Последний классик
Том второй
Рим Юсупов

© Рим Юсупов, 2022

ISBN 978-5-0059-0615-1 (т. 2)

ISBN 978-5-0059-0442-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

РИМ ЮСУПОВ
ПОСЛЕДНИЙ КЛАССИК

(Роман в стихах)

ТОМ ВТОРОЙ

2020 г.

К 150-летию со дня рождения великого русского поэта и писателя Ивана Алексеевича Бунина

ТОМ ВТОРОЙ

СМЯТЕНИЕ ГЕНИЯ

ОН, ТО, В МОСКВЕ, ТО, В ПЕТЕРБУРГЕ…
«Следуй своей дорогой,
и пусть люди говорят что угодно».
Данте Алигьери
1
Уже двадцатого столетья
Оканчивался третий год.
Декабрьский холодный ветер
Снега по улицам метёт.
Мороз усилившись, стремится
Проникнуть к людям в их дома.
Шальными вьюгами кружится
По улицам Москвы зима.
И Бунин там, в Москве, он тоже,
Подвержен вьюгам озорным,
Как и любой, иной прохожий
Среди всесилия зимы.
Но нынче, Бунин зря не бродит,
Усталость чувствуя в ногах.
Приют себе, он здесь находит
У брата и в иных домах.
Здесь у него знакомых много.
Друзей, пожалуй, и не счесть.
Но он гостить не любит долго,
На то свои причины есть.
2
К нему в те дни был многих ближе
Найдёнов – русский драматург,
Кто славой вовсе не обижен,
Не зря его все люди чтут.
«Детей Ванюшина» – спектакль,
Пересмотрела вся Москва.
Во всех театрах многократно
Та пьеса жизненная, шла.
Такого яркого успеха,
В те дни не каждый достигал.
Ценил Найдёнова сам Чехов,
Как драматург и театрал.
Он откровенно признавался,
Что им театр сегодня жив.
И всё же, скромным оставался
Найдёнов, славу ощутив.
Он не любил восторгов шумных,
Застенчивым и тихим был.
И может быть, за это, Бунин
Его всем сердцем полюбил.
3
Они недаром подружились,
Поэт и славный драматург.
Друзьями став, они решились
Во Францию поехать вдруг.
Да и Италия там рядом.
Уговорить сумел поэт
Того, кому казался адом
Мир запада – источник бед.
Враждебным к западной культуре,
Найденов, почему-то был.
Не стал с ним спорить Бунин мудрый —
Культуры мира он ценил.
Возможно, что и друг оценит.
Зимой они пустились в путь,
Набрав в дорогу нужных денег,
Чтоб не скитаться как-нибудь.
И вот к Варшаве поезд мчится,
Как прежде, быстро и легко.
Встречает польская столица
Как всех, их зимним холодком.
4
И здесь зима, и здесь декабрь
Людские чувства холодит.
А им тепла живого надо.
А им охота ярко жить.
Любовью, дружбой безупречной
Страну бы, эту, озарить!
Нельзя же, людям бесконечно,
В сердцах живое зло таить.
Поляки гордые не смеют
Былую славу позабыть.
Их души эта слава греет
И не даёт спокойно жить.
Знал Бунин: много раз поляки
Свободными пытались стать.
Не удавалось им, однако
Российских воинов изгнать.
Хотя не в рабстве жили вроде,
Они, в те мирные года.
И всё же, истинной свободы
Недоставало им всегда.
5
О Польше часто думал Бунин.
И в нём была поляков кровь.
Но время, протекая бурно,
Иную, в нём зажгла любовь.
Видать не зря, по воле рока,
Кровь русских и иных славян
Перемешалась ненароком,
Родив немало дивных тайн.
Дворяне многие из Польши
Царю служили на Руси.
Какой в них крови стало больше,
Никто не смог бы, объяснить.
Но Бунин русским был, отчизну
Не зря, он искренне любил.
А в Польше он никем не признан.
Как гость здесь, временно он жил.
Ничем их Бунин не тревожил,
Поскольку, всё же, был чужим.
Ах, впечатления! Не может,
Поэт не отдаваться им.
6
А из Варшавы прямо в Ниццу
Доставил поезд двух друзей,
Проехав Австрии столицу
И города иных земель.
Они устроились неплохо
В гостинице «Континенталь».
Мир Франции иной эпохи,
Средь гор им замками предстал.
И Бунин, как поэт, прельщённый
Их красотой, торжествовал.
Найденов этим возмущённый,
Кричал: «Я б, замки те взорвал!
Что в них? Былых времён спесивость,
Чей дух забвение несёт.
Хотя и выглядят красиво,
Та красота мир не спасёт.
Всё грубо в них и безобразно,
Всё неуютно, мрачно тут».
Быть может, Бунина он дразнит,
Не признавая красоту.
7
Не очень-то любил Найденов
Ходить в музеи стран чужих —
Всё чуждо здесь, всё незнакомо.
Здесь непонятен каждый штрих.
Чужих времён былую ценность,
Реликвии чужих побед,
Он отвергал довольно смело.
В нём, знать о них желанья нет.
Зачем ему чужая гордость,
Идеи чуждые душе.
Он знал: у русского народа
Любая песнь звучит слышней.
А здесь он, ничего не слышит,
Среди чужой ему толпы.
Здесь каждый, что-то жадно ищет,
В плену тревожной суеты.
Здесь вечный поиск и движенье,
И шевеление веков.
Победы здесь и пораженья
Переплетаются легко.
8
Но Бунин был иным, отважно
В иную жизнь врывался он,
И всё познать, увидеть жаждал,
Горя невидимым огнём.
В нём, просыпаясь, любопытство
Стремилось миром завладеть.
Он всё постичь, понять стремится,
Стихами, позже, чтоб воспеть.
Края красивые, чужие,
И замки гордые, средь гор,
Что сохранить смогли былые
Победы, славу и позор.
Историей здесь дышит время
И той, цветущей новизной,
В чьей яви жизнь необыкновенна
Во всём, и летом, и зимой.
Приятней, мягче здесь погода
В долинах чудных и в горах.
Живётся людям здесь свободней
Чем, может быть, в иных краях.

9
Как не желал Найденов, всё же,
В музеи с Буниным ходил.
Себя сомненьями тревожа,
Любви к ним он не находил.
Они и в Каннах побывали
И в Монте-Карло, как и все,
Немного денег проиграли,
В игре одуматься успев.
Из Ниццы дальше покатили,
Уже в Италию они.
И во Флоренции пожили,
Под небом чистой синевы,
Хотя порой и омрачали
Их снеговые облака.
Но вовсе не было печали
И не томила их тоска.
Их и Венеция сумела,
Как всех иных, очаровать,
Хотя Найденов то и дело,
Пытался, как всегда, ворчать.
10
Не зря Венеция осталась
В душе поэта навсегда,
Как непредвиденная радость
Людского, дивного труда.
И красотой, и вдохновеньем,
И дивной прелестью своей,
Она пронизывала время,
Легко плывущее над ней.
Оглядывал он острым взором,
Не без живого торжества:
Святые, вечные соборы —
Приют любви и божества,
Дворцы изысканного стиля
Архитектуры древних лет.
Издалека, над морем синим
Сверкал их гордый силуэт.
А по каналам гондольеры
Плыли, куда-то не спеша.
Здесь красоте смогла поверить,
Поэта чуткая душа.

11
Здесь Бунин, сердце растревожив,
Познал величие времён.
Ведь здесь и Байрон был, он тоже
Венецией был восхищён.
Немало гениев Европы,
Венеции отдали честь.
Признаться Бунину охота,
Что он не зря сегодня здесь.
Любой писатель и мыслитель,
Любой художник и поэт,
Не зря в Венецию стремится,
Спеша оставить в ней свой след.
Спеша надолго зарядиться
Её нетленной красотой,
Чтоб навсегда оставить в мыслях
Ту, красивей которой нет.
И Бунин тоже был не в силах
Здесь, хоть немного, не побыть.
И всё же, родина, Россия,
К себе тянула, как магнит.
12
И Бунин не сопротивлялся,
Услышав зов страны родной.
Найденов же, и вовсе рвался
В Москву, на родину, домой.
И из Венеции «с экспрессом»
Уехали друзья в Москву.
В вагоне им совсем не тесно.
И Бунин вновь примкнул к окну.
Там горы снежные, долины
И небольшие города
Мелькая, проносились мимо
И исчезали навсегда.
Но не из памяти – надолго
В себе их Бунин сохранит,
Как промелькнувшую свободу,
В мгновеньях чьих привык он жить.
А поезд мчался, не теряясь
Среди белеющих снегов,
Пока Москва не показалась
С весёлым шумом голосов.

13
Москва наполнена движеньем
И неподдельной суетой.
Весёлым этим оживленьем
Отвергнут был людской покой.
Все были заняты делами,
Хотя по-прежнему зима,
Играет снежными ветрами
И непривычно холодна.
Февраль, всегда он расторопен
И щедр на вьюги и снега.
Здесь холоднее, чем в Европе,
Но это вовсе не беда.
Наоборот – бодрее люди
И здоровее может быть.
Но климат людям не подсуден.
В любое время нужно жить.
Зимой живёшь ты или летом,
Не в этом всё же, жизни суть.
И Бунин тоже знал об этом,
Живя легко, не как-нибудь.
14
Вновь по редакциям он ходит,
Стихи, рассказы отдаёт.
И время нужное находит —
И вновь шедевры создаёт.
Стихи и новые рассказы
И даже повести опять,
Всплывают блёстками алмазов,
Готовых в днях любых сверкать.
То снова он спешит на «Среду»,
К коллегам близким и друзьям,
Легко внедряясь в их беседы,
Забыть которые нельзя.
То в ресторан идёт с друзьями,
Спеша стихами их увлечь.
В Москве всё время Бунин занят,
Во власти творчества и встреч.
В Москве, вновь Чехова он встретил
И был, конечно, очень рад.
Хотя, как многие, заметил,
Что Чехов видимо ослаб.

15
Болезни, явно он поддался,
Был бледен, ничего не ел,
Хотя, как прежде улыбался,
На всех приветливо глядел.
Наверно, силы иссякали,
Теряла живость в сердце кровь.
И лишь душа не уставала,
Храня в себе его любовь.
В кругу друзей побыв немного,
Простившись с ними, он ушёл,
Наполнив Бунина тревогой,
Рождая в нём незримый шок:
Как быстро изменился Чехов.
Лишь шесть недель прошло с тех пор
Когда и с юмором и смехом,
Они вели свой разговор.
Был оживлён и бодр писатель,
Рассказам Бунина внимал,
Стараясь, тут же, отыскать в них,
Для тем своих материал.
16
Болезнью Чехова, безмерно
Был в дни те, Бунин удручён.
И всё ж, по-прежнему не верил,
Что потеряет друга, он.
А жизнь звала его в дорогу.
И как всегда, легко и вдруг,
Отбросив лишние тревоги,
Он уезжает в Петербург.
Знакомый путь вновь повторяя,
Бежит по рельсам паровоз.
Тьму ночи снова озаряет,
Летящих искр созвездье звёзд.
Мелькают быстрые деревья,
Белеют яркие снега.
А Бунин, новым грёзам внемля
Сидит, как прежде у окна.
О чём его живые думы
Плывут, в сознание скользя? —
Об этом знает сам лишь, Бунин,
В стихах, поздней, чтоб рассказать.

17
Он в Петербурге, как в угаре,
Спешит к редакторам опять,
Забрать остатки гонораров,
Рассказы новые отдать.
Стихами загрузить журналы,
Да и газетам передать.
Зайти к друзьям, их здесь немало.
Любой из них поэту рад.
Жаль, Куприна, здесь не застал, он —
Тот в Балаклаву укатил.
И говорят, что с кем попало
Куприн, по страшному, кутил.
А ведь писал теперь он лучше.
Не слава ль, тянет многих вниз
И обещая радость, мучит,
Рождая горестный каприз.
Поэтам нужно быть сильнее,
Да и мудрее, может быть.
Хотя писать они умеют.
Но честь свою, как сохранить?
18
А в Петербурге наступила
Вдруг долгожданная весна.
Деревьям добавляя силы,
Светило солнце в небесах.
И зелень брызнула из почек,
Питаясь соками земли.
И эти первые листочки,
Преобразить весь мир смогли.
Они с днём каждым укреплялись.
И дружный рост их был богат.
Сады цветами наполнялись,
Распространяя аромат.
Трава зелёная дарила
Неповторимость красоты.
Природа снова повторила
Земные яркие мечты.
В садах опять запели птицы,
Согревшись солнечным теплом.
В весенних, ярких днях, искристых
Преображалось всё кругом.

19
И Бунин тоже, словно птица,
Поверил сердцем всем, весне.
В края родные он стремится,
К своей, проснувшейся земле.
К родной и кровной, где родился,
Мир, познавая, подрастал.
Где ярко мыслить научился
И где, давно поэтом стал.
Решил в Огневку, он на лето
Уехать, чтобы там пожить,
Среди степей великолепных,
В полях, шумящих морем ржи.
Среди разросшейся пшеницы
И удивительных садов.
У рек, с водой зеркально чистой,
Где он, весь день бродить готов,
Отдавшись самым светлым мыслям
И ярким думам, что опять
В стихи готовы превратиться,
Жизнь, превращая в благодать.
20
Вошло у Бунина, в привычку
В дни лета у родных бывать.
Жилось поэту здесь отлично,
Но не привык он отдыхать.
Восточной темой увлекаясь
Писал стихи, читал Коран,
Познать сознанием стараясь,
Религию восточных стран.
И странно: истины их тоже,
Добром и мудростью своей
Во всём, на Библию похожи,
А в чём-то, может и мудрей.
В те дни переводил, он, так же,
И драму Байрона – «Манфред»,
Врываясь в мир страстей отважно,
В мгновеньях, чьих свободы нет.
Сочувствовал Манфреду Бунин,
И он любовь не оживил,
В прошедших, давних днях угрюмых,
В мгновеньях чьих, страдая жил.

