Георгий Апальков
Утренний приём пищи по форме номер "ноль"

Глава 1

Всё началось, когда Голецкий замолчал. Он точнее прочих смог разглядеть момент, когда армия началась, и с прошлой жизнью уже было покончено. Глядя то в темноту за окном, то на отражение нашего купе в нём, он думал о грядущем и минувшем. Будущее ждало по ту сторону ночи, а прошлое уносилось во мрак под стук колёс поезда. Его круглые, блестящие глаза смотрели на мир вокруг с видом глубочайшего замешательства, а в голове крутилась одна и та же бестолковая мысль: «И чё теперь?..»

У остальных ребят всё было в порядке. Деревенские парни кайфовали. Они впервые уехали так далеко от дома, впервые прокатились на поезде, впервые увидели столицу, и теперь мчались навстречу новым открытиям и впечатлениям. Особенно предвкушал новую жизнь Батонов. Он вырос в сельском приюте и мало хорошего повидал за свои годы. Повестка от военкомата стала для него билетом во что-то лучшее: в другой мир, где он отыщет много интересного и получит шанс по-новому проявить себя. Батонова распирало от чувств, и болтал он без умолку.

Дверь в купе отворилась. Перед нами появился Капитан. Мы затихли.

– Через пятнадцать минут на выход, – объявил он.

Мы молча кивнули, и только Батонову захотелось что-нибудь сказать.

– Наконец-то, товарищ капитан! У меня срака уже квадратная, товарищ капитан! Булки ноют!

Мы посмеялись. Посмеялся и Капитан.

– Смейтесь, смейтесь пока. Завтра не до смеха будет.

После этих слов Капитан ушёл, оставив дверь открытой.

– В лифте чё-ли родился, ёпп, – вполголоса сказал Батонов, встал и захлопнул дверь.

– Ты чё так громко-то? Вдруг услышит, – прошептал Тихонцев.

– Да и ну его, чё? Мы ж не в армии пока ещё, чё он мне?

Мы снова загалдели, и только Голецкий всё так же молчал. Старая мысль в его голове сменилась новой. «Пятнадцать минут. Пятнадцать минут… Пятнадцать минут!»

На привокзальной площади нас ждал зелёного цвета автобус. Рядом с автобусом стоял и курил зелёного цвета прапорщик. Фонари высвечивали во мраке только его силуэт. Лица видно не было. Когда он затягивался, огонёк сигареты чуть подсвечивал его подбородок и нос. Глаза прапорщика оставались в тени.

Капитан велел нам ждать. Он поздоровался с прапорщиком и передал ему бумаги на нас. Они поговорили о чём-то, а потом пожали руки, и Капитан ушёл. Прапорщик сделал последнюю затяжку, выкинул окурок и дал команду:

– В автобус, в колонну по одному, заходим.

Мы ехали, сквозь холод, слякоть и ночь. Дорога была ровной, и водитель гнал с ветерком. За весь путь прапорщик заговорил с нами только один раз.

– Все из одного военкомата? – спросил он.

– Так точно! – ответили мы.

– Судимые есть?

– Так точно! – ответил Отцепин.

Прапорщик усмехнулся, достал новую сигарету и закурил.

– Двадцать два дебила… – сказал он, задумчиво глядя в окно.

Нас доставили в часть, высадили, завели в казарму и усадили в комнату досуга, с ударением на первый слог. Выглядела она как учебный класс в школе: три ряда парт, скамейки за партами и трибуна перед партами. Прапорщик встал за трибуну и стал вводить нас в курс дела.

– Так, знач щас. Щас делаем следующим объазом. Достаём все телефоны, звоним ъодителям. Звоним, пишем – всё ъавно. Ъядовой Анукаев ъаздаст вам каъточки с инфоъмацией. Там будет адъес части, мой номеъ телефона и номеъ замполита. Доводите эту инфоъмацию до ъодителей, и, если какие-то вопъосы – пусть звонят напъямую мне. МНЕ! Это понятно?

– Так точно!

– Всё, пять минут, въемя пошло.

Прапорщик картавил. Досадное дело, когда ты п-р-рапор-рщик, и фамилия у тебя Гр-р-решин.

Мы звонили матерям, отцам и жёнам в последний раз перед тем, как с головой погрузиться в новую реальность. Один только Батонов сидел и с хмурым видом листал фотографии каких-то девок в купальниках. Звонить ему было некому.

– Так, всё, заканчиваем, – объявил прапорщик. Комната досуга стихла.

Мы выключили телефоны и положили их в сумки, в которых лежали личные вещи и недоеденные остатки прощальных гостинцев от родных. Часть вещей нам должны были оставить, а с частью из них мы прощались навсегда.

– Сумки тепеъь кладём во-о-он в тот угол, и…

Прапор остановился, услышав какой-то звук. Мы тоже его услышали. То были тихие всхлипы Голецкого, закрывшего лицо руками и плакавшего за партой в первом ряду. Бедняга совсем расслабился.

– Ты чё это? Дома чё-то случилось? – спросил прапорщик.

Голецкий покачал головой.

– А что такое-то?

Голецкий не мог ничего ответить: его душили слёзы.

– Гъустно поди, да? Домой охота?

Голецкий радостно кивнул и даже немного успокоился. Ему показалось, будто прапорщик проявляет участие, и что если сейчас выложить ему всё, то прапорщик выслушает и поймёт. А может – и домой отправит! Переборов страх и боль, державшие его за горло, Голецкий выдавил:

– Д… д-да. Домой хочу-у-у!

– Домой хочешь?! – переспросил прапорщик.

– Угу-у-у!

– А НА ВОЙНЕ ДЕТИ, КОТОРЫМ ПО ДЕВЯТЬ ЛЕТ ОТ ЪОДУ, СНАЪЯДЫ В ТЫЛУ ХУЯЪИЛИ!!! И НЕ НЫЛИ, И К МАМКЕ НЕ ПЪОСИЛИСЬ, И СОПЛИ НЕ ПУСКАЛИ НА ПОЛ!!! ГОВНО БЛЯДЬ!!! ДОМОЙ ОНО ХОЧЕТ!!! СИСЬКУ МОЖЕТ ТЕБЕ ДАТЬ, А, СИИИСЬКУ??? ВОТ, ВОЗЬМИ МОЮ, ХОЧЕШЬ??? ИЛИ ХОЧЕШЬ, ЗАМПОЛИТА ПОЗОВУ, ОН СВОЮ СИСЬКУ ДАСТ, А??? ИЛИ КОМБАТА, ХОЧЕШЬ, ПОЗОВЁМ: У НЕГО ЦЕЛЫХ ДВЕ СИСЬКИ!!!

Речь прапорщика походила на автоматную очередь. Слова его эхом рикошетили от стен и со звоном падали на пол комнаты досуга, а сам он, казалось, расширялся, заполняя пространство. Голецкий ныл – ныл и съёживался. Теперь он рыдал во весь голос, понимая, что услышать его может лишь господь Бог.

– ТАК, все, къоме этого, встали и ушли! Анукаев вас пъоводит. БАИНЬКИ УЛОЖИТ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИХ ДОЛБОЁБОВ, БЛЯДЬ!!! Вопъосы есть?

– Никак нет! – ответили мы и ушли вслед за Анукаевым.

Анукаев распределил нас по койкам и велел отбиваться. Мы не поняли. Он пояснил: отбиваться – значит ложиться баиньки. Мы разулись, сняли наши кители с брюками, уложили их на прикроватные табуреты и легли под одеяла.

Перед входом в казарму горела лампа дежурного освещения. Свет её доставал до спального расположения и освещал наши сны. По центральному проходу взад-вперёд ходил солдат со шваброй. Он мыл пол, мыл его без конца, чвякая мокрой тряпкой о кафель и водя ею туда-сюда, туда-сюда. Фш-шить, фш-шить; Фш-шить, фш-шух-х. Мы хотели ссать, но не подавали виду: решили, что так уснём, да и хрен с ним. Завтра поссым, когда начнётся наше удивительное путешествие длиною в год.

Глава 2

– РОТА, ПОДЪЁМ!!!

Мы встали с коек, зевая и потягиваясь. Хотелось ещё поспать. Одеваться было неохота. Но деваться было некуда.

К нам приставили солдат, которые подгоняли нас, орали и наперебой приговаривали:

– БЫСТРЕЕ, МОЛОДЫЕ ЛЮДИ!

– ЖОПОЙ ШЕВЕЛИ, ТОВАРИЩ СОЛДАТ!

– ВЫ ЧЁ, СУКА, ОМУЛИ?? ОЧАРОВАЛИСЬ?! ДАВАЙ, ДАВАЙ, ДАВАЙ, В ТЕМПЕ!!

Одного солдата мы уже знали: рядовой Анукаев. Вид у него был безучастный, но орал он громче всех. Остальных мы видели впервые. Все они были одеты иначе, чем мы: на нас была форма сплошного тёмно-зелёного цвета, а они носили камуфляж. Мы не знали, кто они, и решили, что это контрактники. Такие же, как прапорщик Грешин, только рядовые.

– РОТА, СТАНОВИСЬ НА ЦЕНТРАЛЬНОМ ПРОХОДЕ, ФОРМА ОДЕЖДЫ НОМЕР «ЧЕТЫРЕ»!

Мы не знали, что делать: строиться или продолжать заправлять кровати. И что такое «форма одежды номер четыре» мы тоже не знали.

– Поживее, поживее, господа, встали в стъой! – сказал прапорщик Грешин. Мы побросали одеяла на койки и выстроились в шеренгу.

Голецкий тоже был в строю. Никто не помнил, как вчера ночью он вернулся из комнаты досуга с ударением на первый слог. И уж тем более никто не знал, чем закончилась его беседа с Грешиным. Но теперь он стоял вместе с нами, и лицо его больше не было похоже на дряблый и горький мармелад. Нос его больше не болтался неприкаянно, как вялая писька, щёки уже не были мягкими и жирными, а глаза не сочились слезами. Он выглядел так, словно был высечен в ледяной глыбе. Он был готов нести службу, он был готов взять себя в руки и затянуть фигуральный пояс как следует, предварительно начистив фигуральную бляху. Он был готов.

Прапорщик Грешин был рад свалившейся на его голову учебной роте в той же степени, в какой мы были рады свалиться на голову прапорщика Грешина. Он об этом не просил. Мы об этом не просили. Но вот мы здесь, а он – перед нами.

– Сбежать отсюда не получится, – говорил он, – А если надумаете сбежать – бегите без оглядки, потому что, если вас найдут и веънут ко мне – вам пиздец.

За пределами казармы при свете дня мы ещё не были, а вчера ночью, после автобуса, мы не успели толком ничего разглядеть. Судя по виду из окон, часть окружал сплошной хвойный лес, и одному Богу было известно, в какую сторону через этот лес нужно бежать, чтобы выйти к ближайшему городу.

– Одному мне известно, в какую стоъону чеъез этот лес нужно бежать, чтобы выйти к ближайшему гоъоду, – читал наши мысли Грешин, – Вам не известно ни-ху-я. Поэтому кто надумает сбежать, тот либо умъёт в лесу от голодной смеъти, либо будет пойман мной. А уж я-то вам устъою полную жопу огуъцов. Вопъосы есть?

– Никак нет!

– Так, значит, щас завтъак. Потом все остальные меъопъиятия. Дневальный, команду!

– РОТА, СТАНОВИСЬ НА ЦЕНТРАЛЬНОМ ПРОХОДЕ ДЛЯ СЛЕДОВАНИЯ НА УТРЕННИЙ ПРИЁМ ПИЩИ, ФОРМА ОДЕЖДЫ НОМЕР «ПЯТЬ»!

Мы опять не поняли. Что ещё за «номер пять»?

– Вы чё, оглохли? ФОЪМА ОДЕЖДЫ НОМЕЪ «ПЯТЬ»!!!

Про «номер пять» за всех осмелился спросить Отцепин.

– Товарищ прапорщик, разрешите уточнить? Как понять «номер пять»?

У прапорщика Грешина выпучились глаза. Казалось, они вот-вот вывалятся, упадут на пол и шмякнутся о плитку с дурацким звуком «птфсчкхх».

– ФОЪМА НОМЕЪ «ПЯТЬ» – ЭТО ПУХОВИЧОК, ПЕЪЧАТОЧКИ И ШАЪФИК, ТОВАЪИЩ СОЛДАТ!!! НАДЕВАЙТЕ КУЪТОЧКУ И ПАДАЙТЕ В СТЪОЙ!!!

Теперь всё стало ясно: существует градация форм одежды. То есть то, как солдат одет, можно описать одним номером. Номер «пять» означает максимум элементов одежды на солдате: бушлат, шапка, перчатки и всё прочее. Номер «четыре» – это то, как солдат должен выглядеть, находясь внутри помещения: китель, брюки, шапка и всё, что предусмотрено к ношению под ними. Номера «три», «два» и «один» пока были для нас загадкой, на разгадку которой мы имели в запасе целых триста шестьдесят пять дней.

– Ъавняйсь. Смиъно. Нале-во! Спъава, в колонну по одному на выход шагом маъш!

На улице, у крыльца казармы, мы построились так, как строились на сборном пункте и на перроне вокзала, когда нас сопровождал Капитан. Анукаев нас чуть поправил, но в целом мы, вроде бы, всё сделали верно.

Вышел Грешин и дал команду:

– Становись. Ъавняйсь. Смиъно. По напъавлению столовой, с места шагом!.. Маъш!

До столовой было около ста метров через плац. Шли мы недолго. Всю дорогу прапорщик критиковал наш строевой шаг.

– Н-нда-а. Это пиздец, товаъищи! Чуешь, Анукаев, какая ъабота вам пъедстоит?

– Так точно, товарищ прапорщик. Чую.

– Чеъез месяц это говно должно ходить как на паъаде, понял?

– Так точно, товарищ прапорщик. Понял.

Мы пришли.

– На месте!.. Стой!

