Сергей Е.ДИНОВ
Пастель для Галатеи

КОЖУШАНОЙ Надежде,

сценаристу и личности,

с признательностью за столкновение

с айсбергом творчества и прикосновением

к бездне небытия.

ИСПОЛАТОВУ Николаю Николаевичу,

Актёру и Человеку,

с благодарностью и уважением

к образу жизни и… образу персонажа.

Антону А., замечательному актёру,

режиссеру и, по нынешним непростым

временам, – оператору, – с благодарностью

за сотрудничество и поддержку.

Предисловие автора

После завершения съёмок документального фильма «Отцова памятка» в Петербурге сценариста, в ту бытность, по совместительству, оператора пригласили на приём в дирекцию «Ленфильма», где он был представлен известному певцу, композитору, продюсеру.

За дружеским чаепитием москвичу поступило предложение о сотрудничестве как оператору-постановщику будущего телевизионного сериала. Сумма гонорара ещё не была озвучена. Оставили вопрос открытым, до подготовительного периода, который должен был начаться через полтора месяца. Отказываться не было смысла, но и соглашаться залётный москвич не спешил. Причин на то было, как минимум, две. Ещё один незавершённый документальный фильм в столице, где намечались через неделю досъёмки с дополнительной оплатой. И подписание контракта на «Мосфильме» на сценарий полнометражного фильма с рабочим названием «Ловитор», о парне – воздушном акробате, который не только под куполом цирка, но и по жизни ловил и спасал прекрасных, но несчастных женщин.

В чём москвич честно и признался. Продюсер и композитор снисходительно удивились второй профессии гостя. Композитор поделился мечтой снять фильм о человеке, который неправедным трудом заработал гигантский капитал, но решил вложить все средства в свой любимый город Санкт-Петербург.

Сценарист и оператор, в одном лице, со здоровой наглостью заявил, что готов через три дня представить на рассмотрение заявку, возможно, и синопсис¹ сценария полнометражного фильма по озвученной идее.

Заключили шутливое пари, что если синопсис на пяти страницах будет готов к такому-то числу, то, вполне возможно, заключение контракта на написание сценария и выплаты аванса, как разработчику сюжета.

Город встретил возвращение москвича из затемнённых коридоров «Ленфильма» солнечным, погожим днём. Оглушительно щебетали воробьи. Ослепительной молочной синевы небо накрыло Санкт-Петербург прозрачной чашей тончайшего фарфора.

В приподнятом настроении, сценарист вернулся «на базу», где его поджидал мрачный коллега и режиссер документального фильма о скульпторе Василии Коноваленко. Режиссёр в те времена пребывал в перманентном состоянии подпития, но перед отъездом держался.

– Остаёмся писать синопсис будущего сценария. Возможен заказ Ленфильма, – радостно сообщил сценарист.

– А вечерний дилижанс? Отправление в двадцать один час. Да и денег у нас с гулькин хвост. На что будем жить?

– Билеты сдаём. Деньги тратим экономно.

На том и порешили. Друзья-ленинградцы любезно предоставили им на время съемок «шикарный пентхаус» на Васильевском острове – крохотную студию-развалюху на чердаке старинного дома.

Если прижаться ухом к решётке чердачного оконца «пентхауса», было видно не только загаженное голубями кровельное железо крыши, но и величественные шеломы куполов Князь-Владимирского собора с золотыми луковками и крестами.       Говорят, в славном прошлом Петербурга эта местность часто затапливалась при наводнении невскими водами и называлась в народе Мокруши. Весьма символично по нынешним бандитским временам.

После сдачи двух купейных билетов, «киношники» прикупили продуктов на пропитание: кирпич бородинского хлеба с тмином, пачку сухого картофельного пюре «Анкл Бенс», литровый пакет сока. И шкалик² водочки, для режиссера.

Вернулись в «пентаус», который ленинградцы, с лёгкой и шутливой подачи москвичей, обозвали «отель Малыш и Карлсон», по разнице в росте режиссера и, на тот момент, – оператора.

«Отель» состоял из прихожей в метр квадратный, далее, по стенке слева стояла электрическая плита на два нагревательных блина, за ней – выгородка душевой кабины. Фанерная перегородка отделяла «гостиную» на восемь квадратных метров, с разложенным диваном, журнальным столиком и табуретом. Низкий, наклонный свод крыши с чердачным выступом зарешёченного оконца сжимал всё пространство «пентхауса» до размеров скворечника. Но тёплым летом заезжим гастролёрам в нём было уютно, удобно, комфортно.

Перед экскурсией в поисках сюжетов и персонажей приготовили ранний ужин. Яблочный сок разлили по бутылкам из-под кефира. Пакет из-под сока, фольгированный внутри, разрезали пополам. В этих половинках разогрели походным кипятильником воду, где и растворили картофель «дядюшки Бенса». Трапеза удалась на славу. Режиссер позволил себе четвертинку водочки, для сугрева. Жить стало веселее, жить стало вольготнее. Освободилось время для творчества. Оператор и сценарист, в одном лице, даже вынимать из саквояжа ноутбук не стал.

– Как же будем писать синопсис? – озаботился режиссер.

– Для начала, увидим, – многозначительно заявил сценарист.

Они отправились на прогулку по Санкт-Петербургу. Намечалось празднование 300-летия флота. В Неву вошли парусники со всего света.

Везёт тому, кто везёт. Эпизоды будущего фильма выходили к ним на встречу один за другим.

На углу Невского проспекта и канала Грибоедова выбрели, возможно, на главного героя будущего фильма, фотографа, внешне удивительно похожего на режиссера.

Они бы не смогли пройти мимо столь примечательного персонажа. Визуальное знакомство началось с пронзительного, залихватского свиста. Резкий звук покрыл шум города: мерный рокот проплывающих по каналу прогулочных катеров, ропот толпы прохожих вдоль Невского, рычание автомобилей и тарахтения шин по брусчатке набережных.

Свистела с балкона третьего этажа углового дома хулиганка-бабуля. Старушонка лет семидесяти со взбитой миксером ветра лиловой причёской. В неопрятном ситцевом халатике коммунальной жилички. Свистела, по-хулигански сунув два пальца в рот. Документалисты не сразу успели сообразить и разобраться, кому предназначался разбойничий свист, с удивлением увидели, как бабуля спустила с балкона на верёвочке плетёное лукошко. К берестяному лифту подошёл патлатый фотограф, лет тридцати. Низенького роста, в джинсовой куртке с десятком карманов, с обязательным, потёртым, кожаным кофром для фотоаппаратуры. Парень вынул из лукошка «фуфырик»³ водочки, хрустнул пробочкой, выпил одним бульком, занюхал стручком охотничьей колбаски. В благодарность за подношение Патлатый сунул в лукошко чёрный пакет, вероятно, с фотографиями. Жестом руки дал знать старушке, что можно поднимать заказ.

Москвичи познакомились с фотографом, представились бродячими художниками от кино, условились встретиться на следующий день.

Далее эпизоды будущего сценария посыпались в лукошко творчества один за другим. На Марсовом поле сценарист обратил внимание режиссера на сценку подписания делового контракта на парковой лавочке. Контракт заключался между тучной дамой, со взбитыми в копну, отлаченными волосами, и господином в цивильном костюмчике провинциального предпринимателя. Дама пришлёпнула на коленке походную печать на последнюю страничку контракта, передала экземпляр партнёру, вынула из дамской сумочки две чёрные баночки для фотоплёнки и закусочку, обёрнутую в фольгу. Открыла белую крышечку первой баночки, передала ёмкость деловому партнёру. Тот с недоверием принюхался, но с благодарностью зажмурился, с удивлением пробормотал:

– Коньячок!

– Курвуазье⁴! – с достоинством пояснила дама. – ХО⁵!

Партнёры выпили за подписание контракта.

По Миллионной улице документалисты прошлись просто, потому что она называлась Миллионная. Для прибавления денег.

Близ Казанского собора двое морских офицеров – африканцев, в стильных чёрных кителях, фуражках с золотыми кокардами, протянули им фотоаппаратик с просьбой на английском сфотографировать их близ памятника полководцу Кутузову. Задумчивый, озабоченный сценарными сюжетными коллизиями, возможно, будущего фильма, оператор прощёлкнул пару кадров, машинально сунул «мыльницу» в карман, подошёл к режиссеру, с увлечением продолжил беседу о перипетиях сюжета созревавшего сценария. Уже придумалось возможное рабочее название – «Чёрная Галатея», но и оно подверглось изменениям.

– Э-э-э! Э-э-э, мэн! – возмущённо вскричали морские офицеры из Африки.

– Ах, извините! Сорри! – опомнился оператор, вернул пластиковый фотоаппарат владельцам. – Витаем в облаках творчества! Драйв! Скрипт-райтовский кураж! – пояснил он.

– Оу! – удивились цивильные африканцы. – You are screenwriter?

– Ноу, – возразил оператор-сценарист, указал на режиссёра и сложно пошутил:

– He is – screenwriter! Писатель экрана! I am – scriptwriter! Писатель сценария!

Морские африканцы дружелюбно разулыбались, вероятно, поняли шутку и оценили русский юмор.

По ходу дальнейшей прогулки документалисты нарвались в толпе приезжих на весёлых хохотушек – провинциалок, девчонок лет шестнадцати. Бывшие школьницы тоже попросили «сфотать» их с видом на Гостиный двор. Профессиональный оператор принял в руки очередную чёрную мыльницу, но не смог сразу сообразить, как отодвигается шторка с объектива примитивного «фотика». Длинноногие бестии презрительно фыркнули, отобрали «мыльницу» и обозвали оператора неумехой! Расстроенный, он вытянул им во след руку с плёночным фотоаппаратом фирмы «Никон», но его стенаний смешливые девчонки уже не услышали.

Реальная жизнь подарила им в тот памятный день ещё множество удивительных встреч, даже не связанных с сюжетом, возможно, будущего фильма.

Ближе к вечеру они задержались в подвальчике кафе на улице Гоголя. Неуемный режиссер решил потратить все свои карманные деньги на выпивку. Никакие увещевания оператора не помогли. Основная работа по съёмкам документального фильма, была выполнена, можно было и расслабиться.

Вытянуть режиссёра из кафе удалось только через час. При выходе на Невский проспект оператор разошёлся по аллейке с дружным семейством. Лицо главы семьи оператору показалось знакомым. Бывшие одноклассники, по сибирской ФМШ⁶, обернулись одновременно. Они не виделись семнадцать лет с момента выпуска и встретились случайно на пересечении улица Гоголя и Невского проспекта в Санкт-Петербурге.

После учёбы в ВУЗе Севастополя, экспедиционных скитаний по Дальнему Востоку и Сибири, женитьбе на одесситке, получения квартиры в посёлке Котовский близ Одессы, смерти родителей в посёлке Дачный у Судака, Володя Л. обменял недвижимость на двухкомнатную квартирку на Черной речке и теперь наслаждался с семьей великолепием города на Неве.

Отмечать встречу не стали. Разошлись, но условились созвониться.

По разным причинам не удалось вовремя предоставить сценарий будущего фильма условному заказчику на «Ленфильм». Синопсис, правда, был принят к рассмотрению. Но с выплатой аванса случилась затяжка. Документалистам пришлось занимать деньги у друзей и отправляться в Москву в плацкартном вагоне на боковых полках.

Сценарий пытались дописывать глубокой осенью на промёрзшей квартире близ Таганки. Подвыпивший режиссер возлежал на софе и выдавал дельные советы сценаристу, за что тот остался ему весьма благодарен, как ценному редактору.

Сценарий о «Галатее» остался дописан на одну треть.

Творческий запал дуэта иссяк.

Хотя ещё была, и не одна, совместная командировка, и не только в Петербург, в том числе, на досъёмки документального фильма о скульпторе. Была попытка написания сценария на пушкинскую тему под рабочим названием «Аничков бал». Тем более, что начальный эпизод сценаристу вновь подарила сама реальность.

В часы отдыха сценарист забрёл на погост при Александро-Невской лавре. Посетил могилу Достоевского, композиторов «Могучей кучки»⁷, Петра Ильича Чайковского, театрального режиссёра Товстоногова, актёра Черкасова.

Надгробие Чайковского впечатлило сценариста своей мрачной символикой. Будто композитора, вырубленного из чёрного мрамора, без рук и без ног, вытаскивали из могилы чёрные ангелы. Мало того, за невысоким кирпичным забором кладбища проходила дорога. На фонарном столбе по другую сторону проезжей части, получалось, как раз за могилой Петра Ильича, словно высились два дорожных знака: синий круг, перечёркнутый крестиком, – «Остановка запрещена» и стрелки направления движения в обе стороны.

– Вот так, – философски заметил про себя сценарист. – Остановка на Земле запрещена. Движение только вверх и вниз.

Через центральную аллею Лавры он перешёл на другой погост⁸ с захоронениями более поздними. Заметил прелюбопытных персонажей, напоминающих интеллигентных бомжей с дальней провинции, помятых, нетрезвых, но весьма сдержанных и воспитанных. Трое мужчин бродили среди могил, внимательно вчитывались в надписи надгробий. Они прошлись по аллейкам погоста раз, другой, третий. Сценарист следовал за ними в отдалении, пытаясь понять причину их настойчивых поисков. Первой не выдержала смотрительница кладбищенского отделения. Женщина подошла к подозрительной тройке посетителей и строго спросила:

– Кого-то конкретного ищете, ребята?

– Не можем найти могилку Наташи Гончаровой, – последовал неожиданный ответ от статного предводителя «бывшего дворянства», мятого интеллигента, в потёртом, драповом пальто и шляпе с ломаными полями.

– Гончарова похоронена как Ланская, – смягчилась, с уважением отозвалась смотрительница, указала направление движения и пояснила:

– Рядом с её могилкой – табличка в землю воткнута. Там и надпись: «Жена Пушкина». После смерти Александра Сергеевича она вышла замуж за генерала Ланского.

– Знаем, знаем, – прошелестели воспитанные бомжи. – Легкомысленная Наташа в сопровождении генерала попёрлась на квартиру Идалии Полетики на свидание с Дантесом!

Смотрительница так и осталась стоять с открытым от изумления ртом. Она была сражена эрудированностью непрезентабельных заезжих. Коренную петербурженку лишь слегка покоробил глагол «попёрлась», что выражал определенное неуважение к светской красавице Наталье Николаевне. Смотрительница осталась на «боевом» посту, проверяла входные билеты на исторический погост.

Неуёмный собиратель историй и сценарист скрытно отправился следом за живописной тройкой гастролёров.

Мужички, без труда, нашли могилу Натальи Ланской. Постояли, молча, с минуту. Осмотрелись по сторонам, убедились, что никто за ними не следит. Сценарист как раз следил, но украдкой, скрывался за надгробием соседней могилы. Развесил уши, напряг слух, правильно рассчитывая на занимательную сценку.