21
Так жизнь в Огневке протекала.
И вдруг, на почте, из газет
О смерти Чехова узнал, он,
И для него померк, весь свет.
По сердцу лезвием, как будто,
Вдруг полоснули те слова:
«Скончался Чехов…» Стало жутко
И закружилась голова.
Поэту не хотелось верить.
Но не могли газеты врать,
Что, на курорте Баденвейлер,
Ушёл из жизни друг и брат.
Брат по перу и по таланту,
Наставник мудрый, мысли чьи,
Так удивительно богаты.
Не зря он Бунина учил
Быть справедливым, чутким смелым —
Таким, каким и сам он был.
В иные, новые пределы
Уйдя, людей он не забыл.
22
Сдержаться Бунин попытался
От слёз, но не хватило сил.
Сев на коня, он вдаль помчался
И по полям родным кружил.
Стекали слёзы с глаз ручьями,
В сознанье наплывал туман.
Душа, как будто бы, кричала:
«Нет смерти! Это всё обман!»
А мир молчал, воспринимая
Живое горя явью дня.
И сам себя, не понимая,
Вновь Бунин торопил коня.
Конь запыхавшийся, не верил,
Что вне рассудка был седок.
Вернуться надо бы, в деревню,
А Бунин слёз сдержать не мог.
Коню как будто передалась
И боль поэта, и тоска.
И в нём отчаянье рождалось,
Сливаясь с горем седока.

23
Для сердца чуткого поэта
И для души, и для ума,
Была страшна потеря эта.
Явленьем горестного дня.
Хотя подсказывала зримо
Болезнь летальный свой, исход.
Но Чехов, многими любимый,
Покинуть, просто всех не мог.
Казалось, гений был обязан,
Во имя всех жизнь продолжать.
Но время, жизненные связи,
Спешит внезапно разорвать.
Причин для этого немало —
Лишенья в детстве, тяжкий труд.
Здоровья телу не хватало —
В нём жил чувствительный недуг.
Был Чехов доктором и знал, он,
Своей болезни злую суть.
Зато, его, плоды сознанья
В мир вечной славы вознесут.
24
Легко ушёл из жизни Чехов,
Своих друзей опередив.
Болезнь бессмертью не помеха —
Всегда в России Чехов жив.
Но в дни те горькое известье
Смутило многие умы.
По долгу совести и чести,
Прощались с гением они.
А, Бунин, среди этих, многих,
Был самым грустным, может быть.
Отдавшись горестной тревоге,
Не смел он Чехова забыть.
Лишь рядом с ним он был счастливым,
Ему лишь, посвятить он мог,
Свои душевные порывы
И мыслей радостный полёт.
Лишь Чехов мог, легко и мудро,
Критично, мягко, подсказать,
В чём прав, а в чём не прав был Бунин,
Его талантливым признав.

25
От горя выглядя устало,
Поэт, почти не ел, не пил.
В нём вдохновение пропало.
О творчестве он позабыл.
Всё стало для него не мило,
И даже пошло, может быть.
Всё неприятно. Всё уныло.
И даже неохота жить.
Всё скверно, серо, апатично
И неприемлемо душе.
И сердце билось непривычно,
Словно подвижная мишень
Для стрел отчаянья и боли.
Он похудел и побледнел,
Готовясь к наихудшей доли,
Забыв про праведную цель.
Отбросив все мечты, в которых,
Ещё недавно ярко жил.
Он утопал, как птица в море,
В беде, оставшись вдруг без крыл.
26
Не зря вдруг братья всполошились,
Ивана потерять боясь,
Чтобы отвлечь его, решились
Они поехать на Кавказ.
Печальный Бунин согласился,
Хотя, как прежде тосковал.
И вовсе даже не стремился,
Пронзить собой иную даль.
Но может быть развеет мысли —
Он на Кавказе не бывал.
Не там ли, Бунин озарится
Свободой, позабыв печаль.
Но горе видимо сильнее —
Не пишет о Кавказе, он.
Хотя, там ярче и синее,
Чем над Огневкой, небосклон.
Красив там, снежных гор высоких
Величественный, гордый вид.
И всё же, слов живые строки,
Кавказу, Бунин посвятит.

27
А мир Кавказа был прекрасен
И удивительный ландшафт,
Красивый и многообразный,
Средь гор и рек и буйных трав,
Мог оживить любую душу,
Любое сердце оживить.
Шум водопадов Бунин слушал
И чувствовал, что надо жить.
Глядел, как горные бараны,
Мелькая, высоко в горах,
Спешили ввысь по скальным граням,
Не ведая, как люди, страх.
Как высоко, орлы кружились,
Чертя невидимый узор.
Конечно же, обворожила
Поэта, местность дивных гор
И бездны пропасти, и скалы,
И реки, чья вода чиста…
Вновь душу Бунина спасала
Земной природы красота
28
Поэт, земной природы милость,
Душой и сердцем ощущал.
Когда в деревню возвратились,
В нём кризис духа миновал.
Он у Пушешниковых, в их доме
На время приобрёл приют.
И по местам, ему знакомым,
Бродил, как прежде, там и тут.
Порой задумавшись, беспечно
Сидел на берегу реки
И был безмолвием отмечен,
В плену печали и тоски.
Но пенье птиц и трав дрожанье,
Свет солнца, синева небес,
Земную радость отражая,
Влекли его вновь в мир чудес.
И ветер, свежестью овеяв,
Как будто к жизни пробуждал.
Незримо, тихо лечит время,
Того, кто горе испытал.

30
К перу, вновь, Бунин потянулся —
О Чехове поэт писал.
В былые годы окунулся,
Родного друга вспоминал.
И то, волнующее время,
Чьей явью Бунин дорожил.
Как счастлив был он в те мгновенья,
Когда с ним рядом Чехов жил.
Был для него всех выше Чехов,
Не мог его он, не любить.
В Москву решился он уехать,
Его родных, чтоб навестить.
И вот и он в кругу любимых,
Родных для гения людей.
Их горе явственно и зримо
Растёт, врываясь в каждый день.
Они, отдавшись злой печали,
Чью суть душе не одолеть,
Великой скорбью отмечали
Не ожидаемую смерть.
31
В те дни беспечно и сумбурно
Жил Бунин, на судьбу не злясь.
Он побывал и в Петербурге,
Чтоб поддержать былую связь
С редакциями тех журналов,
Куда рассказы отдавал,
Или стихи. За них немало
Он гонораров получал.
Любой редактор, принимая
Его, шедевров новых ждал.
О Чехове – «Воспоминанья»
Он там же, для печати сдал.
Но не хотелось жить в столице
К друзьям он там не заходил
В Москву спешит он возвратиться.
Но и в Москве недолго жил.
В Одессу вдруг заторопился,
Ведь у него в Одессе сын.
О нём у Бунина все мысли —
Давно не виделся он с ним.

32
Поэт увидит сына должен,
Не зря он дал такой зарок.
А впрочем, в Киеве он всё же,
На сутки задержаться смог.
Для киевлян здесь пьесу ставил
Найденов. Рад ему поэт.
В беседе их, по духу равной,
Ни зла, ни отчужденья нет.
Объединяло их стремленье
К любви и правде вековой.
Так жить учил их Чехов, гений.
Проник в них, дух его живой.
Смысл ярких чеховских традиций,
Не им ли нужно продолжать?
И в пьесах, и в стихах искриться
Святая истина должна.
Беседа с явным интересом
Для собеседников лилась.
И Бунин вновь спешит в Одессу,
Навстречу к сыну торопясь.
33
Шёл сыну пятый год. Увидел
Он сына – мальчик милым был.
Вновь сердце таяло, как льдина.
Себя он в сыне находил.
Свои черты в лице прелестном,
Поэт увидеть сразу смог.
И сам он был, когда-то в детстве,
Таким же, нежным, как цветок.
Теперь и сын его, с ним рядом,
Как ангел, блещет красотой.
Им в жизни, вместе быть бы, надо,
Но обделён поэт судьбой.
Из сердца сын как будто вырван,
А он хотел бы, жить лишь с ним.
Нет справедливости в том мире,
Где от отца оторван сын.
И лишь короткие свиданья
Старались сердце оживить —
Судьбы скупые подаянья,
Осколки счастья и любви.

34
У Куровских он жил в Одессе,
У друга. Вновь они, вдвоём.
У моря вспоминают вместе,
О путешествии своём.
Незабываемые Альпы,
Ущелья гор и блеск вершин,
Дома швейцарцев аккуратных,
Костров пастушьих сизый дым.
И звуки музыки из рога,
Что наполняли царство гор…
Приятно вспомнить им о многом,
Не позабытом до сих пор.
Но Бунин тосковал, не мог он,
В Одессе сердце разрывать.
Могла лишь дальняя дорога
Его от грусти оторвать,
Развеять сумрачные мысли,
Изгнать ненужную тоску.
Опять на родину решился
Уехать он, через Москву.
35
И вот он в поезде, как прежде,
Вне тишины и суеты.
Растеряны его надежды,
Забыты дивные мечты.
Поэт, уже не сомневался,
Что он чего-то потерял.
А поезд, словно и не мчался,
Хотя всё время грохотал.
Казалось, поезд не стремился
Преодолеть рубеж времён,
И слишком медленно тащился
И тряс немыслимо вагон.
Но, так не думалось соседям,
Устроившихся, рядом с ним.
А за окном, над белым снегом
Тускнела призрачная синь.
Всё гуще звёзды наплывали
На небо, отражая блеск.
И время, словно бы теряло,
К земле и к людям интерес.

36
Вновь у Пушешниковых он.
Опять в Васильевском. Здесь рады
Ему племянники. Их дом,
Стал для писателя отрадой.
Здесь тихо, мирно и тепло,
Хотя декабрь морозит сильно.
Здесь время медленно текло
И жертв невинных не просило.
Не надо было зря кромсать
Дни на не нужные соблазны.
Вновь Бунин начал здесь писать
Стихи и дивные рассказы.
И снова мыслью уходил
В живую красоту природы.
Он и для чтенья находил
Отрезок времени свободный.
Коран и Библию читал,
Поэзией их удивляясь.
Из них он многое познал,
Их мудрость сохранить стараясь.
37
Он здесь же, встретил Новый год —
Год тысяча девятьсот пятый.
Не зная, что его в нём ждёт.
Ждать счастье каждому приятно.
Надежде каждый посвящал
Свои мечты, и Бунин тоже,
От жизни лучшей доли ждал.
Но время было ненадёжным.
В нём было множество причин,
Чтоб сделать жизнь невыносимой.
Уж, в январе, вдруг получил
Письмо он о болезни сына.
И не оправился, иным
Письмом сражён был: «Умер Коля…»
Недавно только был живым,
Скончался вдруг от страшной кори.
Ослабло сердце, не смогло
Преодолеть болезнь. Не знает
Об этом Бунин ничего.
И сам, как будто умирает.

38
Одна потеря за другой,
Вчера лишь Чехов, друг любимый,
И вот сегодня сын родной,
Его душе необходимый —
Ушли, исчезли, улетев,
Подобно ангелам в синь неба.
Смерть сына, из иных смертей,
Казалась Бунину нелепой.
Такой красивый, светлый лик,
Такая яркая прозрачность
Души! А умер, как старик,
Отдавшись телом смерти мрачной.
Кто в этой смерти виноват?
Конечно, мать не доглядела.
Пусть не удачным был их брак,
Но с сыном быть – святое дело.
Мать предназначена любить
И охранять дитё родное,
В любой болезни рядом быть,
Душой, не чувствуя покоя.
39
И вновь поэт беде отдался,
В тоске глубокой утонув.
Он в боль живую превращался,
В безмолвье душу окунув.
Былые радости и страсти
Спеша отвергнуть и забыть.
И было некому признаться,
Что невозможно стало жить.
Ломала жизнь его, как ветку
Ломает ветер штормовой.
Поехать он решил в Огневку,
Там жил отец его родной.
Хотя и старым стал, как леший,
Но вовсе не был он чужим.
Отец лишь мог его, утешить,
Каким-то способом своим.
Он мог по-своему отметить,
Зигзаги ветреной судьбы,
Признав, что жизнь в руках у смерти,
А люди – времени рабы.

40
Ему как будто полегчало,
Но боль его не отошла.
На зов времён не отвечала
Его притихшая душа.
Он, побледнев, преобразился,
Устав, как высохший старик.
И к новым целям не стремился,
К страданьям, словно бы, привык.
Такие горести, легко ли,
Преодолеть, борясь с судьбой?
Но и в деревне нет покоя.
Здесь, в тишине страшнее боль.
Гнетут чудовищные мысли
О безвозвратности потерь.
В Москву желает возвратиться,
Он к брату Юлию, теперь.
Всегда ему он доверялся,
Любую тайну мог открыть.
И Юлий с ним не расставался,
Стараясь к жизни возвратить.
41
В Москве немного оживился,
Поэт, среди иных людей,
И к лучшему переменился,
Не покоряясь злой судьбе.
Хотя по-прежнему не пишет,
Он ни рассказов, ни стихов,
Но чей-то глас диктует свыше
Ему отрывки дивных слов.
Надолго их запоминая,
Он для стихов их бережёт,
И жизни разумом внимая,
Мгновенья радостного ждёт
Чтобы стихами вновь пролиться,
Рассказами запечатлеть,
Живые трепетные мысли,
Отторгнув из сознанья смерть.
Хотя как будто невозможно,
Ему теперь, вне сына, жить,
Преодолеть судьбу он должен,
Чтоб свой талант не погубить.

42
А в это время, в Петербурге
Расстрелян был рабочий люд,
За то, что шёл, довольно бурно
К дворцу царей, на царский суд.
В них силу страшную приметив,
Царь, расстрелять их приказал.
Приказом страшным и нелепым
Покорность подданных взорвав.
Их поп Гапон вёл, безоружных
Рабочих, женщин и детей,
С петицией, о том, что нужно
Улучшить жизнь простых людей.
Облегчить труд для их здоровья,
И одарить свободой всех.
Но грянул залп и лужи крови,
Окрасили багрянцем снег.
День января девятый, всеми,
Не зря в России признан был,
Кровавым, чёрным, воскресеньем.
Тот день Россию изменил.
43
По всей России тихий шепот,
Пролился в смелые слова,
И нарастал незримо, ропот.
Не отставала и Москва.
И здесь повсюду обсужденья
И речи тайные о том,
Что царь достоин осужденья —
Как много крови пролил, он!
Но вслух о том не заявляют.
Нельзя – правительство не спит.
Писать в газетах запрещает,
Стараясь правду утаить.
Но, что же было в Петербурге?
Решил поэт поехать сам,
Чтоб о событиях тех, бурных
Узнать, пожив немного там.
Друзей суждения послушав,
Признав явленье страшных бед,
Волнуя новой болью душу,
В смятенье пребывал, поэт.

