне вокруг Елагина самопроизвольно образовался небольшой пятачок пространства, в котором можно было располагаться без стеснений.

Когда дверь вагона открыл кондуктор, и в него ручейком потекла толпа отправляющихся, сыщики летучего отряда прошли с ней в вагон, чтобы его осмотреть. Елагин при этом от Петра не удалялся ни на шаг. Сжимая револьвер, он, приподняв лицо, непрерывно осматривался, готовый в любой момент пресечь бандитское нападение.

Расположившись в первоклассном купе, Пётр вновь пожал руку Елагину:

– На этом всё, Николай Степанович, дальше я уже сам, прощайте, благодарю за содействие.

Елагин улыбнулся, кивнул головой и быстро прошёл на перрон. До оправления поезда Пётр видел через окно, как он с сыщиками продолжает контролировать обстановку вокруг его вагона.

Поезд тронулся, перрон с сыщиками и немногими провожающими поплыл прочь.

Петром овладело новое тревожное чувство. Его командировка в тайгу, к таинственным СЛТ началась.

Глава 6

27 апреля 1908 года

Воскресенье

14 часов 15 минут

Иркутск

Железнодорожный вокзал

Скорый поезд «Москва – Иркутск» медленно, дыша паром, дотащился до перрона иркутского железнодорожного вокзала и, наконец, остановился.

Пётр, стоя в тамбуре вагона, задумчиво рассматривал в окно Ангару – великую сибирскую реку, поднявшуюся в весеннем половодье, берег которой располагался рядом, в каких-нибудь шестидесяти саженях. За ней, на её правом берегу виднелись кирпичные двухэтажные дома центральной части сибирского города. Погода стояла солнечная, весенняя. Полуденный диск солнца с высокого голубого неба ярко освещал город, хорошо просматриваемый во всех направлениях.

Иркутск Пётр хорошо знал из своей прежней жизни. В августе 1905-го года, долечиваясь в местном военном госпитале после тяжелейшего ранения, он много здесь гулял. Перед выпиской, для разработки ослабленной ноги, врачи потребовали от него большой подвижности – помногу часов в день гулять, невзирая на погоду. Старый военный хирург, своим великим талантом сохранивший ему ногу, буквально выгонял его из госпиталя на улицу, требуя расхаживать атрофированные суставы и мышцы, долгое время скованные гипсовой неподвижностью. Тот требовал ходить при костылях по две-три версты ежедневно и, чтобы он не лукавил, сокращая расстояние, каждое утро называл ему новый городской адрес, до которого надо было дойти, а при возвращении описать в подробностях облик расположенного по нему дома. Таким образом, Пётр исходил тогда весь город, прекрасно запомнив его во всех деталях.

Одним из первых сойдя на перрон, он поспешил через симпатичное одноэтажное здание вокзала на Глазковскую набережную⁵⁶, по пути купив за пять копеек главную местную газету: «Иркутские губернские ведомости». Спешил он не напрасно: количество конных экипажей у вокзала было ограниченно; надо было успеть занять один из них, чтобы потом в раздражённой толпе приезжих не ждать много часов новую карету. Сунув извозчику в руки трёшник (за меньшие деньги тот не согласился бы даже тронуться с места), он приказал тому ехать до гостиницы «Отель-Централь» на Большой улице⁵⁷ и запрыгнул в карету. Ещё в Москве, в ожидании поезда на Иркутск, он созвонился с почтамта с Филипповым и Кошко и сообщил тем, что планирует остановиться обязательно в ней. Она была первоклассной, располагалась в центре города, с неплохим ресторанчиком «Модерн» в своём подвальном помещении и наверняка с телефоном в вестибюле (то есть она была лучшим местом для остановки в городе).

Карета прогрохотала по понтонному Николаевскому мосту⁵⁸ через Ангару и закачалась по грунтовой дороге Почтамтской улицы⁵⁹, углубившись в город.

Пётр посмотрел в окно, вспоминая облик восточносибирской столицы. За три года здесь ничего не изменилось, разве что военные с улиц совсем пропали (в 1905-м Иркутск солдатами и офицерами был переполнен). Всё тот же странный город, где изыск красивых каменных домов несуразно контрастировал с полным отсутствием мощёных улиц. Дороги в Иркутске были только грунтовые, часто разбитые, и в сырую погоду здесь на улицах царила невероятная слякоть. В столице Сибири происходило слияние города, стремящегося к современности, и провинциальной деревни. Это был какой-то переходной город, состоящий из столичного изыска и деревенского запустения, которое на его окраинах, с коровами да свиньями на улицах, просматривалось особенно заметно.

Пётр вспомнил о газете и быстро осмотрел её первую полосу. «Ведомости» были вчерашние, от 26 апреля. В их официальной части под приказами стояли должности и фамилии исполняющего обязанности иркутского генерал-губернатора генерал-лейтенанта Брилевича и исправляющего должность губернатора Югана. Только для выяснения и уточнения этих двух главных иркутских лиц Пётр газету и купил. Ему надо было понимать, к кому в случае острой нужды здесь обращаться.

Брилевича Пётр знал и поэтому его назначение сюда воспринял сюрпризом. Тот был известным в Петербурге генералом, знакомым его отца. Когда осенью 1905-го Пётр проходил дома под присмотром семьи реабилитацию, Брилевич даже наведывался к ним в усадьбу и имел с ним пусть короткий, но душевный разговор. Короче, с нынешним иркутским генерал-губернатором, так совпали звёзды, Пётр был знаком через своего отца лично. Это был достойный человек, к которому можно было смело обращаться за помощью. Югана Пётр не знал и что он собой представлял, не имел понятия. Но это было уже не важно: лично знакомый ему генерал-губернатор статусом был выше; этой иркутской фигуры было предостаточно.

Карета, пройдя по Почтамтской улице с версту, свернула направо, на Амурскую улицу⁶⁰ и, прокатившись по ней немного, остановилась перед симпатичным жёлтым двухэтажным зданием гостиницы, построенным в стиле модерн, на которой висела большая надпись «Отель Централь».

Пётр спрыгнул на пыльный грунт и обратился к извозчику:

– Вы случаем не знаете, где в Иркутске живёт купец Черных?

– Купцов с такой фамилией живёт здесь несколько, – ответил тот. – Какой конкретно нужен?

– Торговец пушниной с Тунгуски, друг бывшего губернатора Моллериуса.

– Яков Черных, есть такой, но в Иркутске он не живёт, бывает изредка. Его дом расположен на Преображенской улице⁶¹, его здесь все знают.

Пётр дал рубль сверху и немедленно вошёл внутрь гостиницы.

В вестибюле кроме одинокого, скучающего за стойкой портье – худенького престарелого мужчины важного налощённого вида – никого не было. Убранство вестибюля было богатым (с грунтовой пыльной улицы Пётр словно шагнул в другой мир). За стойкой на стене возле больших часов располагался настенный телефонный аппарат.