Интеллигент в мятой шляпе передал свёрточек приземистому мужичку в ватнике. Тот разложил на гранитной оградке соседней могилы платочек, обозначил незамысловатую закуску в три корнишона⁹. Третий, небритый крепыш в болоньевой куртке, напоминающий телосложением бывшего спортсмена, выставил на платочек три махоньких гранёных стаканчика. Мятый в шляпе торжественно вынул из накладного кармана пальто рукой разнорабочего, почерневшей от холода, крохотный стеклянный «мерзавчик»¹⁰ водки. Скрытно набулькал «по граммульке» по стаканчикам. Скорбная компания, не чокаясь, выпила за помин души Натальи Николавны Гончаровой. Помолчали. Закусили огурчиками. Свернули платочек.

– Вот же, с-с-сука, какого мужика загубила! – не выдержал трагического молчания работяга в телогрейке.

– Как можно, Пр-р-рокопий Ильич, так похабно выражаться?! – с осуждением прохрипел интеллигент в шляпе. – Сдерживайся, пожалуйста. Мы на историческом погосте Лавры, не на саратовском базаре!

– Пушкин выстрадал Наташу. Со второго раза юная красавица согласилась выйти за поэта. Пушкин тщетно пытался создать свою Галатею, – неожиданно мягким, проникновенным тоном промямлил кряжистый «спортсмен».

– Выстрадал?! Создать Галатею?! – сдержанно возмутился мужик в ватнике. – О чём ты, Ираклий?! У Пушкина таких Галатей по жизни сотня штук накопилась перед дуэлью!

– Господа – хорошие товарищи, – напряжённо пробасил интеллигент в шляпе. – Нам бы лучше помолчать. Чужие могут услышать. Не пойми что, подумать о нас. Успокаиваемся. Медленно, с почтением покидаем скорбное место.

– Осталось у нас? – спросил неудержимый мужик в ватнике.

– По одной! На выходе! – сдержанно ответил Худой в шляпе, звякнул в кармане пальто наполненной гроздью «мерзавчиков». – Остальное – вечером.

Компания расслабилась, последовала на выход за своим предводителем.

Чужие, как раз, всё, что им было нужно, с благодарностью услышали. Сценарист проходил в тот момент, развернувшись спиной, мимо невероятной тройки приезжих, делая вид, что рассматривает надписи соседних надгробий.

– Сотня Галатей?! – хмыкнул на прощание «спортсмен» во след коллеге по путешествиям.

– Сто четырнадцать, – ответил худой в шляпе, – если уж быть совсем точным.

– О как?! Сотня Галатей! – восхитился сценарист неожиданному историческому ракурсу, предложенному свободными путешественниками.

Но это уже была совсем другая история, хотя и с подтекстом для будущего киноромана «ПАСТЕЛЬ ДЛЯ ГАЛАТЕИ».

Мука

…Офицер оборачивался в гневе.

– Я никогда не бил женщин! А ЕЁ ударил!

У костра качались качели из креста,

без детей…

– Шашкой – раз! – восторгались Дети.

– ОНА умерла? ЕЙ больно?

– ОНА не заметила, – успокаивали родители.

…Крест расколотили обратно. В доски.

Киносценарий «Простое число»,

Надежда КОЖУШАНАЯ. 13.01.97г.

В городе «пламенных» революций девяностые годы прошлого столетия подобрали мокрые каменные лапы, вставая на дыбы.

Петербург по традиционному вековому расписанию завешивали на ночь серым покрывалом мороси.

Мерзкими лохмотьями опадала с неба сырость. Чёрный город – дворняга, с благородным, кровавым прошлым, свернулся клубком, возлежал над сетью каналов, ощетинился антеннами, топорщился шерстью крыш старинных домов, вздрагивал от порывов стылого ветра с Финского залива. На железных верёвках проводов беспокойно моталось стираное белье рекламных растяжек, дребезжали жестянки дорожных знаков. Свинцовыми складками тяжело сминалась спящая Нева. Вдоль гранитной набережной тянулась унылая, выцветшая картонная декорация дворцовых фасадов, торчали безжизненные букеты фонарных столбов. Тревожно перемигивались жёлтые глаза светофоров на перекрёстках. Разбегались по своим ночным приютам последние прохожие. Торопливо прошмыгивали редкие автомобили. Город затихал, укладывался спать. Город пустел. Наступало ирреальное состояние «белых» ночей. Закат застывал в студенистой бледности и незаметно превращался в блёклое утро. Шевеление людского муравейника на городских улицах и проспектах замирало и тут же начиналось заново.

К вечеру грустный город вновь хмурился низкими тучами, мрачнел, томился без парадного освещения. Новый мэр экономил электричество. Шпиль Петропавловской крепости осиротел без Ангела, чёрной иглой раздирал нависающую над городом тяжёлую, грязную, промозглую вату облаков. «Белые» ночи зависали над городом серыми простынями.

Романтичное явление просветлённых ночей коренные петербуржцы не замечали.

Время тянулось тягостной, беспросветной и безрадостной резиной.

В городе Петра накануне прорвало метро, затопило «Площадь мужества». Петербуржцы выживали, воспитанные на мужестве блокадников. Нищие, стойкие бессребреники, они всё ещё верили в «светлое будущее», которое обещало им в недалеком прошлом совправительство, канувшее в Лету.

Нарушая гармонию каменного покоя вечного города, мимо монументальных, мраморных львов, с мокрыми добрыми мордами, по Английской набережной в туче водяной пыли, словно капля ртути по воде, пронёсся серебристый «мустанг». Уверенно, грузно, по-хозяйски важно следом проплыл чёрным броневиком джип. Асфальт набережной грозно шипел под колесами тяжёлой машины.

«Мустанг» юзом развернуло и занесло на мост Лейтенанта Шмидта. Джип протащило дальше по набережной. В сыром воздухе раздался треск выстрелов, будто ломались сучья старых деревьев от падения с высоты грузного тела. Звонкими брызгами стекла рассыпался плафон фонаря на мосте. Время тягостного беспредела пожирало город.

Синяя надпись белыми буквами на фасаде дома по Невскому проспекту до сих пор предупреждала: «При обстреле эта сторона улицы наиболее опасна».

Под чёрными сводами арки мрачного питерского двора нервно и беспокойно помигивал синий маячок милицейского «воронка». В щупальцах фар передвигались по колодцу двора люди в форме, склонялись над двумя распростёртыми чёрными телами, застывшими в стекле луж на щербатом асфальте. Над людьми нависали, горбатились на жёлтых стенах их гигантские уродливые тени. Будто перелетала от подъезда к подъезду, ослепительно сверкала фотовспышка. Казалось, следом должны были раздаться раскаты грома и разразиться гроза. Но в колодце двора замер затхлый воздух, «застыла» мертвенная тишина, иногда нарушаемая цоканьем каблуков.

– Не наши. Явно. Залётный молодняк, – уверенно заявил милицейский капитан, хрипло, простуженно откашлялся. – Одежда простецкая. Морды тупые, крестьянские.

– Жуткая экспрессия смерти! – восхитился в состоянии ужаса и омерзения фотограф – лохматый парень в драной, джинсовой куртке, склонился для следующего снимка перед неестественно белыми, будто загримированными, ликами трупов. – Невыразимая дикость грани жизни и небытия! Маски Аида.

– Хорош базарить! Словоблуд. Не надо так крупно снимать! Детали делай, но ясные, точные, внятные! Не нужны твои изыски и художества! – возмутился интеллигент в шляпе и старомодном пальто, в тонких хирургических перчатках, судмедэксперт. Он беспристрастно осмотрел заголённые тёмно-бледные тела убитых, оценил огнестрельные раны груди, тяжко вздохнул. К смерти даже за тридцать лет работы в следственном отделе было невозможно привыкнуть.

– Не забывай об общих планах, Марат. Сделай несколько средних, – смягчился к живым, посоветовал эксперт. – Зафиксируй расположение тел. Детали выдели, важные для следствия, а не лично для тебя, художник с большой буквы Ху. Колото-резаную рану горла сними во всех ракурсах. Надо понять, чем резанули. Татуировки кадрируй, каждую отдельно. Прочитаем, где, кем и когда были набиты. Блокнот с выдранными страницами сними. Видишь, продавлины на листах, вероятно, от нажатия шариковой ручкой. Можно выявить текст. Ботинок… предположительно совместного производства, старые наручные часы «Полёт». Это поможет опознать трупы, – и судмедэксперт продолжил занудным тоном для диктофона с микрокассетой, что держал в левой руке:

– Второй труп. Молодой мужчина. Предположительно 25-27 лет. Огнестрельные ранения в количестве трёх. Явные подпалы одежды. Стреляли с минимального расстояния. В обоих случаях сделаны контрольные выстрелы в голову.

– Какая ты зануда, Флип! – недовольно проворчал фотограф Марат, оскалился в отвращении от собственного занятия, пощёлкал затвором фотоаппарата. Попыхал «блицем», отчего мрачные живые люди будто замирали в движении, а трупы напоминали поверженных древних актёров в гипсовых масках с застывшими, искаженными чёрными ртами и глазницами. – Ж-ж-жуть! Такое выстави в багетах, народ замрёт от ужаса. Мрак. Лица, не пойму, запудрены?

– Наркоту сыпанули. Похоже, пацанва на конкурентов нарвалась. Убрали курьеров, – терпеливо пояснил судмедэксперт, принюхался. – Ан нет! Мука. Похоже, простая гастрономическая мука, – поднёс ближе ко рту диктофон. – Лица погибших обильно посыпаны порошкообразным составом, предположительно, мукой…

– Пижоны в Питере завелись. Косят под колумбийцев. Галстук хотели вывесить, уроды, – прохрипел милицейский капитан, низко склонился, тронул труп молодого парня за подбородок. Из горла погибшего послышалось посмертное хрипение. – Не успели. Явно кто-то помешал.

Фотографу стало плохо. Он шарахнулся в сторону, долго, натужно гыкал в подвальное оконце дома, будто пугая домушников и выпивох. Ругаясь на собственную слабость, всё же спросил капитана:

– Галстук?

– Режут горло. Язык вывешивают на грудь, как… как… Что тут не понятного? Отвяжись!

Фотограф вновь безвольно откачнулся к черноте подвального провала.

По Фурштадской от Таврического сада медленно катило такси с зелёным огоньком, перед светофором у Литейного моста остановилось. За баранкой руля придуривался, чтоб отогнать усталость и сон, покачивался в такт «дворникам» мордатый, будто бульдог в щетине, таксист с выпученными от недосыпания и регулярной выпивки глазами.

– Крепче за шофёрку держись, баран! Рекламная служба «Русского радио»! – послышался из окна машины шутовской голос ведущего радио. Водила оскалился в улыбке, тут же скривился, глянув вправо, на пассажирское кресло, будто было там наплёвано.

– А-а-а, блин! Чем дальше в ночь, тем больше козлов! – ругнулся таксист.

Машина резко газанула с разворотом на Литейный мост. В салоне откинуло на спинку кресла пассажира, полуживого, со взглядом выпученных глаз, застывшим в желе запоя. Лоб пассажира был туго перетянут жгутом зелёного платка. Судя по страданиям на мгновение оживших глаз, чтобы голова не лопнула, от боли. Это был давишний фотограф Марат, парень лет тридцати. Он с трудом ожил складками выразительного лица, шутливо выложил пальцами кадр на глаз, щёлкнул языком, будто затвором фотоаппарата. Но не получил в ответ даже презрительной ухмылки таксиста. Вновь загнулся вниз, под приборную доску машины, словно подбирая постоянно развязанные шнурки, громко и натужно икнул.

– Э-э-э! – угрожающе прохрипел таксист. – Только попробуй… Бли-и-ин! Вышвырну!

Таксист презрительно сморщился.

– Совсем разучился молодняк водку жрать!

Щупальца фар скользнули по чёрному колодцу двора, упёрлись в тоннель подъезда. В глубине двора сбликовал мокрая смола асфальта. Чёрный скелетик детского велосипеда сиротливо прижался к углу дома. Приоткрылась дверца машины. В лужу выпали бледные, босые ступни ног пассажира.

– Поплюхайся, блин! – со злорадством прохрипел таксист. – Жду!

В сыром подъезде раздалось неуверенное шлёпанье шагов, будто отбивали живую рыбу на ступенях лестниц. Муторно пахло затхлым бытом старых петербуржских домов, гнилой картошкой, непросохшими валенками, сыростью подвалов.

От холода и тяжёлого похмелья под дверью квартиры номер «36» в нерешительности мялся, сотрясался всем телом от озноба ночной пассажир, Марат. Без особой надежды он дважды грохнул кулаком в драный дерматин двери. И успокоился. Из квартиры не донеслось ни звука.

Марат вздохнул от безысходности, понимая состояние людей, которых он разбудил, но которые, из принципа, не откроют ночью, хотя, похоже, и глянули в мигнувший светом дверной «глазок».

Ночной странник потоптался перед окном лестничной площадки между этажами, забрался на широкий деревянный подоконник, пошевелил скрюченными пальцами грязных озябших ног, согреваясь, передёрнул плечами, зевнул кротко и смиренно. На губах его скривилась страдальческая улыбка одинокого, кинутого на произвол судьбы человека.

Колодец дома проваливался глубоко вниз, напоминал смятый в рулон бумажный макет со слюдяными незрячими глазницами. Ни одного окна не светилось на свернутых в рулон фасадах. Ни одного звука не доносилось из чрева спящего дома. Марат ткнулся лбом в колени, расслабленно задремал.

Исступлённо, как вой сирены, рванул тишину гудок такси. Марат нервно дёрнулся, упал с подоконника, побежал вниз, к спасительной квартире номер «36». Дубасил кулаком в эмалированную бляху номера, как обезумевший, призывая, если не спасти, но временно выручить страдальца фотоплёнки и спиртного. Дождался ответных звуков, загнулся подобострастно у дверной ручки, икнул в замочную скважину:

– Эт-то й-я-а, Из-з-ольда.

Приоткрылась тяжёлая дверь на цепочке. В тёмном проёме проявилась сонная молодая женщина, в белом махровом халате, в тапочках с пушистыми помпонами. Она была чистая, просветлённая, томная, словно усталая от векового сна, замотанная бинтами отмокающая мумия египетской красавицы. Марат вновь икнул, виновато напоминая о себе. Женщина отвела пальцем тонкую прядь волос, сощурилась близоруко, равнодушно взглянула на ночного гостя. Она всё делала медленно, нарочито медленно, как бы давая понять, что оказывает великую услугу одним тем, что поднялась с постели, в два часа ночи.

– Из-зольда, ч-ч-е-е-е-р-рвонец з-займи… пож-ж-жался… на-а-а т-такси… т-там, – с трудом двигая челюстями, выговорил продрогший Марат. Глупо, заискивающе улыбнулся.

И то верно, не глупо ли, заявиться ночью к бывшей супруге и просить денег взаймы, чтобы оплатить такси? Тут не каждый, даже настроенный благожелательно, оценит мрачный юмор пришельца. Марата корежило от холода, головной ломоты, но он стойко держался, бесконечно надеясь на женское милосердие и всепрощение. Напрасно. Бывшие жёны, если не вышли повторно замуж, никогда не прощают. Бывшим в радость унижение бывшего.