44
Здесь, в Петербурге, всё не просто.
Встречался Бунин с Куприным,
С Ростовцевым и Котляровским.
Заглядывал к друзьям иным.
Во всех редакциях столицы,
Не мог поэт, не побывать.
В те дни, как многие, стремится
Писатель истину понять.
В чём смысл случившегося? Разве
Царю желали люди зла?
Царь выслушать их был обязан.
В ответ же вдруг раздался залп.
А если это бунт? Не смеют
Царя дворяне осуждать.
Он богом дан. Ему виднее,
Кого любить, кого карать.
И всё же, видимо, кончалась
Эпоха царственных особ.
И как бы, не было печально —
Свободы требует народ.
45
Сумбурность этих, мрачных мыслей
И сам поэт осознаёт.
В Москву он в марте возвратился
И с прежней болью в ней живёт.
У Юлия бывал он часто,
У Телешовых – лишь иногда.
Просило сердце соучастья,
Таясь в груди осколком льда.
В нём стало меньше оживленья
И юмор Бунина угас.
И груз накопленных сомнений,
Словно сдавил былую страсть.
И чувства, чуть мерцая, гасли,
Желаний сердцу не даря.
И рвётся Бунин не напрасно,
Опять в родимые края.
Быть может там, к земле прижавшись,
В себя вновь силы он вдохнёт.
Такое было с ним и раньше.
Он должен жить, стремясь вперёд.

46
Легко и быстро, как и прежде,
Он уезжает из Москвы.
Знакомый путь поэта нежит
Живыми красками весны.
Мир изменяется заметно.
Светлеет, чистый, нежный лес.
Сияньем солнечного света,
Как прежде, озарён он весь.
И тучки солнцу не мешают,
Скользить по синеве небес.
Берёзы радостно вбирают
В себя тепло и солнца блеск.
В лесу, пока ещё, прохладно,
И всё ж, дыханием весны
Лес изменяется наглядно.
Свежеет крона у сосны.
Осыпан весь упавшей хвоей,
Под ёлками ноздрястый снег.
Он тает и водой живою,
Незримо начинает бег.
47
И пахнут почками деревья,
Как и проснувшейся корой.
В стволах их сок уже не дремлет,
Хотя пока ещё сырой.
И всё ж, под солнцем, нагреваясь
Достигнуть всех ветвей готов,
Сплетая в них живую завязь,
И ранних листьев и цветов.
Ольха готова распуститься,
Свои серёжки опустив,
Пыльца чья, жёлтая дымится,
Свою свободу оживив.
Как облачко, она готова,
Легко по воздуху уплыть.
Пыльцу ту, шмели, пчёлы ловят,
Спеша себя озолотить.
И ивы, ценное богатство
Цветов, раздаривают всем —
Все насекомые кружатся
У ив, в весенний, тёплый день.

48
Но иногда, холодной местью
Зима пугает мир цветов.
И лишь черёмухе известно,
Когда не будет холодов.
В садах, в лесу, уже немало
Деревьев разных отцвело.
Но вдруг, опять похолодало
И снегом землю замело.
Хотя к утру он вновь растаял,
Но, как назло, деревьям всем,
Вновь моросящими дождями
Окутался прохладный день.
В стволах деревьев еле-еле,
Сок продолжал незримо течь.
И лишь черёмуха сумела
Себя от холода сберечь.
Но новый день принёс деревьям
Вновь изобилие тепла.
И лишь тогда, теплу поверив,
Черёмуха вдруг расцвела.
49
Любил весну поэт, немало
Стихов о ней он написал.
Его душа весны желала.
Себя весне он посвящал.
Но, в эти дни, когда смятеньем
Наполнен был от разных бед,
Не мог весенние явленья
Стихами высказать поэт.
В то время жаждал он покоя,
Спеша отвлечься от всего.
Жаль, нет лекарства никакого
От непредвиденных тревог.
И всё же, он решил забыться
От шума жизни в тишине,
Изгнав тревожащие мысли
Былых и проходящих дней.
Не зря торопится в деревню
Поэт, подальше от людей,
От их призывов, жалких мнений,
Не убедительных идей.

50
И вот в Васильевском он. Бунин.
Племянник Коля, лучший друг,
Встречает радостно и шумно
И создаёт ему уют.
В отдельной комнате, с кроватью
И нужным, письменным столом,
Поэту жить весьма приятно.
И Коля в доме здесь, при нём.
Они беседовали часто.
Заметил Бунин: изучал
Он астрономию пристрастно,
И много тайн её познал.
Они друг к другу привязались,
Найдя во многом общий смысл.
Так до июля продолжалась
Поэта праведная жизнь.
Но получил вдруг из Огневки
Письмо он – заболела мать.
Схватила воспаленье легких —
Температуру не согнать.
51
Опять великая тревога
Пронзила Бунина за мать.
Он тут же, бросился в дорогу,
Не зная, что же, предпринять.
Чуть не сошёл с ума, но надо
В таких делах разумным быть.
Врача елецкого, Виганда,
В семье решили, пригласить.
Врача того знал каждый житель,
Лечил людей он, словно бог.
Известный доктор и целитель,
Виганда, матери помог.
Поднял на ноги, дал лекарство,
Режим больничный прописал.
И Бунин должен был признаться —
Таких врачей он не видал.
И вот когда ей легче стало,
И он прийти в себя сумел,
В нём вновь душа возликовала,
Спеша в неведомый предел.

52
К поэзии он потянулся,
К дремавшим тихо в нём, стихам.
В живые мысли окунулся,
Отдавшись ритмам и словам.
Чувств, просыпающихся, живость,
В стихах искала свой приют.
Мысль отточенная, стремилась
Прорвать неведения круг.
Чтоб в явь великую ворваться,
Не признавая в том греха,
И яркой истиной остаться
В строке красивого стиха.
Живым явлением стараясь
Любую душу разбудить,
Даря ей истинную радость,
Ту, без которой трудно жить.
Не зря в стихах тех прорастала
Любовь, во имя всех людей.
В те дни разбрасывал горстями,
Поэт стихи, как чародей.
53
Его стихи читайте сами.
Но лично я забыть не смог
Ни «Тэмджид» Бунина, ни «Тайну»,
Ни «Мистику» и ни «Потоп».
Ни «Новую весну» поэта
И не «Ольху» – они во мне.
Разнообразие всё это —
Как яркий отблеск давних дней
И осмысление свободы,
Что не даётся всем легко.
А в описаниях природы
Есть отражение веков.
Не зря, наверное, тянулась
Душа поэта к чистоте
Глубокой древности, чья мудрость
Всегда была на высоте.
Чья справедливость отражала
Святую истину людей.
А нынче: подлость обнажая,
Гнетут нас лживостью идей.

54
От всех волнений отрекаясь,
Отбросив дум печальных груз,
Работал Бунин, отдаваясь,
Порывам ярких, светлых чувств.
Покой души не признавая,
Писал он, жадно, каждый день,
В стихах, как будто исчезая
И растворяясь в них, как тень.
А дни спешили. Незаметно,
Легко и быстро, как всегда,
Промчалось ласковое лето,
В заботах сельского труда.
Кончалась летняя отрада.
Прохладно стало по утрам.
И возвратившийся сентябрь,
На землю напускал туман.
И Бунин вновь, подобно птице,
К теплу поближе, в Крым спешит.
Он в Ялту милую стремится,
Чтоб в доме Чехова пожить.
55
Не зря желание такое
В нём возрождалось много раз.
С великим гением любовью,
Всю жизнь поддерживал он связь.
Смерть Чехова не прерывала
Их единение, хотя
Печалью душу наполняло
И угнетало, не шутя.
Никак не мог поэт привыкнуть,
Что Чехова с ним рядом нет.
И смех его и юмор скрытый,
Не зря оставили в нём след.
Лишь с Чеховым, легко и просто
Себя, всегда, он ощущал.
И Чехов, Бунина не гостем —
Родным и близким признавал.
Не зря с желанием огромным
К ним часто Бунин заходил.
И вот, опять он в Ялте, в доме
Того, которым дорожил.

56
Вновь Чеховы его встречают:
Сестра писателя и мать*.
Опять они, за чашкой чая,
Антона будут вспоминать.
Каким он был в далёком детстве,
Как он писателем смог стать.
Могли родные лишь, без лести
Его правдиво описать,
Без всяких внутренних соблазнов.
Особенно родная мать.
А Бунин слушал их рассказы,
Спеша в тетрадь переписать.
Ему всё это пригодится
В труде: «О Чехове», поздней.
Глядя на их простые лица,
Что стали мягче, но грустней.
Он видел родственность их взглядов
И одинаковость морщин
И, окажись вдруг Чехов, рядом —
Слилась бы, родственность та с ним.
57
Октябрь в Ялте продолжался.
Стояли серые деньки.
Туман на горы опускался,
Костров скрывая огоньки.
В селеньях горных воцарилась,
Дней первобытных тишина.
Всё небо тучами накрылось.
А к ночи мир сокрыла тьма.
И даже море не искрилось —
Ни звёзд над нею, ни луны.
А волны валами катились,
На берег дремлющей земли.
Так дни за днями, тихо, сонно,
Шли, оставляя грустный след.
И в этой жизни монотонной,
Не видел выхода поэт.
Душа от горестей устала,
Стремясь в неведомый предел.
Но, в одиночестве оставить,
Он женщин Чехова, не смел.

Сестра писателя и мать* – сестра писателя Чехова: Мария Павловна, мать – Евгения Яковлевна

58
Чтоб поддержать, скорбящих женщин,
Он их беседой отвлекал,
Рассказывая, каждый вечер,
Всё, что об этой жизни знал.
О том, как начал он скитаться
И где при этом, побывал.
О Чехове довольно часто
И непременно вспоминал.
И дружно женщины вздыхали,
И быть иначе не могло.
Ведь всё здесь Чеховым дышало.
Здесь мир трепещущий его.
Вот комната, где он трудился
Вот спальня, где он отдыхал.
Здесь в Чехове рождались мысли,
Здесь он шедевры создавал.
Сюда заглядывая, солнце
Спешило подчеркнуть уют.
Таким и нынче остаётся,
Тот, вдохновения приют,
59
Так жил он, Бунин, и по Ялте
Конечно, часто он бродил
И для себя картин приятных,
В её пейзажах находил.
Писал о ней он: «Ялты, розы
И кипарисов стройный ряд…»
Хотя писал всё это в прозе,
Стихами можно их назвать.
И запись ту продолжил дальше,
Что были в море, в этот день,
«Купальщицы, в своих рубашках,
Вздувающихся на воде»
«В кофейне, там, на сваях» часто,
У набережной бывал поэт,
Оставив в записи бесстрастной,
Живого романтизма след.
Так жизнь текла. Вдруг позвонили
Семнадцатого октября,
Что революция пронзила
Россию, пламенем горя.

60
Немедленно решил уехать
В Одессу Бунин, торопясь.
Иная начиналась веха
Годов. Он, за родных боясь,
Желает тут же, возвратится.
Как хорошо, что пароход
Идёт в Одессу, этой мысли
Отдавшись, Бунин утра ждёт.
И, наконец, поплыл по волнам
Их пароход, вперёд спеша.
И ощущением знакомым
Опять наполнилась душа.
Стихийной качке он отдался
Под ритм морских, упругих волн.
В каюте зря уснуть старался,
Лишь подремал немного, он.
Ему казалось слишком долго
Их судно по морю плывёт.
И непонятная тревога,
Как многих, Бунина гнетёт.
61
Все волновались и не спали.
Дождливым утром, наконец,
К причалу медленно пристали,
Под стук измученных сердец.
Сошли по сходням с парохода.
И вот Одесса перед ним.
В ней явно, что-то происходит.
В ней кто-то яростно гоним.
Из слухов, тайных и открытых,
Он узнавал, что там и тут,
Евреев множество убито,
Что их в Одессе, всюду бьют.
Но, не хотелось верить сплетням,
Спешил он истину узнать.
И всё же, явный запах смерти,
Не мог поэт, не ощущать.
Войдя в редакцию журнала*,
С которым Бунин был знаком,
Евреев встретил там немало
С венками траурными, он.

Войдя в редакцию журнала* – журнал «Южное обозрение».

62
Спешит друзей увидеть Бунин.
Пошёл с ним Нилус к Куровским.
Толпа вопила рядом с ними,
Зловещим рёвом, не людским.
Все, что-то громко восклицали,
Чего-то жаждала толпа.
Там, где еврейские кварталы,
Внезапно началась пальба.
Туда же, люди поспешили,
Продолжив возгласами путь.
От Куровских, друзья решили
И к Буковецким заглянуть.
То там, то здесь, уже стреляли —
Ходить по улицам нельзя.
У Буковецкого узнали,
Что грабят босяки базар.
Они сидели, как в осаде.
На улице же, за окном,
Творилось, что-то, вроде ада
И раздавался чей-то стон.
63
Одни бежали, а другие
За ними шли, стреляя в них.
Спешили спрятаться живые,
Но догоняя, били их.
Евреев, лавки разрушали,
Открыто грабили дома
И их товары забирали,
За что-то громко их кляня.
Повсюду крики, плач и стоны
Проклятья страшные слышны.
Всё это было недостойно,
Противно, мерзко для души.
Откуда эта злоба многих,
Соединённая в порыв
Толпы, сознанием убогим,
Вдруг прорвалась в жестокий взрыв?
Всё это, явно не от бога
Не дал бы, людям он пропасть.
Не зря, в тех страшных днях, тревога
За Русь, в поэте, родилась.