Увидев Петра – одетого скромненько, в сереньком пальтишке да в кепке, – портье даже не удосужился оживиться. Он посмотрел на него скучающим взором, словно увидел очередного уличного проходимца, зашедшего поглазеть на прогрессивный изыск.

Пётр подошёл к стойке и положил на неё свой фиктивный паспорт⁶².

– Мне нужен хороший номер на втором этаже с видом на улицу, – требовательно сказал он, не намереваясь долгое время выступать в облике случайного прохожего. – Пока на пять дней.

– Три рубля в сутки.

Пётр достал из кармана пятнадцать рублей и положил их на стойку. Увидев деньги, портье тут же оживился. Он оценил внешность гостя новым взглядом и раскрыл его паспорт.

– О, так вы из Санкт-Петербурга! – воскликнул он. – Что же вы сразу мне не представились?!

Пётр пожал плечами. В целом, он был не против четверть часа поболтать с этим человеком. Тот наверняка был осведомлён по иркутским историям, а Петру дополнительные сведения по городу сейчас совсем бы не помешали.

– И что в столице слышно, Моллериусы к нам не возвращаются? – спросил портье, аккуратно переписывая данные паспорта в свою книгу.

– Нет, не возвращаются.

– Жаль. Мы тут без них заскучали.

– С чего это вдруг?

– Ах… В нашей губернии мы вспоминаем их с удовольствием. Очень приличная семья, много для города сделала. В особенности в страшные 1904-й и 1905-й годы, когда война была. Город-то наш войной едва не разорён был! Сколько здесь солдат расквартировалось тогда, уму непостижимо – тысячи тысяч! Сами понимаете: антисанитария, недостаток продуктов, денег в казне, теснота да суета на улицах. Вон, вокруг города весь лес на обогрев лагерей вырубили. Ужас! А раненых сколько с фронта привозили к нам – человек по сто в день. Мы-то что, мы-то ладно, как-нибудь справлялись, а сиротам как жилось в приютах, малоимущим, нуждающимся? Моллериусы даже в таких жутких условиях находили для них средства на продукты питания. Ох, множество людей они спасли от голода неминуемого!

– А что же ваш новый губернатор Юган?

Портье махнул рукой:

– Непонятный он. Что-то, может, и пытается делать, да результата не видно. То ли времени у него освоиться не хватает – несколько месяцев как в должности, – то ли не справляется. Только я вам это по секрету! Не велите наслать на меня его гнев!

– Хорошо. А к генерал-губернатору как вы относитесь?

Портье поозирался по сторонам и наклонился к нему через стойку:

– Селиванов – человек строгий и всю губернию в руках держит. Но сиротам без Моллериусов житься стало туже. Нет ему дела до простого люда!

– Какой Селиванов? Я в газете прочитал, что Брилевич!

Портье внимательно рассмотрел газету, которую ему протянул Пётр.

– Да не, – отмахнулся он, – иркутский генерал-губернатор Селиванов, а Брилевич его помощник! Видать, Селиванов то ли в отпуске, то ли в отъезде, и поэтому приказы за него сейчас Брилевич подписывает! Резиденция генерал-губернатора располагается в доме купцов Сибиряковых на Набережной улице⁶³, недалеко отсюда. Мимо никак не пройдёте: там красивый трёхэтажный каменный дворец, приметный издалека.

Пётр молча взял протянутые ему ключи от номера и, недовольный, зашагал к лестнице.

– Вас проводить? – поинтересовался портье. – Мой помощник сейчас мигом вас с комнатой ознакомит!

Пётр отмахнулся и зашагал по ступеням лестницы.

Услышав за спиной звук дверного колокольчика, он невольно на лестничной площадке остановился и прислушался. В вестибюль с улицы зашёл какой-то человек – не помешало бы взглянуть, который. Пётр вернулся на несколько ступеней. На стене вестибюля возле лестницы висело большое зеркало, в которое можно было подглядеть стойку. Пётр осторожно встал так, чтобы видеть вестибюль в самый краешек зеркала, при этом самому оставаясь в тени от наблюдения.

Перед стойкой боком к зеркалу стоял крепко сложенный мужчина среднего роста, лет тридцати на вид. Он имел чёрные волосы, решительные черты выбритого лица. Одет он был в чёрное полупальто. Подозрительно поглядывая в сторону парадной лестницы, на которой прятался Пётр, он негромко с портье о чём-то разговаривал. Слов разобрать отсюда было невозможно.

Пётр увидел, как мужчина положил на стойку денежную купюру, но не за оплату номера, потому что портье немедленно убрал её в свой карман. Затем он положил ещё деньги, за которые уже получил ключ. С портье он продолжал о чём-то разговаривать, а тот отвечал ему испуганно, быстро кивая головой.

Быстро всё сообразив, Пётр скорым шагом, едва удерживая себя от бега (чтобы не нарушать тишины), поднялся на второй этаж и, осмотревшись на нём, зашёл за приоткрытую дверь подсобной комнатки, в которой располагались принадлежности для уборки. Прикрыв дверь, оказавшись в полумраке, он внимательно здесь осмотрелся. Увидев толстый шёлковый шнурок на порванных шторах, валявшихся скомканными на деревянном стеллаже, он отрезал своим ножом его кусок длиной с аршин и спешно убрал в карман брюк. Вытащив из кобуры револьвер, он аккуратно взвёл курок и сжал рукоять обеими руками.

Отвлекать свой взбудораженный разум на общие вопросы, что и как, почему петербуржский бандит всё-таки смог его выследить, он сейчас себе не позволил, полностью сконцентрировавшись на происходящем. Если сейчас не атаковать врага первым, в самый подходящий для этого момент времени, то потом уже будет поздно, учитывая навыки того в стрельбе из револьверов.

Мужчина неторопливо поднялся по лестнице на этаж, внимательно огляделся, обратив при этом внимание на приоткрытую дверь каморки, и неторопливо зашагал в дальний конец коридора, посматривая на таблички номеров комнат. У дальней двери он остановился, подался к ней и прислушался. Так простоял с минуту. Потом отпрянул, прошагал к одной из дверей поближе, поковырялся в ней ключом, распахнул её, вошёл внутрь и тихо закрыл дверь за собой. Раздался скрежет запираемого замка. Настала тишина, прерываемая гулкими частыми ударами крови в висках.

Прождав с пару минут, Пётр решился действовать. Идти вперёд было страшно, но он понимал, что ещё немного, и волнение, увеличивающееся с каждым мгновением, вскоре парализует его мозг. А ему сейчас надо было соображать как никогда быстро.

Заставив себя зашагать громко, шумно, вызывающе, он приблизился к двери номера бандита и требовательно постучал в дверь.

– Комплект сменного белья! – громко сказал он.