– Й-я, – печально откликнулась с пола беременная кошка. Изольда тапкой мягко задвинула, вернула животинку в квартиру.

– В-вот, – кивнул Марат, мол, даже скотина понимает тягостное состояние нуждающегося человека.

Кошка выскользнула из-под белого халата на грязный половик у двери.

Изольда презрительно глянула на грязные босые ноги Марата.

– Почему со мной? – риторически спросила она в пустоту, не надеясь на ответ, прикрыла дверь.

Марат присел на корточки, поднял кошку за передние лапы, легонько потряс, благодаря за участие.

– Я-я, – печально протянул он, потрогал кошку за брюшко. – К-котятки? К-коты – скоты! П-почему я был с ней? Д-да п-потому! Их бин И-з-зольдат-тэн! – вдруг выкрикнул Марат страстно, истерично и зло, встал перед дверью навытяжку, выбросил руку ладонью вперёд, потом гулко стукнул кулаком в грудь. Эхо вторило по всему подъезду. – Их бин И-з-зольдатен, ж-женуля! Да потому с мутерной своей ты, как была, так и осталась грубой, безжалостной солдафонкой и стервой! С ма-ма-машей своей! Осфальтовной! А я для тебя кто? Был. Пе-е-ервым. Во-от! Первый – это первый навсегда! И всё – на хер-р-ц, мин херц?! Да? Всё навсегда кончита?! Эх, ты – женщина Изо Льда!

Марат выговорился в своем сложном монологе и затих.

В полутемном коридоре большой квартиры Изольда привалилась спиной ко входной двери в терпеливом ожидании очередной выходки бывшего сумасбродного мужа, изысканно потёрла виски тонкими пальчиками, картинно закатила глаза, хотя зрителей рядом не было.

Взвинченный, истеричный голос Марата вновь донёсся с лестничной площадки:

– Ребёнок – мой! Дочь. Глаза! Уши! Мой! И квартира! Я сделал! С отцом. Твоим – моим! Вод как! Твоим, как моим! О!

В коридоре квартиры под высоким потолком тускло светилась пыльная лампочка на скрутке проводов. Юноша с круглой тыковкой животика, томный, красивый, утончённый, с длинными жидкими волосиками по телу, двадцатилетний недоросль, выполз бочком из двери кухни, зябко завернулся в простыню. Он жевал и мычал, пытаясь, вероятно, что-то спросить или извиниться за юношеский, неумеренный жор.

Тридцатилетняя Изольда, при виде юного любовника, почувствовала себя глубокой старухой, вяло, устало, с полной безнадёжностью отмахнулась рукой.

На гулкой лестничной площадке Марат самозабвенно философствовал, повторяя окончание каждой фразы и дожидаясь отзвука эха:

– Возня. А! Вся жизнь – возня. И люди в ней – возилы! М-м-м? Муха? Ходить так и не научилась? – поводил он кошку на задних лапах. – П-пора! Пора! Я уже научился! Да-а-а. Научился. Постоянно на задних! Но – нет. Не умею держать равновесие по жизни. Не умею. Но постоянно. На задних. И она постоянно! – кивнул на дверь. – И – все! Мы! П-постоянно! Все! На задних! Перед кем?! Где?! Достоинство? Где гордость?! Где всё? А? О! Беременна?! М-молодец! А я? Нет, не молодец. Никак не могу забеременеть навсегда творчеством, искусством. Постоянные выкидыши! И я сам – выкидыш – ф-ф-фотох-художник. Через Ху. Ху-дож-ник. Творю! Творю-у-у-у! А чего? Кому? Кому это ну? Кому? Мне? Мне-е-е. Бромпортрет в окурках. Мне?! И мне всё это по! Н-насыпьте брому в рану мне! – с театральным пафосом прогорланил Марат и сбежал – повалился вниз по крутой лестнице.

Беременная кошка на половике жалобно вякнула ему во след:

– Й-я-а-а?

Марат задрал голову:

– А что ты, ж-ж-животное? Ж-жди. Потомства. Я же жду? И ты жди. Разродов. Прощай!

В коридоре квартире затаившийся юноша в простыне чавкал с полным ртом.

– Дай ему, Золя. Выпить, – высказался он, наконец. – Больной. Что взять?

Старуха Изольда, в молодом обличье спящей красавицы, выдержанно, спокойно, безо всяких эмоций, словно окончательно проснувшись, сказала:

– Уйди. Ляг. Прошу. Мальчик. Мой.

Юноша прожевал.

– У тебя газом пахнет, – вздохнул он. – И тараканы. Повсюду.

Друг

Под утро горловины питерских дворов взбила пена молочного рассвета. Марат отчаянно колотился в другую дверь, последнюю как надежда. Прогремели ключи в старом замке. Босой, трясущийся от холода Марат осветился тихой радостью.

– Ч-ч-е-е-е-р-рвонец… д-два… з-за б-ботинки, – жалобно простонал он. – Т-такси. Там. В-вниз-з-зу.

Худой, болезненный человек неопределённого возраста, Кирпичиков Прокопий Прокопьевич, типичный персонаж писателя Достоевского, всклоченный со сна, в потёртом драповом пальто, накинутом на голые плечи, отступил в коридор квартиры.

– Проходите, проходите, Марат, вы ж-же озябли! Нельзя же так не беречь себя! – воскликнул он, с бесконечным состраданием истинного интеллигента. Его тоже трясло, но скорее от недомогания и легко растрясаемых нервов. – Т-такси, у п-парадного?

Марат кивнул из последних сил, но потом помотал отрицательно головой. Вымученная улыбка некоторого облегчения перекосила его лицо.

– У ч-чёрного! – уточнил он.

В старинных домах Петербурга по-прежнему были настежь открыты на разные случаи жизни «чёрный» и парадные входы в подъезд. Приход выпившего, грязного, жалкого Марата был как раз тот самый «чёрный» случай.

В безжизненном нагромождении каменных изваяний вечного города нашлась единственная всепрощающая душа. Она поняла и простила свинское состояние мелкого, ничтожного типа, даже не спросив, почему, собственно, молодой ещё человек, не лишённый неких творческих способностей, нажрался, простите, в эту ночь, как скотина, и не соображает, куда приткнуть свою тощую задницу и дрожащую душонку.

– Д-да. У-ч-чёрного, – подтвердил Марат. – М-меня, каж-жется, ув-волили. От… везде.

В пальто, под которым белели солдатские кальсоны с тесемками, Кирпичиков выскользнул из чёрной пещеры подъезда во двор, тут же промочил в луже тапочки.

– Ах, беда, беда! – тихо возмутился он.

Долго препирался у открытой дверцы такси, выкупая у водителя армейские ботинки Марата. Отдавал мятые купюры с трудом, как человек знающий цену даже малым деньгам, в досаде, что не на дело они были потрачены. В окне высоченного третьего этажа высветились седые волосы. Старушка, мама Кирпичикова укоризненно покачала головой.

Хмурился утренний заспанный Петербург. Ничто не радовало глаз, не лето уж будто нынче, а ранняя осень, или поздняя весна. Мохнатым мочалом плыли над домами тучи, цеплялись за трубы, за антенны, переваливались через вершины крыш. Ветер беззвучно подёргивал струны проводов на столбах, выдувал из ржавых водостоков труб унылую мелодию скоротечности жизни.

Тучков мост ленивым котярой потягивался над Малой Невой. Выполз на его спину весёлый розовый вагончик трамвая. Румяной неваляшкой раскачивался в кабине тучный вагоновожатый. Беспечно отхлёбывал из термоса утренний горячий кофе, смачно закусывал бутербродом, даже чавканье полного рта будто было слышно в хлюпанье луж под рельсами. Вагоновожатый радостно улыбался. Улыбался, направо и налево, вперёд и назад, с оглядкой в пустой салон. Весёленький трамвай катился сам по себе. Не всем, однако, было грустно в мрачном городе.

У перил моста перед профессиональной видеокамерой, установленной на штативе, топтались двое: лохматый, низенький и длинный, сутулый в бейсбольной кепке, режиссёр и оператор.

– Успел? Снял? – раздраженно спросил режиссёр.

– Снял, – с неудовольствием ответил оператор.

– Искорки были видны?

– Были, – уныло отмахнулся оператор и проворчал:

– Вторую ночь без сна! Первый трамвай, первый трамвай! Это и есть твоя поэзия Петербурга?! Могли снять второй, третий! Зритель бы ничего не понял. Титр бы дали: ПЕРВЫЙ! На аглицком. И был бы трамвай первым. Мы бы сами назначили его первым.

Оператор негромко и беззлобно ругнулся, продолжил стариковское ворчание, хотя старше режиссёра был лет на десять, при сорока своих годах:

– Закоченеешь тут ихним летом летним. Во, щас попрут, как из улья! И все по кадру будут первыми.

– Кто вчера предложил Биржевой? По нему вообще трамваи не ходят! – возмутился режиссёр.

– Там был самый красивый план! С видом на Биржу, – оправдывался оператор. – А кто не заметил, что рельсы на мосту ржавые и кривые?! Сам ходил, сам смотрел, сам выбирал. В камеру давно заглядывал? Много там видно в чебэшном телике величиной с пятак?! – оператор указал на окуляр видеокамеры.

– Такие мелкие телики смотреть, только глаза портить, – небрежно пошутил режиссёр. – У меня – домашний кинотеатр. Полтора на два. Каждый вечер – сеанс. Для друзей.

– Лишний билетик найдётся? – спросил оператор.

Телевизионщики примирительно посмеялись, подхватили аппаратуру, направились к студийному РАФу, поджидающему у моста.

Розовый вагончик весело протренькал на Петроградскую сторону. Следом за ним, будто прорвало плотину: на Тучков мост вылезали стаи трамваев, расписных, звонких, жизнерадостных.

В утренних сумерках захламлённого коридора, перекошенный со сна и запоя, Марат долго пытался прозвониться по телефону. Аппарат был старым, неуклюжим, чёрным слоником елозил по тумбочке. Палец Марата срывался с диска номеронабирателя, дрожащие руки с трудом удерживали непокорное допотопное устройство. За спиной Марата выстаивал смиренный Кирпичиков. Когда Марат приглушенно ругался очередной неудаче с диском или длинным гудкам в трубке, Кирпичиков сдержанно попросил:

– Тише, пожалуйста. Мама уснула очень поздно.

– Где ж-ж-же ш-ш-шатаются эт-ти тв-ворюги? – возмущённо прошипел Марат. – Пр-росил же с утрева никуда с гостиницы не исчез-зать.

Дозвонился по другому номеру, что близоруко вычитал в драной записной книжке, конспиративным, сдержанным голосом доложил в трубку:

– Трупы сдал, – кивнул хриплому голосу в трубке. – Аванс получил, Да. Уже потратил. На долги. Нет, все долги! Вчера уволился. Невмоготу. Тр-рупы твои снимать – невмоготу. Нет, москали не отвечают. Будут. Уверен, буду вовремя. Не подведут. Как только, так сразу… Когда я подводил тебя, Марягин? Всегда? Не ври!.. Бум! Бум на месте втроём точь-в-точь. Обещаю! – для безропотного друга за спиной пояснил, когда положил телефонную трубку на тумбочку:

– Р-работы всё-равно зав-вались! Б-будем при капусте, Халтурыч. Тока б-боюсь всё напутать – перепутать. Тогда кранты! Не те, так другие порешат и бросят труп в Обводной канал! Так. Не забыть. Тр-рупы и компромат – Маряге. Порнуху – Бебе. Развалюхи – Фикусу. Остальное – себе. Архив творчества.

Оживляж

В полуподвале кафешки – сумрачно и неуютно. Пахло сигаретным дымом и винным перегаром. Валялись под столами комки салфеток, окурки, чей-то грязный туфель сорок пятого размера.

Головной болью занудно трещала люминесцентная лампа под потолком, тускло освещала стойку с хромированным ящиком кофеварки и, для особого шика, с антикварным кассовым аппаратом «National. Kronor», производства 1910 года.

Под навесом ступенек, у входной двери за столиком сидели мрачные Кирпичиков с Маратом. С мокрым платком на голове, с тоской на мятом лице, Марат уныло и тупо разглядывал болезненного товарища, его тонкие дрожащие пальцы. Кирпичиков зябко кутался в допотопное, потрёпанное пальто с ниточками на рукавах, с блаженной улыбочкой юродивого пил кислятину горячего чая. Долго примеривался, неровно раздавил чёрствую булочку пополам. Рассыпал крошки по пластиковой столешнице. Предложил половинку хлебца другу. Марат кисло поморщился, помотал головой, отказываясь. Кирпичиков пожал плечами, с удовольствием съел обе половинки.

К выходу потянуло приторным одурманивающим ароматом молотого кофе. За стойкой, словно на сцене мини-театра, возник бармен, гладко выбритый налысо, в ослепительной рубашке и жилетке. Он расправил оплывшие жирком плечи, покрасовался. Его предовольное лицо во всю голову лоснилось здоровьем и достатком.

– Закусываем?! – басом пошутил он.

– М-мы? – возмутились хором Марат с Кирпичиковым.

– Ладно. Принимаю во внимание ваше трагическое СОСт! Подходи, брат, прими во благо организма, – бармен склонился под стойку.

Марат вздёрнулся, выпрямил спину и застыл, как легавая¹¹ на дичь, вытянул тощую шею из куртки.

Бармен с артистизмом, присущим влюблённым в свою профессию людям, ловко выставил на стойку блюдце, чайную чашечку, звякнул о фарфор ложечкой. Нацепил на край чашечки надрезанный кружок лимона. Замер, ожидая реакции публики. Аплодисментов не последовало. Взмахнув белой салфеткой, бармен исчез за стойкой.

Будто змея под гипнозом тягучей мелодии дудочки факира, Марат выполз из-за стола. Приблизился к барной стойке. В чашечке бликовала коричневая жидкость. Марата раздуло от возмущения.

– Ча-а-ай?!

– Эх, друг ты мой запойный, – прозвучал из кухни голос бармена. – Оба вы няние потеряли.

– Соглашусь. В отсутствии Инев оба Яния затерялись, – самобытно и сложно выразил Марат свое понимание японской философии об Инь-Ян, шумно втянул ноздрями воздух. И расплылся по стойке в улыбке умиротворения. Балансируя, будто канатоходец, он пронёс между столиков чайную ложечку точно к носу Кирпичикова. Глоток коньяка мог достаться товарищу за сочувствие, но всё остальное, простите, болезным, на поправку здоровья. Кирпичиков сморщился осуждающе, отвернулся. Марат, как ребёнок, причмокивая губами, посмаковал из ложечки алкоголь, потом вернулся к стойке, залпом выпил содержимое чашки. Проводил проникающую внутрь живительную влагу ладонью по груди до самого желудка. Бармен с предельным пониманием сопереживал из-за барной стойки.

