72 часа
Александр N

© Александр N, 2024

ISBN 978-5-0056-8982-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Меня зовут Александр Иванов. Я сажусь на скорый поезд, в котором через 72 часа произойдет преступление. Кроме меня в поезде будет находиться 7 человек. Мне необходимо выяснить, кто из этих людей окажется преступником и предотвратить сход поезда с рельс. В моем распоряжении 72 часа.

Первые 10 часов. Кошка

Я сидел у окна, облокотившись на столик. Большие частые капли бились о стекло с другой стороны. Золотые листья, усыпавшие подножие перрона толстым слоем, налипли на асфальт и землю, и ветер не мог сдвинуть с места. По платформе бегали люди с чемоданами, пряча головы под воротниками осенних плащей и курток. Это были всего несколько человек, я запомнил их одного за одним.

Первым стоял здоровяк, коротко бритый с прячущимися под высоченным выдающимся лбом глазами, уверенно смотревший куда-то вдаль, не обращая никакого внимания на дождь, потоками спадавший с его бровей. Рядом прикрывал голову кейсом респектабельный мужчина в очках, при галстуке и с дорогими часами на запястье. Неподалеку спиной ко мне вполоборота стоял молодой человек очень похожий на меня, так мне показалось, прическа та же и лицо похоже – очень даже похоже. Рядом стояла дама с невозмутимым лицом, под зонтом и в дождевике поверх подтянутой одежды. Ее длинные пальцы сжимали ручки квадратной сумки. Чуть поодаль у телефонного аппарата яростно кричал в трубку взрослый мужчина с рыжей копной волос, зачесанной назад. Прямо за его спиной стояла божественной красоты девушка, кутавшаяся в фиолетовый плащ по самый носик. Казалось, единственное, чем она была занята – это неудобством, которое ей доставляет ветер и дождь. Левее посередине лавки, облокотив подбородок на ладони, ровно сидел старик, устремив взор перед собой и о чем-то размышляя. Я заметил мужчину, который стоял, словно силуэт, в черной одежде в глубине платформы и прятал за спиной нож. В нескольких метрах от него бегал ребенок с игрушечным автоматом и не обращая ни малейшего внимания ни на лужи под ногами, ни на подозрительного мужчину в черном, расстреливал голубей из своего оружия невидимыми пулями. Его пыталась поймать и успокоить старушка – во всем ее облике читалось воспитание и стать, и она не собиралась принимать безрассудные игры внука. Тут же на краю перрона стоял мужичок с усами, укрытый плащом с капюшоном и вымывавший асфальт из пожарного шланга.

И между всех этих людей стоял один, который смотрел прямо на меня. Его руки прятались в карманы, он не обращал внимания на затекающие за воротник потоки дождевой воды. Его кучерявые волосы и широкие бакенбарды обрамляли подлое лицо и выдающуюся челюсть. Он смотрел прямо на меня. Его губы вышептывали слово «смерть».

Какой он ледяной. Он, казалось, сам был мертвым. Я задрожал ни то от ужаса, ни то от холода. Поезд чуть качнуло и мы тронулись. История началась.

Редкие стуки колес понемногу начали ускорять шаг. Наш поезд волнами посыпало дождем – то одиночно, отрывисто, то разом – будто рис просыпали на крышу. Я инстинктивно кутался в рукава, хотя тут было вполне хорошо. На улице же люди сновали туда-сюда, стукались сумками и вжимались в промокшие шарфы. Я оставался, а они уезжали вон.

Предо мной стояла непонятная мне задача: найти того, кто приведет поезд к катастрофе, но ни как он это сделает, ни причин этого деяния я не знал. Я достал чистую половинку бумаги и ручку, и написал сверху вниз:

Ресторатор,

Продавец газет,

Проводница,

Машинист поезда,

Попутчица,

Сосед и

Кондуктор.

Кроме меня в поезде 7 человек и мне надо вычислить среди них злоумышленника. У меня в голове нет и представления, как это можно сделать… Для начала, наверное, нужно со всеми встретиться, поговорить. Возможно, расспросами я смогу выудить правду из этих людей. Собственно, ничего другого мне не остается. Итак, 7 человек и 72 часа на все поиски. Это около 10-ти часов на каждого, не так уж и мало, если не брать во внимание то, что я совершенно не знаю, с какой стороны подступиться. Определенно, чтобы разгадать эту историю, мне понадобится все мое внимание, вся моя интуиция. Необходимо улавливать каждое слово и жест, необходимо искать!