Мы встали. Прапорщик зашёл в столовую, узнать, можно ли нас заводить внутрь. Минут пять его не было, и мы стояли снаружи вместе с Анукаевым. Он не разговаривал с нами. Мы не разговаривали с ним.

Вышел прапорщик.

– Слева маъш, – скомандовал он.

Те из нас, кто стоял слева, поначалу замешкались. Потом поняли, что надо заходить, и пошли. Команды о том, что делать внутри, нам не давали, поэтому мы разбрелись по предбаннику столовой как молекулы инертного газа. Прапорщик зашёл, увидел это и рассвирепел.

– ТАК, ЧТО ЗА БЛЯДСТВО, ТОВАЪИЩИ СОЛДАТЫ?!! ВЫ НА ДИСКОТЕКУ ПЪИШЛИ??! ЗАШЁЛ ВНУТЪЬ – УПАЛ В СТЪОЙ!!! БУШЛАТ СНЯЛ И ПОВЕСИЛ НА ВЕШАЛКУ!!!

Мы мигом сделали всё как он сказал: повесили бушлаты и построились по линии, которую нам наметил рядовой Анукаев. Строй наш стоял напротив настенного телевизора. По телевизору крутили видео с каких-то военных учений. Видео были в высоком качестве, поверх них была наложена крутая музыка. По задумке они должны были разбудить пока ещё спавшую в нас гордость за то, что нам выпала честь служить в доблестных железнодорожных войсках.

Ещё минут пять мы стояли перед теликом и смотрели это кино. Потом прапорщик, поболтав с женщиной на раздаче, разрешил правому флангу взять подносы и встать в линию на получение пищи. После этого подносы и пищу получили те, кто стоял в середине. Потом – левый фланг. Пока последний из левого фланга не прошёл по раздаче, остальным приступать к приёму пищи было нельзя. Они стояли рядом со столами, а на столах стояли их подносы. И всё.

– Учебная ъота, садись!

Мы сели.

– К пъиёму пищи пъиступить, пъиятного аппетита.

Мы взяли ложки и стали есть пельмени.

– НИХУЯ СЕБЕ!!! Я СКАЗАЛ: «ПЪИЯТНОГО АППЕТИТА»!!!

– М-спэ-сиИ-бо! – промямлили мы.

– Анукаев!

– Я, товарищ прапорщик!

– Над этим с ними поъаботайте.

– Есть, товарищ прапорщик!

Желудки наши ещё помнили вкус пищи из прошлой жизни, поэтому армейские пельмени они отторгали. Никто из нас под конец завтрака не оставил после себя пустую тарелку. Помимо пельменей, нам дали молоко, кусок хлеба, порционное сливочное масло и возможность добавить в основное блюдо овощей из салат-бара. Там была кукуруза, горох, лечо и прочие консервы, к которым мы не притронулись. В качестве десерта каждому выдали по сосательной конфете со вкусом груши. Мы не восприняли их всерьёз.

– Учебная рота, заканчиваем приём пищи! – скомандовал Анукаев.

Мы положили ложки на подносы.

– Учебная рота, встать!

Мы встали.

– Относим посуду, выходим строиться!

Так мы и сделали.

Анукаев внимательно изучил всё, что мы не съели. Когда мы уже стояли на улице и ждали прапорщика, Анукаев спросил:

– Чё, конфеты никто так и не взял?

Казалось, ему стало обидно за эти беспонтовые сосачки с грушей. Батонов, которому тут уже нравилось и которому страсть как хотелось поговорить, ответил:

– Никак нет, товарищ рядовой!

– Чё так? Не по кайфу? Дома сладкого нахавались?

– Там сосательные конфеты, товарищ рядовой. Мы сладкое едим, а не сосём, товарищ рядовой, – неудачно пошутил Батонов.

– Не сосёте?

– Никак нет!

Анукаев осклабился.

– Ничё-ничё. Пососёте у меня ещё.

Из столовой вышел прапорщик.

– Так, становись, ъавняйсь, смиъно. Анукаев!

– Я!

– Значит, щас на пеъекуъ их, пусть соски пососут. Потом в ъоту. Понял?

– Так точно, товарищ прапорщик!

– Всё, давай, занимайся.

– Есть! Учебная рота, становись! Равняйсь! Смирно! По направлению курилки, с места шагом!.. Марш!

– А где курилка-то? – выкрикнул из строя Отцепин.

– За мной идите, – ответил Анукаев.

Курилка находилась за углом столовой и представляла собой пятачок с центром в виде урны, которая по сути своей была просто неглубокой дырой в земле. Вокруг урны располагались лавочки, на которые при желании можно было присесть.

– На месте!.. Стой! Слева в колонну по одному в курилку марш!

Мы зашли в курилку и расчехлили сигареты. У большинства из нас они остались в сумках, а сумки мы сдали Грешину, поэтому нам приходилось стрелять сиги у тех, кто вчера предусмотрительно переложил пачку-другую в карманы кителей. Курили почти все, за редкими исключениями. Первая сигаретка с утра, как водится, вштыривала. Ноги становились ватными, голова плыла, а тело как будто бы забывало обо всех усталостях и тяготах: минувших и ещё только предстоящих. Хорошо-о!

Анукаев тоже курил. Когда докурил, скомандовал:

– Учебная рота, заканчиваем перекур, выходим строиться!

– Ух-ты, бля-я! – упал в строй обкурившийся Батонов, успевший вдохнуть две с половиной сигареты, которые он стрельнул у Голецкого.

После перекура мы вернулись в казарму и построились на центральном проходе, не снимая бушлатов. Нам было велено стоять и ждать прапорщика Грешина. Мы стояли, потели и ждали.

В конце концов, он вышел к нам и объявил:

– Значит, щас, чтобы вы, долбоёбы, не путали свои вещи с вещами дъуг дъуга, как в детском саду, вам нужно будет их пъоклеймить. Начнём с бушлатов и ъемней. Пеъчатки и кашне, я надеюсь, вы спиздить дъуг у дъуга не догадаетесь. Ъядовой Зублин сейчас ъаздаст вам замазку. Этой замазкой вы на внутъенней – НА ВНУ-ТЪЕН-НЕЙ!!! – стоъоне бушлата пишите свою фамилию. Не къупно и не мелко – ноъмально, чтоб можно было пъочитать. Вопъосы?

– Никак нет!

– Тогда впеъёд.

Нас познакомили с новым персонажем – рядовым Зублиным. Как и Анукаев, он тоже носил камуфляжную форму, отличавшуюся по своему виду от нашей. Понять, что Зублин за человек такой, пока он раздаёт замазки, было нельзя. О его характере мы могли только догадываться по чертам его лица. А лицо было вроде нормальное.

Мы проклеймили бушлаты и повесили их в шкафы для верхней одежды. После нас снова построили на центральном проходе: на этот раз – напротив какого-то кабинета. Мы по одному заходили в кабинет и представали перед прапорщиком Грешиным, сидевшим в окружении чёрных сумок с белыми звёздами – наших сумок. Наши личные вещи, оставшиеся там, его не особенно интересовали. Интересовало его наличие в них того, чем нас должно было обеспечить государство на сборном пункте. В первую очередь, конечно, его интересовал многострадальный несессер. Если в комнате досуга ударение нарочно ставилось на первый слог, и все были в курсе, где оно должно стоять на самом деле, то с несессером всё было отнюдь не так однозначно. Никто не знал, сколько там букв «с», как никто не знал, нЕсессер это или несЕссер. Очевидным было только одно: несессЕр звучит как-то по-пидорски, поэтому правильным этот вариант точно быть не может. Помимо несессеров, прапорщику хотелось увидеть наши кружки, ложки, мыла и мочалки.

– Так, а где мочалка? – спрашивал Грешин Отцепина.

Отцепин тщательно осмотрел уже пустую сумку и кучу своих вещей на столе у прапорщика. Мочалки ни там, ни там не было.

– Где? Мочалка? – ещё раз спросил Грешин.

– В проёбе, товарищ прапорщик, – развёл руками Отцепин.

– В пъоёбе? ТЫ С МАМОЙ ДОМА ТОЖЕ ТАК ЪАЗГОВАЪИВАЕШЬ, «В ПЪОЁБЕ»?!! КАК ЖЕ ТАК ВЫШЛО-ТО??! ТЫ ГДЕ ПОМЫТЬСЯ УСПЕЛ, МУДАК??!

– Товарищ прапорщик, ну я типа… не могу знать.

Грешин вздохнул.

– Так, складывай всё назад и иди нахуй отсюда. Следующий!

Тем из нас, у кого были припасены сигареты, разрешили взять по пачке. Часть еды, оставшейся с поезда, нам скормили на обед. То, что мы не смогли съесть, скормили кому-то ещё. Прапорщик очень трепетно относился к продуктам питания, и поэтому вся пища, находившаяся в его ведении, так или иначе уходила в чей-то желудок.

После обеда мы снова покурили, и это было превосходно.

Потом мы стали клеймить всю одежду, которая была на нас, и теперь мы делали это как положено. Мы чертили специальные рамочки, в одну из которых вписывали номера своих военных билетов, а в другую не вписывали ничего. Так мы поступали со всеми элементами одежды, кроме носков, перчаток, кашне и казарменных тапочек. На тапочках разрешалось поставить только номер кровати и где-нибудь сбоку ручкой подписать фамилию.

Этой хренью мы занимались до ужина. На ужин была рыба с капустой. После ужина был перекур, и он снова был превосходен.

Вслед за этим нас завели в казарму и построили на центральном проходе. Мы стояли и смотрели, как Грешин даёт распоряжения своим солдатам в камуфляжной форме.

– Значит, щас. Ъассаживаете их в дОсуга или в классе, вводите в стъой. Пусть учат систему званий, объащение к стаъшему по званию… КАК «СПАСИБО» ГОВОЪИТЬ ПУСТЬ НАУЧАТСЯ, БЛЯДЬ!! Потом по ъаспоъядку. Это понятно?

– Так точно, товарищ прапорщик!

– Так точно, та-щ прапрщк!

– Всё, занимайтесь.

Прапорщик ушёл, и мы остались с рядовым Анукаевым и рядовым Зублиным.

– Напра-ВО! – скомандовал Анукаев. Мы подчинились.

Нас завели в какой-то класс, который и выглядел как учебный класс в школе: парты, стулья, доска с мелом и учительский стол. По углам стояли модели мостов, похожие на деревянный конструктор, покрытый краской, а на стенах висели плакаты с текстом, читать который у нас не было никакого желания.

Мы сели за парты, и Зублин с Анукаевым начали затирать нам какую-то дичь. Они учили нас, как правильно сидеть, как правильно снимать головной убор, и как его нужно располагать на столе. Оказалось, класть шапку по солдатскому этикету надлежит строго на угол парты. Положишь на середину – мудак ты, а не солдат.

Потом они рассказали нам про систему званий в армии.

Потом мы заучили текст, который нужно было воспроизводить голосом при обращении к старшему по званию: «Товарищ, например, прапорщик, разрешите обратиться, рядовой такой-то».

Потом заучили последовательность движений, которая обязательно должна была предшествовать обращению: два строевых шага и воинское приветствие. Около часа мы по очереди закрепляли это, и всякий раз оказывалось, что мы делали что-то неправильно: то шагнули не так, то правая рука неправильно приложена к голове, то левая рука недостаточно пряма и прижата к телу.

Голецкий попробовал аж десять раз, стараясь изо всех сил в первые пять. После первых пяти стало заметно, как тает на глазах его желание служить здесь, которым вчера ночью его зарядил прапорщик Грешин, и которое он смог пронести через весь первый день. Оно таяло и растекалось лужей под Голецким, и вместе с ним растекался и сам Голецкий, в конце концов оставив после себя только зелёный китель и чёрные берцы. Жижа, в которой лежали берцы и китель, хотела домой, домой, домой скорей; она думала, что всё происходящее – это ужасная ошибка, что зря Голецкий до того, как растёкся, пришёл в военкомат по повестке и как последний дебил дал обрить себя наголо. Надо было сбежать куда-нибудь и спрятаться, не ходить, отлежаться в психушке с месяцок, как советовали ребята из колледжа – сделать всё, чтобы не оказаться там, где он в итоге оказался, и с этим теперь уже ничего не поделаешь.

Или поделаешь?

– Ещё раз! На исходную! – скомандовал Анукаев.

Голецкий подобрал себя, вернулся на исходную позицию и в очередной раз попробовал сделать всё как надо. И в очередной раз облажался.

Так продолжалось ещё долго, пока Анукаев и Зублин не устали. Потом Анукаев куда-то ушёл, и с нами остался один только Зублин. Он дал нам возможность задать ему интересующие нас вопросы про службу. Тут он раскрылся во всей красе: ему нравилось отвечать на вопросы и делиться своей вековой мудростью с салагами, которые служат тут первый день.

– А вы контрактник? – спрашивали мы.

– Ха-ха, нет, – отвечал он со снисходительной улыбкой, прощая нам нашу наивность.

– А сколько служите?

– Сто восемьдесят до дома.

– Километров?

– ???

Оказалось, что в армии расстояние до дома исчисляется в днях. Километры, метры и всё прочее, связанное с категорией пространства, здесь не так важно, как время. Время – вот мерило всего. Время, которое ты провёл здесь, и которое тебе ещё надо провести здесь, диктует то, как ты себя ведёшь и как себя чувствуешь. Оно же и определяет твою меру ответственности. Если до дома тебе триста шестьдесят пять, то ты стараешься вникнуть во всё, во всём разобраться, не делая лишних глупостей и не привлекая к своей обширной фигуре лишнего негатива, ведь тебе здесь ещё жить да жить. Ну а если от дома тебя отделяет десяток или меньше, то всё это время ты пребываешь в упоительном осознании того, что через десять дней реальность, в которой ты пока ещё находишься, перестанет существовать, и поэтому срать ты хотел на всё и на всех.