Марат замер в блаженстве. Дошло по назначению. И согрело. Принюхал выпитое лимоном.

Незначительная, казалось бы, сцена была с блеском отыграна двумя актёрами. Лишь Кирпичиков не включился в игру, остался безучастным зрителем. А зря, ведь это принесло действующим лицам крохотную радость, с которой можно было начинать трудное утро хмурого дня. Марат ожил и порозовел.

Весь смысл в игре и даже не в финале. Финал всегда – конец, хоть радостен, хоть грустен.

– А?! Ну? Как?! – c восторгом воскликнул Марат, подёргал бровями. – Укропыч?! Живём… коль не закопают живьём! – и великодушно поделился добычей, положил лимон на блюдечко Кирпичикову, снова вернулся к стойке в знак благодарности за спасение. Кирпичиков в одиночестве зажевал отрез цитруса, сморщился, покривился, не побрезговал витаминами.

Великодушный бармен тоже остался приятно доволен. А уж как остался Марат! Маленькое милосердие вовремя – лучше большой подачки с опозданием.

– А-а-а! – затянули на два голоса бармен и Марат, мягко вкручивая указательные пальцы в грудь друг друга.

– Вод как! Жизнь! Она и в жилах тепла!– выдал Марат.

Кирпичиков уныло смаковал лимон. Безрадостно было человеку. Похоже, его сегодня съедали свои, нелёгкие мысли, и никак они не вписывались в утреннюю разминку знакомых.

Комитет (постоянной и временной занятости)

Фасад мрачного массивного здания фатальной неизбежностью надвигался, наваливался сверху, заслонял серое огромное небо. С робостью безответственного человека Марат осторожно и нерешительно подступал к постаменту ступеней входа, сгорбленный, беззащитный, с виду невинный. Но вдруг выпрямился, гордо запрокинул голову, показал фасаду казённого здания белый язык. Поборолся, кривляясь, с тяжёлой створкой двери, боком протиснулся внутрь. Здание зажевало его целиком, проглотило. Стеклянная чёрная вывеска сбликовала отражением проскользнувшего трамвая и застыла, холодная, бездушная, будто памятная табличка надгробия.

Марат потащил тяжёлый кофр с фотоаппаратурой наверх. Переступал по ступеням широкой мраморной лестнице тяжко, будто всходил на эшафот. Вгляделся в туман старинной амальгамы зеркала, пригладил жёсткие, растрёпанные вихры, оскалил неровные зубы. Состроил наивную, безвинную рожицу. Нате, мол, кушайте меня всего, виноватого, но покорного.

Унылые коричневые стены казенного здания и непрозрачные, пыльные стёкла огромных окон угнетали. Люди отрабатывали в подобных заведениях всю свою жалкую жизнь и почитали это весьма достойным занятием. Марат, как человек, мнящий себя творческим, презирал пустых чаёвников, но вынужден был таскаться к подобным конторским сидельцам на поклон за мизерной, но постоянной зарплатой. Это мнимое зарплатное постоянство, вероятно, завораживало, усыпляло людей, способных на большее, но не рискующих потерять ту малость, что обеспечивала им надёжное положение нижней прослойки общества.

Раскручивание неудержимой бандитской экономики в стране только начиналось. Подобные, тихие постсоветские заведения судорожно приватизировались директорами, их замами и родственниками, доживали в тишине и малом достатке последние свои годы. Вскоре они сдадутся в аренду на милость победителя, уступят кабинеты молодым, нахрапистым, с евроремонтами и кулерами, с единственными принципами кошелька и воронёного ствола. Получив в рот палец, молодые волки – рейдеры откусят руку дающего по локоть. В лучшем случае, по инвалидности отправят акционеров на покой.

К середине девяностых директоров, их замов или уговорят продать за бесценок акции госзаведений, или постреляют в колодцах питерских дворов. Кому-то удастся сбежать на Запад, попытать счастья, купаясь в заокеанской демократии.

Текущий год Марат откровенно и бессовестно халтурил, повсеместно, в том числе, и за государственный счёт. Числился внештатным фотографом сразу в нескольких конторах. Съёмки криминальных трупов нынешней ночью переполнили его ранимую личность омерзением. Он решительно отказался от сего невыносимого занятия. Но в остальной «халтуре» Марату работалось легко и свободно. Он приобретал и тут же терял заработанные деньги, но, чувствовал, однако, как возвращается к нему былая юношеская работоспособность, уверенность в своём мастерстве. С возрастом Марат сбросил спесь способного юнца, не гнушался любыми заработками, чтоб поддерживать постоянный тренаж, иметь рублёвку-мелочёвку на пропитание, а то и валюту на широкие разгулы в компаниях и глубокие загулы в одиночестве.

Вновь появлялся кураж в работе и в отдыхе. Марат загорался от любой бытовой сценки, от любой мало-мальски примечательной ситуации, и мог угробить на случайный уличный эпизод все тридцать шесть кадров Кодака, дорогущей плёнки, которую год назад он растягивал на две-три «халтуры».

Теперь, даже в самых банальных свадебных фотографиях Марат находил пару-тройку снимков, живых и забавных, весёлых и грустных, драматичных, трагичных, комичных, но совершенных по композиции, по случайным световым решениям, но, главное, обострённых в отражении истинных человеческих чувств.

Недели две тому назад ему категорично отказали в оплате за работу. Среди прочих снимков во Дворце Бракосочетаний, что на Английской набережной, молодожёны обнаружили парочку удивительно выразительных снимков, намеренно отпечатанных фотографом большими по формату. На одном из которых, перед самым решающим моментом, когда зачитывался «торжественный приговор», молодые предавались последним, невольным, «свободным» чувствам и воспоминаниям: мрачный жених хищно косил глаза, заглядывался на хорошенькую свидетельницу, особенно его привлекали её оголенные ножки под колокольчиком миниюбки; просветлённая невеста, вся в белых рюшечках, оборочках и занавесочках, скромно потупила головку, слегка обернулась к милому юноше, стоящему рядом со свидетелем, который в свою очередь страстно пожирал взглядом юную прелестницу – малолетнюю сестрёнку невесты. Таких перекрёстных взглядов насчитывалось столько, сколько человек было на снимке. Даже пожилой отец жениха плотоядно пялился на миловидную мамочку невесты. Единственным, кто проникся ответственностью момента, оставался отец невесты: он печально и задумчиво посматривал на кучерявый затылок своей дочери, на её тонкую шейку под прозрачной фатой, видимо, давно с грустью оценив дикую фальшивость всей ситуации этого конкретного брака. Хорошее дело ведь браком не назовут.

Марат рассмотрел этот драматизм и комизм ситуации ЗАГСа лишь после глянцевания фотографий. Посему увеличил и напечатал примечательные снимки ещё раз, выделил световыми пятнами выразительные глаза, гримасы персонажей сего трагикомического действа.

У молодожёнов случился первый семейный раздор и скандал. Досталось и фотографу… вернее, не досталось заработанных денег. О чём Марат нисколько не сожалел. Упомянутый снимок венчал шикарный свадебный цикл фотографий мастера, неизвестного пока всему миру… и его окрестностям.

Надо признать, в личном архиве фотохудожника, в картонных папках, коробках, в пакетах, в багетах накапливались вполне пристойные материалы и терпеливо дожидались триумфального шествия по выставкам и печатным изданиям. Хотя сам Марат, беспечный холостяк и жуир¹², трудоголик, мот и транжира, по правде сказать, мало заботился о своём творческом Завтра. Сегодня! Только реальное Сегодня было для Марата источником вдохновения для продолжения жизни и нынешнего жалкого существования. Быть может, надеялся он на судьбу или случай, быть может, думал он, когда-нибудь снова, вдруг, как в юности, придёт внезапное признание и успех. Пока творческие устремления и желания самой жизни ещё не остыли. Но к случайному успеху надо быть неслучайно готовым и при первой же возможности вывалить из пропылённых загашников на ошалевшего от восторга зрителя всё своё мастерство и талант.

На одной из множества, внушительных двустворчатых деревянных дверей широченного коридора была закреплена табличка под стеклом. Золочёными буквами на ней значилось «Комитет постоянной и временной занятости».

Через захламленную конторскими столами приёмную в кабинет под табличкой «Исполнительная дирекция», с казённой мебелью, пыльным фикусом и пятнистой лысой головой за громадным конторским столом, Марат вошёл смело, но затхлый запах кошек и вечного архива сразу вернул его к мутной реальности. Внештатный фотограф сник, скромно присел, утонул в пружинных рытвинах драного, дерматинового дивана. Нежно шелестело радио под потолком. Важный Лысый прятался за баррикадами папок и был неприступен, как секретный в своей ненужности архивариус.

Чиновник был занят очередной перекладкой бумаг из одной папки в другую. На глянцевой розовой лысине, натруженной шляпами и носовыми платками, красовались узоры потных волос и старческих коричневых пигментных пятен.

Марат не выдержал длительного маринования незначительной значительностью чиновника, нагло раздвинул допотопную преграду из картонных папок, подсунул на стол чёрный пакет.

Лысый в упор не замечал присутствия «внештатника», мурчал себе под нос арию из легкомысленной, старомодной оперетки «Фиалка Монмартра».

Марат болезненно икнул, спрятал страдальческое выражение за графин с рыжей водой, отчего лик его исказился кривой мордой сатира. После долгих передвижений и вчерашних возлияний пить хотелось нещадно. Он с удовольствием хлебнул бы сейчас любую, даже эту отвратительную мутную жидкость. Марат сипло прокашлялся. Его «лёгкое» дыхание коснулось, наконец, порога чувствительности Лысого. Тот длинно и значительно высморкался.

– Долго шёл, – сурово пошутил чиновник.

– М-м-м, – промычал Марат, пробурчал в своё обычное оправдание: «метро развело, мосты затопило, кошки родились, пра… пра бабушка тово…»

– Каво? Таво? – передразнил чиновник.

Марат вяло передёрнул плечами. Не хотите, мол, не верьте. Он с лёгким презрением, наконец, посмотрел на своего вынужденного, временного шефа, Тимофея Юрьевича (сокращённо ТимЮр), со звучной фамилией Урбанов. Взглянул в его водянистые глаза с неприязнью, но без ненависти.

Ненависть – это сильное чувство. Даже за все свои унижения в этом мрачном заведении Марат такого чувства не испытывал. Тщедушный мужичок шестидесяти с лишним лет, метр шестьдесят со шляпкой, ТимЮр был, по рассказам штатных сотрудников, сам когда-то пухлым розовым юношей с горящим взором. Во студенчестве смело мечтал о воплощении своих грандиозных архитектурных проектов: стадионов для массовых зрелищ и ПКиО¹³ с гипсовыми уродами советского периода, но положил в итоге на всё своё буйное архитектурное вдохновение тяжёлой могильной плитой – типичные хрущёвские пятиэтажки, их панельные, промерзающие насквозь питерские вариации.

Перейдя на руководящую работу, ТимЮр достиг своих предельных карьерных высот. Теперь жалкий чиновник был способен лишь исправно нумеровать, раскладывать по стеллажам и полкам бездонного архива документы о великолепных дореволюционных достижениях петербуржских зодчих. Неприступное, недоступное архивное кладбище приходилось каждый год перед очередной комиссией из Главка перенумеровывать, перепрятывать по подвалам заведения с каждым новым директором и забываться в тихом щенячьем восторге преисполненного долга до новых распоряжений Сверху.

Лет двадцать как в хозяйстве Урбанова было всё учтено и заинвентаризировано. Всё, до единого фронтончика Питера, до единой кариатидки. Но каждый год усердный чиновник ТимЮр, под новыми и новыми прозвищами: Лысан, Утюг, Фикус и тому подобное, от новых и новых мелких служащих терпеливо проводил очередной грандиозный переучет своего архивного хозяйства, с непроходящей энергией советского исполнительного неврастеника.

Марат с отвращением наслаждался позорным видом самодовольства на фальшивой маске озабоченности архивной крысы, однако успел вовремя перегримасничать, угодливо улыбнуться под суровым взглядом мелкого начальства.

Лысый вывалил на стол содержимое чёрного пакета.

– Порнография! – выкрикнул он фальцетом.

– Где?! – Марат привстал, нервно передёрнулся от испуга. Взглянул на россыпь фотографий на протёртом сукне столешницы и вздохнул с облегчением, убедился, что с похмелья ничего не перепутал, всё точно и по адресу доставил: архитектуру – Фикусу ТимЮру, криминал – «следаку» Марягину, порнографию – тайным заказчикам. Марат отвалился к спинке дивана расслабился на колких пружинах.

– Фу-у-у, клин, напугали. Нельзя же так, господин Урбанов, нервировать творцов. Ну, да, лёгкий недодёр случился. Не вытянул по свету. Вы ведь просроченную бумагу дали. Вот серость в ответ и получили. А плёнка? Срок годности вашей архивной плёнки закончился с холостым выстрелом «Авроры» в семнадцатом году! Серебро на фиксы растащили крысы. Да и темно, серо в Питере постоянно, вы же знаете. Даже в белые ночи. Как же с такими единицами фотографировать, когда на улицах нет людей, и никто не мешает? Так что, единиц ваших, ТимЮр, – не хватает! А своих нет, чтоб купить. Не хватает для жизни самому. Единиц. Условных.

– Как ты меня назвал?! – взвился чиновник.

– Как? – мило и невинно улыбнулся Марат.

– Как? Как?! – настаивал Урбанов.

– Как-как… Да никак, – тяжко вздохнул Марат. – Уважительно. Просто сократил, Тимофей Юрьевич.

– Я те сокращу! – пригрозил Урбанов. – Я без сокращений сорок лет работаю на государство! Единиц ему не хватает, так твою фо! Ночи, не хай мать, в городе белые. А у тебя – одна темень?! Плёнки? Бумага? А это что? Обрезано кое-как. Края – завалены! Стены – тоже везде в развале и кривые?! А это? – чиновник выпучил бычий глаз в увеличительное стекло. – Что это? Матерщина? А тут – свастика?! Да ты куда ж, не хай мать, смотрел, фотограф?! У тебя весь мрамор на фасадах размалёван, так твою фо!

– У меня?! – искренне возмутился Марат и вспорхнул руками.

– Все сроки с тобой профо! Макет держим! Типографию держим! Убрался с глаз моих! Два дня даю! Переснять! Два!

Марат смиренно не поднял головы.

– Три, – тихо потребовал он.

– Вон! – прохрипел чиновник.

– П-па-а-апрашу, – надуло и приподняло с дивана Марата. Ему захотелось топнуть ногой, грязно выругаться. Он даже резво и гордо вздёрнул головой, но сдержался. Как говорится, взял себя в руки. Утёр нос и поддёрнул штаны. Пора было уносить ноги. Пока не лишили малой материальной халтуры. Нет, не время ещё для бунта. Не протрубила ещё труба Архангела. Хотя пора было уже выдавливать из себя по капле раба! Но как? Через какое место?

Марат с повинной головой поплёлся на выход.