За дверью раздались шаги. В замке заскрежетал ключ. Отступив на шаг, Пётр изо всей своей силы ударил ногой в дверь. Та, пройдя немного, глухо ударилась о препятствие, словно увязнув в трясине, а потом вновь быстро пошла дальше. Увидев отлетающего к кровати человека, он решительно ворвался в комнату и навёл ствол своего револьвера на его рассечённый дверью лоб. Бандит не подавал признаков сознания. Он полулежал на ковре, упёршись головой о кровать. На его закрытые веки быстро закапали капельки крови, ручейком потёкшей из раны во лбу.

Пётр быстро вернулся, захлопнул дверь, запер её на ключ, подскочил к бандиту и завалил его на живот. Бросив свой револьвер на кровать рядом, он выхватил из кармана шнур, быстро связал его специальным узлом, накинул на запястья бандита две петли и дёрнул за свободные концы шнура так, чтобы те стянулись на запястьях. В сыске такой метод связки называли «бабочкой». Неизвестно, кто его придумал, только узел получался у таких наручников самозатягивающимся: чем сильнее давить на петли, пытаясь их ослабить, тем туже они на запястьях стягивались. «Бабочку» невозможно развязать, её можно только перерезать ножом.

Опрокинув бандита на спину, на связанные руки, Пётр быстро его обыскал. Под пиджаком, подмышками, он тут же обнаружил две самодельные кобуры из ремней, в которых располагались два револьвера системы Нагана. Вытащив, он бросил их в ящик прикроватной тумбочки. Туда же швырнул пачку денег, перевязанную тонким льняным шнурком, обнаруженную во внутреннем кармане пиджака. Часы, складной нож, монеты из брюк полетели следом. Окончив обыск, он захлопнул ящик тумбочки и, убрав свой револьвер в кобуру на животе, нагнувшись, перетащил бессознательное тело на кровать. Небрежно уложив его на покрывале, он осмотрелся. Заметив пальто бандита, висящее в платяном шкафу у входной двери, он осмотрел его карманы и ощупал всю подкладку. В нём кроме паспорта ничего не оказалось. Паспорт, на имя какого-то Орлова, никакого интереса не представлял, потому что был на сто процентов фиктивным, краденым. Сунув его в карман своего пиджака, Пётр прошёл в ванную комнату. Пустив из крана воду, он тщательно вымыл перепачканные в крови руки, вытер их о полотенце и вернулся в комнату.

Видом в ней он оказался доволен: безоружный бандит со связанными за спиной руками беспомощно лежал на кровати, в полной от него зависимости.

«Вот так надо работать, – подумал он. – Без стрельбы, криков, шума, пыли, за несколько секунд опаснейший убийца повержен».

Пётр, смахнув с себя пальто, бросил его на кресло возле журнального столика, пододвинул ближе прикроватный стул, расположив его напротив бандита, и сел на него, внимательно того осматривая.

Бандит – тот самый, над оперативной разработкой которого он с напарником работал две недели – оказался крепкой комплекции. У него было широкое, складное лицо (такие женщинам нравятся, одним словом), сейчас выбритое. Высокий лоб, ровный нос, крепкий подбородок. На вид ему было всё-таки меньше тридцати – лет двадцать семь.

Пётр рассматривал его впервые. Раньше он имел о нём лишь приблизительные представления, сформированные только на основе следов, которые тот оставил в квартире доходного дома на Московском шоссе. Войдя в квартиру несчастного купца, бандит оттолкнул того от двери ударом ноги в живот, после чего застрелил в лоб залпом из двух револьверов. После того, как тело купца упало на пол прихожей, он спешно собрал по квартире ценные вещи, оставив при этом несколько своих отпечатков пальцев да следы ботинок на ковре, и быстро скрылся, при этом даже не удосужившись закрыть за собой входную дверь. По характеру следов ботинок, пальцев рук, по сломанным у купца двум рёбрам и порванной селезёнке складывался вывод, что разбойник был среднего роста, коренастый, очень сильный физически. По тому, как он вёл себя внутри квартиры, Филипповым был составлен его психологический портрет: самоуверенный, дерзкий, решительный, жестокий. При этом точно стреляет навскидку с обеих рук. В общем, особо опасный.

Привлечённая к расследованию убийства купца оперативная пара Петра, в течение первой недели проведя чудовищно сложную и масштабную оперативную работу в городе, сумела выяснить, что возможная фамилия бандита Дементьев, и что живёт он в квартире доходного дома на проспекте Императора Петра Великого. За квартирой установили наблюдение, ожидая появления подозреваемого.

Арестовывать Дементьева сразу, при первом его появлении, решили не спешить. На закрытом совещании в кабинете Филиппова между самим начальником сыска, его помощником Кунцевичем и Петром с напарником было принято решение за ним вначале понаблюдать. Дело в том, что подобные разбои с использованием револьверов происходили в Петербурге уже на протяжении последних трёх лет. Рисунок жестоких ограблений зажиточных горожан был одинаков: стремительные нападения на пороге квартир и частных домов с использованием револьверов, ножей, топоров, заканчивающиеся тяжёлыми увечьями или смертями потерпевших, их семей, прислуги, затем непродолжительный по времени грабёж ценностей и быстрый уход. Ограбления всегда длились не более пяти минут.

Немногочисленные свидетели давали показания, что к таким нападениям причастны несколько человек. Одних бандитов они описывали высокими и худыми, других низкими и плотными, одних с бородами и усами, других молодыми и безусыми. Напрашивался вывод, что на протяжении трёх лет в Петербурге и его пригороде промышляет наглая банда разбойников, человек до пятнадцати численностью, скрывающаяся непонятно где.

После характерного убийства купца на Московском шоссе Филиппов, естественно, предположил, что его совершил участник банды. Вот поэтому было принято решение убийцу, квартиру которого установили, сразу не брать, а присмотреть за ним, чтобы выйти на подельников. Ну, а когда Пётр доложил Филиппову о том, что за ним следит этот самый персонаж – убийца с Московского, – тот уже плюнул на всю операцию и, чтоб вновь уберечь своего сотрудника от расправы бандитской, отдал команду того немедленно арестовать и доставить в сыскное отделение. Только там, на набережной Обводного канала, этому бандиту посчастливилось убежать. И надо же, каким надо было быть наглым, чтобы не убежать до конца! Оторвавшись от преследования, он вернулся обратно и продолжил наблюдать за парадной дверью дома. Ведь только так он мог отследить прибытие Петра на Николаевский вокзал. Спешно купив билет, он сел на поезд с ним сперва до Москвы, а потом и до Иркутска, и вот теперь выследил до гостиницы. Просто обнаглевший в невиданной дерзости уголовник!

Поднявшись со стула, Пётр взял со столика листок бумаги, завалил бандита на бок, смазал кровью его большой палец правой руки и, отпечатав на листке, быстро осмотрел кровавый след – он самый (треугольный шрам по центру и две тонкие чёрточки ближе к суставу). Это был тот самый негодяй, который убил и ограбил купца, а потом следил за Петром возле его дома. Уже никаких сомнений в этом не осталось, даже гипотетических.