Пока Зублин отвечал на наши глупые вопросы, Голецкий сидел и думал о цифре «триста шестьдесят пять». Он думал, что завтра она превратится в триста шестьдесят четыре. Это будет означать три с половиной сотни таких же бесконечных и утомительных дней вдали от дома, от родителей, от девушки, от магазинов и маршрутных такси; от пёстрых одежд, от кинотеатров, от своей комнаты, от точек фастфуда, от кофеен со стенами под кирпич, от возможности гулять до утра и спать до обеда – от всего, что составляло его жизнь, и что было ему так дорого. Впереди – зима, весна, лето, осень и ещё половина зимы, которые он проведёт так же, как провёл день сегодняшний. И с родителями он будет говорить только по телефону. И он не будет знать, чем занята его девушка. И всю еду он будет есть из металлической посуды.

Голецкий снова поник, а потом опять заплакал. На этот раз он не рыдал и не выл – просто плакал. Рядовой Зублин не сразу понял, что случилось, а как понял – растерялся.

– Ты чё, э? Чё случилось?

Зублин недоумевал и чувствовал себя глупо. Он решил позвать прапорщика.

Когда прапорщик вошёл в класс и увидел Голецкого, воздух в помещении наэлектризовался. Искры сверкали тут и там, статический заряд шевелил наши короткие волосы, и одежда из-за него прилипала к телу. Грешин не стал орать. Он подошёл к Голецкому, обнял его за плечи и вывел из класса.

– Если в следующий ъаз, когда к ним зайдёт стаъший по званию, эти долбоёбы не встанут с места как положено, тебе пиздец, Зублин. Понял?

– Так точно, та-щ прапрщк! Виноват.

Грешин закрыл за собой дверь.

– Это чё у него, не первый раз так? – спросил Зублин.

И мы не сразу поняли, кого он имеет в виду.

Глава 3

«Раз»

«Раз»

«Раз-два-три»

За первую неделю курса молодого бойца, или КМБ, мы в совершенстве овладели навыком счёта от одного до трёх. Мы научились заправлять кровати так, чтобы от натянутых поверх них пледов отскакивала монетка. Научились быстро строиться, быстро одеваться и раздеваться. Теперь мы знали, что шапка должна быть выше уровня бровей ровно на два сантиметра, кокарда на шапке должна быть выровнена строго по уровню носа, а замок на кителе должен быть расстёгнут до уровня верхнего шва нагрудных карманов. Всё это было очень важно, и мы этому следовали.

Но для кого-то это казалось слишком сложным. Голецкий, как ни старался, не мог встроиться в армейскую действительность. Ходить в строю у него не получалось. Он медленно одевался, медленно раздевался и не мог должным образом заправить свою кровать. Доставалось из-за этого всем.

– Упор лёжа принять! – звучала очередная команда в честь рядового Голецкого.

– Голецкий, сука! – говорил на это Батонов, озвучивая общую мысль.

«Упор лёжа» означал массовые отжимания за чью-нибудь провинность. В армии всё устроено так, что за одного отстающего отдуваются все. Таким образом ответственность за перевоспитание отстающего перекладывается с плеч командиров на плечи коллектива. Если кто-то собьёт шаг в строю, весь взвод останется без перекура. Если кто-то плохо заправит кровать, вся рота вместо послеобеденного отдыха будет учиться заправлять кровати, пока самый последний тупица не наловчится натягивать одеяло. Если кто-то просто сделает какую-нибудь хрень – кашлянёт там или засмеётся в строю – «Упор лёжа принять!» для всех, кто в этом строю находится.

Сначала мы все были дзен-буддистами. Старались помнить, что Голецкий не виноват в том, что он – Голецкий. Не виноват он и в том, что нас наказывают командиры отделений. Мы старались помнить, что злиться мы должны на наказывающего, а не на того, за кого нас наказывают. Но с каждой новой расправкой-заправкой кроватей наша дзен-буддистская мудрость мало-помалу улетучивалась, пока, наконец, не исчезла без следа. Все мы были из разных миров, с разным жизненным опытом. Но все мы одинаково ненавидели Голецкого за то, что он такой бестолковый мудак.

Так или иначе, накосячить за первую неделю успели все. И все переживали это по-разному. Тихонцев, например, отвечал на любой укор в свою сторону такой сальной улыбкой, что все претензии командиров попросту проскальзывали мимо него.

С Отцепиным был забавный случай. Как-то раз за его громкие разговоры за обедом нас всех подняли с мест и объявили, что, мол, есть мы теперь будем стоя. Мы и стали есть стоя: что поделать, есть-то хочется. А Отцепин не стал.

– Чё не ешь, товарищ солдат? Не голодный? – издевательски спрашивал его Анукаев.

– Товарищ рядовой, я ж не лошадь, чтобы стоя кушать.

– А остальные, значит, лошади? Раз из-за тебя стоя жрут?

– Ну, это их выбор.

Итого, если вдруг случалось так, что нас наказывали за Отцепина, то на Отцепина мы не злились. В таких ситуациях мы предпочитали думать, будто страдаем за правое дело.

Ну, а с Батоновым всем всё было ясно: наказывать его одного бесполезно – он и тысячу раз отожмётся, если ему скажут. Сдохнет, но отожмётся. Наказывать всех за него тоже бесполезно: никто ему и слова плохого не скажет. Оставалось только потешаться над его косяками. И это работало: Батонов смущался и больше не повторял того, за что его хотя бы однажды высмеяли.

Всё шло своим чередом. Мы потихоньку ко всему привыкали. Привыкали есть по расписанию, привыкали к командам и построениям, к тому, что всегда надо ходить строем. Сложнее всего было привыкнуть срать по расписанию: либо вечером, либо никогда. На вечернюю гигиену отводилось десять минут. За это время нужно было успеть побриться, помыть ноги и посрать. Если повезёт – успеешь ещё и почистить зубы. Всю первую неделю мы пренебрегали сраньём, но вот, на шестой день в войсках нас пропёрло. Мы тактически заняли позиции на толчках и открыли огонь из всех орудий. Вонь стояла такая, словно сами небеса рухнули на землю, накрыв собою разверзшуюся преисподнюю. Архангелы и всадники апокалипсиса сливались в экстазе финальной битвы за души праведников и грешников, пока из нас выходило то, что мы ели ещё в поезде, по пути сюда.

Туалетную бумагу нам выдавали согласно уставной норме: один метр шестьдесят сантиметров в сутки на человека. Этого не хватало, чтобы насухо вытереть жопу. Но нас это не смущало. Мы потели. Воняли салом и тряпками. Но нас это не смущало. Мы все учились мириться со своим положением и с мыслью о том, что весь следующий год наши тела будут принадлежать нам только наполовину. А раз так, то и вонь, и грязная жопа – это уже наполовину не наши проблемы.

В конце недели нас отвели в баню и дали десять минут, чтобы помыться. Баня представляла собой огромную комнату, из стен которой торчали душевые смесители. Из смесителей непрерывным потоком лилась горячая вода. Всё помещение застилал непроглядный пар. Температуру воды можно было регулировать, но нас и горячая устраивала. Мы варились под струями кипятка и тёрли себя казёнными мочалками из несессеров, соскребая чёрные катышки застарелого пота. После нам выдали чистое, пахнущее морозной свежестью нательное бельё. Потом, после бани, нас отвели в курилку, где мы курили, чувствуя себя при этом живее всех живых.

Всё это было в субботу. В субботу же нам выдали телефоны, чтобы мы могли позвонить домой и рассказать, как прошла наша первая неделя.

– Несмотъя на то, как много вы косячили на этой неделе, я всё-таки ъаздам вам телефоны. Как вы думаете, почему? – спрашивал прапорщик Грешин уже в казарме. Он сидел за столом перед нами. На столе у него лежала чёрная армейская сумка со звездой, заполненная нашими телефонами.

Мы не знали, что ему ответить. Да и не ответили бы, потому что разговаривать в строю запрещено. Он продолжил:

– Потому что я хочу, чтобы вы позвонили вашим маменькам и ъассказали, как у вас здесь всё охуительно. Это понятно? Не вздумайте начать ныть в тъубку пъо то, как вас тут плохо коъмят, как на вас къичат, как заставляют вас – ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИХ ДОЛБОЁБОВ!!! – учиться запъавлять къоватки как положено. Если вы думаете, что вам тут несладко, то знайте, что им там в десять ъаз… неслаще! Как вы думаете, ваше нытьё их успокоит?

– Никак нет! – ответили мы.

– То-то и оно. Папкам можете душу излить. У кого папки есть. А мамкам ъассказывайте только хоъошее. Понятно?

– Так точно!

– Тогда впеъёд.

Грешин открыл сумку и стал раздавать мобильники. Получив их, мы отрастили крылья и на некоторое время улетели прочь из этого мира отбитых кроватей, кантиков и счёта до трёх. Все более-менее вняли нотации Грешина и решили лишний раз не тревожить родаков подробностями своих психоэмоциональных качелей. Только Голецкий решил выплакаться по полной. Мы находились в одной комнате и гудели наперебой, точно возбуждённые пчёлы, поэтому сложно было разобрать, что конкретно говорил Голецкий. Но было видно, что он вываливает своим всё, что у него накопилось. Он опять ревел, всхлипывал и ронял слюни на стол. Наверное, просил забрать его отсюда. В какой-то момент, видимо, кто-то на другом конце провода дал ему ценный совет по поводу того, как по-быстрому свалить из армии и вернуться на гражданку. Иначе не объяснить то, как он враз воспрянул духом, подобрал слюни со стола и будто бы ожил. Теперь он знал, что делать дальше. И нам это не сулило ничего хорошего.

Время звонка домой истекло. Мы сдали телефоны Грешину, и прозвучала команда:

– РОТА, СТАНОВИСЬ НА ЦЕНТРАЛЬНОМ ПРОХОДЕ ДЛЯ СЛЕДОВАНИЯ НА УЖИН, ФОРМА ОДЕЖДЫ НОМЕР ПЯТЬ!!!

Далее – построение, плац, строем до столовой, команда «Приступить к приёму пищи», капуста, рыба и сладкий чай. Сразу после – перекур. О, да, перекур. Старый-добрый перекурчик, никотинчик и пять минут вожделенной праздности.

Ну а по возвращении в казарму – старая-добрая дрочка. Нет, к сожалению, не коллективная мастурбация, а банальное занятие всякой ерундой сугубо для того, чтобы умы наши, руки и ноги были хоть чем-то заняты. «Дрочить» в армии – значит напрягать кого-то задачами. Языковой парадокс здесь заключается в том, что без армейской дрочки подразделение одуреет от безделья и скатится в пресловутую коллективную мастурбацию от тщеты и суетности бытия. Поэтому каждый вечер прапорщик Грешин распоряжался занять нас чем-нибудь полезным.

– Посадите их в дОсуга и займите чем-нибудь полезным, – говорил он.

– Разрешите уточнить, товарищ прапорщик? А чем их занять? – спрашивали Зублин и Анукаев.

– Пусть учат обязанности дневального. Кто выучит – завтъа заступит в наъяд. Кто завтъа заступит в наъяд, тот не будет больше ходить в наъяды до пъисяги. Слышали, товаъищи солдаты? – спросил Грешин, обращаясь уже к нам.

– Так точно! – ответили мы.

– Не упустите этот момЭнт!

Грешин ушёл, оставив нас с Зублиным и Анукаевым. Они посадили нас в комнате досуга, раздали ручки и листы бумаги. Потом Зублин куда-то ушёл. Анукаев остался с нами и принялся диктовать нам обязанности дневального, прописанные в уставе.

– Значит так: записываем. Дневальный по роте назначается из солдат…

– Товарищ рядовой, разрешите уточнить?

– Да?

– Дневальный с буквой «е» или «и»? – спросил Батонов

Анукаев посмотрел на него как на тупого. Потом быстренько заглянул в устав и с царственной уверенностью ответил:

– Через «е» конечно.

– Спасибо, товарищ рядовой! – сказал Батонов и написал:

«Дневальный па роте назначаеца из салдат»

А дальше суть там была примерно такая: этот самый дневальный стоит и охраняет комнату для хранения оружия, личный состав и имущество от внешних угроз. Неся службу, дневальный подчиняется дежурному по роте, который, вроде как, царь всех дневальных. Всего в роте дневальных три. Все они по очереди стоят на тумбе. Тумба – это такое место прямо перед входом в расположение роты. Там стоит реальная тумбочка с телефоном на ней и всяческой документацией внутри неё. Сам дневальный стоит на возвышении, которое называют по-разному: кто-то называет «таблеткой», а кто-то – собственно «тумбой». Задача дневального на таком посту – выполнять воинское приветствие всякий раз, когда кто-то заходит в расположение, а также подавать команды согласно распорядку дня и несогласно распорядку дня. Ещё он зовёт дежурного по роте в любой непонятной ситуации: например, когда в расположение роты заходит посторонний. Ну и конечно команда «СМИРНО!», которую дневальный подаёт в случае, если в роту заходит большой начальник: от командира роты и выше. Остальные дневальные, которые не стоят на тумбе, должны быть заняты поддержанием порядка в расположении роты. Полы должны блестеть, пыль на поверхностях должна быть вытерта, а сортир… Сортир должен выглядеть и пахнуть так, чтобы сам прапорщик Грешин счёл за честь в нём пробздеться.

Мы записали под диктовку весь текст, а потом принялись его учить.

Час спустя в класс вошёл рядовой Зублин.

– Прапор уехал? – спросил Анукаев.

– Уехал, – ответил Зублин.

– Кто ответственный?

– Совин.

– Опять всю ночь дрочить будет.

– Ага.

– И задачами напрягать, чтоб под ногами не путались.

– Ага. Чё эти у тебя тут делают?

– Обязанности учат.

– Дневального?

– Ага.

– Рассказать смогут?

– Сам спроси.

Зублин окинул нас взглядом, выискивая самого тупого с виду салагу, чтобы зачморить его за незнание элементарных вещей, которые он-то после скольки-то там месяцев службы выучил назубок.

– Ты, – Зублин указал на меня, – Как фамилия?

– Рядовой Альпаков.

– Давай, рассказывай, чё знаешь.

Зублин сел на подоконник и скрестил руки на груди, ожидая моего скорого фиаско.