– Никаких авансов! – просипел чиновник вслед и задохнулся в астматическом кашле.

– Па-а-ашел ты! – тихо проворчал Марат, уже за дверью страшного кабинета. – А пошёл я. Чего они все такие ужасные эти чинарики, не понимаю?

Взятие

Фатой призрачной невесты растянулась над городом прозрачная серая дымка. На небесах стало радостнее, просветлённее, нежели предыдущее недельное месиво грязных туч с выбросами мерзкого, мелкого бисера дождя.

Марат бодро вышагивал по набережной канала Грибоедова, улыбался, радовался. Может, мыслям холостяцким, может, помыслам дурацким? Да только красоты северной столицы в который раз останавливали его, казалось, на том же самом месте, пройденном не единожды, останавливали и заставляли приглядеться по-новому, с новым настроением, с нового ракурса.

Фотограф замирал, отыскивал необычные «куртуазные», как он выражался, контрастные переходы света в тень, чёрных теней – в ослепительный свет. Забывался в экстазе творчества, вынимал аппаратуру. Фотографировал неистово. Для чего загибался с коленей к земле или брусчатке, снимал с нижних точек углы зданий в кирпичной щербине, фронтоны с облупившимися язвами штукатурки. В лабиринтах дворов выискивал на «глухих» стенах сохранившихся домов контуры старой кладки снесённых зданий, словно оттиски славного прошлого, словно призрачные тени строений старого Петербурга, канувших в реку забвения Лету. Можно было подумать, что ищет Марат изъяны времени, признаки разрушения. Но нет, дотошному фотографу важно было отыскать непривычные, невидимые простому глазу фрагменты уходящего в небытие старинного города. Это был его, особый взгляд на незаметно ускользающую каменную жизнь. Художник искал гармонию в ущербности, ветхости, разрухе и забытии.

Множество раз он фотографировал любимые места любимого Ленинграда-Петербурга, независимо от переименований, для глянцевых «открыток» и туристических буклетов. Растиражировал за десять с лишним лет причудливое разноцветие пирамиды куполов Спаса на Крови, сусальных крылатых львов Банкового моста, бликующий крест над распахнутыми объятиями колоннады Казанского собора. Величавый Санкт-Петербург оставался искренне любим Маратом в любых ракурсах, в любых количествах, в любых состояниях суровой северной природы.

Сегодня Петербург вместе с фотографом оставался хмурым и неприветливыми. Реставрировали город, подкрашивали, а он оставался традиционно мрачен и сир этот северный бастион русской культуры.

Над Петропавловской крепостью назойливой мухой рокотал прогулочный вертолёт. Над высоченным шпилем собора уже давным-давно не видно было сверкающего флюгера. Никак не могли современники раскошелиться, жадничали отвалить денег для реставрации и позолоты, чтоб сверкал Ангел, величественный и гордый, парил в вышине над Петровым творением, хранил его своим ангельским сиянием, чтоб никогда не дотянулась его рука к «иерихонской» трубе, что возвестит о конце Света.

С нарядного Спаса сняли на днях строительные леса, отгородили от людей сеткой-рабицей и злобной собакой. Станет ли обновлённый храм храмом? Люди говорили, оставят музеем, чтоб туристы, прохожане и приезжие любовались внутренней отделкой, чтоб шатался под чудесными мозаичными сводами беспечный люд в праздности и бездумии.

Многим ли нужен храм для музейного лицезрения? Иностранцам? Туристам? Школьникам-студентам? Пожилому поколению ленинградцев, воспитанных на атеизме? Последние свой мир уделали, до основанья. И что за тем? Уныние и пустота в их душах. Озлобленность против всего нового и неизбежного.

По заказу комитета по архитектуре Марат множество раз фотографировал этапы восстановления храма, мозаичных панно внутри здания, и решил для себя однозначно, что храм как музей – на день или два, – для человека праздного, люда приезжего, без особой веры в голове и всём своём существе.

Храм как храм – человеку для отдохновения души на всю его земную, телесную жизнь.

В легкомысленной своей прогулке по городу Марат очнулся, когда увидел перед кафе «Пират» сияющую белую красотку «бмв». Привычно и деловито огляделся по сторонам, на ходу вынул из кофра чёрный пакет, сунул, как в щель почтового ящика, в приоткрытое зеркальное окно машины. Сунул, не глядя, как бы ненароком, и пошёл дальше, будто ничего и не произошло. Игра в секретного агента случилась, неприметная стороннему взору. Было выполнено ко сроку ещё одно деликатное поручение неделикатных силовых структур правящей верхушки. Марат учился зарабатывать деньги везде, где мог, и на всём, что подворачивалось под руку. Похоже, это пока удавалось. Халтура наползала одна на другую, и порой, с очередного похмелья, фотограф начинал путаться: кому сдавать трупы, кому – голые задницы, кому – компромат, а кому – свадьбы и застолья. Но роковых проколов пока не случалось.

Перед собором у Конюшенного моста раскинулся табор лотошников с сувенирами. Войлочные, краснозвёздные будёновки, армейские фуражки, плюшевые ушанки были навалены на составленных столах, словно после штурма Зимнего. Подходили в одиночку пугливые гости, дорогие, иноземные. Примеряли полковничий мундир танкиста с подлинными боевыми наградами, шинельку офицерскую голубого сукна на барское плечо прикидывали. Любовались в зеркала, любезно и подобострастно подставленные.

Куклы, шкатулки и прочая псевдорусская матрешонь была расставлена заботливо, аккуратными рядками, сверкала яркими красками, глянцевыми боками. Подходи – покупай. Не жалей валюты на деревянные прорусские забавки. Торговцы называли цены в долларах. Покупали мало, больше приглядывались.

Подкатывали сверкающие аквариумы автобусов. Выбегало долгожданное стадо скупых иностранцев. Фотографировались на фоне великолепного храма, построенного на крови.

Марата догнал сопливый пацанчик в драной джинсовке. «Алиса», «Кино», «ДДТ» было криво начертано на его спине шариковой ручкой. Малолетний курьер подёргал фотографа за кофр, передал пухлый конверт, подождал «на чай». Марат вяло заглянул в конверт, утаил удовольствие в сдержанной улыбке от увиденного.

– Извини, старик, одни сотни. Баксов.

Пацан утёрся грязной бахромой рукава.

– На Стрелке отдашь, – сурово заявил он. – С процентами!

Марат уже отвлекся, нервно выдернул из кофра фотоаппарат с длиннофокусным объективом. На площадь перед Спасом влетел вороной конек-горбунок. В седле, уцепившись в густую гриву мультяшного скакуна, крутилась-вертелась на пони девчонка-блондинка в чёрной коже от шеи до пят. Пунцовые щёки пылали во всё лицо юной всадницы. Вздёргивая головой, она лихо откидывала белые гладкие волосы с глаз. Ах, хороша была наездница! Хороша!

Фотограф самозабвенно фиксировал на плёнку это крохотное событие.

– И-и-и! – неожиданно тонко завопил конёк. Завернулся пируэтом, зло перецокнул копытцами по брусчатке.

– Большие кони тут пробегали? – вскрикнула всадница. – Нет?!

– У-у-у! – завыли от восторга лотошники и туристы, залопотали на всех языках.

Юная всадница, серьёзная и решительная, будто перед очередным штурмом Зимнего дворца, лихо гарцевала, таскала конька за гриву из стороны в сторону, позировала в своё удовольствие с гордым видом комиссара. Туристы плясали вкруг неё вприсядку с цветными «мыльницами», фотографировали, останавливая на мгновение наездницу сполохами блицев в самых невероятных позах и пируэтах. Марат выхватил из кофра ещё один фотоаппарат – автоматический «никон».

– На Зимний! Туда?! – крикнула всадница, перекрывая восторг толпы, пихнула конька под бока каблучками сапог.

– Туда! – замахали лотошники единодушно. – И налево!

– Фр-р-р! – возмутился микроконь, взбрыкнулся, крутанулся волчком, едва не сбросив лихую захребетницу.

На ватных, полусогнутых ногах Марат переместился вплотную к наезднице, с колена прощёлкнул в единый миг остатки плёнки.

– Эй, Царевна-Лягушка! Остановись! – крикнул Марат кожаной всаднице, потянулся к девчоночке с сотней долларов в руке. – Возьми! На корм! Коньку-Горбунку! И давайте, наконец!.. давайте, штурмуйте всех этих тварей!

– Не! У нас там сбор! – ответила суровая юная всадница, растворилась в широкой белозубой улыбке, по-детски открыто улыбнулась, выдернула из руки Марата иноземную купюру, хлестанула скакуна по боку веточкой с листиками. И сорвалась галопом. Понеслась. К Зимнему.

– Господа! – истерически заорал Марат, намеренно кортавя. – Поздгавляю! Наши в гогоде!

И заржал по-идиотски, счастливый, обезумевший от радости полученных кадров забавного происшествия.

Помпадуры и помпадурцы

В таинственном сумраке старинных дворцовых апартаментов проходили съёмки «глянцевой» эротики. Дело для возрождённого града Петрова было новое, невиданное. Воплощались самые дерзкие аристократические изыски молодых и бородатых, новых клипмейкеров. Роскошь былого давила неподдельной дороговизной. Тяжёлый блеск позолоты, сияние венецианского стекла и зеркал нависало над бархатным убранством позднего классицизма мебели и мозаичным мрамором полов.

На мягких царских перинах нежилась полуголая девица в голубом высоком парике «а-ля XVIII век», с ровным кофейным загаром по всему телу, как у заморской куклы с собачьей кличкой Барби, с такими же ровными резиновыми формами, предназначенными для показа журнальной псевдопохоти. Приятно удивляло природное естество обнажённой отечественной натуры, не тронутой ни изнуряющей западной диетой, ни физическими упражнениями, ни силиконовыми вставками. Год или два и девушка развалится, расползётся от попоек и праздного безделья. Но пока ещё молодой организм держал форму. Влажные губы модели, безупречная кожа и педикюр с кровавым маникюром призывно и пошло бликовали в пересвете галогена.

В гулком зале затвор «хассельблада» клацал будто нож гильотины, отрезая всё лишнее. На Марата, ползающего на коленках под кинокамерой, злобно шикали и рычали. Но фотограф вошёл в экстаз творчества и старался доснять широкоформатную плёнку, не обращая внимания на замечания киношников.

Страждущая и томная, девица растекалась глянцевым телом по снежному шёлку. И вся дышала, дышала эротикой. «На-те же, возьмите меня!» – взывала она каждым изгибом своего великолепного тела. В сумраке, за пределами съемочной площадки притаилась бригада подручных режиссера.

– Киса! Аллё, Киса, давай активней! Активней двигайся! Энергичней! Повернись, задом, – обиженно прогундела голубая борода от экрана телемонитора. – Нет. Не то. Фигня какая. Зайчик мой, это тебе не плейбойские слюни. Даже не дебильный чердак «Пентхауса»¹⁴. Выдай нам страсти, по-русски, детка! Эроса! Буйного эроса призови! Нет! Не то! Из тебя, подруга, выходит тягучка, противная и мерзкая! Всем стоп! Стоп, я сказал, камера! Боря? Боря! Я сказал: стоп! Борястопясказал!

Съёмочная группа продолжала шушукаться, пересмеиваться за спиной режиссёра.

– Стоп! Тишина, – я сказал! Кто здесь главный?! – бородатый потный пузан выпрямился, обращаясь ко всей группе. – Оператор? Фотограф? Я – главный! Забыли?! Фотограф, куда ты, подлец, полез с грязными ногами?!

Марат, услышав команду «стоп!», тигром вполз в кадр, навалился коленом на белоснежную перину, навис над розово-коричневой моделью, продолжая искать самый выразительный ракурс.

Девицу выгнуло. Она простонала умоляя:

– А-а-ах! Наконец-то, мущ-щ-щинка ко мне добрался!

Марат клацнул в последний раз затвором фотоаппарата, преспокойно и бесстрастно уселся на край кровати, принялся деловито перематывать плёнку на приёмную бобину. Девица сползла с подушек, обиженная пренебрежением фотографа, невниманием, поправляя высокий перекошенный парик, будто причудливую папаху новоявленной мадам Помпадуры, свесила ножки по другую сторону кровати, завесила спину белым атласом. Ей поднесли покурить. Погасили киношное освещение. Полная, рыхлая женщина, ассистент режиссёра, молча, забрала у Марата дорогостоящий фотоаппарат, оставила ему лишь отснятые катушки с плёнкой.

– Бебе, когда снимки сдавать? – беззаботно спросил Марат у нахмуренного бородатого пузана.

– Вчера, – ответил тот, драматично заломил руки и уплыл в темноту царских покоев. Марат зябко передёрнул плечами, подумаешь, мол, какие ранимые.

В это же время лохматый, низенький кинорежиссёр и длинный, лысыватый оператор отработали материал для клипа за видеокамерой «бетакам», дублирующей общую киносъёмку. Деловито сворачивали, упаковывали оборудование, рассовывали по кофрам камеру, штатив, монитор. Вечерним поездом они отбывали в первопрестольную и белокаменную.

– Артурик, Серый, – обратился к ним доверительным шёпотом озабоченный Марат, – халтурка есть. Завтра надо быть на точке сразу после мостов, в четыре тридцать утра.

– Завтра? – удивился режиссер Артур.

– У нас билеты на вечер, – пояснил Серый, оператор.

– Завтра. Надо быть, как прыщ на свадьбе. Снимаем лёжку, отдаёте кассету и сваливаете нахт хауз!

– В полпятого?! Утра?! – возмутился Серый, оператор. – Опять – ноль пять, как первый трамвай! – сложно выразился он. Шутку оценил только режиссёр, после двух дней съемок и попыток поймать в кадр первый трамвай на мосту.

– Стрёмно, – тяжко вздохнул, прохрипел лохматый Артур, режиссёр. – Что за парижские тайны? А, ну, как засекут?

Ребята были приезжими телевизионщиками, питерскую специфику сложной и опасной халтуры не допонимали. Но кто ж откажется сдёрнуть деньжат на дополнительной работе, да ещё со старыми, испытанными коллегами и друзьями.

Марат передёрнул плечами, мол, как знаете, я и один отработаю.

– Будем, – выдохнули оба москвича решительно.

– Минут за пятнадцать до! – приказал Марат.

– Даже до?! – проворчал Артурик.

– До, – категорично отрезал Марат. – Иначе, соль – в зад. Сваливаете без бабла.

Знакомства

День незаметно перетекал в серый вечер. Томительными вечерами хочется чего-то томительного, неизведанного, щемящего. Общения, новых знакомств и знакомых, неожиданных встреч.