Бандит в какой-то момент глубоко задышал, открыл залитые кровью веки, посмотрел на восседающего на стуле Петра, внимательно осмотрелся, пару раз судорожно дёрнул связанными за спиной руками и, поморщившись, извиваясь телом сел на край кровати, опустив ноги на пол.

Лицо его было бледным. Он молча смотрел на Петра, не шевелясь. Взгляд его был больше растерянным, нежели злобным.

– Ну что, говорить будем? – строго спросил у него Пётр.

Тот промолчал. Даже не пошевелился.

– Знаешь, почему ты мне не интересен? – спросил Пётр. – Потому что я всё про тебя знаю. Всю твою подноготную. Поэтому я тебя даже допрашивать не хочу. Допрашивать тебя будет Филиппов – начальник петербуржского уголовного сыска. Тому ты всё расскажешь, потом, недели через две.

Бандит слегка улыбнулся. Но опять промолчал.

– Ты думаешь, я простачок, да? Ты думаешь, я отдам тебя местному полицмейстеру? Он сообщит о тебе своему начальнику – иркутскому губернатору, – а тот, недолго думая, скинет тебя жандармерии. Та конвоирует тебя в Петербург и передаст на самый верх – в департамент полиции, – где тебя пожурят и отпустят. Нет, милок. Ты и твои кураторы из жандармерии ошибаетесь, такого сценария не будет. Я сделаю всё по-другому. Я приведу тебя к иркутскому генерал-губернатору Брилевичу, с которым давно знаком, и попрошу его конвоировать тебя в Петербург боевыми армейскими офицерами. И даже не попрошу, а потребую, чтобы те передали тебя не департаменту полиции, а лично в руки начальнику уголовного сыска Филиппову, у которого есть прямой выход на премьер-министра Столыпина. Знаешь что-нибудь о таких людях? Наверняка наслышан!

Услышав эти слова, бандит побледнел ещё больше. Улыбка с его губ сошла.

Пётр извлёк из кармана пиджака столыпинскую доверенность, развернул её и положил на колени бандита.

– Читай, что там написано! – холодно потребовал он.

Тот, склонившись, её прочитал. Пётр убрал бумагу и пересел на кровать рядом.

– Как ты думаешь, офицеры Брилевича осмелятся нарушить пункт два данной доверенности? Рискнут пойти против воли премьер-министра? Вот и я думаю, что нет. Не помогут тебе обещания твоих кураторов из департамента полиции, не попадёшь ты к ним. Сдадут тебя человеку, которому наплевать на все ваши интриги и который ужасен, когда рассвирепеет. Филиппов доведёт тебя до суда и всех разметает в стороны, кто ему помешает. Ты получишь бессрочную каторгу, на которой очень скоро без остатка сгниёшь.

– Что ты от меня хочешь? – тихо прохрипел бандит, наконец издав звук.

– Сделку. Ты сдаёшь мне банду, а я позволю тебе умереть здесь, сейчас, в чистой, тёплой, ухоженной комнате. Я своим милосердием позволю тебе умереть с достоинством.

– Ты смеёшься надо мной?!

– Нисколько. Ты ещё не понимаешь, во что вляпался. Но я тебе помогу понять. Я расскажу, что с тобой было раньше и что с тобой будет впереди. А ты подумаешь и в конце решишь, смеюсь я над тобой или проявляю милосердие.

Пётр поднялся на ноги и строго посмотрел на него сверху.

– В прошлом ты боевой офицер, прошедший всю войну с Японией. Воевал храбро, насмерть, за своё отечество. Но в какой-то момент времени что-то произошло, и ты вляпался в неприятности. Может быть, ты морду генералу штабному набил; может быть, подрался с каким-нибудь чиновником высокопоставленным. Тебя захотели привлечь к суду, и ты оказался вынужден из армии бежать, дезертировать. Поскитавшись по Петербургу, ты сошёлся с местными разбойниками, которые тебя – голодного, бездомного – прельстили драгоценностями. Ты долго маялся, долго рассуждал, но в итоге взял в руки оружие и пошёл с подельниками грабить людей. Твои офицерские навыки точно стрелять и не бояться лишнего в минуту роковую бандой приветствовались, и ты снискал в её рядах уважение. Вот так из тебя и получился дерзкий опасный бандит.

В один день ты убил полицейского, и тобой занялись жандармы департамента полиции. Они поймали тебя, приволокли в охранное отделение, долго били, пытали, допрашивали. А потом явился добрый приветливый офицер, который тебе предложил сотрудничество: поработать на охранку. Отныне ты будешь их тайным убийцей на содержании, а они оставят тебе свободу, закроют глаза на твои разбойничьи безобразия и, более того, обеспечат своим покровительством. В противном случае, если ты осмелишься им возражать, они обеспечат тебе бессрочную каторгу, в которой ты будешь гнить до конца своих дней. И ты согласился, не по прихоти, а от безысходности, убивать по приказу охранки людей. Для тебя и цели выбирали подходящие: отстреливать всякий там революционно-террористический сброд. А недавно, с неделю назад, тебя вызвал к себе куратор из охранки и велел застрелить уголовного сыщика, за то, что тот борзо себя ведёт: нос свой суёт куда не следует. Вот так ты и столкнулся со мной. Ничего личного ко мне ты не испытываешь, тебе просто велели застрелить суетливого полицейского, вот ты и согласился.

Пётр откашлялся, сделал паузу и сел на стул перед бледным бандитом.

– Всё это произошло до сих пор. Но это, признаться, вовсе не конец твоей невесёлой истории. Дальше для тебя начнётся ад. Вопреки обещаниям кураторов, ты попадёшь не в жандармерию, а в руки уголовного сыска. По убийству купца на Московском шоссе тобой оставлены отпечатки пальчиков. – Пётр поднял с тумбочки листок с кровавым отпечатком и показал бандиту. – Тебе круто не повезло: ты станешь одним из первых в стране бандитом, вина которого будет подтверждена пальцевым отпечатком. Ты ведь даже слыхом не слыхивал о том, что узоры кожи на пальчиках у каждого человека уникальны. По их следам можно идентифицировать человека с абсолютной точностью. Но тебе не повезло дважды: на твоём пальце даже без кожных узоров видны три примечательных шрама – треугольник и две чёрточки. Любой судья, даже понятия не имеющий о дактилоскопии, увидев фотографию кровавого треугольника с чёрточками на шее убитого на Московском шоссе купца и рассмотрев вот эту самую бумажку с твоим свежим отпечатком, чисто по-человечески сообразит, что в той квартире был именно ты. А я ещё изловчусь и докажу под микроскопом, что косые царапины на пулях, пролетевших сквозь голову купца, оставили нарезы стволов именно твоих револьверов. – Пётр бросил листок с отпечатком на колени бандита. – Не соврал тебе твой куратор из жандармерии: я суетливый полицейский. Такой, если своевременно не пристрелить, только проблемы создавать умеет, заноза просто.