64
Ведь гибло то, чем восторгался
Поэт, то, чем он дорожил.
Он с первым поездом умчался
В Москву, которую любил.
Ноябрь весь и весь декабрь
В Москве жить Бунину пришлось.
Там воздвигали баррикады.
На каждой улице был пост.
Вооружённые дружины
Таились где-то, по углам.
И иногда, неудержимо
Стучали пулемёты там.
На Пресне зарево вздымалось —
Пылала фабрика вдали.
Снаряды пушек разрывались
Там, где и люди быть могли.
Но сколько было жертв, об этом
Никто, нигде не говорил.
Молчали дружно все газеты,
Видать им цензор запретил.
65
В Москве, в те дни с семьей, жил Горький.
Порой к ним Бунин, заходил.
На злобу дня, в беседах кротких,
Никто свой смысл не находил.
Что видел Горький в тех восстаньях,
Что Бунин? – трудно угадать.
Они как будто перестали,
В те дни друг друга понимать.
Конечно, можно и представить:
Один – за пролетариат.
Но трудно Бунина заставить
Идею Горького принять.
Ведь бунт бессмысленный народа
И не разумен, и жесток.
И Пушкин нам такой свободы
Желать, конечно же, не мог.
И всё же, как могли старались
Они те споры укротить.
Не зря, наверно, опасались,
Что могут дружбу погубить.

66
Наверно, рано или поздно,
Такой разрыв произойдёт.
Один из них – амбициозный,
Взорваться, случая лишь ждёт.
Другой – дотошно благодушен
И бескорыстен для коллег.
И всё-таки готов разрушить
Пером и мыслью старый век.
Пока, что, Бунин защищает
Устои старые и всё ж,
И сам, наверно, понимает,
Что в старом мире правит ложь.
Но гордый Бунин не посмеет
Свой род изменой очернить.
А Горький, кто? Он из плебеев,
Хотя он нынче знаменит.
Так думал Бунин, но открыто
О том в те дни не заявлял.
Всё то, что было не забыто.
Но мир явлений новых ждал.
67
По улицам плыл дым угарный
И от него снег чёрным был.
В тех днях восстания, недаром,
Он револьвер себе купил.
Кто знает – может пригодиться,
Себя ведь нужно защищать,
От кровожадных проходимцев,
Готовых в каждого стрелять.
Когда восставших усмирили,
Их главарей арестовав,
Движенью улицы открыли,
Все баррикады разобрав.
И люд московский, оживая,
Сейчас же, начал торговать.
Помчались первые трамваи,
Газеты стали выпускать.
Но, видел Бунин – изменился
Народ, каким-то мрачным стал.
Поэт людей угрюмых, мысли,
Как будто по губам читал.

68
Хотя и было предписанье
Властей – оружие всем сдать,
Он револьвер себе оставил.
Не трудно Бунина понять.
Возможно, снова повторится
В Москве нелепый, страшный бунт.
Написано на многих лицах,
Что за свободу все умрут.
Какая им нужна свобода?
Да и вообще, что нужно им?
В толпе московского народа,
Казался Бунин, не чужим.
Одет, как все, возможно чище.
И вовсе даже, не богат,
Хотя, конечно же, не нищий,
Тому, что есть, пока, что рад.
Да, нынче, стало больше денег —
Печатают и там, и тут.
Но он и сам, ведь не бездельник —
Зря гонорары не дают.
69
Москва его не устрашила,
Но удивила, обожгла
Своей стихийной, страшной силой,
Своей ужасной мощью зла.
Теперь он более серьёзно
Воспринимал её порыв.
Таил народ её угрозу,
Невидимый для многих, взрыв.
Желая страшной перемены
Для родины, для всех людей.
Казалось Бунину изменой
Менять былой порядок дней.
И все традиции разрушив,
Отчизну в хаос погрузить.
В Москве поэту стало душно
И даже больно стало жить.
Решил он, в край родной вернуться
К любимой матери, к отцу
И возродив святые чувства,
Припасть к знакомому крыльцу.

70
Он жил в Васильевском, в деревне.
Уж, приближался Новый год.
Не зря поехал он в Ефремов,
Где Отто Карлович живёт.
Там собралось гостей немало,
Чтоб вместе встретить Новый год.
Друг другу радости желали
Они, встречая праздник тот.
Встречая новый год, не знали
Они, что им он принесёт.
Шутили, пели, танцевали,
Сплетаясь в дружный хоровод.
Так жил он зиму всю в деревне
И отдохнув в живой тиши,
В Москву уехал вдруг, поверив
Вновь зову собственной души.
Он там, дела свои устроив,
Помчался дальше, в Петербург,
Свою энергию утроив,
Спеша к писателям, в их круг.

71
Был занят Бунин в Петербурге,
Первоначально, как всегда,
Устройством дел литературных —
Не в них ли, вся его судьба.
Ведь он поэт, известный людям,
К тому же, и писатель он.
Вся жизнь его – живые будни,
Вдаль торопящихся времён.
Чьи красочные эпизоды
И дни, он смог остановить,
Стихами дивными и прозой,
Стараясь, время оживить.
И чувствуя биенье мысли
И трепет, резвых, быстрых слов,
Спешил, шедевром повторится,
Даря им всю свою любовь.
И вот издателям подносит
Поэт, плоды ума и рук.
И никаких к нему вопросов —
Рассказ ли, стих ли, всё возьмут.

72
Как яви отклики живые,
Его рассказы всем нужны.
Немало истин обнажили,
Отвергнув ложь тех дней, они.
Немало видимых пороков
Людей, сумели отразить.
Пусть не пронзительны их строки
И всё-таки, смогли пронзить,
Умы людей, той правдой явной,
Что оживала неспроста.
Хотя писал он не о главном,
Но совесть Бунина чиста.
В любом рассказе отражал, он,
Суть золотого бытия.
Любовь словами выражая
К любому проявленью дня.
С природой, словно бы сливаясь,
В леса и степи, уходя,
И в солнце чувствовал он радость,
И в каждой капельке дождя.
73
Не зря сумели вновь пролиться,
Подобием земных стихий,
Живые, трепетные мысли
В его рассказы и стихи.
В их изумительность поверив,
Сумев в них, новый мир открыть,
Все эти дивные шедевры
Спешат редакторы купить.
Теперь, от дел освободившись,
Поэт торопится к друзьям.
Об их, разгульной, бурной жизни,
Давно, конечно, Бунин знал.
И не отказывался с ними
На вечеринках их бывать
И там рассказами своими,
Да и стихами, удивлять.
А после встреч тех, рестораны,
Почти до самого утра
А утром в голове туманной,
Ни чувств, ни мыслей для пера.

74
Нет, жить так больше не годится.
Не зря, тех пиршеств мрачен след.
Из Петербурга снова мчится
В Москву, на поезде поэт.
Оттуда сразу же, в Огневку,
К отцу. Он сильно постарел.
Хотя шутил, как прежде, метко
И интерес ума имел
К политике, к событьям разным
И власть критиковал, слегка.
Та встреча с сыном, словно праздник,
Обогатила старика.
А лето только начиналось.
Вновь, на родимой стороне,
Душа поэта затерялась,
Поверив знойной тишине.
Он жил в Ефремове всё лето,
Затем отца вновь навестил.
Теплом любви его согретый,
Он счастлив в те мгновенья был.
75
С отцом приятно он общался.
Поэт, конечно же, не знал,
Что в эти дни он с ним прощался —
Никто из них не ощущал,
Что эта встреча – дань бессмертью.
Навек расстанутся они.
Поэт отца уже не встретит,
Когда-нибудь, в иные дни.
Но не было подобной мысли
Ни у него, ни у отца.
Шутил отец, как прежде в жизни,
Стирая пыль годов с лица.
И даже жалобы все в шутку
Он, неизменно превращал.
Подумать даже было трудно
Что он о смерти что-то знал.
А может, знал и не старался
Об этом сыну говорить.
Он раньше жизнью восторгался,
Теперь устал наверно, жить.

76
В Москву вновь Бунин уезжает.
Опять в гостинице живёт
В гостях у Юлия бывает,
К знакомым, вместе с ним идёт.
Всех обошёл, увидел многих,
Со всеми переговорил.
И снова бросился в дорогу,
Туда, где лишь недавно жил.
Его в столицу потянуло.
Зачем? Он сам лишь понимал.
Там государственную Думу
Царь, почему-то разогнал.
И проявив святую смелость,
Вновь встал над собственной судьбой.
Узнать поэту захотелось
Причину лихости такой.
Быть может, власти пожелали
Опередить явленья бед.
Но от друзей услышал мало
Об этом случае поэт.
77
К тому же был он равнодушен
К политике, хотя порой,
Она опять вползала в душу,
Тревожа низменной игрой.
Её влиянье ощущалось
Людьми, и проникала в жизнь.
И не могла уже, реальность,
Как прежде, правдой дорожить,
Окутываясь той тревогой,
В чьих сотах сотни новых бед.
И жизнь, приобретая строгость,
Меняла сущность новых лет.
Иной идеей обрастая,
В иные дали торопясь,
Иным явленьем прорастая,
Стирая с прошлой жизнью связь.
А Бунин этого не жаждал
И вовсе даже не хотел,
По чьей-то прихоти, однажды,
Покинуть истины предел.

78
Поэт, он, Бунин, не пристало
Ему политиков любить.
Своими дивными стихами
Он мог людей освободить
От многочисленных пороков,
От зависти и прочих зол.
От намерений их жестоких,
Несущих людям произвол.
От подлости и от обмана,
От разрушающей мир, лжи.
От клеветы и гнусной брани…
Спеша, их сущность обнажить.
Стараясь красотой нетленной,
Сердца людские осветить.
Остановить пытаясь, время,
Где он, привык свободно жить.
Политики же, разрушая
Мир, и покой, и тишину
Иное счастье обещая,
Стране готовили войну.
79
Он это чувствовал наверно,
Не потому ли, иногда,
Опять спешил в свою деревню,
Не доверяя городам.
От стачек, демонстраций разных
И от восстаний уходил.
Лишь в красоте природы, праздник
Своей душе, он находил.
Лишь в ней, пусть даже и не броской
Живую радость ощущал.
Он обожал весну, и осень,
Всегда легко воспринимал.
Особенно, когда багрянцем
Блистал озолочённый лес.
Не мог в стихах он не признаться
Что нет прекрасней этих мест,
Где он когда-то появился,
И стать поэтом пожелал.
Где он, накапливая мысли,
Стихами душу наполнял.

80
В любом явлении природы
Он видел истину любви.
Всегда он чувствовал свободным
Себя, под небом синевы.
И находил успокоенье
Среди лугов или дубрав,
Где, заблудившееся время,
К траве невидимо припав,
Опять, как будто бы, уснуло,
Таясь безмолвно в тишине.
И сам он, вдруг забылся Бунин
Под тенью дуба, в полусне.
В тиши безмолвно утопая
И просыпаться не хотел.
И дуб, как будто охраняя
Его, ветвями не шумел.
Раскидистой, широкой тенью,
Поэта, он прикрыл легко,
Чтоб, позабыв свои смятенья,
Поэт, почувствовал покой.
81
И раньше, часто так, бывало.
Когда от многих дел и встреч
Душа поэта уставала,
Он, торопясь её сберечь,
Сейчас же, к лесу торопился
Или в живой простор степей,
Прочь уходя от мрачных мыслей,
Подальше от любых людей,
Чьё многословье надоело,
Чьи изречения пусты.
Он помнит, как они шумели,
Пытаясь, суть свою спасти.
Друг друга громко восхваляли,
Спеша, заслуги подчеркнуть.
Других безжалостно ругали,
За то, что пишут как-нибудь,
И сочиняют, что угодно,
Отдавшись горькому уму.
За то, что, честь свою и гордость
Не уступают никому.

82
Таким и был, наверно, Бунин.
Побыв немного средь друзей,
Живых, блистательных и умных,
Он мчался вдаль иных земель.
И в этот год, весьма сумбурно,
Легко и резво Бунин жил.
То он в Москве, то в Петербурге,
То по родным лесам бродил.
Был в октябре, в Москве. Чуть позже,
Вновь в Петербург он, укатил.
Ненастье там его тревожит.
Там, климат Бунину немил.
И вновь в Москве он. Жизнь всё та же:
Собранья, встречи, вечера.
Он в ресторанах не однажды
Сидел с друзьями до утра.
Что делать? Трудно отказать им.
Писатели – одна семья.
Близки друг к другу, словно братья.
Хотя не знаю – прав ли, я?
83
Не всех любил поэт, наверно,
И не любого уважал.
Не каждому из них он верил,
Хотя при встречах руку жал.
И выглядеть стараясь проще,
Не подчинялся воле зла.
Так принято. Культурой общей
Интеллигенция жила.
И всё ж, поэзии отдавшись,
Не всех поэтов признаёт,
Не ощущая, как и раньше,
В стихах их искренности взлёт.
Подчёркивая недостатки,
Убогость рифм и грубость слов.
И было многим неприятно,
Что он в суждениях суров.
Они терпели, чуть не плача,
Хотя не зря был каждый бит.
Но поступать не мог иначе,
Тот, кто с поэзией был слит.

84
Своим путём в литературе,
Он продолжал шагать вперёд,
Как Саади, поэт премудрый,
Стихи чьи Бунин признаёт.
Один из мудрецов восточных,
Кто вовсе славы не желал
И мир в себе сосредоточив,
Стихами каждого пленял.
И, уподобившись пророку,
Спешил к божественной мечте,
И к философии глубокой,
И к несказанной красоте.
К любви людей всех призывая.
Не зря он миром вознесён.
А жизнь у Бунина иная,
Но близок он ему во всём.
И он в стихах своих старался
Оставить вечности следы.
И он всю жизнь свою скитался
По миру, как и Саади.
85
Жил вне любви почти что вечность,
Поэт, забыв былую страсть.
Иные, с женщинами встречи,
Спешил отвергнуть он, боясь
Измены, или же, коварства,
Притворства или тайной лжи.
Не признавая постоянства,
Поэт свободой дорожил.
К тому же женщины могли бы,
Его от творчества отвлечь.
Ведь молчаливы только рыбы.
А женщин трудно уберечь
От многословия, в котором
И смех, и радость, боль и гнев.
И трудно с женщинами спорить.
Уж лучше смолкнуть, присмирев,
Причудам женщины внимая,
Пылающих живым огнём.
Так думал Бунин, вспоминая
Былой любви кошмарный сон.