В такие случайные и недолгие моменты отдыха Марат бесцельно бродил по городу, оправдывал бродяжничество поисками неповторимой, желательно, обнажённой, натуры. На самом деле холостяк болтался в тот вечер без дела. Плёнки в фотоаппарате не осталось. За Барби-Нонной, гладкой моделью ухаживать не хотелось. Накладно и неприятно. Как пить дорогой коньяк из красивой пепельницы, отмытой недавно от окурков. С окончанием съёмок Марат позорно бежал. Хотя модель намекала на возможность более близкого общения. Но девушка была пресной, тягучей, примитивной и убогой до двух слов. Напиваться до бесчувствия, чтобы мять в постели холодный пластилин доступного женского тела и очнуться под утро в головной ломоте, у Марата не было никакого желания.

Нынче деньги у фотографа завелись в иноземных долларах, хрустели по всем карманам. Сегодня у мелкого творца было сложное томительное настроение ожидания чего-то грандиозного. Хотелось чего-то необыкновенного, искреннего, трепетного, пусть мимолётного, но не пошлого, занудного, до отупения постного. Острого хотелось. В чувствах, в ответных словах и поступках.

Марат шагал, подпрыгивая на ходу от переизбытка энергии. Встречные девушки отводили взгляды, торопились по своим, незначительным делам. Да и какие у них могли быть значительные дела? Обращал-то внимание Марат на девиц лет эдак до… двадцати четырех. Потому как сам он нынче выглядел очень даже прилично. Выбрит, причёсан, выглажен. Хотя бриться каждый день не приходилось. Даже после трех дней запоя на подбородке пробивалась лишь редкая монгольская поросль. Стильная причёска регулярно облагораживалась визажистом съёмочной группы. Сегодня Марат был в новой кожаной куртке, чистых джинсах. С фирменным кожаным кофром через плечо. Так что, должны были клюнуть прелестницы на профессионала фотографа, должны. Были. Но не клевали.

В салоне-магазине «Новый стиль», перед зеркалом Марат примерился к широкополой чёрной шляпе. Тратиться на обновку не стал, воздержался от явного пижонства. При росте близ метра семидесяти, он презрительно окрестил свое шляпное отражение «гриб с ушами» и решительно отверг головной убор. Смешным нельзя было выглядеть. Даже при малом росте. Ах, этот наполеоновский комплекс, когда постоянно хочется подпрыгивать, доказывать свое превосходство долговязым, долгопёрым и материться по вечерам в пьяном отчаянии недомерка. Спорить и убеждать на другой день, что дело не в кроне, а в корне.

Из переулка медленно выбрел навстречу харизматичный блондинчик с рябой физиономией. Марат приостановился для наблюдения за брутальным объектом. Сутулый доходяга был ростом эдак за метр девяносто, с шикарной копной волос. Плевать ему было сверху, что фотографией морды вышел совсем криво и косо. Шёл уверенный в себе кривой уличный фонарь, липким взглядом встречных девиц цеплял.

И ведь цеплялись же, пацанки позорные! Липли взглядами и желаниями. Таким манером набрёл Блондинчик на чудо в перьях, на провинциалочку, чулочек в сеточку, остановился. Ишь как девица ему глазёнками сочно ответила. Замер Блондинчик, как бы ненароком, на витрину загляделся. На свое отражение, но с видом, что, мол, там за магазинчик такой хлебобулочный, где покупать ничего не надо? Задержалась перед витринкой намеренно и провинциалка-девочка, вдруг склеят за задницу? Конечно, смелый Блондинчик пошёл на «клей».

– Вод как! Легко и просто! – проворчал злобно Марат. – Мистер Клей! ПВА! Питерский Вариант Ангажемента! Ах же, франт какой везучий! Такую знатную бабочку с ходу склеил! Для коллекции!

И тут же эти двое ласковое «ля-ля» развели. Раз-два: чудесная погода, три-четыре: белые ночи – нет мочи! Пять-шесть: нам вместе в одну сторону. Вот тебе и метр девяносто. Рост! Вот что главное для мужчины! Гвоздь успеха – это рост. Личности. А тут… гуляй себе, малой, продолжай, как говорится одиночное плавание. И не делай себе в отражение кислую лимонную морду. Держись за единственный фактор личности – характер. Конечно, истинный философ обязан уметь наслаждаться одиночеством, регулярно. Но сегодня Марату хотелось общения. До жути.

Но, похоже, провинциалку, «деточку-чулочки-в-сеточку» ждёт сегодня полный облом. Блондинчик-то приезжий, по всему видать. Дремучая провинция. ЧИП из очень дальних областей нашей необъятной! В мятых брючках и картонных ботинках! Человек Из Провинции! Сам был таким когда-то! Марат знает, сам приезжий!

Чип такой, микросистемный, на три команды: «найди! найди! найди!» сидит в башке любого провинциала. Стоп! Время на выход, то есть, – на выезд, на вылет! Конец временной, студенческой прописки! Вот и снуёт он, суматошный, по городу, ищет себе дурочку доверчивую, чтоб зацепиться за Большую Землю. Так что, давайте, ребята, идите в кино, лижите липкое мороженое и выясняйте друг про друга, что и так с первого взгляда ясно. Чао, мистер Чип энд Клей! Адью, деточка-в-клеточку!

Недобрый от собственных саркастических мыслей, Марат прошёлся по аллейке, но замер перед книжной витриной. У собственного кривого отражения ещё и уши в разные стороны развесились! Нет, в самом-то деле, не всегда же так неудачно, как сегодня день складывается. Зачем отказался? Ушёл бы со съёмок с гладко-гадкой Барбинонной, не мучился бы теперь в сухую. Тем более, что уходить с дамой было некому. В съемочной группе, кроме него, не осталось человека обычной ориентации. Все – необычной. Вот разве ещё приезжие ребята с московского Останкино. Но те – чужие, командированные, они не в счёт. Ушёл бы, придурок, с помпадурой, после литра водочки повалял бы на собственном матрасе всем, собственно, известную голой женщину, намертво пропахшую шанелью. Потрудился бы слегка и вздремнул тяжко, да так, чтоб утром вовремя сбежать, чтоб не обнаружить себя в постели. И было бы всё нормально. Как обычно. Так нет. Четыре часа одиночества в Питере! Это пытка!

Скучный, притухший Марат постоял у магазина с зелёными ажурными решётками на витринных стёклах и вывеской «Новый букинист».

Как там у словарника Даля? «Букинист – торгаш старыми книгами. Хламовщик». Класс! Магазин надо было назвать «Новый хламовщик». А вот и отдел в нём оказался художественный. С красками. О! То, что нужно. Для реставрации города.

Мелодично звякнул колокольчик над дверью. Звякнул ещё раз, и ещё. Настырный клиент развлекался, привлекал внимание сотрудниц. В магазин, наконец, вошёл бодрый, подтянутый, преображённый оптимистичным настроением бродячий фотограф.

– Хаэ! – поприветствовал он персонал магазина с высокого постамента ступеней.

Сегодня фотограф был при деньгах, потому должен был оставаться в ударе. Должен. Везёт, кто везёт и только ударным. Осмотрелся сам. Показал себя. Все девчонки за прилавками, как на подбор: молоденькие, в кружевных лифчиках под тонкими прозрачными блузками, в синих, обтягивающих мини. Лайкровые коленки мерцали заголённые по невозможные бёдра. Всё в меру и то, что нужно. Теперь надо играть и выигрывать. На чужом поле. Новые букинисты плохих девчонок держать не будут.

Продавщицы вполне учтиво встретили ненужного посетителя, поднялись со стульев. Розовая толстуха разложила пышную грудь на кассовом аппарате, – ей больше других надо было. Она одна не вписывалась крупными габаритами в общую стройность девичьего коллектива.

Марат поводил взглядом по стеллажам с книгами, по витринам с канцелярщиной, с тюбиками красок. Первой отметил прелести продавщицы Вики. Имя «Виктория» на высокой груди пластиковой карточкой бейджа позвало к штурму явно приступной крепости.

Вздёрнутый курносый носик в пунцовых щёчках, блеск чёрных серпов каре, упругий объём груди, прелестная тонкая талия для такой пышечки, ножки с круглыми коленками, с приятными округлостями бёдер. Года двадцать три девушке, не больше. Всё прилично, всё подогнано, под сияющий прилавок магазина «новых». Букинистов.

Опытный волокита тут же развернул томительную, вялую разминку перед настоящей игрой, игрой на выдержку, на поле соперника, вернее, соперницы. Пока ещё соперницы. Марат близоруко склонился к прилавку, нахально полюбовался сквозь стекло стройными ножками девушки. Ах, этот изумительный переход бедра из-под короткой юбочки в круглую чашечку коленки! Для Марата ножки являлись самым эротичным и обожаемым местом в одетой женщине.

Вика нервно подвигала коленками, поскрипела лайкрой. Марат заурчал в удовольствии от этого чудесного и призывного звука.

Господа-товарищи, вы-то когда-нибудь слышали в тишине скрип женских чулок, коленка о коленку? Нет? Так прислушайтесь, а если будет возможность ещё приобнимите под колени желанную женщину, – ощущения испытаете невероятные. При условии, конечно, что ножки и чулочки будут на уровне. На высоком уровне. В данном случае, всё было на уровне. На очень приличном.

Марат проскользнул следом за девушкой вдоль витрины. Вика отошла к окну, злясь на беспардонного, назойливого клиента. Марат томительно развлекался. Разминка прошла успешно. Теперь нужно было дожимать.

Минута – другая и Вика окончательно перегрелась от продолжительной наглости клиента, когда тот ещё и за прилавок перегнулся, шумно набрала воздух для ответной дерзости.

– Белую, – потребовал Марат. Он точно рассчитал момент, когда девушка разозлится.

– Акварель, гуашь, темперу, масло. Всё. Покажите.

– Что? – не поняла изумлённая Вика, спуская пары.

– Покажите всё, – нагло настаивал Марат.

– Что всё? – растерялась Вика.

– Всё своё. И всё с прилавка. Белила.

– Белила? Ах, пожалуйста.

Марат выбирал краски долго, мучая тюбики, разложенные на прилавке, уродуя их металлизированные тельца, выдавливая на обёрточную бумагу белых червяков. Под масляным расползлось жирное противное пятно. Марат брезгливо поморщился. На Вику глаз не поднимал, прекрасно понимая её разбереженное состояние, едва сдерживаемое бешенство. А сам всё заглядывал за витрину, любовался претенденткой в любовницы по самые туфельки.

Вика тихо и сдержанно бесновалась, ругалась шёпотом, отошла к кассирше, ища сочувствия.

– Тело сводит на таких, – проворчала она и громче для беспардонного клиента добавила:

– Платить-то есть чем?

– Платить или есть? – патетически воскликнул Марат.

– Платить придется за всё, – процедила Вика злобно и враждебно. Сквозь зубки. И облизнула сизый «металлик» губ, от волнения. Проняло. Пусть даже раздражение, пусть злость боевая, но проняло девушку, не оставило равнодушной.

– За всё?! – возмутился Марат, чем напряг всех за прилавками и охранника в униформе – ах, пижон, так у него и денег-то при себе нет.

– Оформляйте, – достойно выдержав паузу, заявил Марат.

Вика выдохнула облегчённо, долго и трудно заполняла бланк чека. Ещё раз, но уже покорно вздохнула, что ж, клиенты бывают разными, даже такими веселыми идиотами. Терпеть-то надо всех. Она стрельнула искоса глазками на Марата. Хотя… этот-то ничего попался. Большие карие глаза, длинные ресницы как у девчонки, но вот уши растопырил мальчишечка, как слоник. Да-а-а, уши великоваты, за прической прятать надо, а не выставлять напоказ. И ростом клиент не вышел. Но, в принципе, – ничего… ничего. Парнишка, похоже, не глупый и наглый. Наглыми без причины не бывают. У наглых или деньги по карманам водятся, или дома всё в полном порядке, оторваться на свободе хочется!

Вика пригасила накладными ресницами озорство взгляда. Заинтересованно хмыкнула. Пробило девушку на более близкое знакомство.

Главное, какой прикольный парень! С такими весело, – должно быть думалось девушке.

Что клиент при деньгах она, конечно, угадала. При деньгах любой приличный мужчина светится рентгеном решительности, допустимой наглости, куража и страсти. О неприличных вспоминать не хочется.

– Дополнительной красочки, постели у вас не найдется? Для приюта одинокого странника? – тихо и доверительно спросил Марат, намеренно имея в виду не красочную «пастель», а «постель» через «о». Фотограф навалился локтями на хрупкое стекло прилавка, испытывал нервы, свои и Виктории. Заглянул в её синие глаза.

– О-о-о! Захлебнуться!.. какие глубокие, – мечтательно вздохнул он. – Одна беда: плохо умею плавать. Учусь! Знаете ли, упорно учусь.

Девушка затаила дыхание. Ей, наконец, игра понравилась. Она почувствовала в разминке прелесть. Но кукольное личико осталось в бесстрастной гримаске служебной сдержанности.

– Белой? – уточнила Вика. Шепотом, от неясного волнения в груди. – Постели.

– Очень белой, – прошептал Марат, нахально и проникновенно. – Хрустящей, ослепительной.

– Пастель… через «а», – только в наборе, – опомнившись официально заявила Вика.

– Через «а»? – расстроился Марат. – «А» с постельными принадлежностями?

– Дорого станет, – сопротивлялась Вика, готовая, впрочем, сдаться. Готовая. По всему видно: по пунцовым щёчкам в пятнах волнения, по бисеру пота на лбу, проступившему сквозь тональную крем-пудру. По трепетной, очаровательной родинке на груди. И по глазам, ускользающим в лукавом любопытстве: что же нахал ещё выкинет?

– Оформляем, – смело подытожил Марат.

Вика в растерянности записала… номер телефона отдела на бланке чека, опомнилась, зачеркнула, но выждала: сообразит ли клиент? – cкомкала бумажку в кулачок. Марат сообразил: аккуратно выковырнул из-под пальчиков девушки шарик бланка.

– Мерси, мадам.

– Мадемуазель! – тихо возмутилась Вика.

– Пардон, исправлю-с.

С глупой улыбкой на лице Марат пролез вихрастой головой в окошко кассы.

Таким же добрым идиотизмом встретила его радушная толстуха. Она нажала клавишу кассового аппарата. Поддон с деньгами сильно толкнул её в желе грудей.

– Ой! – колыхнулась она студенистым телом.

– Осторожней, пусик, – ласково оскалился Марат, – побереги себя для большой любви. Поверь нахалу, она обязательно случится.

С пакетом тюбиков и коробкой пастели воодушевлённый Марат решился на прессинг по всему чужому полю, даже в секторе для зрителей попытался набрать дополнительные очки. В свою пользу, разумеется. На будущее. Он отвернулся, надменный, от распалённой Вики, изумлённой внезапными переменами возможного ухажёра, побрёл к соседнему отделу на неясное бормотание. Заметил сидящую у подножия полок с книгами.

Нда, эта девчоночка попроще будет, скромнее, непритязательнее, но ничего, тоже можно расшевелить, разворошить на пылкие чувства скромнягу. Худенькая с виду. Лопатки под белым шёлком топорщились, как прорастающие крылышки. Спинка клавишами позвонков выгнулась. Да ещё грубоватый лифчик под кофточкой оказался. Не тонкий кружевной бюстгальтер, как у прочих сотрудниц букиниста, а дешёвенький, детского размера! Понятно, – или маменькина доча или приезжая, скромница-студентка на подработках.