Итак, с кого начать? Я въедливо разглядывал листок, будто пытался обнаружить в семи строках какие-то зацепки. Хотя одна присутствовала: попутчица по каким-то причинам все еще не появилась в моем купе. Опаздывает, может быть? Или подсядет позже. Нет, поезд следует без остановок все 72 часа, подсесть не сможет, пробирается сквозь вагоны, скорее всего, если не опоздала.

– Билеты, паспорт! – уверенным движением распахнулась дверь, и в проеме показался кондуктор. Невысокого роста, несуразно сложенный, темно-синяя форма, из-под которой торчали короткие ножки в нечищенных туфлях не по погоде. «На ловца и зверь бежит», – подумал я. Ветровка его была совсем мокрая, с него тут же натекла лужа в краю купе. Он держал папку в руке, а из-под фуражки на меня глядели мелкие полные злобы глазки.

– Билеты, паспорт! – заорал он прямо мне своим тонким, но гремучим голосом и тут же отвернулся к своей папке, будто досье зачитал.

Я сунул руку в наружный карман, достал оттуда все бумажки и разложив их по столу, начал выискивать билет.

– Куда следуем? – не унимался кондуктор.

– До конца, конечно, – безынтересно буркнул я.

– Билеты, – не отрываясь от своей папки, чуть тише, но так же противно нудил кондуктор.

И как на зло, билет не попадался. Я начал обшаривать внутренние карманы.

– Что такое? – он, наконец, глянул на меня из-под козырька.

– Не знаю, – краснея не от смущения, а от надвигающейся на меня неприятной беседы сказал я, – куда-то запропастился.

– Куда запропастился?! – будто отчитывая школьника за потерянный дневник, кондуктор начал придвигаться ко мне, все сильнее и сильнее пожирая меня своими глазенками, – Паспорт! Документы!

– Черт, – пробормотал я, паспорта среди хлама из моих карманов тоже не находилось, – куда-то потерял…

– Куда потерял?! – начал воспаляться он, – Как можно потерять билет и паспорт, отправившись в путешествие поездом?! Это ж самое главное, что нужно иметь при себе! Голову можно оставить, а билет и паспорт забыть нельзя!!!

Он придвинулся, схватил меня за рукав у самого плеча и заорал с новой силой.

– Что мне с Вами делать приказываете? Ссадить я Вас не могу – поезд идет без остановок! Вышвырнуть Вас прямо на ходу – на самые шпалы! Переломаете все кости себе, будете в следующий раз думать, что руки-ноги можно забыть, а без билета в поезд нельзя!!!

Я отворачивался и неуверенно пытался сорвать его крепкий кулак со своей одежды. Крыть мне, конечно, было нечем, а его вопли не давали подумать, как можно бы выкрутиться из этой ситуации.

– Выкинуть? А? Говори!

– Откуда столько злости? – выворачиваясь из плаща и упираясь в самый угол купе, процедил я.

– Злости? – остановился он, сделал полшага назад, но взгляд не изменил, – идем!

Он развернулся и стал выходить из купе. Я и не думал подниматься, пока фуражка вновь не показалась из-за двери.

– Идем, идем! Злости! Я ему покажу сейчас злость!

Я неохотно встал и поплелся за ним, сгорбившись и не поднимая глаз. Мы дошли до конца вагона, и перешли в следующий. Между вагонами было чрезвычайно шумно, и дождевая вода заливалась моему конвоиру на фуражку, а мне прямо на голову. Не замедляя шага, кондуктор уверенно шел вперед, и мне приходилось за ним поспевать. Следующий вагон оказался совсем пуст. И следующий за ним – тоже. Пустые полки, пустые проходы, пустые купе проводников. Двери пошатывались, коридорный коврик съехал на сторону, но вагон был пуст. И третий тоже.

Перед переходом в очередной вагон, кондуктор резко остановился и сказал громко, прямо мне в лицо.

– Хочешь узнать, что такое злость?..

– Нет, – мотнул я, но он продолжил фразу без остановки.

– Так я тебе покажу сейчас злость!

Он открыл дверь, на которой было написано фломастером «Вагон надежды».

Меня обдало пронзительным запахом смерти.

– Что это?

Я, шатаясь, вошел в вагон, где повсюду: на сиденьях в проходах стояли тысячи клеток. Сумасшедший крик и свист заглушил стук колес и шелест ветра в оконных щелях. Бесчисленное количество птиц – больших и маленьких, цветных и бесцветных – вплотную друг к другу сидели в клетках, пытались удержаться, цепляясь когтями за прутья, раскрывая крылья, и сталкиваясь друг с другом, падая на дно, карабкаясь обратно к вершине клетки! Друг по другу, цепляясь клювом, помогая крыльями – наверх – к вершине! И на дне клеток толстенным слоем лежали мертвые и полумертвые – со сломанными крыльями и лапами, обессиленные и задавленные. Это была чудовищная агония – птичий ад…

Меня ударило страхом в шею и из глаз вырвались слезы.