По моим доказательствам ты будешь раскручен на пожизненную каторгу как особо опасный убийца. Суд не примет во внимание твоё героическое боевое прошлое и снисхождения тебе не сделает. Тебя отвезут на свинцовые рудники восточной Сибири. Это, кстати, тут, неподалёку. Я сделаю всё от себя возможное, чтобы офицеров тюремного управления⁶⁴, осуществляющих твоё этапирование к руднику, и твоё содержание при нём проконтролировал лично Столыпин – правая рука царская. По его доверенности ты уже должен соображать, что к нему я являюсь лицом приближённым, можно сказать дружеским.

Понимаешь масштаб своей беды? Нарвался ты со своими кураторами из охранки не на простого сыщика. Сенатские подельники директора департамента полиции сбежать тебе с каторги не помогут. Ты обречён оказаться на свинцовом сибирском руднике и заживо сгнить в нём.

Я тебе проясню, что тебя на каторге ждёт. Ты обязательно окажешься в зловонном арестантском бараке, среди визгливой мелкоуголовной шушеры, от которой тебя всю твою жизнь тошнило. Днём тебя – человека гордого, решительного, свободолюбивого – будут избивать и унижать солдаты, а ночью ты будешь пытаться, пожираемый вшами, засыпать под гогот мерзопакостных уголовников на обледенелых, пропитанных нечистотами нарах. Такой жизни ты долго не выдержишь. Уже через несколько месяцев ты смастеришь себе из куска штанины удавочку и подвесишь себя на ближайшей доске. А самые последние из уголовников, увидев с утра твой обледенелый труп, будут по очереди мочиться на него, хохоча и пританцовывая.

Пётр извлёк из кобуры револьвер и показал его бандиту:

– Я тебе, боевому офицеру, в виде исключительного милосердия предлагаю погибнуть с честью от пули здесь и сейчас, в чистой гостиничной комнатке, по-человечески. А потом быть похороненным в нормальном гробу, по обычаю христианскому, а не быть зарытым в яме с нечистотами.

Смеюсь я над тобой или нет?!!!

Бандит молча рассмотрел у своего лица револьвер, потом, приподняв бледное лицо, испачканное кровью, внимательно посмотрел на Петра. Долго смотрел на него, о чём-то рассуждая. Потом произнёс:

– Дай мне курить. Там, на подоконнике, портсигар с папиросами.

Пётр прошагал к окну, одёрнул в сторону тюль, взял портсигар со спичечным коробком и вернулся. Сунув в губы бандита папиросу, он зажёг спичку и прикурил её. Тот жадно затянулся много раз подряд, наполнив комнату дымом. Вторя взору, Пётр вытащил окурок из его рта и сунул следующую папиросу, опять разжёг.

– На войне я дослужился до прапорщика, – накурившись второй до кашля, до хрипоты, сказал тот, сплюнув окурок на пол в сторону. – Но мне наплевать на погоны – я такой же солдат, как и ты.

Пётр молча сел перед ним на стул, положа револьвер на своё колено.

– Кое-что ты угадал из моей истории, да не всё. Не знаю, то ли демон ты, то ли пророк, но про мою связь с жандармами близко к тесту излагаешь. Не понимаю, откуда про вербовку мою ты знаешь. Не мог я нигде на этом засыпаться.

Бандит откашлялся, отдышался и вновь установился на него:

– Хочешь, теперь я расскажу кое-что уже из твоей истории? Готов? Только предупреждаю сразу: удивишься ты похлеще моего. Так что лучше револьвер свой прибери в кобуру заранее, чтоб потом на пол не ронять, – не ровен час, раньше времени выстрелит. Да на стуле усядься удобнее. А то если у тебя головёнка закружится, так некому будет мне, связанному, папиросы подавать.

Пётр убрал револьвер в кобуру на животе, внимательно наблюдая за своим опасным собеседником. Он уже приготовился услышать от того всё что угодно, даже если он нашёл своё порождение из пасти огненного космического чудовища.

– Я тебя, пса сыскного, оборзевшего, готовился шлёпнуть возле почтамта московского, куда ты ходил кому-то там названивать. Вы же, шавки полицейские, только гонором своим сильны. За другими присматривать приучены, а слежку за самими собой определять не способны. Стоит от вас только на сотню шагов отступить, так можно спокойно делать что хочешь: хоть карандашом на бумагу гримасы записывать, хоть из револьвера выцеливать. Не знал я, кто ты такой. До почтамта ты был для меня обычной сыскной собакой, к жалости не предрасположенной. Только когда с тобой сблизился, уже готовясь пустить пулю в висок, опознал тебя, и рука моя дрогнула.

Это я тебя, солдатика подстреленного, вытащил из той воронки под деревней Юхуантунь. Пока волок по полю, под пулями пулемётными, на всю жизнь облик твой запомнил. Больше двух часов волок. Думал тогда, что напрасно уже – ты кровью истёк, жизни не показывал, – ан нет, выжил, оказывается.

Как вижу, больно бледным ты стал. Так не побаивайся, водички себе налей, да и мне с полстаканчика не зажмись. Пить и курить хочется.

Пётр тяжело поднялся, шагнул к столику, поднял графин, наполненный водой, и залпом его ополовинил. Затем налил стакан доверху и напоил рассказчика. Тот выпил жадно, на одном дыхании. Потом опять папиросой затянулся, Петром поданной.

– Ненавижу я всех… – откашлявшись, прохрипел тот. – По горло я сыт жизнью этой конченой. Просто ненавижу всех…

Я готов рассказать тебе одну историю, в которой моя судьба и твоя тесно сплелись. Но только при одном твёрдом железобетонном условии: на каторгу ты меня не сошлёшь. Решаешь, что хочешь, но только не кандалы. Ну, так что? Какое решение?

Пётр кивнул головой. Говорить он не смог – в горле у него вырос ком.

– Тогда дай папироску…

В несколько глубоких затяжек её выкурив, тот попросил сразу ещё одну.

– Жандарм, пославший тебя убить, был нетрезв и на язык несдержан. Сказал он мне, что убить мне приказано того суетливого сыщика, который всю деревню мою в марте месяце наизнанку вывернул. В лицо я не знал того сыщика, но то, что он там устроил, наслышан от своего отца.

Рассказчик усмехнулся, сплюнул окурок в сторону, тяжело откашлялся.

– Суть в том, что и жандарм тот правды не знает. Для него, дурака кабинетного, Степановка – это затхлая деревушка, набитая крестьянами тёмными, добродушными, наивными, с которыми можно вертеть свои комбинации полицейские, как только душе заблагорассудится. Впрочем, ровно так рассуждал там и ты. И даже не задумался секундой одной, что мог оказаться в яме с помещиком Степановым – шакалом ничтожным, давно червями сожранным – на отдалённой лужайке в лесу. Местные хотели расквартировать тебя в подземной гостинице – прикопать рядом с костями Степанова. От новоселья тебя только чудо спасло.