Марат расстроился незначительности объекта, но не отказался от дополнительного раунда, наклонился к витрине, присмотрелся сквозь стекло. Удивился и возмутился. Юбка у девушки скрывала коленки аж до щиколоток. Это уж совсем допотопное воспитание! В руках девушка держала развёрнутую книжку с красными картинками обнажённых человеческих мышц. Понятно, но неприятно, медичка-сестричка. Отвешиваем чувства пипетками.

– Оу! Веди, вини! Вини-вини. Пух! Привет, Пятачок! – выдал Марат на едином остроумном дыхании.

– Что вам угодно? – строго спросила из-под круглых очков продавщица «Галина», судя по надписи на бейдже.

– Сурово, – возмутился Марат. – Как думаешь, Пятачок, твоя серьёзная книжка соответствует моему глубокому интеллекту?

– Что ты, Винни?! – тоненьким, мультяшным голоском шутливо парировала Галя. – Тебе подойдёт другая удивительная книжка.

Выложила на прилавок детскую раскраску.

– Как ты угадала, детка, во мне реставратора?! – негромко проворчал он, с достоинством ветерана-аутсайдера, которому, видимо, придётся теперь отсиживаться на скамейке запасных до окончания товарищеского матча, развернул обложку с разноцветными воздушными шариками, спрятался за ней, прогундел, зажимая нос:

– Без-воз-мез-дно?

– Угу, – игриво кивнула Галя. – Подарок.

– Слушай, Пятачок, предложение с ходу: давай раскрашивать жизнь вместе? – почувствовав серьёзного соперника, смело и безрассудно предложил Марат и выложил на витрину набор пастели.

– Винни, красавчик, ты уже нарисовался в соседнем отделе, – снисходительно улыбнулась Галя.

– Тук-тук! – постучал себя по лбу Марат. – Ах, этот пустой горшочек.

И серьезно заявил страстным шёпотом, только для слуха Галины, предложив боевую ничью:

– Один – один. Нда. Я сейчас уйду. Но вы, сударыня… Вы умрёте от тоски и скуки через… тридцать пять секунд. Бай! Начинайте отсчёт. Уван, ту-у-у… Три – четыре – пять! Но вернусь. Обещаю, – вернусь.

Повернулся и вышел из магазина. Оставил коробку пастели на прилавке. Не забыл. Нет. Будто случайно оставил. Подарил.

Прощально звякнул колокольчик над дверью. Марат тенью проскользнул вдоль витрин магазина.

– Ах, девочки! – тяжко вздохнула толстуха в аквариуме кассы, с огромным сожалением оттянула парашют юбки на развале пышных бёдер. – Мне бы ваши осиные талии!

Девушки в других отделах весело пошушукались между собой и замерли на телефонный звонок. Вика сняла трубку и томно протянула:

– А-а-алле, магазин «Новый букинист», – прикрыла микрофон трубки ладошкой, выдохнула с искренней радостью. – Он! Сволочь.

Сквозь стекло крайней оконной витрины Галине был виден Марат в телефонной будке напротив магазина, он и помахал ей рукой, хотя разговаривал с Викой, что стояла к нему спиной.

Ах, каков же ненасытный, неуёмный нахал?! Учить и осаживать таких некому.

– Да-а-а, – озорно отвечала между тем Вика. – Да. Да. Да. – И каждое новое «да» звучало с нарастающей степенью согласия, уже безо всякого сомнения.

– Винни – какой замечательный придурок! – с грустью вздохнула Галя и спрятала оплаченную коробочку пастели под прилавок.

Мыльницы

По Невскому проспекту, навстречу вялому, медленному, гуляющему люду бодро шагал воодушевлённый Марат. Он был весел, уверен в силе своего обаяния. Теперь у него, неотразимого мужчины, решительно не оставалось никаких преград. Он был переполнен восторгом от непредвиденной лёгкой победы над девушкой по имени Виктория – «абсолютно на всё согласной». На всё и на завтра.

У Казанского собора его придержали за рукав две смазливые девицы в коротких шортиках.

– Сфотай нас, паря. На церкву.

– Шо? Сфотать парю на церкву? – пошутил Марат, хотя не сразу понял смысл просьбы.

О! Ещё две кандидатши на съём нарисовались. Ничего. Юны, розовощёки, в прыщиках «недосыпания». Но с фигурками, и с длинными ножками. Простокваши в дешёвой одёжке и отвязных манерах провинциалок. На экскурсию привезли, институток. С дальнего севера. Церква! Надо же такое залепить!

– Возьми так, шоб с ногами, – потребовали девчонки.

Марат повертел в руках чёрную «мыльницу» примитивного фотоаппарата, туго соображая, где и как должна отодвигаться шторка с объектива.

– А где здесь открывается… шоб сфотать? – спросил он.

Девчонки презрительно фыркнули, отобрали фотоаппарат и ушли, виляя тощими задницами.

Марат беспомощно потянулся им во след с кофром профессиональной аппаратуры в протянутой руке.

– Э-э-э… – заело у него. – Дев-вушки! Давайте я на свой сфотаю!

– Да па-а-ашёл ты, фофан-неумеха! – ответили озорные девчонки через плечо, задорно расхохотались собственной остроте и пошкандыбали с вывертом чудесных ножек по Невскому проспекту. С боков к ним пристроились двое юношей в светлых, летних плащах. Слетелись стервятники на лёгкую добычу.

«Умытый», сникший Марат побрёл дальше, но уже совершенно с другим настроением, обломанным как рога старого ветвистого оленя. Настоящая, стоящая победа даётся тяжело и хороша только после крупного поражения. Или наоборот. Это уж как получится.

Залётные

К позднему вечеру музейный, выставочный, промышленный Петербурги утихомирились. Небо очистилось до пронзительной синевы. Толпы приезжего молодняка бродили по центральным улицам, набережным и площадям, как в праздники.

За такими «белыми» ночами и приезжали в Питер выпускники школ из ближних и дальних областей России. Дети ехали за незабываемыми мгновениями быстролетной юности, за вымученными поцелуями одноклассниц. Поцелуй с девчонкой, даже давным-давно знакомой, на берегах романтичной Невы перед разведёнными мостами приобретал иное качество новизны и неповторимости, откладывался в памяти на всю дальнейшую жизнь, быть может, весьма скудную на эмоции и воспоминания. Этот затаённый уголочек памяти не разрушался с годами до самой старости, оставался, как тёплые воспоминания о юношеской пылкой влюблённости, о детской чувственности и обострённости перед неизведанной тайной первого слияния полов. Такие жгучие поцелуи, прогулки для двух юных душ и тел в поэтических «белых» ночах это ведь нечто большее, чем нервные объятья грязных, вонючих подъездов родных провинциальных городков и посёлков. Романтика юности надолго подпитывалась аурой древней культуры Города.

Успокаивающе журчали воды Фонтанки о гранитные берега. Шелестела листва за чёрной оградой Летнего сада. Призрачные видения белых античных богов и богинь склонились над аллеями. Крылья Дворцового моста, двумя чёрными ладонями воздетые к небу, замерли в ночной молитве. Вползали в Неву гигантские баржи, сухогрузы, буксиры. Медленно и беззвучно, чтобы не нарушать покой вечного города. Великой северной столицы… с невыразительной областной судьбой.

На выгнутую спину каменного мостика Лебяжьей канавки стремительно взлетел серебристый «мустанг» с чёрными, бумажными, транзитными номерами на лобовом стекле. Следом выпрыгнул чёрная, лоснящаяся туша джипа. С диким рёвом обе машины пронеслись по набережной. Вновь остался слышен лишь сонный плеск волн в Неве и неторопливый шёпот листвы деревьев.

Реставратор – один

Ранним-ранним утром, когда в переулках и улицах близ Сенной площади ещё и дворников с голодными бомжами не встретишь, у водосточной трубы на углу Гражданской и Гривцова на коленках ползал не вполне трезвый Марат, на мраморной доске замазывал пальцем белой краской фломастерные ругательства приезжих. Фотограф в одиночестве реставрировал любимый город. Мрамор приобретал первозданный вид. Проступила надпись «Вышина воды 7 ноября 1824 года», оттёртая от грязи и пыли.

Марат привстал, примерился. Выходило, что Нева заливала кварталы Санкт-Петербурга по грудь, это при том, что сегодня вода стояла ниже мостовых метра на два. Сколько живёшь в этом чудесном городе, столько приятно удивляешься и восхищаешься Северной Венецией.

Он приехал в Ленинград на учёбу. Временно. Остался после женитьбы надолго.

В беспечной юности Марат не обращал внимания на столь поэтическое сравнение Питера с Венецией. При всём трагизме наводнения 1824 года люди плавали по улицам на лодках мимо окон домов, выплывали на площади… Красиво и ужасно, как представишь себе это великолепное безумство природы.

Реставратор отвлёкся на испачканную белой краской тыльную сторону ладони, долго рассматривал её, как чужую. Выдавил на ладонь темперу из тюбика. Размазал по руке до локтя. Задумчиво присматривался, причудливо выгибая кисть, любовался пластикой пятипалого биомеханизма, восхищался совершенством, которое выявило белое, будто бы скульптурное, перевоплощение. Невольно увидел циферблат наручных часов, где стрелки подбирались к пяти, ругнулся, ринулся к стоянке такси, не забыв, однако, прихватить кофр с аппаратурой.

В подземный переход метро «Сенная площадь» задумчивый Марат спускался медленно, вдохновлённый некой новой творческой идеей, продолжая вертеть перед лицом выбеленной рукой.

Соглядатаи

Телевизионщики из Москвы, режиссёр Артур и оператор по кличке Серый терпеливо ожидали условленной встречи под аркой дома близ Невского проспекта. Дружелюбно переругивались между собой, зевали от недосыпа, раздирая рты, хрустели челюстями, передёргивали плечами в утренней прохладе.

Без извинений за опоздание, Марат по деловому кивнул коллегам, когда свернул под арку, словно бы отлучался на минутку, а не заставил друзей ждать недоспатый час. Телевизионщики подхватили штатив и видеокамеру в синем брезентовом кофре, зашагали следом за провожатым.

Втроём они пристроились у чердачного окна с видом на проспект. Под сводами крыши старинного дома было пыльно, но тепло, лишь во все щели сквозило утренней промозглостью. Оператор установил видеокамеру на штатив. Марат нацепил на фотоаппарат длиннофокусный объектив и прошипел удовлетворенно:

– Никого. Успели.

– А если не придёт? – прошептал разлохмаченный Артур. – Будем ждать до упора?

– Ждём. Маряга сказал: придёт. Сегодня лёжка, – уверенно заявил Марат. – Ждём до десяти. Оплата по факту присутствия на рабочем месте.

Оператор согнулся перед окуляром, наводил объектив на крышу противоположного через проспект дома. Через сильную оптику своего фотоаппарата Марат взглянул на чердачные скворечники и тихо взвыл от восторга:

– Есть! Пришёл!

– Где?! – всхрипнули оба телевизионщика. Артурик вытянул шею, пытаясь невооруженным глазом рассмотреть хоть что-нибудь, но его осадил за плечо вниз Марат, навёл объектив, щёлкнул затвором и жарко прошептал:

– Есть, голубец, попался! Даже маску не успел напялить! Снимаешь? Серый, ты включился?

– Да-да! Включился! Сразу, – нервно ответил оператор. – Работаю.

Марат вновь припал к окуляру фотокамеры, уложил объектив на раму оконца для устойчивости. Судорожно пощёлкал механизмом аппарата на спуске.

В поле зрения видоискателя, будто в голубом тумане, задрожал неясный лик человека, что маячил в чердачном оконце наблюдаемого дома. Бледное лицо его затянулось чёрным. Марат ещё раз нервно нажал на спуск затвора и ругнулся.

– Т-твою фотку в трэш! Маску напялил, козёл! Ничего, успели портретерий заделать семь на восемь, восемь на семь.

– Точно, – сдержанно отозвался оператор.– Рожу засветил. Неужели настоящий киллер?

– Игрушечный, – презрительно фыркнул Марат.

– Где-где? – нетерпеливо воскликнул Артур, потянулся к окуляру видеокамеры. – Дайте хоть глянуть в маленький телик.

– В своей личной синеме посмотришь, – отозвался оператор о «домашнем кинотеатре» Артура. Это была шутка на двоих. Марат соли не понял, озабоченно нахмурился.

Около девяти утра наблюдатели на посту расслабились, позволяли отвлечённые шуточные перепалки. Суровый, сосредоточенный Марат вдруг встрепенулся, припал к окуляру фотоаппарата.

– Зашевелился, подлюга. Включайся, Серый!

– Камера – есть, – бодро ответил оператор. – Работаю.

Чёрный человек, увеличенный сильной оптикой японского «зума», вдруг выложил на край чердачного оконца чёрный ствол, удлинённый толстым цилиндром.

– Еропкин дрын! – негромко воскликнул оператор. – Винтарь выкатил. С глушителем и оптикой!

– Виж-ж-жу! – возбуждённо прожужжал Марат.

Судорожно клацал затвор аппаратуры фотографа. Лохматый Артурик нервничал, отбивал дёрганый ритм ладонями по коленям, сидя на трубе отопительной системы дома под ногами друзей, в окно не высовывался.

– Цель прикидывает, – прошипел Марат. – Завтра Маряга накроёт его в гнезде.

– Епонский дракон! – всхрипнул оператор. – Так ведь он стреляет! Стреляет! Из дула!.. из дула – огонь!

Марат судорожно прощёлкивал кадр за кадром, не замечая, что на чердак дома, где засел снайпер, словно обрушился дикий рой железных смертоносных насекомых, которые выдирали из деревянных жалюзи прикрытой створки слухового оконца куски, перегрызли раму, отчего жалюзи распались на две половины, как разодранные рыбьи жабры. В азарте рискованной съёмки Марат попытался сунуться на крышу дома, чтобы взглянуть вниз, где завизжали на проспекте автомобильные тормоза, но тут же с ужасом отпрянул внутрь чердака. Показалось, будто над его шевелюрой пронеслась горячая шипящая комета размером с теннисный мяч. В следующее мгновение сухо треснуло что-то в видеокамере. Оператор откачнулся, повалил штатив на себя.

– Бли-и-ин! З-заделал пр-р-рям с-сюда! – выкрикнул он. – Камера! В камеру долбанул! Объектив разнесло!

– Ёо-о-о моё! – взвыл его напарник Артур. – Разбили?! Камеру?!

– Н-не должен он был сегодня! Н-не должен был стрелять! – шептал как сумасшедший Марат, но от фотоаппарата не отрывался, прощёлкивал пленку кадр за кадром. – Шухер! А теперь – сваливаем, ребята!