Когда я всё ему рассказал, то почувствовал себя избранным. Беспристрастный перст Зублина, указав на меня, выделил меня из всех прочих, и теперь, пересказав все эти дурацкие обязанности от начала и до конца, я ощущал себя на пике могущества. Я был горд собой оттого, что наконец-то смог сделать что-то стоящее: что-то, что заставило хотя бы этого Зублина посмотреть на меня как на человека.

Без преувеличения, в тот момент, для этого зелёного мира отбитых кроватей и кантиков, я, наконец, родился.

Глава 4

На следующий день два других курсанта учебной роты смогли запомнить страничку рукописного текста с обязанностями дневального. Всех вместе нас поставили в первый в нашей жизни наряд по роте.

Заступать мы должны были вечером. По словам Зублина и Анукаева, стоять в наряде с воскресенья на понедельник – это наполовину рассос, наполовину затяг. Рассос – значит очень легко. Затяг – очень трудно. Самая трудная трудность, к которой нас в два рта готовили Зублин с Анукаевым – это вовремя, громко и чётко подать команду «СМИРНО!» при входе в расположение командира роты. Если подашь её не вовремя, негромко и нечётко, то командир роты расстроится, надуется на всех, махнёт рукой и уедет обратно домой.

Командиром учебной роты был капитан Максимушин. Кроме того, что фамилия его Максимушин, и в звании он капитан, больше мы ничего о нём не знали. Зублин с Анукаевым говорили, что он жосский. Даже ёбнутый в какой-то степени. В какой – это нам только предстояло выяснить.

Дежурным по роте вместе с нами заступал рядовой Брус. Брус был писарем мостовой роты – родной роты прапорщика Грешина. Мы о нём ничего не знали, но с виду он был приятнее Зублина и Анукаева: не орал, не матерился, не тряс своими дембельскими мудями перед нашими неумытыми потными рожами. А Зублин с Анукаевым это любили. Зублин – в большей степени.

– Чё, пацаны, сколько до дома? – мог ни с того ни с сего спросить Зублин.

– Триста пятьдесят семь, – отвечали мы.

– Уууу!.. А мне вот сто семьдесят.

«Вот это ты классный парень!» – думали на это мы.

– Приду домой – натрахаюююсь!..

«Молодец! Мо-ло-дец!» – думали на это мы.

– А вы ещё здесь будете, прикинь?! То есть погоди… это получается… так, триста пятьдесят на сто семьдесят… бля, чё это будет?..

– Два с чем-то, – подсказывал Анукаев.

– Два с чем-то! Это ещё два с чем-то раза по сто семьдесят им, прикинь?!

«Н-да, тяжела наша доля. Но мы всё равно рады за тебя!» – думали на это мы.

За окнами стоял очередной хмурый декабрьский день. Ветер гнал надутые снегом серые облака и теребил верхушки сосен. Сосны – это всё, что мы видели из окон. Огромный, дремучий сосновый бор, окружавший нас со всех сторон и простиравшийся на долгие, долгие, долгие километры, дни и месяцы. Было тепло. Снег таял, таял, но никак не мог растаять.

В такие моменты все мы становились немножечко Голецкими.

В шесть часов новосуточному наряду пришла пора выходить на плац. Мы и вышли. Там нам надо было построиться фронтом на трибуну. Мы и построились. Потом к нам вышел дежурный по части.

– Здравствуйте, товарищи!

– мЭбу бэЭбу бэбЭбу барабУб – промычал строй, в котором каждый по отдельности говорил: «Здравия желаю, товарищ капитан».

Потом дежурный ходил и осматривал заступающих в наряд. У тех, кто выглядел тупым, он на всякий случай спрашивал обязанности.

– Обязанности знаешь?

– Т-т-так точно, т-т-тащ капитан!..

– Доложи.

– Дневальный по парку обязан… он… осуществляет, значит…

– Охуенно! Молодец! Лучший боец галактики! После отбоя придёшь в штаб, доложишь ещё раз. Понял?

– Т-т-так точно, т-т-тащ капитан…

Потом этот капитан подошёл к нам. Он посмотрел на нас так, словно нас нет. Потом он посмотрел на Бруса и спросил:

– Свежие?

– Так точно, товарищ капитан, – ответил Брус.

– Обязанности знают?

– Так точно, товарищ капитан.

– Ладно, верю.

Дежурный по части ещё немного походил между шеренгами, после чего строй сомкнулся, и мы прошли по плацу торжественным маршем под стук барабана. Потом ушли в роту, нести службу в новом для нас амплуа.

Дело было нехитрое. Мы условились сменять друг друга на тумбе каждый час. В перерывах мы ходили-бродили по помещениям роты и поддерживали порядок. Или делали вид, что поддерживаем порядок. Ближе к отбою Брус поручил мне заполнить журналы термометрии и инструктажа техники безопасности.

– Альпаков! – сказал он.

– Я! – ответил я.

– Писать умеешь?

– Так точно!

– Хочешь побыть писарем?

Мне понравилось, как это звучит, и я ответил:

– Так точно!

– Тогда заполни эти журналы. Щас покажу, как. Посидишь заодно, покайфуешь.

Кто-то из ребят сменил меня на тумбе, и мы с Брусом уединились в учебном классе, где Брус познакомил меня с интимным процессом заполнения внутренней документации.

– Короче, смотри. Термометрия. Здесь ты пишешь фамилию солдата, напротив неё – температуру. Такая, чтоб была ниже тридцати семи. А рядом – подпись.

– Чья подпись?

– Ответственного по подразделению.

– И чё, мне прям за него расписываться?

– Ну не ему же.

– Понятно.

– Так. Дальше техника безопасности. ТБ. Здесь тоже пишешь фамилию солдата, потом напротив пишешь: «Ознакомлен», – и дальше – подпись.

– Опять ответственного?

– Нет, теперь подпись солдата. Просто черкани что-нибудь, какая разница? А дальше, рядом с подписью солдата – подпись ответственного. Тут ты уже знаешь, что делать.

– Только я по фамилиям всех наших не помню.

– Ничего, я дам тебе список. Вот. Ответственный сегодня сержант Кыш. Его лишний раз лучше не беспокоить. Ну, это так, чтоб ты имел в виду. Своим там тоже передай. Собственно, вот и всё. Вопросы?

– Нет, вопросов нет.

– Тогда сиди, кайфуй. И не торопись особо, умей, так сказать, растянуть удовольствие. А то ты, смотрю, по-бырому всё делаешь. Тут не так надо. Тут как бы чем дольше ты делаешь что-то одно, тем дольше ты не делаешь что-то другое. Понимаешь?

– Кажется, да.

– Ну и хорошо. Ладно, пойду послоняюсь. Если Кыш или из наших кто зайдёт – скажи, мол, я тебя сюда посадил.

– Понял.

– Всё, давай, удачи.

Я заполнял синей ручкой какое-то говно, но ощущал при этом, будто бы приобщаюсь к таинству, объединяющему не только все слои армейской пищевой цепи, но и всю нашу необъятную Родину.

Наряд наш шёл здорово. Да, мы ещё не спали, когда прозвучала команда «Отбой». Мы ходили из помещения в помещение со швабрами и вёдрами и в поте лица драили полы. Но нас это ни чуточку не расстраивало. Это была плата за чувство собственной исключительности, которое мы ощутили впервые за всю неделю унификации и приведения к общему знаменателю. Мы могли пойти посрать когда захотим. Могли пойти поссать когда захотим. Могли попить когда захотим. Словом, перед нами открывалась уйма возможностей, недоступных всем прочим.

Помыв полы, мы распределили время ночного бдения на тумбе. Я пошёл стоять первым. До полуночи сержант Кыш, которого вдруг пропёрло поговорить с солдатнёй, расспрашивал меня о моём прошлом.

– А правда, говорят, ты в музее порнухи работал?

– Ну, как работал…

– И чё там? Чё там такое-то? Хуй-пизда что ли?

– Ну, типа того.

Разговор длился какое-то время. Потом сержант Кыш спросил, не хочу ли я занять вакантное место писаря в его роте после КМБ. Мне было радостно это слышать, и я дал предварительное согласие. В любом случае, КМБ наш только начинался, и до его конца оставалось ещё долгих три недели.

Глава 5

Следующий день был ознаменован визитом в роту капитана Максимушина. Когда он пришёл, я стоял на тумбе, и мне посчастливилось подать в его честь торжественное и громогласное:

– СМИРНО!!!

– Фу, блядь, воняет как в свинарнике. Вы чё их, не моете? – спросил Максимушин подскочившего к нему рядового Бруса.

– Так это… ну, товарищ капитан, ну… баня по субботам, как положено.

– Баня-ебаня!

Максимушин прищурился и испытующе посмотрел на Бруса.

– Так… так точно, товарищ капитан.

– Доклад где твой? – спросил Максимушин.

– А… кх-м… Товарищ капитан, за время вашего отсутствия происшествий не случил…

– Вольно.

– ВОЛЬНО!!! – продублировал я, всё так же торжественно и громогласно.

– Хули ты так орёшь?! – возмутился Максимушин.

– Виноват, товарищ капитан! – ответил я.

– Хуи-новат!

Я был очень рад, что после своего пассажа он не удостоил меня испытующим взглядом. Иначе я был бы уничтожен.

Максимушин знакомился с ротой, пока я стоял на тумбе, а двое других дневальных шуршали мётлами и швабрами где-то в районе комнаты досуга с ударением на первый слог. Дело было после завтрака. Максимушин ходил по центральному проходу взад-вперёд, заложив руки за спину и выгнув грудь колесом, и вещал о недалёком будущем.

– Имейте в виду, ёптеть. Скоро у вас присяга. Через три недели. Где-то в середине января. Важнейший момент в вашей уёбищной жизни, ёптеть. Приедут ваши мамки-шмамки, будут на вас смотреть. И если вы не сможете торжественным маршем пройти, как положено, вы опозорите не только себя как военнослужащих, но и всю часть. За такое кара будет жестокой. Это понятно?

– Так точно! – отозвался строй.

– Хуёчно, ёптеть!

После этой пламенной речи и ещё нескольких других пламенных речей Максимушина, учебная рота отправилась сбивать ноги о плац до самого обеда. Максимушин тоже ушёл, и в расположении остался только наряд во главе с дежурным Брусом. В помещениях был наведён полный порядок, и настало время нам делать вид, будто мы чем-то заняты. Другой свободный дневальный и я взяли с собой одну метлу на двоих и спрятались в спальном расположении. Там мы сидели на прикроватных табуретах и ловили момент.

– Триста пятьдесят шесть.

– Ага.

– Даже, по сути, триста пятьдесят пять: сегодня можно уже не считать.

– Ага.

– Быстро всё-таки в наряде время пролетело.

– Угу.

– Как-то даже и не заметил. Хопс, и уже обед. А там и ужин. А там и отбой.

– Н-да.

– Завтра втухать на строевой будем.

– М-де.

– Да чё ты всё «ага» да «ага»?

– Не знаю. Тоскливо мне как-то.

– Накатило?

– Ну.

– Бывает. На меня тоже иногда накатывает.

– Да на всех накатывает, я думаю. Даже вон, на Батонова. Но ничё. Дослужить-то уж надо, раз начали.

– Ага.

В шесть часов вечера наш наряд закончился. На наше место заступили трое других ребят, сумевших выучить обязанности, а Бруса на посту дежурного по роте сменил рядовой Зублин.

Во время вечернего перекура после ужина мы ощутили себя настоящими звёздами. Все сгрудились вокруг нас, точно паства вокруг прорицателей, желая узнать подробности о наряде. Что это вообще? Как это? Что нужно делать? Легко ли? Каково стоять с Брусом? И всё такое. Мы отвечали на всё, едва успевая курить.

Я обратил внимание на Голецкого, который всё это время стоял в стороне. Ему, похоже, наша мудрость была до фонаря, и разбираться он ни в чём не желал.

По возвращении в роту мы снова были усажены в комнате досуга для занятия всякой хренотенью и выслушивания историй рядового Зублина, который вместо того, чтобы нести службу в наряде, как положено, предпочитал провести время в нашем обществе.

– Ну чё, пацаны, сколь до дома?

«Ну, начинается», – думали на это мы.

И так весь вечер.

Перед отбоем нас ждало необычное мероприятие. К нам должна была прийти медсестра и осмотреть нас, раздетых по пояс, на предмет чего-нибудь нездорового. Когда она вошла, мы уже стояли разомкнутым строем на центральном проходе. Она мерила нам температуру электронным термометром и осматривала наши тела. Мы осматривали её. Она даже пахла по-другому: я бы назвал это запахом жизни. Она улыбалась, и лицо её было полно участия.

– Ну что, ребята, жалобы какие-то есть? – спросила она, закончив своё дефиле с градусником.

Мы молчали.

– Товарищ сержант, разрешите обратиться из строя, рядовой Голецкий.

Как по команде мы повернули лысые головы и в двадцать пар глаз посмотрели на Голецкого.

– Да, что такое?

– У меня живот болит последнее время. Есть не могу. Тяжело. Всё назад лезет.

Пока медсестра трогала живот Голецкого и спрашивала его о характере болей, мы глотали слюну и завидовали ему, мечтая прямо сейчас, вот в эту самую секунду оказаться на его месте. В воздухе пахло гормонами. Огромное пахучее облако нависло над расположением роты, накрыв нас с головой и спрятав нас всех друг от друга. Сквозь эту туманность вечного стояка путеводной звездой виднелась лишь жопа медички-сержанта. Всё остальное меркло и растворялось. «Какой же мудак! Ну мудак…», – думали мы про Голецкого, полагая, будто он всё это нарочно подстроил, чтобы сестра потрогала его сначала под рёбрами, а потом у самого низа живота. Но лишь на следующий день мы осознали, что план Голецкого был куда глубже.

– Здесь болит?

– Так точно.

– А здесь?

– Да, так точно.

– Хм… Давай, может, я тебе уголёчку дам? До завтра потерпишь? А завтра, если болеть будет, попросишь, чтобы привели ко мне, хорошо?