Дай папиросу ещё одну…

Пётр молча дал. Уже и сам закурить захотел, впервые в жизни, да удержался.

– Ненавижу я всех. Сил у меня уже нет терпеть всё это. Расскажу я тебе правду, по судьбе своей непростой, а дальше уже сам будешь решать, как со мной поступить. Но только на каторгу я не пойду. Это моё основное условие.

Мне, сыну Дементьева, было семь детских лет, когда последний на земле негодяй, Степанов-младший – сын прежнего хозяина, пять лет ранее помершего – в очередной раз устроил в деревне моей пьяный дебош. Почти всю деревню избил. Шакалы ему помогали – двое его опричников-телохранителей, местных подонков, за рубль продавших душу свою. Люди оказались на грани отчаяния, терпеть такое больше не было сил. И самое главное, пожаловаться было некому: местный пристав полицейский из Мурино – старый, предыдущий – был Степановым-младшим коррумпирован.

Утром на улицу вышли Григорьевы – муж да жена. Григорьев был мужиком решительным, строгим, поэтому стоял посреди деревни с топором в руках. А жена его, Григорьева, стояла с вилами. Закричал Григорьев на всю деревню, что жить так нам больше нельзя, и все, у кого осталась капелька гордости, пусть выходят к ним вооружённые, насмерть биться за свободу свою. Этот его повелительный крик я не забуду уже никогда.

Григорьевых поддержал мой отец, Дементьев. Взяв топор, он вышел к ним первым. А уже через минуту на улицу вышли все до единого. Все: и мужчины, и женщины, и дети, и старики. Огромной толпой мы напали на дома Степанова и его двоих опричников. Изрубили их вместе с семьями, с жёнами и детьми. Да, в злости своей мы преступили человеческое, но оставлять свидетелей той резни мы не могли. Ссыпали всё, что осталось, в огромную яму в лесу на удалении, закидали землёй и принялись ждать. Что будет дальше со всеми нами, никто из нас знать не мог. Григорьев, во время атаки на Степанова-младшего, получил от него пулю в живот револьверную. Два дня похворал да издох. Похоронили его мы с почестями. Благодаря ему от поганого помещика избавились.

Мой отец с местными решились рискнуть и составить легенду всеобщую, что Степанов с опричниками поехал на праздник в Мурино и пропал неизвестно куда без вести. Повезло: полицейские в эту легенду поверили и от деревни отстали. Так и началась в Степановке жизнь новая, свободная, пусть голодная, но правильная, без деспота помещичьего.

В двадцать лет от роду, четыре года назад, меня, парня деревенского, забрили в армию. Попал я служить на шесть положенных лет в пехотный полк. И, так сложились звёзды, мой полк отправили в Маньчжурию, под крепость Порт-Артур. Весь 1904-й год вели мы кровопролитные бои, непрерывно атакуемые врагом. Творилось там и героическое, и жуткое. Много солдат и офицеров погибло там. Но свою честь мы не опозорили. За год я дослужился до прапорщика и был награждён тремя крестами георгиевскими.

Когда крепость пала, мой полк перебросили под Мукден. Во время одной из ожесточённых атак на позиции неприятеля я был ранен пулемётной пулей в левую руку. Ранение так себе, жизни не опасное, но какой уж из меня был тогда боец, когда из предплечья кровь фонтаном хлещет? Командир батальона велел мне возвращаться до лазаретчиков. Я и побежал, пока крови много не растерял и пока ещё при сознании. Тут опять пулемёт по полю заполивал веером, ажнок воздух вокруг засвистел…

Дементьев-младший поморщился:

– Дай папиросу ещё…

…Ну, так вот, упал я в воронку ближайшую, смотрю, а там солдат лежит без сознания – моего возраста, смазливый. Только бледный весь, в грязи, и вся шинель окровавлена. Я подумал: «Готов». Шинель приподнял, а там в дырке в ноге кровь чёрная шевелится. То есть вроде живой. Много смертей я повидал за ту войну, а тут что-то дёрнуло меня над парнем этим сжалиться. Вдруг, если доволоку до тылов, выживет? Может быть, когда-нибудь мне Богом такое зачтётся? Схватил я его за воротник здоровой рукой да потащил по полю под пулями. Долго волок, с половины версты. Когда ко мне медики бросились, я уже сам на солдата того был похож: весь в крови, сознание едва держится, грязный как чёрт. Солдата моего те подхватили и в лазарет отнесли. А меня другие сподручили доковылять туда следом.

Рука моя зажила быстро, недели за три. Ни костей, ни нервов задето-то не было. Только артерию не общую, а какую-то малую пуля разорвала. Её заштопали, рука и поправилась.

После я вернулся в свой полк и воевал ещё несколько месяцев. К октябрю 1905-го командир полка решил, что я своё уже отслужил: руку мне пожал да досрочно домой и отправил⁶⁵.

Когда я вернулся в деревню свою Степановку, то её, клянусь, не узнал: чистенькая стала, ухоженная, дома появились новые – большие, многокомнатные. Но люди стали обратными, на себя не похожими. На службу уходил, – были улыбчивыми, открытыми, а теперь меня встретили угрюмыми, скрытными. Я сразу почуял: что-то произошло.

В дом свой зашёл: мать вся обрадовалась, крутится вокруг меня, рассматривает, жизнью моей наслаждается, а отец, напротив, хмурый сидит, глазами в меня из-под бровей сверкает, словно волк к жертве прицелился. Ну, за полтора лихих года война-то из меня всю робость напрочь вымела, поэтому такими глазами меня уж было не одолеть. Сел за стол, выпили, поговорили. Ну, батя меня и огорошил.

В общем, создал он из наших деревенских банду лютую. В нужде, мол, без копейки за пазухой, посчитал он, жить больше нельзя и начал при помощи мужиков нашенских нападать сперва на дорогу кексгольмскую, а потом, как размах разбойничий у них оформился, переместились они в Петербург. Стали выносить магазины, усадьбы и квартиры зажиточные, при этом иногда и постреливая. Деньги в Степановку потекли рекой.

Суть в том, что Степановка связана дорогой единственной только с Мурино, и поэтому на неё, глухим лесом сокрытую, никто не обращал никакого внимания. Для разбойного промысла такая ситуация идеальная. Деревенские, во главе с моим отцом, устроили тайную лесную тропу из Степановки до кексгольмской дороги. Берегли они её скрытность очень тщательно, даже талантливо, поэтому ни одному полицейскому, ни одному обычному сплетнику не могло прийти в голову, что деревня наша связана с Петербургом тайной тропой в обход Мурино. Дорога кексгольмская, как ты сам знаешь, тесно лесом обступлена, и в трёх таких местах на неё выходила секретная тропа деревенская.