86
Но он в себе не замыкался,
От женщин прочь не убегал,
Со многими легко встречался.
Любил, ценил и обожал.
И иногда, забыв о грусти,
Вновь на свидание спешил.
И всё ж, до искреннего чувства
Любви, душой не доходил.
Не те, наверно попадались,
Хотя и были все умны.
И интеллектом озарялись.
Но, как достичь их глубины?
Что там, внутри их душ таится,
Какой невидимый огонь,
Назло судьбе готов пролиться
Жестокой болью на него?
Всё это было, испытал он
От злой любви немало бед.
И нынче в жизни не желал бы,
Познать те горечи поэт.
87
Не потому ли осторожным
Был Бунин в выборе любви.
Он знал, что жизнь свою не сможет,
Довольно резко, обновить.
Привык к скитаниям, не станет
Менять свой образ жизни, он.
Не сможет он себя заставить
Жить вечно в городе одном.
Без путешествий, дальних странствий
Себя представить он не мог.
Хотя и трудно расставаться
С родными, но всему свой срок.
Он в вечном поиске, в движенье,
В круговращенье, как Земля,
Вся жизнь – над временем скольженье
В необъяснимость бытия.
Один – он волен, словно ветер.
Но сможет ли, его понять
Та, кто его случайно встретит,
Чтоб жизнь свою ему отдать?

88
В Москве стихам он отдавался,
Писать рассказы продолжал.
У брата часто появлялся.
Его любовью дорожа.
У Телешовых был, на встречах
С писателями выступал,
Стихи читая безупречно.
И сам чтецам другим внимал.
Затем обеды и банкеты
И разговоры до утра.
А время мчалось незаметно.
Уже, наверное, пора
Опять куда-нибудь умчаться,
В иную призрачную даль,
Где, может быть, он будет счастлив.
А может обретёт печаль.
Всё, как всегда. Но что-то держит
Его в Москве, среди людей.
Даря неясную надежду
На изменения в судьбе.
89
В те дни, в Москве и с Гиляровским
Встречался Бунин, чтоб познать,
Через него тот быт московский,
Чью правду трудно воспринять.
Тот мир вместилищем пороков,
Дном жизни стали называть.
Иные люди, ненароком
Срывались в страшный этот ад.
В то чрево, по ступенькам скользким,
Чтоб написать о нём обзор,
Спускался часто Гиляровский —
Поэт, писатель, репортёр.
Он многих знал об их паденье
На дно, из жизненных вершин,
Писал он не без снисхожденья,
И часто благоволил к ним.
Сочувствовал, жалел, пытался
Любому чем-нибудь помочь.
Не зря им Бунин восхищался.
Лились беседы их всю ночь.

90
И было тех бесед немало
У хлебосольного стола.
Их многое объединяло.
Любовь в них к Гоголю жила.
И Гиляровский, как и Бунин
На Украине часто был,
В местах, что памятью хранимы,
Там, где когда-то Гоголь жил.
О Гоголе ряд новых фактов
Найти он в документах смог,
И уточнил рожденья дату
И этим родине помог.
И в мелочах нужна нам правда.
И был рад Бунин за него.
Обоим им, все были рады.
И даже, более того —
Их литераторы ценили
Хвалили, не скупясь в словах.
Жаль – кратковременными были
Беседы их в московских днях.
91
А за окном уже ноябрь
Снегами землю обелил.
Снегам тем первым люди рады.
Не зря их снег обворожил.
Светлее, ярче, чище стало.
Повеселел осенний день.
Земля, как будто бы, устала
От долгих затяжных дождей.
И вот, сияя, вся искриться
От этой, яркой белизны.
Теперь уж, осень не продлится,
Отдавшись милости зимы.
Так в зимний месяц превращаясь,
Найдя в морозах ранних смысл,
Ноябрь, с зимой соприкасаясь,
Как будто обновляет жизнь.
Но, дни становятся короче,
И наполняет сумрак их.
И что-то новое пророчит
Ноябрь всем, средь дней иных.

92
Шестой, двадцатого столетья,
Заканчивался бурный год.
Чем мог Россию он отметить?
А тем, что бунтовал народ.
Владивосток пылал восстаньем.
И в Красноярске, и в Чите,
Поднял своей свободы знамя,
Народ, живущий в нищете.
Войска восставших разгромили,
Арестовав всех вожаков.
И вслух о том не говорили,
Но пролилась на землю кровь.
И Государственную Думу
В тот год сумели разогнать.
Но, обо всех событьях Бунин,
Как многие, мог и не знать.
Он не политик, не старался
Людей к чему-то призывать.
Хотя, конечно же, пытался
Явленья времени понять.
93
И вот уже ноябрь года,
А он по-прежнему в Москве.
Что здесь душе его угодно,
В тревожной сумрачной тоске?
Чего он ждёт от дней ненастных,
Каким предчувствием томим?
Что ищет он, какого счастья?
Что движет в этой жизни им?
О чём он в эти дни мечтает?
Зачем опять спешит к друзьям?
И сам, наверное, не знает,
Себя неведеньем дразня.
Но, все сомнения отбросив,
Он всё ещё в Москве живёт.
Кто знал, что будет судьбоносным
Для Бунина ноябрь тот.
Что, наконец, осуществится
Его желанная мечта.
Что он любовью озарится,
Начав жизнь с нового листа.

94
Ах, Вера Муромцева, где ты
Была до встречи роковой,
С непредсказуемым поэтом,
Чей облик, яркий и живой
Мелькнул вдруг солнечным сияньем?
Не зря поэт, красив и мил.
Он тут же, с первого свиданья
Тебя навеки покорил.
Его манеры, артистичность,
Приятный голос, добрый смех
Для многих были симпатичны,
Хотя, возможно не для всех.
Но не случайно оценила
Ты то, чем был он обрамлен —
И красоту его и силу
И всё, что находилось в нём.
Была подчёркнута в поэте
Мужская истинная стать.
Хотя смогла не только это,
Ты в нём умом предугадать.
95
И Бунин тоже в ней заметил
Явленье дивной красоты,
И может быть, не только это,
Ведь в ней все помысли чисты.
Хотя и выглядела строго
И в мире праведно жила,
Но вовсе не была холодной
И равнодушной не была.
И вызывала уваженье
На вечерах в среде любой.
К тому же, по происхожденью
Была дворянкой столбовой.
И Бунину приятен этот.
Факт единения сердец.
Не зря он Муромцеву встретил.
Пришёл сомнениям конец.
Теперь не станет отрекаться
Он от любви её живой.
Как можно столько лет скитаться
Наедине с самим собой.

96
Дворянка Муромцева Вера,
Росла в профессорской семье.
И жизнь свою, судьбе доверив,
Спешила смело вслед за ней.
Не зря её мир светлых знаний
С дней самых ранних, увлекал.
Любила химию и знала
Четыре разных языка.
Чтоб знанья зря не растворились,
Явлением бесплодным став,
Вдруг, переводами решилась
Она заняться неспроста.
И вот она стран чуждых книги,
Спешит по-русски оживить,
Чтоб россиянин мог увидеть,
Как по-другому можно жить.
Стараясь новые явленья
Осмыслить, в будущее рвясь,
Литературой современной
Она в то время увлеклась.
97
И не поэтому ли, Вера,
В Москве решила посещать,
Литературные премьеры,
Чтоб там, писателям внимать.
Что пишут и в какие темы
Их творчество устремлено.
Чем привлекает современность
И что поэзии дано.
И почему она меняясь,
Находит новые пути.
И смыслом новым наполняясь
Спешит от классики уйти.
Чем модернизм иных прельщает,
Меняя смысл привычных слов.
Как символизм, мир упрощая,
На знаки перейти готов.
На вечерах, из уст поэтов
Она выслушивает вновь,
Пророчеств страшные приметы
Уничтожения миров.

98
Как много странного, чужого,
Необъяснимого, как страх,
Непостижимого и злого
В иных рассказах и стихах.
Зовущих к грусти, к горю, к боли
Сквозь тьмы чернеющий предел.
Никто из них святой любовью
Мир озарить не захотел.
Стих каждый, страшное явленье,
Крушенье мира предрекал.
Поэт, считая, что он гений,
Аплодисменты принимал.
«Долой всё! Мир пора разрушить!» —
Кричал, уже иной поэт,
Смущая злом живые души,
Ревя над залом, как медведь.
И третий тоже бесновался
И громко бурю призывал.
И крик его в сердца врывался,
И вглубь сознанья проникал.
99
Но Вера, выслушав угрюмо,
Стихи, не стала в них вникать.
И вдруг на сцену вышел Бунин,
И тоже стал стихи читать.
Читал он громко, с должным чувством,
Чтоб зал сумел его понять.
К ней не могла не прикоснуться
Живых стихов тех, благодать.
Читать так, звучно, но не строго
Не удавалось никому.
Не зря запомнились ей строки
Стихов, написанных в Крыму:
«Весна! Темнеет над аулом.
Свет фиолетовый мелькнул —
И горный кряж стократным гулом
Ответил на громовый гул.
Весна! Справляя новоселье
Она весёлый катит гром.
И будит звучное ущелье
И сыплет с неба серебром».

100
Его стихи своей отрадой,
Природной, явной красотой,
Несли невидимую радость,
Пленяли душу чистотой.
В них находила Вера счастье
И удивительный покой
Не зря же, стала озаряться,
Душа любовью золотой.
У Зайцевых в квартире, вечер
Литературный в ноябре,
Был встречей двух сердец отмечен.
Он душу Бунина согрел.
Они, как будто спохватились,
Соединенные судьбой,
И, не случайно, озарились
Любовью истинной, живой.
Быть может и не самой первой,
Зато желанной и святой,
Неповторимой, чистой, верной.
Им долго жить любовью той.

ЛЮБОВЬ И ПУТЕШЕСТВИЯ

«Путешествуй только с теми, кого любишь».

Э. Хемингуэй

1
С тех пор их встречи не кончались,
Хотя мать Веры и отец,
Дочь убедить свою старались,
Чтоб не спешила под венец.
Ведь молода ещё. Болезнью
Бывает первая любовь.
Но спорить с Верой бесполезно,
Она спешит к поэту вновь.
Конечно, понимала Вера —
Поэты часто не верны.
И всё ж, стихам его поверив
Нашла в них искренность любви.
Они к венчанью не спешили.
Но кто бы, мог им запретить
Любовь, чьей сутью оба жили,
Не смея по-другому жить.
В те дни неведомая сила
Влекла друг к другу их, не зря.
Любовь, их к счастью возносила,
Блаженство дивное даря.
2
Так поздней осенью свершилось
Всё то, о чём поэт мечтал.
Судьбой подаренную милость
Он пылким сердцем ощущал.
Душа любовью озарилась.
Но нужно ехать в Петербург.
Там дел немало накопилось —
Его издатели зовут.
Хотя, без Веры не хотелось
Ему пускаться в дальний путь.
Ведь, только, что душа согрелась —
Не охладела б, как-нибудь.
В ней видел он свою невесту
И за неё в нём жил испуг.
Но с другом Телешовым, вместе,
Уехал, всё же, в Петербург.
И вот, вдвоём они в столице
К своим издателям спешат.
Декабрь метелями резвится,
Снегами колкими шурша.
3
Дела, закончив, заходили
Они, конечно же, к друзьям.
На вечерах, обедах были,
Гостеприимство их признав.
И всё ж, вернулись слишком быстро
Всё, что хотели, повидав,
В пределах северной столицы.
Всего три дня в ней побывав.
Конечно, раньше не спешил бы,
Поэт, в столице погостив.
Ведь здесь со многими дружил он
И всех старался навестить.
Но нынче Бунин не решился,
Как прежде, разгонять тоску.
Впервые Бунин торопился
Назад, к любви своей, в Москву.
В вагоне поезда, мечтая,
Глядел он, как светлеет мгла.
Там, где-то, юная, святая
Любовь писателя ждала.
4
Чему мы в этой жизни рады,
Что возвышает нас опять?
Конечно же, любовь, не надо
Об этом снова повторять.
Когда же, мы её теряем
Ввиду неведомых причин,
Мы словно, тихо умираем
Своё сознанье огорчив.
Какое ценное лекарство
Смогло б, опять нас оживить
И возродить былые страсти,
Чтоб мы сумели дальше жить?
Что, нас бы, воодушевило
И к новой жизни вознесло,
Придав неведомые силы,
Прервав души унылый сон?
Лишь тот, о том лекарстве знает,
Кто вновь любовь смог повстречать.
Любовью души мы спасаем
И возрождаемся опять.
5
Вот так и Бунин возродился,
Вдруг встретив новую любовь,
Иным сияньем озарился
И к новым подвигам готов.
Теперь всегда он с Верой вместе,
Хотя в отдельности живут.
Но он зовёт её невестой.
Так и друзья его зовут.
Но мать с отцом её, дворяне,
Ввысь приподнятые судьбой,
Как будто очертили грани
Перед поэтом и собой.
Дадут ли Бунину согласье,
Быть рядом с дочерью своей?
Но дочь не зря из той же, касты,
Хватает гордости и в ней.
К тому, с кем мир ей интересен,
Уйдёт, не чувствуя вины.
Порой любовь превыше чести,
Той, что придумана людьми.
6
Но, время снова огорчило
Поэта – умер вдруг отец.
Ему, уж, лет немало было
И вот пришёл его конец.
Беззлобный, добрый, простодушный
И слишком щедрый, может быть,
Он жил, доверив богу душу,
Но не умел, как ангел жить.
Жил не терпя, ни зла, ни скуки,
Стараясь, время оживить.
Порой нелепые поступки
Мог, забываясь, совершить.
Потом как – будто удивлялся
И был покаяться не прочь.
Но в общем, милым был, старался
Всем сыновьям своим помочь.
Поднять их на ноги стремился,
Но вёл хозяйство кое-как.
Затем к вину вдруг пристрастился.
Но кто же, в этом виноват?