Они выскочили из парадного подъезда. Марат на ходу успел заснять скопление неподвижных машин на осевой линии проспекта и, главное, синий «ниссан» с покорежённым капотом, у которого продолжало осыпаться крошево заднего стекла, потому что машину качали со всех сторон подоспевшие люди, пытаясь открыть заклинившие дверцы, извлечь из салона окровавленного пассажира и водителя.

Марат вталкивал обоих телевизионщиков в тамбур электрички на платформе Московского вокзала.

– Сваливайте!.. сваливайте, ребята, нахт хауз! Какой, на хрен, поезд?! Какое купе, вы рехнулись?! Делайте ноги! Езжайте, с пересадками, двумя-тремя электричками! Кому сказать спасибо, что живой?! Сваливайте! Как можно быстрее! Катите до Бологова! Там – пересадка до Вышнего…

– До Все… вышнего? – мрачно пошутил лохматый Артур.

– До Волочка, – не оценил шутки суровый Марат. – Далее – до Твери. Так надёжнее. Мне не звонить. Сам найду, если что.

– Если что? – решил уточнить Артур.

– Ежели всё хреново обернётся! – ответил Марат.

– К-как же ты камеру-то сдашь? Р-развалилась вся внутри! Л-лентопротяжку заклинило, электроника нак-рылась, – нервно заикался оператор, трогал полосу лейкопластыря на щеке. – Шмальнул, козлина, прям в блок. П-пуля всё та-а-ам раз-зворотила. В-в лампочку целился, урод. Попал точняк в объектив! Чуть правее и мне – хана! В лобешник бы угодил. Пов-везло! Но ка-а-ак же к-камера?! Как ты её сдашь? Двадцать семь штук баксов – комплект. Всё – в хлам!

– Не ваша забота, – отмахнулся Марат. – Фирма платит.

– Но ты круто нас подставил, дружбан! – тихо возмутился мрачный Артур. – Ёкнуло, аж в задницу отдалось.

– Кто ж знал, что так выйдет? Кто знал?! – прохрипел от волнения Марат. – Маряга сказал: сегодня только прикидка! Стрелок должен был залечь без винтаря. Банкирец ехал этим маршрутом впервые. Завтра должны были взять киллера на месте. Он вдруг, урод, взял и – шмальнул сегодня! Кто же знал?! Хотя… – Марат на мгновение задумался. – Может, Маряга нас подставил?! Нет, не должен.

– Уб-били, как думаешь? – спросил оператор. – Этого… в «Ниссане»?

– В новостях скажут, – проворчал Марат.

– Ш-штука не м-мало?! – замычал с большими сомнениями в голосе оператор. – М-марат, д-дубль с кас-сеты обязательно с-сделай. Приг-годится! Клас-сно вышло! Потрясный кадр. Кино! Но ш-штука не мало на двоих, Аркан?!

– Мало, блин, – хмыкнул режиссёр. – Конечно, мало. Но очко играет до сих пор. Значит, – хватит.

– Лог-гично, – согласился оператор.

– Нормалёк. Как договорились, – поморщился Марат и поднял руку в прощальном салюте. По электричке объявили: «Осторожно двери закрываются!»

– Знать бы, что стрелять будут, ни за что не согласился бы! – возмутился оператор.

– Больше штуки не дали бы, – тяжело вздохнул Марат, – ментовня жалкая. Скажите спасибо на том. Сваливайте, ребята. Извиняйте, что так вышло.

– Н-надежде – привет! – крикнули оба москвича, удержали створки дверей от закрытия.

– Путь не тянет с первым драфтом, – с сознанием дела сказал оператор. – Завалит сроки, аванс не получит.

– На «Мосфильме» ждут сценарий! – добавил Артур. – Так и не проведали, сценариню!

Коммуна

Рассохшаяся дверь в струпьях облезлой, половой, коричневой краски, со множеством почтовых ящиков напоминала вековое дерево, облепленное скворечниками, в которые уже давным-давно не прилетали птицы. Марат поковырял пальцем в дырке выбитого замка, толкнул незапертую дверь, вошёл в длинный коридор, жуткий в своём хаосе нового созидания и разрушения.

В коммунальной квартире ещё до полного выселения жильцов был начат грандиозный евроремонт. Грохотали досками. Визг электропилы заглушал ругань рабочих. Белёсый туман извёстки плавал, будто пар в бане. В одной комнате штукатурили, в другой – белили, в третьей – красили.

В четвертой – буднично сушилось на верёвках синюшное постельное белье, крахмалилось заодно, известью, осыпающейся с потолка. В этой комнате обретались две пожилые блокадницы, ожидающие принудительного выселения куда-нибудь за проспект Ветеранов, а то и дальше, в угловые, промерзающие квартиры панельных пятиэтажек. В следующей комнате зиял пролом в кирпичной стене. Разрушение и созидание. Гибель и возрождение.

– Что, Ваньки, модную Европу городим? – прокричал Марат рабочим на кухне, не дожидаясь мата в ответ, толкнул тяжёлую дверь, обитую кусками драного войлока.

В сумраке комнаты с грязными окнами, выходящими в тупик двора, за столом тяжко всхлипывала над пишущей машинкой женщина с деревянным старомодным гребнем в седеющих волосах на затылке. В сигаретном дыму мутным жёлтым шаром светилась настольная лампа. На подоконнике выстроился орган пустых зелёных бутылок. Марат торжественно положил поверх испечатанных листов веер долларов мелкими купюрами. Подождал реакции женщины. Не дождался. Та продолжала плакать в экстазе творчества.

– Сотня – за мной, – извинился Марат. Под стук машинки, как никчемное приведение, которое уже никто не боится, но и прогонять не собираются, Марат побродил по захламлённой комнате. В нём вновь проснулся художник. Покачал зеркальные створки трюмо, наклонил зеркало на тумбочке, подложил книгу под круглое зеркальце у настольной лампы.

Прокуренное мрачное помещение пронизали световые лучи. Серые широкие, жёлтые и узкие, – лучи причудливым образом пересеклись, заструились пылью и табачным дымом. Марат бродил в этом фантастическом переплетении лучей, грустно усмехался случайному светопреставлению. Хозяйке не было до гостя никакого дела. Она спешно заканчивала новый сценарий.

– Ох, ты! Опять всех угробила?! Молодцом! Туды их всех в колыбель! – Марат прочитал с листа на пишущей машинке. – В пустыне?! В песке засохли?! Жуть! Но интересно, наверно! Пустыня, барханы, зной… Женщина рожает! Жуть! А крови?! Крови нельзя подлить?! Надь, крови, крови разведи погуще! Щас это модно! Экшена добавь. На потребу мас-сэ-се.

– По лону кровь её бежала, – сонно продекламировали с придыханием умирающей с пола из-под цветастого одеяла у стеллажей с книгами. – А я лежала и лежала – разрезанная медсестра…

– Ку-ку! – отозвался Марат. – Утро, сестра! Вставать пора!

Под лоскутным одеялом нервно перевернулись на другой бок.

Женщина в кофте ткнулась заплаканным лбом в клавиатуру машинки.

– Уйди! – всхрипнула она. – Отсюда! Уйди! Разрушитель.

– Её убил муж, – опять донеслось из-под одеяла, глухо как из-под земли. – Убил, чтобы любить всегда. Не крест на могиле поставили – топоры на четыре стороны. Архитектор кровавый!.. Я влюблена в его ярость! Ненавижу его любовь!

– С ума сходите, подруги?! – возмутился Марат. – Ну-ну. А вот, кстати, засадный случай. Желаете? Ловите образ на перо. Продаю взаймы. По знакомству. Ну, слушайте, если не желаете. Знаете ли, так нелепо на днях один мой знакомый, работник морга со стажем в конфуз вошёл. Не поверите, как странно, жутко, глупо и забавно всё случилось.

Под одеялом трудно заворочались, засопели от злости, послышались сдержанно-манерные угрозы:

– Умерщвлю. Цианит в шампанском… Жестяные розы звенят лепестками… На могиле – мокрый листок в косую линейку… Слова размыло… Дождь… Мокрые листья мерзкими червяками опадали на головы грешных…

Марат, не обращая внимания на невнятное бухтение, растягивая слова, будто пародируя кого-то, принялся рассказывать:

– Знаете ли, так всё вышло странно и грустно. Готовили бывшего человека к погребению. Полный такой покойник, грузный, ужасно отвратительный попался. Возились – возились. Родственники с раннего утра в окна морга стучались. Требовали выдать. А тут время обеда случилось. Кто ж в обед работает? Только врачи с живыми. В морге с неживыми не работают. Неживые могут долго ждать. Санитары отмыли мрамор, разложили газету «Московский комсомолец» с кроссвордом, на газетную скатерть выложили хлеб с тмином, сыр с дырками, огурцы из банки заспиртованные. Водку раскупорили. Тут, на зло, начальник нагрянул. Куда водку прятать? Эх, не угощать же?! Правильно. В покойника спрятали. Такой ужас. Прости их, Господи, грешных.

Женщина за машинкой продолжала всхрипывать, но уже будто плакала и всхлипывала от смеха одновременно. Под одеялом надсадно кашляли, грязно ругались. Марат со злорадством продолжал:

– Ах, не поверите!.. такой смирный начальник всегда был, а тут дикий, нервный, злобный явился! Нагоняй устроил: тело срочно на вынос! Срочно! Скандал! У родственников, представляете, зять в министерстве нелегкой промышленности! Вчера закрытие – не отдали, сегодня – уже обед, не отдают! Уволят всех подряд из морга! Ах, не знаю, что сказать, стали зашивать. Начальник стоит рядом столбом. Следит, волкодав. Но санитары сообразительные: горлышко с пробкой не зашили, на животе оставили. Думали, начальник уйдёт, водку можно будет в трубочку высосать. Начальник не ушёл. Так и пришлось покойника с поллитрой в животе выносить. А бывший-то, к слову сказать, к спиртному сам пристрастие пагубное имел, отчего, говорят, и помер. Цирроз нашли, отёк легких… Как вам такая дикая история? Нравится. Вижу. В твоем духе, Лита, – обратился Марат к цветастому горбу под лоскутным одеялом. – Покупаете, значит. Я так и думал.

Марат забрал обратно все деньги со стола, вздохнул обречённо:

– Вод как. Опять буду должен. Прости, Надежда. Не водись с ней, с этой ядовитой мимозой. Ты – другая. Чувственная. Искренняя. Она – злая, манерная, кровожадная. Выпьет, высосет тебя до донца. И оставит, бросит. Прости-прощай.

Марат вышел из комнаты. Женщина-сценарист тяжело поднялась из-за пишущей машинки, огляделась. Словно старая больная сова, принялась нелепо взмахивать рукавами старой вязанной кофты, подпрыгивать, приподниматься на носках в фантастическом пересечении лучей, высветившим её убогое жилище, будто пытаясь взлететь, исчезнуть, покинуть этот чудовищный и несправедливый мир.

Экскурс

Тяжёлые фасады домов сумрачно нависали над каналом. К Сенной площади, рынок на которой в дореволюционное время звался «Брюхом Петербурга», ещё не добрались нынешние реформаторы. Не было новых вывесок магазинов, не было разномастных торговых ларьков. Этот район доживал последние дни патриархального запустения. Притих перед новым пришествием варваров.

По тротуару набережной вышагивал худой Кирпичиков, кутаясь в долгополое пальто, напоминающее шинель. Уродливая, фетровая шляпа на его макушке хлопала под ветром ломаными полями. Снова было серо и сыро в Ленинграде-городе, а нынче снова -Петербурге. Снова дул пронизывающий мокрый ветер.

Кирпичиков хрипло покашливал в кулак.

– Можете себе представить, – прокричал он, будто обращаясь в пространство, – во времена Достоевского вода в Екатерининском канале была настолько чистой, что бабы с этих спусков воду брали для самоваров? А там, извините, – он махнул растрёпанным рукавом назад, – мы миновали мостик, с которого Ефросиньюшка сбросилась.

Кирпичиков, как театральный оппозиционер на собрании труппы, вдруг отчаянно, истерически завопил:

– Утопилась! Утопилась!

Испугавшись собственного пронзительного возгласа, он снизил тон до громкого шёпота, наклонился с тротуара, доверительно цитируя дальше известный роман:

– …кричали десятки голосов; люди сбегались, обе набережные унизывались зрителями, на мосту, кругом Раскольникова, столпился народ, напирая и придавливая его сзади.

Кирпичиков пересказывал заученный текст классика русской литературы эмоционально, нервно, размахивал рукавами пальто, будто взмахивала крыльями и не могла взлететь нелепая страдающая чёрная птица. Рядом с ним, по проезжей части, по встречной полосе величественно плыл ослепительный, как зеркальный рояль, огромный чёрный «мерседес-600». Следом броневиком двигался грозный джип охраны.

– Он вдруг вспомнил слова Сони… Мармеладовой, – проговорил задумчиво Кирпичиков и остановился. Взор его затуманился, наполнился вселенской тревогой за будущее. Он самозабвенно актёрствовал, полностью вжившись в образ одного из персонажей романа Достоевского. – Поди… поди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух: «Я убийца!» – истошно закричал Кирпичиков, повалился на колени на мокрый асфальт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

– достаточно краткое, внятное, главное, увлекательное изложение сюжета будущего фильма.

Вернуться

2

– шкалик, бутылочка водочки объёмом в 0,25 литра.

Вернуться

3

– в данном случае, миниатюрная бутылочка водочки грамм на 150.

Вернуться

4

– коньяк Курвуазье (Courvoisier) – единственный коньяк, который по праву заслужил высшую французскую награду за качество и вкусовые свойства.

Вернуться

5

– X.O. (Extra Old), Extra, Napoleon, Royal, Tres Vieux, Vieille Reserve – выдержка не менее 6 лет; Superior – выдержка не менее 3 лет; V.S.O.P. (Very Superior Old Pale), V.O. (Very Old), Vieux, Reserve – не менее 4 лет; V.V.S.O.P. (Very Very Superior Old Pale), Grande Reserve – не менее 5 лет.

Вернуться

6

– Физико-Математическая Школа – интернат для одарённых детей, при НГУ в Академ-городке Новосибирска.

Вернуться

7

– знаменитая «пятёрка» композиторов, «Могучая кучка», содружество образовали Милий Балакирев (глава кружка), Модест Мусоргский, Александр Бородин, Цезарь Кюи и Николай Римский-Корсаков.

Вернуться

8

– с XVIII века на Руси так называли сельскую церковь с кладбищем, земельным участком и домом настоятеля, расположенным в стороне от поселения.

Вернуться

9

– мелкоплодные сорта огурцов.

Вернуться

10

– маленькая (около половины стакана) бутылочка с водкой (в просторечии).

Вернуться

11

– легавая (лягавая) – порода охотничьих собак.

Вернуться

12

– Жуир (от франц. глаг. jouir наслаждаться) Весело и беззаботно живущий человек, ищущий в жизни только удовольствий.

Вернуться

13

Парков Культуры и Отдыха.

Вернуться

14

– Penthouse – эротический развлекательный журнал для мужчин.

Вернуться