Дело разбойничье складывалось для Степановки удачно: деньги рисковые, но крупные, никого из деревенских не оставили равнодушными. В налётах масштабных принимала участие иногда вся Степановка. Руководил ими острый ум моего отца, планировавший операции с высокой дотошностью. За полтора года в подвале его дома набралось денег, золота, камней драгоценных на сотни тысяч рублей. Отец все деньги собирал в общий котёл, тратить их никому не дозволял – для конспирации, пресекая баловство. На всеобщем сходе семьи степановские задались целью собрать миллион рублей – по пятьдесят тысяч на семью, – потом бросить здесь всё и уехать в Финляндию.

Мне с моим младшим братом такая история не понравилась. Приняв по отцовскому принуждению участие в двух налётах, мы из дома ушли, перебрались в Петербург. Отец, конечно же, был от бегства нашего в бешенстве, но потом постепенно остыл. Мы даже при его молчаливом согласии иногда в Степановке появлялись, раз или два в три месяца, мать свою навещали, несчастную. Бандитской жизни отца она противилась, да сделать ничего не могла, только сгорала медленно, душой высыхая. Мы с братом планировали её забрать да сбежать из петербуржской губернии, от отца нашего спятившего, чтоб жизнью спокойной зажить, как все люди нормальные. Не по нраву была нам разбойничья жизнь.

Год назад мы с братом попали в роковую историю. Когда мы тихо и мирно выпивали в петербуржской забегаловке вечером, к нам пристали трое пьяных людей. До драки дошло со стрельбой. Оказалось, что этими смутьянами, до безобразия разнузданными, были офицеры жандармского управления. Брата моего в драке застрелили, а я, вырываясь, зарезал одного из них насмерть. Прибывшие на место происшествия офицеры охранки меня схватили, приволокли в своё отделение и неделю пытали, не так, чтобы что-то от меня выяснить, а в качестве наказания.

С их слов, за убийство офицера губернского жандармского управления «при исполнении» мне светила либо смертная казнь, либо бессрочная каторга. Это в зависимости от того, кем они меня перед судом выставят: террористом или же простым уголовником. В общем, попал я крепко.

Через неделю пыток ко мне явился престарелый подполковник, который всех из камеры выгнал и заговорил со мной с глазу на глаз доверительным голосом. Он долго разводил предо мной свои полицейские философии, а потом выдал мне своё единственное предложение: или я становлюсь сверхтайным агентом охранки, убийцей по поручениям, или остаюсь прежним уголовником, и он гарантирует мне пожизненную каторгу. Если соглашусь стать убийцей по поручениям, я подпишу об этом секретную бумагу, о которой якобы никто никогда не узнает, и он отпустит меня домой, дело об убийстве офицера закрыв, списав всё на застреленного брата. Потом он будет мне нечастую работу подкидывать, стрелять указанных им людей. Ежемесячно я буду получать пятьдесят рублей содержания, а за каждый прицельный выстрел – минимум двести. Я согласился.

Я не хочу перед тобою оправдываться. Но хочу, чтоб ты понимал, что иногда мы попадаем в такие условия, когда у нас нет особого выбора. Да, я стал бандитом, наёмным убийцей, но не подонком. Стрелять в невиновных отказывался. За год работы на высокопоставленного офицера охранки я застрелил всего троих людей: двух эсеров-головорезов да одного купца с Московского, кредитора ихнего. Купец был фигурой приметной в городе, поэтому мне пришлось инсценировать его ограбление, чтоб расследование запутать – всякий хлам из квартиры вынести. За убийство эсеров офицер охранки заплатил мне по двести рублей, а за убийство купца пятьсот. Ты оказался четвёртым на очереди. За тебя он предложил мне тысячу. Только вот рука моя в Москве дрогнула…

– А зачем ты поехал за мной в Иркутск?

– А куда мне ехать? В Петербург возвращаться ни с чем? Решил последить за тобой да потом уж решать, что дальше делать. Стрелять в тебя – в того солдатика из воронки, – как ты понимаешь, я не мог. Тот солдатик – немногое моё оправдание перед Богом, чтоб совсем душу мою грешную в презрении своём не истребил.

Так что ты думаешь со мной делать? После всего, что я тебе рассказал?

– А ты ещё не всё мне рассказал. Ты пропустил последние события в Степановке. Ты грозился мне, что месяц назад я выжил в ней исключительно случаем. Так при каких обстоятельствах?

– Приехав в неё, ты оказался в волчьем логове – в деревне разбойников. Местные испугались, что ты сможешь это понять – слишком уж внимательно ко всему ты там присматривался да принюхивался. Они задумали тебя убить в первый же день, как ты там появился. Их притормозил мой отец – тот самый мужик, в доме которого ты поселился. Шлёпнуть тебя могли не обязательно в Степановке – могли это сделать в Мурино, на кексгольмской дороге или даже в Петербурге, – в любом месте, где это будет удобнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жандармерия – военизированная полиция, осуществлявшая политический сыск. Входила в систему МВД.

Вернуться

2

Коллежский советник – гражданский чин 6-го класса Табели о рангах, равнозначный полковнику в армии. (Табель о рангах – таблица, содержащая перечень соответствий между военными, гражданскими и придворными чинами, ранжированными по 14 классам).

Вернуться

3

Верста равна 1,06 километра (по сути, она является синонимом километра).

Вернуться

4

Губернский секретарь – чин 12-го класса Табели о рангах, равнозначен младшему лейтенанту. Петлицы губернского секретаря носились надзирателями (сыщиками «на земле») с гордостью – этот чин был для них высшим, третьим по счёту.

Вернуться

5

«Батей» сыщики за глаза называли начальника сыска Филиппова: тот знал о таком прозвище и относился к нему благодушно.

Вернуться

6

В 1913-м году «Знак отличия военного ордена» был назван «Георгиевским крестом» официально.

Вернуться

7

Градоначальник – должностное лицо с правами губернатора, управляющее градоначальством (городом с прилегающими землями), выделенным из губернского подчинения в отдельную административную единицу. Градоначальники управляли многими крупными городами Российской империи.

Вернуться

8

Коллежский регистратор – 14-й, самый нижний чин Табели о рангах, равнозначный прапорщику в армии.

Вернуться

9

Кексгольм – ныне Приозёрск.

Вернуться

10

Мурино – крупное село севернее Санкт-Петербурга.

Вернуться

11

Становой пристав – чиновник уездной полиции, возглавляющий стан – полицейско-административную единицу из нескольких волостей (волость – область, подчинённая одной власти). На становом приставе лежали все исполнительные, следственные и судебно-полицейские дела в стане каждого уезда Российской империи.

Вернуться

12

Маньчжурия – большая историческая область на северо-востоке современного Китая, включая часть Монголии.

Вернуться

13

В первой половине 1906-го года Санкт-Петербург имел деление на 43 полицейских участка, которые полностью покрывали город. Позже участков стало 46. К каждому были приставлены от одного до трёх надзирателей уголовного сыска (сыщиков «на земле») для работы по своему профилю.

Вернуться

14

Дактилоскопию Филиппов начал использовать в петербуржском сыске с декабря 1907-го года. Соответственно, до декабря 1907-го года отпечатки пальцев на месте преступлений в Петербурге не фиксировались, что чрезвычайно усложняло поиск преступников.