7
Был всё же, в сущности он добрым
Отцом, хотя не всё мог дать
И выглядел довольно бодро,
Стараясь в жизни не страдать
При обстоятельствах нелёгких,
При явных горестях любых.
О многом рассказать он мог бы,
Но вот не числится в живых.
Ушёл и больше не воскреснет.
Вновь Бунин в горе погружён.
Ему в печали этой тесно.
Жжёт душу та печаль огнём.
Она незримо в сердце льётся.
А боль, как – будто бы, кричит.
И сердце, то чуть слышно бьётся,
То вдруг, как дятел застучит.
Брат Юлий, вовремя явившись,
В деревню ехать не велел.
На похоронах, с горем слившись,
Иван бы, хуже обомлел.
8
Как больно Бунину, тревожно
Душе, а сердце – боли ком.
Упрятать в землю, он не сможет
Того, чья кровь плескалась в нём.
Ведь сердце просто разорвётся,
Устроен видно так поэт:
Не видя смерти, сердце бьётся.
Со смертью рядом – жизни нет.
Отца, конечно, похоронят.
Но для него он вечно жив.
В нём звон вечерний, колокольный,
Святую правду обнажил,
Отцу родному предрекая,
Иную праведную жизнь.
Поэт, в суть вечности вникая,
Не сам ли, ей принадлежит.
Но вновь он полон боли жгучей.
Как память прошлого, та боль.
И от неё, лекарством лучшим,
Могла быть только лишь, любовь.

9
Старалась Вера быть с ним рядом,
Чтобы от горя отдалить,
Подбадривая нежным взглядом,
Спеша улыбкой озарить.
От мрачных мыслей отвлекая,
Зовя с собой в иную жизнь.
К любви и, к счастью, увлекая,
Чтоб мог он миром дорожить.
И постепенно отдавался
Трудам он, горе не забыв,
Хотя порой и удивлялся,
Что нет отца, а он всё жив.
Нужны ль, душевные смятенья,
Ведь знал поэт – всему свой срок.
И даже в горестных явленьях,
Для всех нас затаён урок.
Оттаивая понемногу,
Опять, он тянется к друзьям.
Вновь манят Бунина дороги,
В чужие дальние края.
10
Но прежде, надо бы, в деревню,
Родных и близких навестить
И мать родную непременно,
Любовью чьей он дорожит.
Ему в Москве вдруг стало тесно
И, приподнявшись над судьбой,
Опять, с племянниками* вместе,
Он уезжает в край родной.
В Москве на время оставляя
Приобретённую любовь.
Себя, как будто заставляя
Признать, вновь вспыхнувшую боль.
Придя на кладбище, к могиле
Он отдаёт отцу поклон.
В нём чувства горе оживили,
Но не поддался горю, он.
Хотя слезинки и пытались
Плотину грустных глаз, прорвать,
Поэту всё же, удавалось
Их, силой воли, удержать.

Опять, с племянниками* вместе – С Пушешниковыми.

11
Затем, как водится – поминки,
Воспоминанья об отце.
Осмотр оставшихся реликвий
С печальной миной на лице.
И разговоров продолженье
О том, какой оставил след.
Восторг, любовь и уваженье
К тому, кого уж больше нет.
Поздней, не шумные прогулки
По снегу, чей подмёрзший наст,
Вдруг отдавался хрустом гулким
Под каждым шагом каждый раз.
Потом скрипели дружно двери,
Когда вернулись все домой.
Таким был день поэта, первый
После приезда в край родной.
И вновь, он окунулся в грёзы,
Когда вдруг ветер начал выть.
Царил декабрь здесь, морозный,
Стараясь мир весь усыпить.
12
А в основном, здесь всё, как прежде:
Снега во весь земной простор.
Укутал вновь деревья нежный,
Из снега сотканный, узор.
Нигде, наверное, на свете
Нет краше зимних тех чудес.
Декабрьский, студёный ветер
Опять сдувал снега с небес.
Снежинка каждая похожа,
На изумительный цветок.
Шесть граней в ней. Вполне возможно,
Их посылает с неба бог.
Он там, невидимый и строгий,
В своей небесной мастерской
Их воссоздал, наверно, много,
Чтоб рад был снегу род людской.
Снежинка каждая красива.
Их миллиарды, там и тут.
Не зря, в снегах тех вся Россия,
Ведь в них божественная суть.

13
И Новый год поэтом встречен
По-деревенски. Может быть,
Он был торжественно отмечен,
Чтоб всё, что было не забыть.
Ведь прошлый год принёс удачу,
Любовь поэту воскресил.
Но быть и не могло иначе,
Ведь, всё же, он поэтом был.
Но не оставил он заметок
О том, как Новый год встречал.
Седьмой год нового столетья
Готов изгнать его печаль.
Он, как и раньше, отдавался
Стихам. Писал рассказы вновь.
Теперь поэт не сомневался
В том, что чиста его любовь.
А Вера, в это время, тоже,
Любви своей искала смысл,
Спеша, былое подытожить,
Чтоб продолжать иную жизнь.
14
Пора ей, против мнений Света,
Ради любви своей восстать
Или отдавшись мненьям этим,
Вне счастья где-то угасать.
Встречаясь с Буниным, старалась,
Она познать себя – что в ней?
И, ощущая сердцем радость,
Познала правду этих дней.
К нему почувствовав влеченье,
Восторг свой находя лишь в нём.
И вот отброшены сомненья.
Да, несомненно, это, он!
При нём лишь трепетало сердце.
При нём лишь возгоралась страсть.
Лишь им могла б, она согреться,
Любых последствий, не боясь.
Жаль, что не могут догадаться
Родные ей, отец и мать —
Лишь в истинной любви таятся,
Как счастье, так и благодать.

15
Теперь, она не отдавалась
Раздумьям тягостным и злым.
Одна лишь истинная радость
Цвела в груди при встречах, с ним.
Любовью вся она дышала,
Своим, признав его навек.
Не зря, душой всей ощущала,
Что рад при встречах с ней, поэт —
Глаза любовью озарялись.
Стекала тут же, грусть с лица.
И неизбежно проливались
Их чувства в души и сердца.
И вот любовью настоящей
Естественной озарены.
Теперь встречаться стали чаще,
На вечерах любых они.
И жизнь их счастьем продолжаясь,
Находит свой, единый ритм,
В единство верное сливаясь.
И их теперь не отделить.
16
Как много было встреч! Как много
Здесь литераторов, в Москве!
В кругах их дружных и не строгих,
Теперь бывал он вместе с ней.
Легко знакомил с ними Веру
Он, как невесту. Вместе с ней
Бывал в театрах, на премьерах,
На вечерах в кругу друзей.
А у поэта их немало
И каждый жил своей мечтой.
Она их тоже удивляла
Своей изящной красотой.
Скромна. И всё-таки старалась
Понять мечты и мысли их.
Она не зря в их круг вливалась,
Чтоб стать поздней, одной из них.
И вот, она их речи слышит,
Как всплески творческих идей.
Но, Бунин для неё всех выше
Из всех писателей тех дней.

17
Всё, что поэту было близко,
Всё, что он истинно ценил,
Всё, что исполнить он замыслил,
Всё то, чем жил и что любил,
Его святые интересы —
Перенесла она, в себя.
Ведь жить теперь придётся вместе.
Единой станет их судьба.
И друг его, ей другом станет.
И враг – останется врагом.
Беду любую или славу
Они прочувствуют вдвоём.
Она сама решила это,
Никто её не убеждал.
Навек отдав себя поэту,
Готова с ним в любую даль.
Преодолев свои желанья
Во имя истинной любви,
Небесных благ не ожидая
И не страшась людской молвы.
18
Не зря, любовь та, без эмоций,
Без лишней страсти огневой,
Как свет небесный, тихо льётся
В сердца их радостью живой.
Даря ту истинную веру,
Жить без которой трудно всем.
Легко ли, чувствами измерить
Начало ярких перемен
В судьбе писателя, чьи годы
Ещё достаточно юны.
Сумел познать поэт: свободы
Нет в этом мире без любви.
Он не один теперь мечтает
О ярком будущем своём.
Не зря ей Бунин предлагает
Уехать в мир иной, вдвоём.
Подальше от своей России.
Ему вдруг душно стало здесь.
Куда? Хотя бы в Палестину,
Или в Египет, в край чудес.

19
Нет предложения прекрасней.
Сумел ей, суженый польстить.
Она, конечно же, согласна,
Ту Палестину посетить.
Поторопиться бы им надо,
Пришла весенняя пора.
В Египте лето, хуже ада.
И в Палестине там жара.
Уехать надо бы, весной им,
Чтоб там погоду превозмочь.
Была мать против, безусловно,
Но непреклонна в этом дочь.
С ней спорить видно бесполезно.
Как выбор сердца отменить?
Взлететь готова и над бездной,
Та, кто решилась полюбить.
Сдалась мать – Вера победила.
Она умела убеждать.
Отец и мать её решили
Любви их явной не мешать.
20
И вот, в апреле уезжают
Они в далёкие края.
Их на вокзале провожают,
Его и Верина родня.
Как и положено: знаменьем
Мать Веры осеняет их.
И поезд начал вдруг движенье,
Оставив позади родных.
В вагонных окнах замелькали
Дворцы, и церкви, и дома.
И вскоре вдруг Москва пропала
И землю охватила тьма.
Сквозь эту тьму бег убыстряя
Продолжил поезд плавный ход.
Решив обедать в ресторане
Он Веру в тот вагон ведёт.
Светло в вагоне-ресторане.
От счастья возбуждён поэт.
И ей приятен, как не странно,
Тот, романтический обед.

21
А утром, ласковым и синим,
Через волнующий восход,
По Малороссии красивой
Их поезд движется вперёд.
И вот уж, солнце припадает
Лучами нежными к земле.
И хаты белые мелькают
То там, то здесь, среди полей.
А воздух мягок, чист и нежен,
Весенним хмелем напоён.
Подъехал поезд в город Нежин —
Жил и учился Гоголь в нём.
Ах, Гоголь, с этими местами,
Теперь навечно связан он.
Не зря легендой обрастает,
Мир тех, не меркнущих времён.
Но поезд дальше, в Киев мчится,
Что много древних тайн хранит.
Вот Днепр – не любая птица
Её простор перелетит.
22
Немного в Киеве побыли,
Собор Софийский осмотрев,
В чьём звонком, колокольном гуле
Прошедших лет живой напев.
Как будто в древность заглянули
Они, побыв в Соборе том.
Всё знал про дивный город Бунин,
Недаром жил когда-то в нём.
И по Крещатику шагали
Они, средь многих горожан.
Везде цветами торговали,
Что так привычно для южан.
Но им пора уж возвращаться
На шумный Киевский вокзал.
Там поезд ждёт, готовый мчаться
В Одессу милую, к друзьям.
Шёл поезд быстро. Незаметно
Мелькнула ночь и вот вокзал.
Одесса! Из друзей поэта
Художник Нилус их встречал.

23
Друзей в Одессе, очень много
У Бунина, ведь здесь он жил
И с ними все свои тревоги
И радости свои делил.
Участвовал в их шумных спорах,
Неумолкаемых, живых.
А иногда гулял у моря,
Почти весь день, с одним из них.
Его здесь помнили и знали.
Когда в Москве он проживал,
Ему все письма посылали.
И он, конечно, им писал.
Но, круг скитаний всех окончив,
В Одессу возвращался он.
Одесса Бунину пророчит
Путь в древний мир святых времён.
В тот мир, который часто снится —
Путь в Византию, в тот Стамбул,
Что где-то сказкой серебрится
Под шум ветров и моря гул.
24
И вот теперь он с Верой вместе
В своей Одессе. Вновь друзья
Зовут поэта и невесту.
Не побывать у них нельзя.
У Фёдорова закатили
В честь их приезда пир богов.
И в рестораны их водили
На блюда из морских даров.
В кофейнях разных побывали,
Из окон чьих – на море вид.
На стол кефаль им подавали
И неизвестных Вере, рыб.
И Вера пробовала смело
И был любой десерт ей люб.
Она до этого не ела,
Нигде, вкусней одесских блюд.
От тех пиров в ней всё заметней
Усталость. Не пора ль, кончать?
Но Бунин взял уже билеты
В Стамбул. Им завтра уезжать.

25
И вот настало время – смело
Они взошли на пароход.
От берега весьма умело
Он отошёл и начал ход,
В морские дали удаляясь,
Установив свой курс на юг.
В тумане моря растворяясь,
Мелькнув, Одесса скрылась вдруг.
Теперь, вокруг одно лишь море,
Нигде не видно берегов.
Лишь только б, не было бы, шторма
И, ужасающих ветров.
Но, слава богу, солнце в небе
И никаких предвестниц бурь.
Их пароход, в пути немедля,
Легко и быстро плыл в Стамбул.
Прекрасен был закат над морем —
Горело море от огня.
Но вскоре, мир его простора
Заполонила ночи тьма.
26
А утром, так же – всюду море
И неба синь и солнца свет.
Дельфины появились вскоре,
Начав свой праздничный концерт.
Из волн выскакивая ловко
Взлетали на мгновенье, ввысь
И, удивляя всех сноровкой,
Бросались в воду сверху вниз.
И тут же снова выплывали
Почти у борта корабля.
Аплодисментов ожидали
Они, на публику глядя.
Резвиться, весело играясь
Видать, приятно было им.
И люди шумно восторгались
Игрой и ловкостью дельфин.
И Вера с Буниным смотрели,
На них, не отрывая глаз.
Они в их играх разглядели,
Людьми непознанную страсть.

27
Какая сила в них и резвость
Любви и радости живой!
Не зря наверно, им хотелось
Взлетать, взвиваясь над волной,
Из вод выбрасываясь смело.
Как жаль, что нужных крыльев нет.
Но ввысь врывались то и дело
Они из волн на яркий свет.
Подобно ласточкам, взмывая,
К иным восторгам торопясь.
Мгновеньем высь небес пронзая,
Они познали птичью страсть.
Какая сила в них, упругость,
Изящество, движений ритм!
Как ласковы они друг к другу!
Как море им благоволит!
Как удивительно свободно
Они летали над водой,
Чтоб люди, там, на пароходе
Довольны были их игрой.
28
Но дальше плыть они не смели —
Босфор движеньем их пугал.
Ведь, вдалеке, уже чернели
Чуть видимые берега.
Путь по Босфору продолжался.
Стамбул там, где-то впереди.
Пролив невидимо сужался.
На берегах его сады,
Дома, мечети, минареты.
Встречались и дворцы порой.
Вот и Стамбул. Приезжих встретил
Он шумом, гамом, суетой.
И всё здесь Веру удивляло:
Людей одежды, говор, речь.
Всё то, что Бунина пленяло,
Сумело и её увлечь.
Здесь он лишь для неё опора,
В густой толпе чужих людей.
Над ними возвышался город
В закатном зареве огней.