– Хорошо. Так точно, товарищ сержант.

«Ну мудак!..» – думали мы.

На следующий день осмотр проводил уже капитан Максимушин. Утренний осмотр личного состава – это последнее, что должен был сделать на своём посту ответственный по подразделению. Дальше он вверял здоровых, бодрых и сытых солдат уже новому ответственному.

– Жалобы есть, товарищи солдаты? – чисто формально спросил Максимушин: жалобы выслушивать он был не намерен.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться из строя, рядовой Голецкий.

– Кто?!?

– Рядовой Голецкий.

– Хуецкий, ёптить! Чё такое?

– Живот болит. Со вчерашнего дня. Не проходит. Есть не могу.

Голецкий действительно за завтраком ничего не съел. Он был бледен: то ли от страха, то ли действительно от боли.

– Вот это да! А я тебе чё сделаю? – недоумевал Максимушин.

– Товарищ капитан, он это… вчера ещё медсестре жаловался, – сказал своё слово дежурный по роте рядовой Зублин.

– А-а. Точно. Ну, сводите его, ёптить, в санчасть. Хотя погоди-ка… Ты, боец, часом не наёбываешь тут?

– Разрешите уточнить? – спросил Голецкий, побледнев пуще прежнего.

– Хуи-точнить! Смотри, если правда болит – ладно. Но если узнаю, что ты наёбываешь… Заболит всё то, что не болело, понял?

– Так точно.

Голецкого увели в санчасть, а нас увели на плац. Там рядовой Анукаев учил нас ходить строевым. В тот день мы отрабатывали команду «Прямо!» По этой команде строй, доселе шедший по своим делам, должен был отбить три шага: чётких, громких и сливающихся в триединый «хтрум» берцев об асфальт. Ситуация, когда хоть одна нога делала шлепок о плац позже или раньше остальных, нарушая тем самым единство общего «хтрума», нарекалась «горохом». «Горох» – это высокохудожественная армейская метафора для описания плохого строевого шага. Она отсылает нас к звуку, который издаёт горсть сушёного гороха, брошенная, скажем, на барабан. Эвона, какая поэтика!

И вот, рядовой Анукаев командовал и ждал от нас красивый, кубический, окантованный «хтрум, хтрум, хтрум!» Но всякий раз кто-то всё запарывал, и вся красота низвергалась прямиком в задницу.

– Прямо!

«Хтрум, хтры-дум, хтр-тр-блэм-(бам)»

– Горох! Ещё раз! Прямо!

«Хтрум, хтрум, хтрум!.. (хтрым-прдум)»

– Ну ёпте бля! Последний шанс! Прямо!!!

«Хтрум, хтрум, хтрум!»

Анукаев опешил.

– Да ладно! Ушам не верю! Ну-ка ещё разок! ПРЯМО!!!

«Хтрум, хтрум, хтрум!.. (блебд-бдум)»

– Так я и думал. Учебная рота, стой!

Мы встали.

– С места бегом!.. Марш!

И мы побежали.

В армии очень важно дать солдатам правильную мотивацию. Контрактник служит за деньги и по зову сердца. У срочника зачастую нет ни того, ни другого, поэтому командирам нужно исхитриться и придумать для срочника цель: ради чего он вообще здесь, и зачем ему учиться красиво шагать строевым. Он ведь всё равно через год отсюда уедет. Так зачем это всё?

Вопрос решался тактически. В нашем случае, чтобы у нас появилось желание качественно выполнять команду «Прямо!», за плохое её выполнение рядовой Анукаев заставлял нас бегать. Мы нарезали по несколько десятков кругов на плацу, а потом пробовали снова.

– На месте!.. Стой! – скомандовал Анукаев.

Он был готов дать нам ещё один шанс. Каждый из нас собрался с мыслями и пообещал себе, что в этот раз всё точно будет окей. Мы снова пошли строевым. И вот, момент истины. Анукаев командует:

– Прямо!

Дрожащими ногами с намозоленными ступнями мы делаем три шага в бесконечность:

«Хтрум, хтрум, хтрум!..

…

(брыб!)»

– Пиздец!!!

Так могло продолжаться по несколько часов. Потом наступал обед, и мы шли в столовую и ели. Мы больше не пренебрегали этими грушевыми сосательными конфетами. Для нас они стали единственным источником сахара, и сосали мы их, как и предрекал в своё время Анукаев, за обе щеки. Мы ели здешнюю пищу с наслаждением и упоением. Мы настолько пристрастились к салат-бару с консервированными овощами, что Грешин ставил кого-нибудь из солдат контролировать количество взятых нами дополнительных овощей.

– М-м-м, столько гороха… А срака не треснет? – интересовался солдат-контролёр. И тот, кого ловили за превышением нормы, стыдливо выкладывал горох обратно. Следующий за ним солдат уже не брал гороха больше положенной ему одной ложки.

Поев и пососав конфеты, мы отправлялись сосать сигареты. Так мы и жили: от перекура к перекуру, от приёма пищи к приёму пищи. От подъёма до отбоя.

После обеда, когда нам щедро дали целый час на отдых в кроватях, в роту вернулся рядовой Голецкий. Вернее, его вернули: Голецкого привела та самая медичка-сержант, что осматривала его вчера вечером. Она отдала его в распоряжение дежурного по роте, а сама зашла к прапорщику Грешину, чтобы о чём-то с ним побеседовать.

Голецкий выглядел хорошо, хотя и изо всех сил старался выглядеть плохо. Зублин жестом отправил его в кровать, и тот повиновался.

Из кабинета прапорщика доносились обрывки разговора медички с Грешиным:

– …ну я там, конечно, таблеток ему дала, не то что бы каких серьёзных, так, для общей профилактики…

– …много?..

– …да нет, буквально пару штук, объесться он ими точно не объестся…

– …и как он вообще? симулиъует, как считаете?..

Дальше медичка заговорила тише, и её больше не было слышно. Да и в основной своей массе нам было по барабану на этот разговор. Куда как больше нам хотелось урвать хотя бы десять-пятнадцать минут сладкого послеобеденного сна. И мы их урвали. Мы закрыли глаза и забылись безмятежным…

– РОТА, ПОДЪЁМ!!!

Как забылись – так и опомнились.

Мы заправили кровати, которые уже научились на армейский манер называть «шконками», и построились для дальнейших указаний. Дальнейшие указания исходили от прапорщика Грешина.

– Так, значит щас. Тъое идут в наъяд. Их в дОсуга, пусть учат обязанности как следует. У остальных стъоевая. Вопъосы?

– Никак нет! – зачем-то ответили мы, хотя обращался прапорщик не к нам.

– В наъяд идут: Батонов, Тихонцев, Голецкий. Выйти из стъоя!

Батонов, Тихонцев и Голецкий вышли.

– Остальные – фоъма одежды номеъ пять, с ъядовым Бъусом на плац. Анукаев!

– Я!

– Сегодня заступаешь дежуъным по ъоте. Вопъосы, жалобы, пъедложения?

– Никак нет!

– Вот и славно. Занимайтесь!

Мы и занялись.

Когда уже после ужина мы пришли в роту, нас встретил рядовой Голецкий, стоявший на тумбе с унылым выражением лица. За то время, что он провёл в войсках, это выражение впечаталось в самый его череп. Мы построились на центральном проходе, который гораздо проще было называть «ЦП» и не париться. Перед нами с короткой речью выступил новый ответственный сержант, которого мы раньше не видели. Говорил он в своеобразной манере.

– Я, нахуйбля, сержант, нахуйбля, пришёл, нахуйбля, чтобы…

Сержант не говорил, а печатал. Печатал, по всей видимости, на сломанной клавиатуре, на которой отвалилась клавиша «Пробел». Решение, как это водится в армии, он нашёл тактическое: заменил пробелы в своей речи на «нахуйбля», и дело с концом. А может, это было изощрённое хокку – мы не знали, и нам было всё равно. Десять часов строевой в день отбивали у нас всякое желание пропускать происходящее через себя.

После своей речи сержант стал учить нас правильно выходить из строя. Делать это нам не хотелось. Ноги болели и молили о покое. Ступни воинов-железнодорожников расплющивались до патологических степеней плоскостопия, делая их всё менее и менее пригодными к военной службе. Моральный дух падал. Хотелось курить, спать и распутствовать, хотя даже распутствовать уже не хотелось. Бухнуть бы. Или хотя бы конфетку грушевую пососать – и то славно.

На пятой минуте упражнений по выходу из строя меня спас рядовой Брус.

– Товарищ сержант, разрешите Альпакова забрать? – спросил он.

– А нахуй тебе, бля, его забирать, нахуйбля???

– Я его в писари готовлю. Командир роты в курсе.

– Ну, тогда, конечно, забирай его, нахуйбля!!!

Я вышел из строя как положено и был счастлив уединиться с Брусом в отдельной комнатке: только он, я и грех подделки подписей в журнале инструктажа техники безопасности. Я отсосал около десятка припасённых с завтраков, обедов и ужинов грушевых конфет, пока писал всю эту галиматью.

Дверь в комнату, где я этим занимался, была открыта. Через дверной проём я мог видеть погружённого в уныние Голецкого, стоявшего на тумбе.

– Товарищ рядовой, разрешите обратиться, рядовой Голецкий, – жалобно мычал Голецкий, обращаясь к дежурному по роте Анукаеву.

– Чё такое?

– Разрешите смениться на тумбе? У меня ноги болят.

– Ты дурак? Я тут при чём? Зови других дневальных, договаривайся с ними.

Голецкий вздохнул и подал команду:

– Дневальный свободной смены, на выход!

Но никто не выходил.

Я видел вытянутые тени Батонова и Тихонцева, тусовавшихся где-то возле сортира и о чём-то перешёптывавшихся.

– Дневальный свободной смены, на выход!

– …слыш, тихий, иди глянь, чё он хочет…

– …да ну его. жук. смениться небось хочет, чтоб зашкериться потом и на тумбе не стоять…

– …от даёт! кто вообще так делает?..

– …хз, этот точно может. ну его, говорю…

– Дневальный свободной смены, на выход!!!

– Да нахуй ты, бля, орёшь???

– Виноват, товарищ сержант, – дрогнул голос Голецкого и растворился в беспробельной речи безымянного сержанта.

Глава 6

Каждый вечер перед сном мы мыли ноги холодной водой. Это было обязательно. Сначала в этом было мало приятного, но потом мы привыкли. Мы вообще ко многому привыкли. Привыкли вставать в шесть утра, одеваться и в шесть ноль пять бежать вниз, на плац, на утреннюю зарядку. Мы привыкли бриться против роста щетины, привыкли сбривать лишний пух с шеи так, чтобы на затылке оставалась ровная линия волос, называемая «кантиком». Привыкли резко и синхронно поворачивать головы в строю всякий раз, когда звучит команда «Равняйсь!» – привыкли вообще всё делать синхронно. Мало-помалу, мы прощались со своей прошлой дряблостью, бесформенностью и шарообразностью и приобретали кубическую, единую, стандартную форму, которую из нас – хотели мы того или нет – должен был вылепить всемогущий устав.

Толстяки худели. Их жир либо превращался в мышцы, либо пошёл нахер, козёл! Тощие ребята набирали вес: масло, сливочное масло и пельмешки с маслом делали своё дело. Парни со спортивным телосложением тоже менялись: в начале КМБ их мышцы напоминали воду в пакетиках, теперь их сиськи и пресс были высечены из дерева. Мы становились одинаковыми. Ещё немного, и нас было бы не отличить друг от друга. И, как ни парадоксально, именно в этот момент личности наши, освобождённые теперь от всех гражданских понтов и шелухи, просились наружу.

В середине второй недели состоялось наше первое знакомство с оружием. Познакомил нас с ним заместитель командира учебной роты, старший лейтенант Рабок.

– Р-няясь! Сырна!

Рабок любил поесть и жрал всё, что плохо лежит. Если в слове плохо лежали буквы – он и их жрал, выплёвывая всё то, что не мог прожевать.

– Знач, это – оружие. Автомат, знач, Калашникова. Прошу, знач, любить и жаловать.

После знакомства – первое свидание и первые прикосновения. Каждому из нас дали по автомату без магазина, чтобы мы почувствовали на себе вес оружия и привыкли к нему.

– Знач, товарищи солдаты, обращаю ваше внимание! Автомат Калашникова – это не тёлка. Его не надо бояться.

– А тёлок, стало быть, надо? Хы-хы-хЭ, – неожиданно для самого себя пробасил из строя Отцепин.

– Это кто сказал?

– Рядовой Отцепин. Виноват, товарищ старший лейтенант, больше не повторится.

– Упор лёжа, Отцепин. Толкнуть землю два раза по пятьдесят раз. Рядовой Зублин, посчитайте.

– Есть, та-щ старшльтенант!

– В общем… В том смысле, что не надо бояться, знач… понимаш… дёрнуть где-то там. Ущипнуть. Пиздануть как следует. Все движения с автоматом Калашникова, знач, делаются резко, дерзко и как в последний раз. Это понятно?

– Так точно!

После первых прикосновений и робких попыток станцевать первый медляк – сразу к делу. На наших глазах Рабок достал из штанов очки, надел их на нос и принялся разбирать свой автомат по составляющим.

– Это, знач, шомпол. От-так вот мы его, х-хаха! Н-на, сука! От, хорошо! Теперь вот это, знач, пламегаситель. А это, сзади, крышка ствольной коробки. Встаём, жмём вот в эту точку и потом со всего маху, во-от сюда – ЕБЛЫКС!!! От-так, засадил, пошла, с-сука!

Позже мы закрылись в учебном классе и попробовали проделать со своими автоматами всё то же самое. Рабок наблюдал за нами и давал советы.

– Не так! Куда ты его суёшь? Да в руку не бери, тут же смазка на нём, ёбана рот! Засади и зафиксируй, чё ты с ним играешься, понимаш?

Лысенький и толстенький старлей скакал козликом от парты к парте, стараясь уследить за всем. Нас это дело быстро утомило, и мы хотели, чтобы всё уже побыстрее закончилось.