Вернуться

15

Филёры – агенты наружного наблюдения.

Вернуться

16

Городовой – рядовой сотрудник полиции.

Вернуться

17

Одна сажень равна 2,13 метра – примерно двухметровая величина.

Вернуться

18

Надворный советник – чин 7 класса Табели о рангах, равнозначный подполковнику в армии.

Вернуться

19

Товарищ министра – заместитель министра.

Вернуться

20

Полицейский урядник – нижний чин уездной полиции, подчинённый становому приставу и ведающий определённой частью стана (по сути, сельский участковый). Полицейский стражник – один из нижних чинов вольнонаёмной уездной полицейской стражи, составной части сельской полиции, и подчиняющийся уряднику.

Вернуться

21

Екатерининский канал – ныне канал Грибоедова.

Вернуться

22

Каланча – наблюдательная башня при пожарной или полицейской части. В старину использовалась дозорной, сторожевой.

Вернуться

23

Офицерская улица – ныне улица Декабристов.

Вернуться

24

Пишущими машинами в начале двадцатого века назывались печатные машинки.

Вернуться

25

Агентская – комната для сыскных надзирателей.

Вернуться

26

Двубортный – с двумя рядами пуговиц; гражданский – без знаков отличия, в частности, без петлиц.

Вернуться

27

Тайный советник – чин 3 класса Табели о рангах, соответствующий генерал-лейтенанту в армии.

Вернуться

28

В Российской империи чиновники гражданской полиции и жандармы военизированной политической полиции друг друга недолюбливали, даже несмотря на то, что входили в общую систему МВД. Очень часто они относились друг к другу с подозрением и даже презрением.

Вернуться

29

1 аршин равен 1/3 сажени – 71 сантиметр. 2,33 аршина – 162 сантиметра.

Вернуться

30

Вершок (1/16 часть аршина), равен 4,4 сантиметрам; полтора вершка – 6,6 сантиметров.

Вернуться

31

За хранение и ношение языческого предмета Пётр мог быть наказан, вплоть до увольнения из полиции.

Вернуться

32

Человек лицом бледнеет, когда испытывает страх; краснеет, когда смущается; багровеет, когда раздражён, агрессивен.

Вернуться

33

Кошко имеет в виду невежественную толпу, лишённую высоких интересов.

Вернуться

34

Пуд – 16,38 килограмма (40 фунтов). Два пуда – 32,76 килограмма.

Вернуться

35

В окружных судах судили профессиональные и несменяемые коронные судьи. «Коронные», то есть назначаемые Императором.

Вернуться

36

Правительствующий Сенат – высший государственный орган законодательной, исполнительной и судебной власти в Российской империи, подчинённый Императору и назначаемый им.

Вернуться

37

Департамент полиции Министерства внутренних дел был создан в 1883-м году для осуществления политического сыска.

Вернуться

38

Понятия «крестьянский двор» и «крестьянская семья» тождественны. Двор – административная единица учёта при обложении крестьян повинностями.

Вернуться

39

Губернское жандармское управление – подчиняющееся Департаменту полиции подразделение политического сыска, осуществляющее дознание (расследование) по делам о государственных преступлениях.

Вернуться

40

Софийская улица – ныне Угловой переулок.

Вернуться

41

Семионовский мост и Семионовская улица сегодня называются Белинскими.

Вернуться

42

В 1908-м году крестьянам платили 5-15 рублей в месяц; квалифицированный рабочий зарабатывал 30-40 рублей. Фельдшеры в госпиталях получали 50. Учителя гимназий – 80-100. Месячное жалование Петра (чиновника сыскной полиции, надзирателя 1-го класса) составляло 80 рублей. 100 арендных рублей в месяц – это были огромные деньги, непосильные для 99% жителей страны.

Вернуться

43

Ротмистр – чин в жандармерии, равнозначный майору в армии.

Вернуться

44

Охранное отделение – политический сыск местного губернского уровня, подчиняющийся Департаменту полиции и Губернатору.

Вернуться

45

Николаевский – прежнее название Московского железнодорожного вокзала.

Вернуться

46

Немецкий предприниматель Ганс Вильсдорф в 1905-м году основал в Англии часовую кампанию «Wilsdorf & Davis», которая первой начала выпускать серийные наручные часы в золотом и серебряном корпусе с высокоточным швейцарским механизмом. В 1908-м году Ганс Вильсдорф основал часовой бренд «Rolex».

Вернуться

47

Проспект Императора Петра Великого – ныне Пискарёвский проспект.

Вернуться

48

Нигилизм – своевольное толкование общепризнанных норм морали, ценностей, идеалов, догм господствующей идеологии, сомнение в их исключительности, справедливости, достоверности. Нигилист – человек, который критически оценивает общество и своё место в нём.

Вернуться

49

Авантюризм – мышление, поведение, деятельность, характеризующиеся рискованными поступками ради достижения успеха, цели. Авантюрист – человек, который не всегда просчитывает последствия своих шагов, часто совершая их по наитию (вдохновению, предчувствию).

Вернуться

50

Исправник – высшая полицейская должность в уезде. Исправнику в сельской местности подчинялись становые приставы, полицейские урядники, стражники. Назначался и увольнялся губернатором, непосредственно подчинялся ему.

Вернуться

51

«Охранка» – так называл Охранное отделение простой народ.

Вернуться

52

В 1908-м году в доходных домах Петербурга однокомнатных квартир не было, самыми малыми были двухкомнатные. Первые однокомнатные квартиры появились годом позже – в 1909-м году.

Вернуться

53

Особый отдел Департамента полиции осуществлял политический сыск во всеимперском масштабе.

Вернуться

54

В 1908-м году телефонной линии между Иркутском и Москвой с Петербургом ещё не было.

Вернуться

55

Сегодня Лиговская улица называется Лиговским проспектом.

Вернуться

56

Глазковская набережная – сегодня улица Челнокова.

Вернуться

57

Большая улица – сегодня улица Карла Маркса.

Вернуться

58

Николаевский мост – сегодня Глазковский мост.

Вернуться

59

Почтамтская улица – сегодня улица Степана Разина.

Вернуться

60

Амурская улица – сегодня улица Ленина.

Вернуться

61

Преображенская улица – сегодня улица Тимирязева.

Вернуться

62

В то время в паспортах не было фотографий, поэтому их подмены в криминальной среде были частым явлением.

Вернуться

63

Набережная улица – сегодня бульвар Гагарина.

Вернуться

64

Сопровождение арестантов осуществлялось чинами конвойной стражи, конвойная стража подчинялась Главному тюремному управлению, входящему в Министерство юстиции. Министерство юстиции подчинялось правительствующему Сенату. Сенат подчинялся Императору.

Вернуться

65

Русско-японская война завершилась 23 августа 1905-го года подписанием мирного договора между Россией и Японией в городе Портсмут (США).

Вернуться