29
Но, и поэт нуждался в ком-то,
Кого не видел много лет.
Не зря же, очень даже громко
Кричал: «Герасиме! Привет!»
И вот, представил ей, он, вскоре
Герасима – простой на вид,
В очках он, толстый, но не гордый,
Поэта давний проводник.
Спокойный, умный и бесстрастный.
Поэт ему лишь доверял.
Прошло три года, как Герасим
Его в Стамбуле принимал.
Здесь всё, Герасиму знакомо
И всё понятно с давних лет.
Герасим здесь, давно, как дома.
И рад Герасиму поэт.
В Галату, что стоит на взгорье
Герасим провожает их.
И вот Афонское подворье,
А там и комнаты для них.
30
Устроившись, они сейчас же,
Решили осмотреть Стамбул
И вниз отправились отважно,
Туда, где слышен моря гул.
Спустились к Золотому Рогу,
Что, огоньками весь сиял.
К мосту их привела дорога —
Мост Валидэ тот, был не мал.
И вот Стамбул. Ночные тени
Заполонили город весь.
Собор Софии в час вечерний,
Уже теряет прежний блеск,
Среди небес зеленоватых
Ещё бледнея кое-как.
Остатки яркого заката
Угасли, падая во мрак.
И меркли белые мечети
Во тьме, подобием золы.
Для Веры, все картины, эти,
И романтичны, и милы.

31
А утром, вновь Стамбул их дразнит
Живым явлением чудес.
Ведь в нём так много самых разных
Святых и чудных, дивных мест.
Вот храм Айя-Софии, видный
Издалека, с любых краёв.
В нём, позабыв свои обиды,
Легко вернуть душе любовь.
Внутри мечети тихо, чисто,
Нет украшений и богатств.
Здесь, Бунину приходят мысли —
Не всем любовью бог воздаст —
Лишь тем, кто скромен, чист и честен,
Отзывчив, добр, быстр на любовь.
Достоин радости небесной,
Тот, кто другим помочь готов.
И Вера в той мечети тоже
Познала истину души.
И здесь, в приюте этом, божьем,
Ей песни ангелов слышны.
32
Ей с Буниным нигде не страшно.
Как и поэт, она легка.
Взбирались бодро и на башню
Христа, что очень высока.
Внизу: мечети, минареты
И горсть рассыпанных домов,
Озолочённых ярким светом
И зелень нежная садов.
Босфор, наполненный судами,
Легко играющий волной.
И берег, с горными хребтами,
Покрытых зеленью густой.
И даже Мраморное море,
Что тайны древние хранит.
Всё с высоты подвластно взору.
Всё их сознание манит
Причудливостью неповторимой,
Непостижимым волшебством.
Они, как ангелы над миром,
Обозревали весь простор.

33
Весь день влюблённые гуляли,
Спеша запечатлеть Стамбул.
На Сладких Водах побывали.
Здесь ветерок прохладный дул
Их ялик тихо подгоняя.
И зной, к их радости, исчез.
А рядом берега являли
Им дивный мир своих чудес.
Картины древнего Востока
Живые пальмы и дома.
И проплывали мимо лодки
И уносила их волна.
И им пора бы, возвратиться,
Окончив плавание, в порт,
Чтобы с Герасимом проститься —
В иной путь ждал их пароход.
И вот зашли в свои каюты
Найдя приют желанный здесь.
Вставать им завтра рано утром,
Чтоб окунутся в мир чудес.
34
А утром, солнце поднималось
Спеша, весь мир озолотить.
И вздрогнул пароход, стараясь
Быстрей от берега отплыть.
И покачнулся мир при этом,
Отдавшись прихоти морской.
И розовели минареты
Стамбула дивной красотой.
Им, храм Айя-Софи, сияя,
Привет прощальный посылал,
Надежду в их сердца вселяя.
И Бунин это понимал.
И Вера чувствовала это.
Теперь единым был их мир.
Не зря же, странствовать по свету
Призвал её с собой, кумир.
Не зря, она, переживая
За Бунина, с ним рядом, здесь.
Прощай Стамбул, очарованье
Их душ и радость их сердец.

35
И снова вод морских просторы,
Их отвлекают от всего.
Ах, это Мраморное море,
В чём смысл названия его?
И тут увидела вдруг Вера —
Цвет волн, как мрамор голубой.
В разводах розовых. Как верно
В словах озвучен смысл живой.
Прелестно и необычайно
Сверкая мрамором, плывут
Те волны. Вовсе не случайно,
То море Мраморным зовут.
От Малой Азии всё дальше
Их пароход, спокойно плыл.
От созерцания уставшим
Влюблённым, отдых нужен был.
У Геллеспонта потемнело.
Не зря же их тянуло в сон.
Жаль, не увидят Дарданеллы,
Поскольку тьма уже кругом.
36
А утром Греция встречает
Влюблённых. Древностью своей
Она не зря их изумляет —
Здесь много храмов древних дней.
В Пиреи к берегу пристали.
В Афины поезд их везёт.
Вверху Акрополь вырастая
Над ними словно бы плывёт.
Они, по мраморным ступеням,
Словно в божественную высь,
Отдавшись чувству вдохновенью,
Вверх, к Пропилеям поднялись.
По плитам мраморным входили
В величественный Парфенон,
Отдавшись в плен святых идиллий
Незабываемых времён.
Успел взять Бунин с Парфенона
Кусочек мрамора с собой,
Чтоб, вопреки любым законам,
Он был с ним, памятью живой.

37
Пришли. Увидели. Познали
Былых веков взлёт и исход.
А вечером в иные дали
Повёз их, быстрый пароход.
Успели вовремя. Стемнело
Легко, без сумраков почти.
Акрополь, сделавшийся белым,
Исчез во тьме, средь звёзд ночных.
На западе горит Венера.
Над ней Юпитер засиял.
Мир звёзд доступен с детства Вере.
И Бунина мир звёзд пленял.
Вон Вега, вон Арктур… Немало
Разбросано по небу звёзд.
Они влюблённым диктовали
Чувствительную радость грёз.
А днём, проплыли мимо Крита.
Вдали их Африка ждала.
Неописуемый Египет,
Непостижимая жара.
38
А впереди Александрия.
И вот, они уже в порту,
В ином, довольно странном мире.
От зноя здесь невмоготу.
Но, несомненно, им хотелось
Суть Африки, познать собой
Не только духом, но и телом
Принять особый этот зной.
И пусть жара. Они уходят
Вдвоём по городу бродит,
Среди чужого им народа,
Чтоб изучить их жизнь и быт.
Их мир историей оправдан.
Живут, сдружившись, тут и там,
Давно пришедшие арабы,
Как и потомки египтян.
И эфиопы здесь встречались.
И бедуины шли в толпе.
Друг с другом все они общались
Легко, на общем языке.

39
Здесь и туристов, тоже много,
Стеклись со всех концов земли.
И всё же, в климате том, долго
Жить Бунин с Верой не могли.
Зной удручал, но не ленились
И в знойных днях бродить они.
Теперь их мысли устремились
В желанный край Святой Земли.
До Яффы нужно им сначала,
Оттуда в Иерусалим.
И вот отходит от причала
Их пароход к краям иным.
А море тихо зноем дышит,
Спокойное, как никогда.
И ветер волны не колышет.
Почти не пенится вода.
Когда проплыли рифы-камни,
Открылась тут же, Яффа им,
Как новый мир, довольно странный —
Но, не казался он чужим.
40
И здесь в порту и шум и крики,
Восточных кухонь аромат
И пестрота одежд, улыбки
И смех – приезжим каждый рад.
Нашли отель довольно скоро,
Устроились и как всегда,
Сейчас же устремились в город,
Чтоб смысл поездки оправдать.
Идут, любуются базаром —
Лимоны, апельсины здесь.
Лангусты, крупные омары…
И разных рыб иных, не счесть.
Немало здесь и фруктов сочных,
Конфет и пряности любой
И даже сладости восточной,
Что называется халвой.
Но и за городом до ночи
Они решились погулять.
Там апельсиновые рощи,
Сумели их очаровать.

41
А в полдень следующего дня
Из Яффы поезд их увозит
В Иерусалим, как будто вняв,
Рождённым в душах сладким грёзам.
Саронская долина маком
Усеяна почти что сплошь.
Становится довольно жарко,
Но где прохладу здесь найдёшь.
Быть может там, где пальмы взвились
И кипарисы, где растут.
Вверх поезд тянется. Извилист,
Между камней громадных путь.
Вдали осталась где-то Яффа,
Что след Христа в себе хранит.
И вновь долина – Голиафа
Сразил когда-то здесь Давид.
«Стой солнце!» – молвил здесь, внимая
Всевышнему, Иисус Навин.
Не Библию ли, оживляет
Дорога в Иерусалим.
42
Чем дальше, тем, конечно, больше
Священных, дивных чудных мест.
Чем тяжелей познаний ноша,
Тем больше радостных чудес.
В Иерусалиме, в пансионе,
Они нашли себе приют.
Им хорошо везде, влюблённым —
Вдвоём нигде не пропадут.
Но их святые ждут, наверно.
Что ж, пусть немного подождут.
Всё не объять. И Бунин с Верой,
Решили чуть передохнуть.
А утром, сразу же, в объятья
Иерусалима. Мир святых
Прохладой встретил их приятной.
Прозрачен воздух. Город тих.
Конечно, к западным воротам
Сейчас же, двинулись они.
Познать, увидеть им охота
Явленья давней старины.

43
По улице царя Давида,
Неторопливо, шли они.
Довольно странные здесь виды
Домов – в них окна не видны.
И в переулках слишком тесных,
В любое время полутьма.
Идёт торговля повсеместно
Всегда, в любое время дня.
Всё продают: кресты и четки,
Любые образы святых
И много книг священных, редких —
В России не увидишь их.
Возможно, есть, но не в продаже —
В церквях или монастырях.
А здесь купить сумеет каждый,
Конечно, если при деньгах.
И свечи всем здесь предлагают,
При входе в каждый божий храм.
Товар священный покупают
Паломники из разных стран.
44
Дойдя до каменной ограды
Они вошли в мощеный двор.
Тяжёлым каменным фасадом
Немного омрачён их взор.
Серьёзность в души проникает,
Когда восходят на портал.
Вход в храм, как будто бы, пугает —
Из гроба здесь Господь восстал.
Над гробом Господним часовня
В огнях свечей, как и лампад
Сияет светом и любовью,
Что выше жизненных наград.
Не зря любой сюда стремится
И европеец, и араб,
Чтоб духом бога озариться,
Душой, чтоб, перед ним предстать.
И греки здесь и эфиопы,
И францисканцы… С давних лет,
Всем людям на земле, охота
Принять в себя Христова свет.

45
И Веру с Буниным коснулся,
Иных пространств небесный свет.
Вдруг, неиспытанные чувства
В себе почувствовал поэт.
Незримо, неземные силы,
Здесь, в храме, наполняли грудь.
Их души словно находили
Себе божественный приют.
Затем по лестнице поднялись
В иную церковь, чей алтарь
Был на Голгофе. Показалось
Что снизошла на них печаль.
И в грустных сумерках стояли,
Они вдвоём, оцепенев.
В них что-то тихо угасало,
Ещё проснуться не успев.
Когда ж, от грусти вдруг очнулись,
Услышав колокола звон,
По тем же, улицам вернулись
В свой, недалёкий пансион.
46
С утра, нежна была прохлада.
Но зной уж, сыпался с небес.
Им Вифлеем увидеть надо,
Ведь сам Христос родился здесь.
У храма Рождества Христова
Остановились помолчать.
Излишне здесь любое слово,
Чтоб мир святых не огорчать.
Небесным праздником светилась
Святая церковь над землёй.
И солнце тоже, золотилось
Сияя радостью, живой.
Им мир неведомый открылся,
Как в царство чудное окно.
Вот ясли, где Христос родился,
Звездой отмечено, оно.
Отсюда истинного бога
Начался к людям вечный путь.
Теперь же, всей земли дороги,
Со всех сторон к нему ведут.

47
Отсюда, радостью наполнив,
Свои открытые сердца,
Они направились к Хеврону,
Платком, стирая пот с лица.
Жара им вовсе не помеха.
Их не пугают зной и пыль.
К Хеврону фаэтон подъехал,
Чтоб оживить иную быль.
Не зря их душам стало сладко.
И тут, священность мир хранит.
Здесь Авраама, Исаака,
И Сарры прах, землёй сокрыт.
Отсюда едут до гробницы
Другой святейшей – Рахили,
И ей, чтоб тоже, поклониться.
Они покой здесь обрели.
В пещере, тут же, недалёко.
По зову собственной души.
К могиле древнего пророка
Иеремии, подошли.
48
Здесь свято всё – места святые
Везде среди святых пространств.
Не зря, деяния былые
Здесь продолжают прорастать
Легендами и явью правды
В заветах, в Библии, чей свет
В сердца людей приносит радость
И чище радости той нет.
Здесь человек, земли касаясь,
Бессмертья чувствует прилив,
Незримо богу отдаваясь,
Почувствовав его призыв
К деяньям благостным, во имя
Неугасаемой любви —
Делами добрыми своими
Весь мир, стараясь обновить.
И Бунин с Верой наполнялись
Здесь чувством радости святой.
И эта истинная радость
В них расцветала красотой.