Когда всё закончилось, нас отвели на перекур. Автоматы остались в классе: лежать покойно и ждать, пока мы передохнём и снова придём с ними повошкаться.

Затем последовала уже отработка строевых движений с оружием, уже на плацу.

– Знач, при команде «Рнясь!» с оружием в строю вы, знач, выполняете все те же действия, что и без оружия, понимаш. Но по команде «Сырна!»… Внимательно, знач, послушайте и запоминайте, это важно будет!.. По команде «Сырна!» надо не просто повернуть голову в исходное положение, понимаш. Надо ещё и положить левую… Ле-Ву-Ю!!! руку на цевьё. Делать это нужно р-р-резко, жёстким хлопком, чтобы автомат издал, понимаш, характерный звук. Такой: «клик!» И этот «клик!» я хочу слышать от вас, понимаш, красивый и одновременный. Вопросы?

– Никак нет!

– Знач, пробуем. Р-РНЯСЬ!

Синхронный поворот бритых голов вправо.

– СЫРНА!

«Клик, пуЛьк, блемБ»

– Вот это, понимаш, полная хуйня. Пробуем ещё раз. Р-РНЯСЬ!

Синхронный поворот бритых голов вправо.

– СЫРНА!

«Клюк, плюП, бИм»

– Ай, бля! – вскрикнул Тихонцев, слишком сильно стукнувший ладонью о цевьё.

– Хуйня. Ещё раз. Р-РНЯСЬ! СЫРНА!

«Плюм, пим, пБып»

– Хуйня. Ещё раз. Р-РНЯСЬ! СЫРНА!

«Клям, пиКт, БуБ»

– Хуйня. Ещё раз. Р-РНЯСЬ! СЫРНА!

«Книг, кинг, кОнг»

И так до обеда.

И после обеда.

И изо дня в день.

Рабок и дальше знакомил нас с премудростями владения оружием. Мы наслаждались его обществом. Когда нам выпадала редкая минутка покоя на перекуре, в которую мы могли, наконец, потрещать друг с другом за жизнь, мы перемывали косточки новым персонажам, с которыми сводила нас армейская действительность.

– Ну чё, как тебе Рабок?

– Старлей-то?

– Ну.

– Ххы-хэ! Славный малый.

– Тупее взгляда, чем у него, я в жизни не видел.

– Зато он спокойный. Не как Максимушин какой-нибудь. Тот умный и злой. Лучше уж тупой и ласковый.

– Он даже считать нормально не умеет. Слышал, как он считает?

– Не.

– «Арз, два три!» Прикинь, он даже в слове «Раз» буквы перепутал.

– Да он сожрал их просто. Потом понял, что зря сожрал, выплюнул, а они перемешались.

– Хы-хэ-хэ! И фамилия у него говорящая кстати, заметил? Типа даже не Раб, а так, Рабок, да и хуй с ним.

– Рабок-колобок.

– Рабок-жопоног.

– Рабок-… ширинка обоссанная!

– Не-е, ну это уже херня какая-то.

– Ага. Ты, в натуре, откуда такое взял?

– Да у него реально моча на брюках. Не видели?

– С кем не бывает… Но вообще на ширинку мужику смотреть – это такое себе.

– Ага.

– Хэ-хэ!.. Не, чё ни говори, Рабок – норм пацан. Свой.

В пятницу нас уже начали готовить к стрельбам, которые должны были состояться после Нового года. На этих стрельбах мы должны были выстрелить шесть раз. Именно шесть – ни больше, ни меньше. Откуда взялась эта цифра, мы не знали. Почему не пять? Или не три? Или не десять? Да какая разница! Отстрелялся – и дело с концом. Чего переживать?

Но офицерский состав переживал. Потому-то и готовить к стрельбам нас начали аж за несколько недель до. Подготовку на начальных этапах поручили Зублину и Анукаеву. Пятничный вечер мы встретили в касках, в бронежилетах и с тремя автоматами на взвод.

– Молодые люди! – говорил рядовой Зублин, – Очень важно отработать все движения. Весь… этот… как его, ёпп?

– Алгоритм, – вспомнил Анукаев.

– Ага, во! Алгоритм, охуительное слово! Поверьте, это в ваших же интересах. Поэтому. Чтобы вы лучше запомнили весь… всё вот это вот, я буду бить вас по каске вот этой палкой.

– Да не пугай ты их, Зуб, чё ты.

– Конечно, делать я это буду только если вы будете косячить и нарушать… вот эту вот всю… короче, если вы будете делать не то, что надо делать. Это понятно?

– Так точно!

– Итого, – подытожил Анукаев, – Умные пацаны могут быть спокойны. Ну а тупые тупее уже не станут. Знаю, не всем это понравится, но поверьте мне: если вы накосячите на полигоне, с заряженным оружием, майор Болдырь стукнет вас по каске так, что мозжечок зазвенит.

Майор Болдырь был заместителем командира части по работе с личным составом. Замполитом. Видели мы его только на картинке. За пару дней до этого мы часами смотрели на фотографии разных капитанов, майоров и подполковников и учили их имена, фамилии и отчества. Все они были нашими начальниками и заместителями командира части по чему-то там. В их числе был и майор Болдырь. Его и остальных начальников каждый солдат должен был знать в лицо и по имени. Иначе мудак он, а не солдат.

Мы стали по очереди отрабатывать подход к огневому рубежу и всяческие манипуляции с автоматом, которые нужно было произвести перед началом стрельбы из положения лёжа. На манер курантов забили первые удары палки Зублина по нашим каскам.

– Куда ты затвор дёргаешь?!! С предохранителя сначала сними!!!

«БОМ-М-М!»

– Чё ты ноги раскинул, воин?!! Ты жаба или солдат?!! Правая нога прямая, как продолжение автомата!!!

«БОМ-М-М!»

– Товарищ рядовой, рядовой Батонов стрельбу окончил!

– …

– Вон, смотри, пусто! Патронов нет!

– Нахуй ты мне затвор открыл, Батонов?!! Команда была?!! Окончил стрельбу – жди команды «Автомат к осмотру»!!!

«БОМ-М-М! БОМ-М-М! БОМ-М-М!»

Из всех нас больше всех по каске получил Батонов. У него не получалось запомнить алгоритм действий так же, как у Зублина не получалось запомнить слово «Алгоритм». Они нашли друг друга. Батонов получал от Зублина по каске и смеялся. Зублин барабанил по каске Батонова и тоже смеялся. Вся эта активность им нравилась и обоих вполне устраивала.

И тут на центральном проходе появился прапорщик Совин. В тот день он остался ответственным по этажу и доселе сидел себе в канцелярии и занимался тем, чем обычно занимался во время ответственности. Шум, бой «курантов» и смех Батонова с Зублиным выманили его наружу.

– Это чё такое? – спросил он.

– Так это… подход к рубежу отрабатываем, та-щ прапрщк.

– Зублин, ты дурак? Я сейчас эту палку возьму и без каски тебя отпизжу, понял?

– Так точно, товарищ прапорщик…

– Ещё раз увижу такое – капец тебе и башке твоей, понял?

– Так это… та-щ прапрщк, я ж это… чтоб они лучше запомнили…

– Зайди-ка ко мне на минуту.

– Есть, та-щ прапрщк.

Зублин вмиг похудел. Плотный, сытый и сдобный, он вдруг скрючился и сдулся до размера его же палки, которую он до того, как пойти в кабинет к прапорщику Совину, положил на пол рядом с лежавшим на коврике Батоновым. Мы стали всерьёз переживать за него. Батонов подорвался было, чтобы самому зайти к Совину и расставить всё по местам, но Анукаев его остановил. Дверь за Зублиным закрылась, и тишину казармы теперь нарушал лишь голос Совина, доносившийся из-за неё.

– …зублин, ты как вообще, в себе, нет?..

– …да я это, та-щ прапрщк, я…

– …я это, я то… сука, к ним на той неделе комитет матерей приедет. спросит, мол, чё, ребята, как служится. а они им про твои методы, блядь, обучения расскажут?..

– …та-щ прапрщк, так болдырь, он же ш…

– …болдырь-хуёлдырь, прости-господи. ты что ли болдырь? а?!

– …никак нет…

– …ну так а чё тогда? башкой думай своей тупой хоть немного!..

– …понял, та-щ прапрщк. виноват!..

– …ещё раз такое увижу – пизда тебе и всем, и вся, понял? одно дело прокачать. а это уже на дизель тянет. хочешь на дизель?..

– …никак нет, та-щ прапрщк. не хочу…

– …в понедельник им максимушин, кстати, фильм про дизель покажет. ты с ними посмотришь и мне доложишь, что увидел. письменно, на бумаге. понял?..

– …есть, та-щ прапрщк…

– …давай, иди…

Зублин вышел из кабинета. Он очень хотел, чтобы его сейчас никто не видел, и очень хотел раствориться в пространстве. И он растворился. Вжух! И нет его.

Чтобы как-то сгладить неловкость момента, Анукаев объявил внеочередной перекур. Потом он спросил разрешения у прапорщика Совина.

– Разрешите вывести учебную роту в курилку?

– Давай. Только быстро.

Услышав благую весть, мы сдали оружие, прибрались и уже через минуту построились на центральном проходе по форме номер «пять».

В курилке в царственных позах стояли какие-то типы. Лиц их не было видно. Погон – тоже, одни только тёмно-зелёные силуэты. Анукаев издалека идентифицировал их как офицеров или того хлеще – прапорщиков. Он остановил наш строй и судорожно принялся считать нас. Мы не поняли, зачем всё это.

– Да девятнадцать нас, та-щ рядовой, – пробасил Отцепин.

– Точно?! – переспросил Анукаев, на всякий случай ещё раз пересчитав.

– Сто пудов.

– Ладно. Равняйсь! Смирно! По направлению курилки шагом!.. Марш!

И мы снова зашагали к курилке. Уже перед ней Анукаев опять остановил нас и подошёл к стоявшим там то ли офицерам, то ли того хлеще – прапорщикам. Вечер был мрачный и снежный, и даже будучи рядом с этими фигурами, мы не видели ни их лиц, ни погон. В кутерьме декабрьской вьюги было совершенно невозможно разглядеть какие-то отличительные черты у этих важных людей, кроме, собственно, их важности.

Но Анукаев, подойдя ближе, всё-таки различил их.

– Товарищ …, разрешите присутствовать в количестве двадцати человек? – спросил Анукаев, дав ветру сдуть с его вопроса всё самое важное.

– Заходите, заходите, – ответили важные силуэты.

– Справа в курилку марш!

Как только мы зашли, силуэты побросали свои сигареты и ушли прочь.

– Та-щ рядовой, а нафиг было разрешения спрашивать? – спросил Отцепин.

Анукаев оглянулся посмотреть, не услышали ли этого дурацкого вопроса важные силуэты. Не услышали. Анукаев ответил:

– В смысле «нафиг»? Порядок такой.

– Какой?

– Такой, ёпте. Если в курилке офицер там или прапор, или сержант даже – надо разрешения спросить прежде, чем зайти.

– Нахуя?

– Чтобы было дохуя! Надо так и всё.

– А если другой рядовой на курилке стоит, допустим? Тоже надо спрашивать?

– Нет. С рядовыми вы в одной этой… как её?.. ну, ты понял, короче. В одной касте типа: солдаты и матросы. А все, кто выше, те… тупо выше, понял?

– Х-хЭ! Ну система! – заключил Отцепин и о чём-то ещё спросил Анукаева. О чём – я не слышал, потому что ко мне подкрался Голецкий.

– Гриша, что мне делать? – спросил он, спалив читателю моё имя.

– В смысле?

– Как вообще быть? Я не понимаю. Не понимаю! Не могу я здесь. Как? Как ты-то здесь находишься вообще? Тебе норм?

– Ну, так… в целом пойдёт.

– Как? Почему? Почему тебе норм, а мне нет? Как сделать, чтоб мне стало норм?

Голецкий смотрел на меня сквозь снег своими блестящими глазами, в которых читалось отчаяние. Я посмотрел вокруг. Вокруг стояли ребята и хорошо проводили время. Отцепин общался с Анукаевым и выведывал у него тайны и тонкости армейской службы. Батонов разговаривал с Тихонцевым: что-то тихонько шепнул ему, показав куда-то пальцем, отчего Тихонцев заржал как довольная лошадь. Ветер шумел и гнал куда-то острые и лёгкие на подъём снежинки, которым, в общем-то, было всё равно, куда лететь. В воздухе пахло свежестью. Эту идиллию нарушало лишь круглое лицо Голецкого, мармеладные щёки которого тряслись на ветру, точно лоскутки дырявого паруса. Оно смотрело на меня, курило и ждало ответов.

– А тебе оно надо вообще?

– Что надо?

– Ну, привыкать ко всему. Чтобы норм стало.

– Не знаю…

– Вот видишь. Ты для себя этот вопрос реши сначала. Видишь, какая штука: тут все не по своей воле оказались. Никому тут изначально не надо вот это вот всё: потеть там, шею брить, с автоматом ебаться. Но если жить в отрицании реальности – это ж умом тронуться можно. А реальность такова, что все мы здесь, и никто отсюда не выйдет, пока не дослужит. И чтобы комфортно здесь жить, надо меняться. Мне как-то препод по литературе знаешь, что сказал?

– Что?

– Что если в художественном произведении персонаж никак не меняется, то он залупа, а не персонаж. Понимаешь, куда клоню?

– Кажется, да. Но я ж не персонаж художественного произведения.

– Уверен?

– Ну, как бы, да, – усмехнулся Голецкий и закурил следующую сигарету.

– Короче, суть моей телеги в том, что тебе надо прошлое своё отпустить. Забудь ты про дом – про всё на свете, кроме «здесь» и «сейчас», и попытайся во всём разобраться. Здесь, на КМБ, у тебя это вряд ли получится: славу ты себе уже сделал, и от тебя по-любому здесь будут ждать косяков. А раз будут ждать косяков, то косячить ты и будешь – уж такова природа человека. Но вот после КМБ попробуй, всё же, переломить как-то ситуацию. Зарекомендуй себя с другой стороны, может быть, или прояви себя как-то.