49
Но, чтоб достигнуть совершенства,
Обязан мир преодолеть,
То вековечное бесчестье,
Что порождает массу бед.
Как много зла, и лжи, и крови
И здесь когда-то пролилось,
Пока одной, святой любовью
Сумел насытить всех Христос.
О прошлом, все воспоминанья
Хранит святейшая земля.
Стеною Плача называют
Одну из стен все, в память зла.
Внутри Стены – мечеть Омара,
Евреи, с внешней Стороны
Стены той, слёзы льют, недаром,
С дней, незабытой старины.
И Вера с Буниным подходят
К стене той, слыша гул и стон.
Здесь плач еврейского народа
За все страданья, всех времён.
50
Как хорошо, что утром стынет
Земля и зной ещё не жжёт.
Теперь дорога их в пустыню
И к морю Мёртвому ведёт.
После знакомой Вифинии,
Среди холмов и диких мест
Необъяснимой им пустыни
Казалось, нет уже чудес.
Но вот селение – здесь Лазарь
Покоится с седых времён.
С Христом по Библии он связан —
От смерти был им воскрешён.
А дальше, среди гор вставая,
Им, Искушения гора,
Как будто бы, напоминает,
Что испытать себя пора.
На той горе, от искушений
Постился сорок дней Христос.
Уйдя, от дьявольских внушений,
Себя он к истине вознёс.

51
Внизу – источник Елисея.
Он раньше грязным был, но смог
Очистить воду, соль просеяв
Над ней, божественный пророк.
Они попробовали воду —
Чиста, приятная на вкус.
И снова, ощутили оба,
В себе волненья новых чувств.
До темноты к Иерихону
Их резвый фаэтон довёз.
Он тоже с Библии знаком им,
Тот город, что на вид, так прост.
Про Иерихонские же, трубы,
Любой из них не мог не знать.
Не зря, Иисусу подсудным
Был город, надо полагать.
Они здесь, в доме ночевали.
Но, разных насекомых тьма,
Всю ночь покоя не давали.
Лишая отдыха и сна
52
С утра, вновь путь их продолжался
Через кустарники, пески.
Вот в небо солнца шар ворвался
И тут же, мир весь осветил.
И ослеплённые тем блеском.
Они почувствовали страх,
Глядя на солнечные всплески,
Что отражались на песках.
Здесь солнце, грозное величье
И мощь сумело показать,
Стараясь волю ограничить,
Своим могуществом дразня.
Испепелить могло их зноем
И жажду тела разбудить.
Но, не всегда же солнце злое.
Без солнца мир не сможет жить.
Так думал Бунин, но стихами,
Себя в те дни он не томил.
А фаэтон до Иордана
Их в это время докатил.

53
И сразу же иные думы,
Не зря нахлынули на них.
В реке, бурливой, но не шумной
Биенье древних волн, святых —
Здесь Иисуса окрестили.
И нет священнее реки.
Они ладони опустили
И ощутили дрожь руки.
Священный холодок коснулся
Их восприимчивых сердец.
Ведь здесь когда-то окунулся
В святую воду их Отец —
Господь их. Было как-то странно
Им истину осознавать,
Что здесь, рукою Иоанна,
Свершилась божья благодать.
И было сладко ощущать им,
Что и они у этих мест,
Где, в давний, дивный век, когда-то
Свершилось множество чудес.
54
Хранит следы живого бога
Святая древняя земля.
Их к морю Мёртвому дорога,
От Иордана привела.
У моря никаких растений
И камышей не видно там.
Растут деревья в отдаленье,
Не приближаясь к берегам.
Нет рыб в солёных, горьких водах.
Животных рядом не видать.
Не зря же, Мёртвой, все народы,
То море стали называть.
Но море Мёртвое, полезным
Признали многие врачи.
И люди разных стран, болезни
Пытаются, здесь излечить.
И Бунин с Верой опустили
Нагие руки в плотность вод,
Почувствовав живые силы
Солей, энергия, чья жжёт.

55
Увидеть хочется немало,
Живя в Иерусалиме, им,
Чтоб души их возликовали
Отдавшись истинам живым.
Здесь, на земле святой, наверно,
Их чудеса иные ждут.
Но, ощущая святость веры,
К Гробу Господню вновь идут.
Вновь на Голгофу поднимаясь
Молчат в угрюмой полутьме.
Волненьем чудным наполняясь,
Идут, как будто бы, во сне.
Теперь встречает их часовня,
Вся в нежном свете ярких свеч.
Вот узкий вход к Гробу Господню —
Склонить колени нужно здесь.
Какие чувства в это время,
Вдруг проникают вглубь души?
Не ангелов ли, песнопенья,
В тот час паломникам слышны?
56
Наверно, сотни миллионов
Людей, колени преклонив,
Здесь проходили, изумлённо
Признав, что бог, Христос их, жив.
И Бунин тоже наполнялся
Той вероятностью святой.
И дальше путь их продолжался,
Препровождая в мир иной.
Здесь, каждый храм – напоминанье
О прошлой яви, чудных днях.
Не зря же, здесь, людей желанья
Вдруг, оживали, в чудесах.
Вот храм. Здесь Тайная Вечеря
Происходила, за столом,
В одной из комнат в час вечерний…
Сказаний множество о том.
Но комната та сохранилась,
А в нём и узкий длинный стол.
Здесь тайны божества хранились
В своём обличии простом.

57
Всё, что сумели – повидали,
Здесь на земле, для всех святой.
Теперь пора в иные дали
Вслед за невидимой мечтой.
Их манит Сирия. Но в Яффу
Им возвратиться нужно, в порт.
Оттуда морем, снова вплавь, им.
Давно там, ждёт их пароход.
И вот в далёкий город Бейрут
Плывёт корабль, над синевой.
А море, словно тихо дремлет,
Незримо поглощая зной.
Лишь ночью нежная прохлада
Их овевает ветерком.
Доволен Бунин. Вера рада.
Они блаженствуют вдвоём.
Здесь нет жестоких насекомых.
Одна лишь моря благодать.
О чём-то древнем шепчут волны,
Но трудно истине их внять.
58
К утру открылась даль морская.
А вдалеке, за гладью вод,
Темнея, берег прорастает.
Там, Бейрут их к себе зовёт.
Он весь, лесистыми горами,
Садами, зримо окружён.
Вдали, вершины гор Ливана
В снегах, с неведомых времён.
Они объехали весь город.
Он зеленью их удивил.
Как виноградников здесь много,
Садов и цветников, и вилл!
Цветут глицинии и розы
И множество иных цветов.
Их запахом наполнен воздух,
Что одурманить всех готов.
Но Бунин не желал дурмана.
Пора отсюда уезжать,
Им в Баальбек, что за горами
Готов их терпеливо ждать.

59
Ведёт железная дорога
Их поезд, в сказочный простор.
Нет интереснее дороги,
Чем той, что тянется средь гор.
Дорога та, змеёй взвиваясь,
Ползёт вперёд, не без труда,
Вверх постепенно поднимаясь,
Сама не ведая, куда.
Внизу, блеснув, исчезло море.
Долины скрылись в синеве.
Вокруг одни лишь только горы,
Вершины, чьи усыпал снег.
Тянулся поезд еле-еле
Одолевая, смело высь.
Но, вот, помчался по туннели.
Теперь покатится он вниз.
Там, городок среди долины,
Райяк – приятен он и мил.
Здесь рай был. Здесь из красной глины,
Давно, Адама бог слепил.
60
Теперь легко, до Баальбека,
К утру их, поезд докатил.
Среди развалин храмов редких,
Древнейших, этот город жил.
Не зря же, Бунин с Верой, тут же,
Решили храмы осмотреть.
Чтоб в тайны их проникнуть глубже
И явь их дней запечатлеть.
Поэта их величье дразнит.
И вот шагает с Верой он
Средь циклопических развалин
И выдающихся колонн.
Как будто строили титаны
Гигантский этот, Солнца храм.
Вот он, без всякого обмана,
Обломки, чьи и тут, и там.
Полуразрушенный. Громадный.
Но как колонны высоки!
И от красивости наглядной,
Светлы, воздушны и легки.

61
А ночь была, как в сказке, лунной.
Мир осветил волшебный свет.
Стихи читал для Веры Бунин.
Восток, в стихах, им был воспет.
Поэт, особенно приятно
Читал в ту сказочную ночь.
И мир, поэзией объятый,
Мглу торопился превозмочь.
Ночь удивительной казалась.
Как быстро наступил рассвет!
А утром снова им к вокзалу —
На поезд надо бы, успеть.
Теперь в Дамаск они стремятся.
В Райяк придётся заезжать.
Оттуда поездом к Дамаску
Им предстояло, уезжать.
И наконец, к Дамаску прямо
Их поезд, не спеша, везёт.
Дамаск, украшенный садами,
Вдруг, перед ними предстаёт.
62
Восточный город, как из сказки,
Он неожиданно возник.
Своим искусством и богатством,
И волшебством Дамаск велик.
В арабских сказках он недаром
Был возвеличен с древних лет,
Как жемчуг на волшебной грани
Времён, в чьих годах лунный свет.
И он, конечно же, не стёрся,
Отдавшись жизненной мечте.
Здесь всё пленительно и броско
В живой восточной красоте:
Дворцы разбросанные всюду,
Как драгоценности камней.
Мечети, словно изумруды,
Что сохранили святость дней,
Своей божественностью дивной
И тайной прожитых годов.
Был удивительно красивым
Дамаск – сокровище веков.

63
Не зря же, Бунин любовался
Дамаском издали, хотя
В садах и зелени терялся
Дамаск, над Буниным шутя.
Дома и улицы упрятав
Под этой зеленью густой.
Но был прекрасен в час заката
Дамаск, от солнца золотой.
Сияли купола мечетей,
Меняя синий цвет на блеск.
И осветились минареты
Сияньем солнечных небес.
И вдруг из них слова молитвы,
Легко и звонко вознеслись,
Поддерживая звуком ритмы,
Словами, пробиваясь ввысь
Туда, где те молитвы слышал
И в суть священную вникал,
Невидимый для всех, Всевышний.
Не зря молитвам он внимал.
64
С утра иного дня бродили
Они по городу вдвоём
И много новшеств находили —
Был невысок здесь каждый дом.
Зато внутри, весьма просторный
Уютный дворик и фонтан
С водой журчащей, плодотворной.
И зелень, и деревья там.
Конечно же, и на базаре,
В Дамаске Бунин с Верой был.
Как много разных, здесь, товаров.
Всё осмотреть не хватит сил:
Ковры тонов необычайных,
Шарфы из нитей золотых
И кашемировые шали
И тканей множество цветных.
Изделья из слоновой кости,
Клинки… Чего здесь только нет!
Товаров много, но не просто
Избрать достойнейший предмет.

65
Вновь путешествие продолжить,
Решили поездом, они,
Свои желания умножив,
В неповторимые те дни.
Их Галилея привлекает
Священностью прошедших лет.
Не зря же. Бунин вспоминает
Про Ветхий, тех времён, Завет.
Давно божественное слово
Нашло в Завете том, приют,
Став для религии основой,
Чьей сутью многие живут.
Но не стоит на месте время,
Ведь постоянства в мире нет —
Предстанет ярким обновленьем
Иной, божественный Завет.
Сам бог писал его, наверно,
А может людям диктовал.
Завет тот, Новый, светлой верой
Сердца людские наполнял.
66
И вот, опять, в край Иисуса,
Везёт их поезд неспроста.
Туда, где в жизнь он окунулся
И где ребёнком подрастал.
Весь этот край напоминает
Того, кто богом был рождён.
Здесь дух божественный витает
Светясь невидимым огнём.
И Бунин это ощущает
И Вера тоже – этот край
В них чувства веры оживляет,
Хотя он вовсе и не рай.
На станции, в пустынном месте,
Сойти, любой из них был рад.
На озере Генисаретском
Плескался красочно, закат.
При Иисусе, видно тоже
Таким же красочным он был.
Гребцы с апостолами схожи —
В их лодке Бунин с Верой плыл.

67
Теперь они в Тивериаде,
В монастыре нашли ночлег.
И ужину здесь были рады —
Вино приятно. Вкусен хлеб.
Но бедность быта их смущала.
Здесь зноем выжжена земля.
Посевов слишком даже мало.
Кругом безлюдье, тишина.
Такое, вот, святое место
Под жарким солнцем золотым.
Теперь до Каны Галилейской,
На экипаже ехать им.
И в Кане жить наверно трудно —
Деревьев мало и домов.
Но, Иисус, земное чудо
Здесь совершил, призвав любовь.
Здесь, он, на праздник брака, людям
В вино смог воду превратить.
То первое святое чудо,
Смогло всех верой озарить.
68
Иное чудо-оживленье
Того, кто тихо умирал.
Христос здесь, всем на удивленье
Больного на ноги поднял.
Но это было лишь началом
Его немеркнущих чудес.
И Бунин с Верой понимали
Живую святость этих мест.
Совсем недалеко, отсюда
Священный город Назарет.
Вот дом Иосифа – не трудно,
Понять, что чувствовал поэт
Глядя на этот дом, без двери —
Внутри, и тесно, и темно.
Здесь жил Христос. Кто б, мог поверить,
Что много мальчику дано.
Как будто бы не отличался
Он от ровесников своих.
Но в нём священный дух рождался
Во имя всех людей живых.

69
Здесь, в этом славном Назарете,
Где жил с младенчества Христос,
Красивы женщины и дети.
И город сам, как прежде прост.
Но дальше, по дороге пыльной
До Хайфы, резво и легко,
На экипаже покатили
Они, куда-то далеко.
Селенья редкие здесь были.
И не объять пустыни ширь.
В горах Кармеле, посетили
Большой, старинный монастырь.
Поднялся Бунин выше, в горы,
Спеша запечатлеть обзор.
Увидел Средиземноморье
Он с высоты Кармельских гор.
Прекрасный вид ему открылся —
Закат над морем голубым.
Позднее, с Верой поделился
Он восхищением своим.
70
И вновь им плыть на пароходе,
Стряхнув с себя земную пыль.
Чисты, светлы морские воды.
На Средиземном море штиль.
Пересекал морские дали
Легко их быстрый пароход.
Уж, на закате подплывали
К знакомой Яффе. Ждал их порт.
Теперь плывут до Порт-Саида,
По морю продолжая путь.
Каир им хочется увидеть,
Продолжив путешествий круг.
Успели к поезду. Как быстро

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.