– Как?

– А я почём знаю?

– Учебная рота, заканчиваем перекур, выходим строиться!

Отвечая на глупые вопросы Голецкого, я так много говорил, что успел выкурить только половину сигареты. Вечер был испорчен. Раздосадованный и злющий, я встал в строй. Потом мы пошли обратно в казарму. Ветер дул нам в спину.

Глава 7

В субботу Грешин сделал большой анонс.

– Чеъез неделю Новый год. Ъискну пъедположить, что это будет самый уёбищный Новый год в вашей жизни. Есть два ваъианта, как его отпъаздновать. Пеъвый: как обычный пъаздничный день. Обычный пъаздничный день в аъмии – это чуть больше свободного въемени днём и вафелька на ужин в качестве новогоднего угощения. Втоъой ваъиант: накъыть стол и встъетить пъаздник по-людски. Кто за пеъвый ваъиант – ъуки поднять.

Рук не было.

– Кто за втоъой ваъиант – ъуки поднять.

Руки подняли все. Грешин продолжил:

– Как вы понимаете, госудаъство вам стол накъывать не станет: если хотите пъаздника – всё в ваших ъуках. В ваших и в моих. Вопъос закупки и готовки беъу на себя я. С вас – символический денежный взнос. Вопъосы есть на этом этапе?

– Никак нет!

– Значит, щас. Получаем телефоны. Когда получите телефоны и позвоните домой, доведите инфоъмацию до ъодителей. Только не говоъите пожалуйста мамам и папам, мол, «Пъапоъщик Гъешин пъосит денег, пеъеведи ему по номеъу телефона». Пусть ничего не пеъеводят, пока не позвонят мне, это понятно?

– Так точно!

– Если кто-то вдъуг захотел заподозъить меня в том, что я таким объазом хочу заъаботать, то спешу вас ъасстъоить: заъплата у меня охуительная, ещё чуть-чуть и нечего желать. Подставлять свою жопу под статью ъади… сколько вас тут?.. ъади скольки-то там тысяч мне неинтеъесно. Не хотите – не надо, мне всё ъавно, как вы встъетите этот Новый год. Пъосто…

Прапорщик Грешин впервые прервал сам себя на полуслове. Обычно он говорил ёмко, по делу и всё сразу. Теперь же он как будто подбирал слова, подумав, что те слова, которые он подобрал до этого, были недостаточно хороши.

– В общем, ъодителям позвонить, довести инфоъмацию, сказать, чтобы на досуге позвонили мне, и там мы уже с ними всё обсудим. Вопъосы на этом этапе?

– Никак нет!

– Тогда поехали… Тихонцев!

– Я!

– На, забиъай своё говно.

Тихонцев вышел из строя, подлетел к прапорщику и получил свой телефон с обмотанным вокруг него кабелем зарядного устройства.

Мы позвонили родителям и в очередной раз сказали, что с нами всё хорошо. Про Новый год мы тоже рассказали. Батонов в этот раз не листал своих тёлок в купальниках. Он вообще не стал брать телефон. Вместо этого он подошёл к Грешину и о чём-то его попросил. Тот поморщился, но, по всей видимости, на это «что-то» согласился.

В понедельник нас усадили на центральном проходе. Перед нами поставили огромный телевизор. Во всём расположении на время выключили свет, чтобы мы хорошо видели экран. Экран пока горел синим цветом. Перед ним чёрной тенью стоял капитан Максимушин.

– Так, товарищи солдаты. Что вы знаете про так называемый дисциплинарный батальон?

– Это «дизель» который? – спросил Отцепин, как обычно забыв сделать это по форме. Капитан смерил его строгим взглядом и несколько долгих секунд держал паузу, придумывая разрушительный ответ, который бы напрочь уничтожил психику Отцепина.

– Дизель-хуизель, – сказал Максимушин. Затем продолжил, – Дисбат-ебат – как его только не называют, ёпте. Но суть одна. Эту суть вы увидите сейчас на экране. И я хочу, чтобы каждый из вас держал в голове одну мысль: вас, сидящих сейчас здесь, от того, что вы увидите на экране, отделяет одно неосторожное движение. Я хочу, чтобы всякий раз, когда вам захочется кого-нибудь отпиздить из ваших товарищей или над кем-нибудь поиздеваться, вы помнили то, что увидите на экране. Короче, там всё расскажут. Всё, смотрим, ёпте.

При помощи то ли Зублина, то ли Анукаева капитан Максимушин включил видео. Двухчасовой фильм рассказывал о том, куда приводят мечты о дезертирстве, неуставные взаимоотношения, неисполнение приказов и всякие прочие дерзкие вещи. После двух недель КМБ мы и так были в достаточной степени квадратными, но сохраняли, несмотря на все проведённые над нами манипуляции, свои изначальные размеры: кто-то был побольше, кто-то поменьше, кто-то совсем крохотным, как Голецкий. Фильм же показал нам, как из людей делают абсолютный квадрат, некую идеальную геометрическую фигуру о четырёх углах, усечённую под единый микроскопический размерный стандарт. У этих квадратов будто бы уже не было воли, не было чувств и разума, а жили они одними инстинктами, которые держала в узде палка-погонялка надзирателя. Было страшно видеть, какие вещи может сотворить с человеком устав при его дословном приложении к округлой и шершавой жизни. Мы съёжились. Батонов, у которого уже вошло в привычку подтрунивать над Голецким, потупил взор и задрожал, точно он один вдруг почувствовал, как в помещении похолодало до минус сорока. Голецкий, будучи последним, кому даже в теории мог грозить дизель, как обычно принял всё на свой счёт и как будто бы вовсе умер. Перестал дышать, моргать, сердце у него остановилось где-то в районе пяток, да и тело его уже остыло и закоченело. Всё, поминай как звали!

Через время всё закончилось. Экран снова посинел, в расположении включили свет, вернув в помещение саму жизнь. Батонову снова стало тепло.

– Ну как, ёпте? – холодным голосом спросил Максимушин. Мы ничего не ответили. Максимушин продолжил:

– Вот такая вот хуйня-муйня. Так что ведите себя достойно, ёпте. Там, кстати, говорили в фильме, что срок в дисбате в зачёт срока службы не идёт?

– Да, было что-то такое, та-щ капитан, – ответил Зублин.

– Вот так вот. Так что при желании можно послужить и два года, как раньше. Достаточно только пиздануть своего товарища палкой по голове.

Тут уже Зублин сглотнул ком, подступивший к горлу. Прапорщик Совин хищно посмотрел на него из дальнего конца расположения.

Потом у нас был обед, на котором мы не хотели есть, а после – перекур, на котором мы не хотели разговаривать. Потом нас снова повели на строевую подготовку, и к концу дня всё худо-бедно вернулось на круги своя.

Вторник был ознаменован приходом в нашу роту самого майора Болдыря. Самого Майора Болдыря! Нас к этому тщательно подготовили, да мы и сами – чего уж греха таить – тщательно подготовились. Майор Болдырь пришёл к нам, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие:

– К нам едет Комитет матерей. Кто-то знает, что вообще такое Комитет матерей?

Я знал и решил, что это мой шанс, и его нельзя упускать. Пока моё знание со мной, оно ничто, пыль – мусор даже. Мусор, мешающий мне сосредотачиваться на важных задачах вроде заправки кровати, строевого шага или несения службы в суточном наряде. Но когда знание обёрнуто в слова и выставлено наружу на всеобщее обозрение, оно – моё украшение, моя визитная карточка, мой билет во что-то, к чему я точно не приду, если буду, весь такой умный, сидеть и молчать.

Я поднял руку.

– Да?

Я встал.

– Товарищ майор, курсант учебной роты, рядовой Альпаков. Комитет матерей – это организация, занимающаяся гражданским надзором за соблюдением прав призывников и военнослужащих, – сказал я.

– Верно, – ответил майор Болдырь, и над моей головой прогремел салют.

Я сел. Болдырь продолжил:

– Должен сказать, что Комитет матерей – это организация, которой боюсь даже я. А уж я всякого повидал. Если у кого-то вдруг после слов рядового… как там тебя?..

Я снова встал.

– Товарищ майор, курсант учебной роты, рядовой Альпаков.

– Альпаков. Садись.

Я снова сел под гром фейерверков. Болдырь снова продолжил:

– Если у кого-то после того, что сказал рядовой Альпаков, возникла идея, будто бы Комитет матерей ходит по частям и вызволяет из армии всех, кто в ней тупо не хочет служить, то хочу предостеречь вас от заблуждения. Комитет матерей хочет, чтобы вы служили здесь больше, чем этого хочу я. Хочет, чтобы вы служили здесь нормально, достойно, безопасно. Если захотите вцепиться им в юбку, расплакаться и начать проситься домой – ваше право. Но я вас предупредил.

Голецкий аж просиял. Его спектакль с животом, который вроде бы давно закончился, теперь грозился разразиться новым актом.

Матери пришли вскоре после речи Болдыря. Мы сидели и слушали их. Это были приятные женщины. Они рассказали нам о себе и дали свои номера телефонов. Сказали звонить, если будут проблемы.

– А теперь, ребята, если у вас есть какие-то вопросы или пожелания, или вы просто хотели бы побеседовать с нами – можете подойти.

Те, кто хотел побеседовать, подошли. В их числе был Голецкий, который стоял и держал себя так, словно решается на какой-то отважный шаг. Остальным же было приказано вернуть столы и стулья обратно в учебные классы, а после – действовать согласно указаниям сержанта Кыша.

– Пшли вон все! Н-н-нахер! Пятёрку принимаем и на плац. Шагать будем учиться, – сказал сержант Кыш, и мы сделали всё как он сказал.

Незаметно настал вечер. Мы стояли в курилке и закуривали очередной рыбно-капустный ужин. Кажется, здесь я впервые за весь день после встречи с Комитетом увидел Голецкого. Он опять был грустный и опять хотел с кем-нибудь поговорить. Жаль его было, всё же.

– Чё скучаешь? – спросил я его.

Он вздрогнул, будто бы вынырнув из проруби своих тёплых мыслей на декабрьский мороз.

– Да так… – ответил он.

– Чё такое куришь?.. Нихера-сь! С двумя кнопками? Балдёж! Где взял?

– Кыш дал.

– Когда успел?

– Да вот, после обеда где-то.

Значит, Голецкий опять успел разрыдаться, где-то после обеда. Когда он рыдал при сержантах, те угощали его сигаретами. Кыш курил тонкие, с двумя кнопками.

– Ясно. А к тёткам тем чё подходил?

– Каким?

– Из Комитета.

– А. Так, поговорить.

– А остальные чё подходили?

– Тоже поговорить.

– И как? Поговорили?

– Ага.

Голецкий глубоко затянулся. Мне показалось, будто бы у него слегка дрожит подбородок, а вместе с ним и нижняя губа. Я решил больше ничего ему не говорить и стал молча курить свою сигарету.

Фонарь, освещавший плац, в тот час старался светить особенно ярко. Небо заволокли тучи, вечер выдался необычайно мрачным и снежным. Снег валил и валил, и валил, добавляя работы солдатам из мостовой роты Грешина, которые скребли лопатами асфальт. На большие лопаты они наваливались подвое и шли с ними от одного края плаца к другому, толкая перед собой бесформенную кучу слякоти и ненастья. Зублин с Анукаевым были счастливы тем, что они сейчас с нами, а не со своими товарищами по роте. Мы же пока ещё не понимали своего счастья: как это здорово, что самое сложное, что есть сейчас в нашей жизни – это подготовка к присяге.

– Я, наверное, всё-таки вскроюсь, – сказанул вдруг Голецкий мне в спину.

– Чё?!

– Не всерьёз. Так, поперёк полоснусь. Тогда-то точно домой отправят.

Голецкий затянулся и на выдохе посмотрел мне прямо в глаза. Так, словно бы ждал от меня такого ответа, который разделит его жизнь на «до» и «после».

Вот что бы вы ему сказали на моём месте?

Вот и я сказал ему то же самое.

Глава 8

Грешин остался ответственным тридцатого декабря. Коллективным разумом мы выявили закономерность: Грешин всегда остаётся ответственным именно по субботам. Когда нам представилась возможность, мы спросили у самого умного из шефствовавших над нами старослужащих, почему всё так, а не иначе.

– Потому что он старшина роты, – отвечал самый умный из бывалых, – По субботам всегда ответственным остаётся старшина роты, потому что в субботу – баня, которую старшине надо организовать. Он всю эту кухню знает: с бельём там и всей прочей вещёвкой.

– И чё, так везде?

– Везде вроде. Есть ещё такая тема, что по понедельникам командиры рот остаются. Фиг его знает, почему.

Помимо бани, в эту субботу на Грешине висела ещё и организация нашего Нового года. Перед обедом сержант Кыш привёз продукты. Грешин подрядил счастливую часть из нас на переноску пакетов с едой в столовую и в расположение роты. Счастливы мы были тем, что занимались этим вместо строевой.

В столовой продукты у нас приняли несколько солдат из мостовой роты, которым Грешин поручил делать всякие салаты и нарезки. В роте же мы оставили газировку, сладости, фрукты и прочую ерунду, не требовавшую приготовления или хранения в холодильнике. Всё это дело мы прямо в пакетах положили в комнате досуга с ударением на первый слог, после чего Грешин комнату закрыл, опечатал и поклялся, что уничтожит любого, кто попытается туда войти.

– Сожъу и высъу! Понятно?

– Так точно!

Мы предвкушали праздник. Да, мы знали, что это будет худший Новый год в нашей жизни. Но всё-таки он будет, и всё-таки это будет самый настоящий Новый год: с мандаринами, оливье и президентом по телику. Как в детстве. Точнее – как в извращённой и фантасмагорической версии детства, где все мы будем семьёй из сотни воняющих мокрыми тряпками лысых детей, а фигуру отца нам заменит ответственный по подразделению, которому придётся провести завтрашнюю ночь с нами. Всем прочим же родственникам суждено было остаться за кадром этой картины торжества.

Предвкушал праздник и Грешин. Сам он, конечно же, должен был встретить его дома, в кругу семьи. Но чтобы он смог со спокойной душой сделать это завтра, сегодня ему нужно было сделать всё безукоризненно, руками своих подчинённых. Во время обеда мы стали свидетелями того, как одни из таких рук сделали что-то, что Грешина раздосадовало. И мы впервые увидели прапора в настоящем гневе: горячем и необузданном. Суть дела прошла мимо наших глаз и ушей. Зато не ускользнул от нас подзатыльник, который Грешин отвесил солдату-повару с многозначительным звуком «дзыщь!» От такого «дзыща» шапка солдата сначала хотела слететь с его головы, но потом голова сказала: «Постой, давай вместе, уи-и-и!», – и на пару с шапкой спрыгнула с плеч рядового, укатилась куда-то за линию раздачи и так и лежала там, пока прапорщик Грешин не разрешил безголовому телу отправиться на её поиски.

В бане, после обеда, мы привели себя в порядок. Отмыли недельный пот с яиц, пропарили кожу под горячей водой, потёрли мочалками спины. Нас упаковали в новое нательное бельё, и теперь наши тела выглядели как румяные новогодние подарочки.

Дальше нам раздали телефоны без каких-либо дополнительных инструкций. Народу в учебной роте прибавилось: если сначала нас было двадцать два, то с течением времени к нам присоединилась ещё куча людей, и теперь нас было ровно сто человек. Разумеется, нас разделили на три взвода, чтобы нами было удобно командовать. И вот уже не один, но три роя пчёл получили телефоны и принялись жужжать в них наперебой, набившись в самый просторный из учебных классов. Говорить с домом в таких условиях было сложно. Разобрать, что говорит дом – тоже. Когда я пытался поздравить мать с наступающим, она всё пыталась что-то мне рассказать про какое-то видео.

– …пв…в…эт…видео…пр…щк…пзв…

– ЧЕГО?

– …прап…щк…ваш-ш-ш…прос…ВИДЕО…зп…ст…

– А? АЛЁ? КАКОЕ ВИДЕО?

Всё прояснилось только перед ужином, когда мы стояли в столовой фронтом на телевизор и ждали приглашения пройти по раздаче. Но вместо приглашения прапор велел нам ждать и не пиздеть, пока он что-то там настраивает в телике руками рядового Бруса.

– Господи, ну чё там Бъус, а? Чё, высшая математика, флешку воткнуть?

– Да щас, товарищ прапорщик, тут это… щас оно, всё прочитает.

Брус припотел. Ему очень не хотелось, чтобы его голова вместе с шапкой убежала с плеч от прапорского подзатыльника.

– Всё, товарищ прапорщик! Теперь только на «Плей» нажать.

– Ну ты погоди, дай я им ъасскажу хоть. Итак, товаъищи солдаты. Ваши мамы пъоявили матеъинскую инициативу и пъислали мне видеопоздъавления для вас. С наступающим и всем пъочим. Ъядовой Бъус всё это дело смонтиъовал так, как только он это умеет… Охуительно ведь смонтиъовал, ъядовой Бъус?

– Так точно, товарищ прапорщик. Хорошо смонтировал.

– Ну вот, значит, Бъус пикчеъз пъедставляет. Надеюсь, никто не пъотив, если ужин сегодня немного задеъжится?

– Никак нет! – ответили мы.

– Вот и хоъошо. Включай.

Брус включил. Каждый бритый затылок в строю, видя поздравление в свою честь, чуть вздрагивал и вертелся, как бы стараясь не утонуть в сантиментах и не захлебнуться ими. Была там и моя мать, и я, наконец, понял, про какое видео она пыталась мне втолковать. Все матери были там. Все, кроме матери Батонова, которой не было в принципе. Ни матери, ни отца, ни бабушек с дедушками, ни братьев, ни сестёр, ни дядь, ни тёть – никого.

– Твоя мамка чтоль? – хмуро спрашивал Батонов Тихонцева.

– Ага, – отвечал Тихонцев, не отрывая взгляда от экрана.

– М-м. Ну ничё. Нормальная.

А потом мы стали ужинать.

На следующий день прапорщик Совин сменил прапорщика Грешина на посту ответственного. Совин и должен был встретить с нами Новый год. Всю первую половину дня он напрягал нас всякой горькой ерундой, чтобы праздник показался нам слаще. Ближе к вечеру мы расставили на ЦП столы.

– Ты, кстати, знаешь, что ЦП на сленге задротов в интернете – это «Чилдрен Порн» или как-то так, – сказал какой-то толстяк, с которым я тащил стол.

– Тащи давай, не пизди!

В общем, мы расставили на центральном проходе столы и накрыли их скатертями. После этого нас вывели на плац, чтобы ещё немножко вымотать строевой. В последний раз в этом году.

– Раз! Раз! Раз, два, три! – считал Анукаев, – ПРЯМО!

«Хтрум-хтрум-хтрум!»

– ПРЯМО!

«Хтрум-хтрум-хтрум!»

– От-т заебца!

Потом мы долго, долго курили. Сигарет к тому моменту у нас было в обрез. Запасы, привезённые из дома, у большинства ребят закончились. Остались они только у тех, кто приехал в часть аккурат перед Новым годом. То был третий взвод: чуваки, которых отловили на улицах столицы, кажется, в самый последний день призыва и привезли сюда. Среди них был один любопытный персонаж – рядовой Мюллер. Мюллер был маленьким, толстым пивным человечком. Казалось, до армии он владел небольшим заводом, на котором он гнал свой нажористый Мюллербрау и продавал его по бросовой цене лучшим барам столицы. Мюллер был чрезвычайно запаслив. Он тащил в свои карманы всё хоть мало-мальски ценное, до чего дотрагивались его маленькие, надутые жирцом ручки. Сигаретами он тоже запасся впрок. Вчера он попросил у Грешина разрешения взять из своей сумки целый блок:

– Та-щ прапорщик, разрешите обратиться из строя, рядовой Мюллер!

– Ну?

– Разрешите не пачку взять, а блок, та-щ прапорщик.

Грешин даже как-то смутился.

– Ты как тот волк из мультика куъить собъался, по десять за ъаз?

– Та-щ прапорщик, всем хочу раздать. Вдруг кто-то угоститься захочет.

Это был третий или четвёртый день Мюллера в части. Он хотел сделать широкий жест, чтобы сразу понравиться сослуживцам. Мы этот жест оценили.

– Хуй с тобой, лови, – ответил Грешин и швырнул блок сигарет Мюллеру в голову.

Радость от халявы быстро сошла на нет: Мюллер курил дешёвую солому, пропитанную жидким никотином. То были самые дешёвые сиги из всех, что можно было купить за деньги. Но, как сказал Батонов, принимая в дар сразу несколько пачек:

– На халяву и хлорка – творог, хэ-хэ-хэх!

И вот, мы курили. Кто-то докуривал остатки своих царских сигареток с мятными и фруктовыми кнопками, а кто-то сосал мюллеровскую шнягу и, в общем-то, тоже чувствовал себя неплохо.

После обеда нас ждала развязка самой главной интриги сегодняшнего дня: кто же встанет в наряд в новогоднюю ночь. Прапорщик Совин зачитал две фамилии, а на третьей остановился.

– А третьим в этой компании я хочу видеть рядового Мюллера. Где он?

– Я!

– Выйти из строя, рядовой Мюллер!

– Есть!

Мюллер вышел. Чудной малый, всё же. Его будто бы нарисовали для мультика, а потом он оказался не нужен, и его выбросило сюда, к нам. Голова его настолько плавно перетекала в плечи, минуя шею, что казалось, будто создать такое способна только рука художника-карикатуриста, но никак не природа, и уж точно не, прости господи, Бог.

Мюллер не понимал, за что ему это, но спросить не решался. Да и не нужно было: Совин прекрасно видел немой вопрос в недовольном выражении его краснощёкого лица-блинца.

– Знаешь, почему я ставлю тебя сегодня в наряд, рядовой Мюллер?

– Никак нет.

– Потому что ты мне не нравишься, рядовой Мюллер. Вижу я в тебе какое-то… Что-то вот такое… Ну, ты понял меня короче, да?

– Так точно, та-щ прапорщик.

– Я буду за тобой следить, рядовой Мюллер, понял? Приглядывать буду. Усёк?

– Так точно, та-щ прапорщик.

– Всё, встать в строй!

– Есть!

Мы не знали и не могли знать, за что Совин невзлюбил Мюллера. Наверное, это был закон природы: Совин был хищником, а Мюллер – очередной полевой мышкой, попавшейся в цепкие когти прапорщика, и ничего уж тут не поделаешь.

Новый год начался после ужина. С ужина мы пришли голодными: мы ж не дураки какие, набивать кишки рыбой с капустой, когда в казарме нас ждёт сахарно-холестериновый шок. А он нас там ждал – ох-х, ждал! Мы вернулись в расположение где-то в половине восьмого и увидели уже накрытый длиннющий стол, ломившийся от яств, названия которых мы уже успели позабыть. Там было всё. Всё, кроме бухла, да и, по большому счёту, бухло как идея меркло в сравнении с нашей тоской по зазаборной пище. Вот эта вот вся блестящая в свете ламп курица, запечённая в чём-то чесночном, салаты, липкие от майонеза, печенье, вафли, рулеты и вафли, вафли сука вафли! пестрили перед нами, сверкая килокалориями. На этом фоне бухло казалось чем-то излишним и даже неприличным.

Мы заняли позиции перед столом, но за стол пока не садились. Было ещё одно важное дело, с которым надо было разобраться. Анукаеву поручили записать видео для наших мам. О том, как мы классно отмечаем Новый год, и как прапорщик Грешин классно освоил выделенный ему под это дело бюджет. Видео должно было быть преисполнено красоты, но красоты в армейском её понимании.

Брус написал речь. Анукаев прочитал речь, снимая на мобилу стол и нас напротив стола, стоящих по стойке смирно. Рядовой Анукаев читал текст глубоким, несвойственным ему прапорским басом:

– ДуРуГие МуМы! В эТаТ ЗнуМиНуТиЛьНъй ДиЕнь…

Гласные проваливались глубоко в горло, а те, которые не проваливались, Анукаев заталкивал сам, подпирая их опущенным к кадыку подбородком, чтоб они не выскочили изо рта фальцетом, обнажив в нём пустопогонного рядового.

Всё это было прекрасно. Радость и предвкушение праздника смешались с нелепицей, с театром, который нам приходилось играть перед камерой ради показухи. Да ещё и этот голос Анукаева… Да ещё и этот Мюллер на тумбе дневального, с пенным нефильтрованным брюхом, втянувший шею так, что голова его стала похожа на яйцо на одноногом подъяичнике, как у королей в мультиках.

– …мюллер ща ебанёт от серьёзности, зырь…

– …ох-х, ло-опнет, уп-п-п!..

– …па-аберегись! пу-у!..

– Ну вы, уёбки! – гаркнул на нас Анукаев, выплюнув из горла прапорский ком, – Снимаем по новой. Будем снимать до тех пор, пока последний уёбок не потеряет желание смеяться в кадре.

Не смеяться было тяжело. Нам было хорошо.

Когда видео получилось, нам, наконец, разрешили приступить к первому за месяц приёму пищи, который не был ограничен во времени и пространстве. Во время него можно было разговаривать, можно было ходить из одного конца стола в другой за газировкой или чем-нибудь эдаким, можно было сидеть как вздумается. Дозволено было всё то привычное, что раньше запрещалось, а о большем в этот вечер мы не могли и мечтать.

В полночь мы, стоя и молча, слушали президента. Когда он сказал про нас – вот именно про нас – мы ощутили себя на вершине балдёжа и гордости за самих себя. Потом пробили куранты, и заиграл гимн, ознаменовав, без преувеличения, новый этап нашей здешней жизни.

– В этом году домой, – сказал кто-то, когда закончился гимн.

– Точно, – подхватил кто-то рядом.

Потом всё пошло вразнос. Зублин взял в руки микрофон и стал читать рэп про близких, а потом – про тёлок и деньги. Анукаев фотографировался на фоне всего, что оказывалось у него за спиной и качался под рэп Зублина. Брус ел фрукты со штык-ножа и считал, что в этом что-то есть. Продлилось это ещё пару часов, после чего мы легли спать.

На руках у нас были телефоны. Грешин решил не забирать их у нас на время праздников.

Я лежал с полным гудящим брюхом и пытался уснуть. Отцепин ворочался на соседней шконке. Что-то не давало ему покоя, но казалось, это было не переедание или передозировка сахаром. Этой ночью ему словно бы вдруг захотелось напомнить о себе, крикнуть на весь мир о том, что он ещё жив, и что армия – это временно, и что скоро он вольной птицей прилетит в родные края и даст всем просраться.

Когда я уже почти провалился в сон, Отцепин достал из кармана кителя телефон и набрал чей-то номер.

– Алё? Алё! Чё, спишь?

…

– Спишь, да?

…

– Ну смотри, блядь, если не спишь, я приеду тебе калитку отшибу, поняла?!

…

– Всё, спокойной ночи. И с Новым годом, ёп. Бывай здорова.

Глава 9

После праздника мы проснулись будто бы в похмельном бреду. В этом бреду прошли все следующие три дня. Словно после Нового года мы нырнули в какой-то не тот временной портал и оказались в межвременном вакууме, где ничего не происходит, и некому нас привести в чувство. Нас самих такое, правда, вполне устраивало, но был у этого положения и негативный аспект. Нас рассасывало. Рассасыванием в армии называют процесс разрушения ровных, прямых, натянутых как гитарная струна граней у оквадраченного уставом солдата. Если солдат рассасывался, это значило, что окантовка его размазывалась, и он принимал свою гражданскую шарообразную форму. Для армейской вселенной такое положение вещей неприемлемо, и потому для восстановления внутризаборного космического баланса «инь» рассоса непременно должен соседствовать со своим «яном», имя которому – затрах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.