– Что это?! Черт! Что это?!

Птицы лезли наверх, щебетали и тянулись ко мне. Они просили у меня пощады? Я схватился за лицо ладонями. В клетке неподалеку одна птица зацепилась когтем за глаз другой и не могла освободиться, дергала лапой, высоко задрав крылья. Вторая была уже при смерти, глаз выкорчеван, перья в крови. В клетке чуть поодаль желтая маленькая птичка пыталась освободить остатки крыла, которые затягивали ее все глубже в месиво мертвых тел и накрывали с головой, и удушали необратимой гибелью. И это бешенство сопровождалось истошным ревом! Безумным криком мучительного больного страха за жизнь…

– Что это?! – заревел я и выпал из пыточной обратно в вагон.

Кондуктор ухватил меня за рукав и, хлопнув дверью, оттащил к окну. Он стоял строго и смотрел мимо меня, потряхивая папкой и переминаясь.

Я тяжело дышал и дрожал с головы до ног. Холодный пот струился по позвоночнику, вжимая меня в качающуюся землю.

– Что это, – шепотом спросил я себе под нос.

– Склад, – отвернувшись процедил кондуктор.

Я поднял на него глаза и разрывая горло, ударяя в нос изнутри, меня вывернуло на стену и ковер.

Начало темнеть. Я сидел ссутулившись над своими коленями. Слезы, сопли и слюни спеклись на моем лице. Я вымазал плащ и ботинок в рвоте. На другой стороне сидел кондуктор. Его фуражка и папка лежали рядом, а пальцы держали истлевшую сигарету.

– Представьте, – едва различимо говорил он, – чтобы перевезти, скажем, десяток волнистых попугаев, что требуется? Взять клетку попросторнее, чтобы хотя бы крылья можно было раскрыть в полную длину, рассчитать сколько требуется корма и воды на трое суток переезда, приставить служащего, который будет смотреть, кормить, за водой следить. Знаете, как перевозят на самом деле? Рассказать.

Я пытался выдавить из себя слово «нет», но не набрал сил.

– На самом деле – берут коробку, делают дырочки, набивают почти полную живыми птицами, ну, могут ложку овса бросить, чтобы не скучно было, запечатывают и в контейнер. Через три дня вживых приходит половина. Тут же просматривают и еще половину убивают, потому что калеченные – итого четверть ликвидного товара. Понимаете же, так дешевле!

Я нашел силы и мотнул головой, – Нет!

– Да… А цену умерших закладывают в выживших. И называют это все «бизнесом». А Вы говорите «злость»!.. Да черт с ним – с билетом Вашим…

Он замолчал.

Я лежал щекой на стекле. Я видел размытые огоньки далеко на горизонте и повторял губами стук колес о рельсы. А поезд нес меня со скоростью небесного полета волнистого попугая.

– Души умерших людей превращаются в птиц, знаете?

Я пожал плечами.

– А души умерших птиц во что превращаются, как думаете?

Я взглянул на него. Мягкое лицо, неуверенный спокойный взгляд, лысина, с зачесанными на нее волосами с боков, скрещенные ноги, которые не достают до пола, руки обхватывают одна другую. Он был толстым и сутулым, грустным и мечтательным.

– Не знаете? Я думаю, души умерших птиц превращаются в надежды…

…я так и называю этот вагон – «вагоном надежды».

Я сидел и смотрел на него, прямо на него: прямо в глаза и на лицо, и на руки.

– Я открыл окно в конце вагона, – продолжал он, – и понемножку раздвигаю прутья клеток, пока никто не видит. Птицы не сразу, конечно, но постепенно находят выход на волю – одна за другой. Я, конечно, скорее всего, лишусь работы по приезду, но стоит ли того, как думаете?

Я молчал и смотрел.

– Надеюсь, все будет хорошо, – добавил он в пол, а потом поднял глаза, – билет найдите, пожалуйста, до прибытия. А то мне будет взбучка, что пропустил… Выгонят точно.

– Постараюсь, – безнадежно заверил я.

– Постарайтесь… Я буду на Вас надеяться.

Вторые 10 часов. Черепаха

Я с трудом доковылял до своего купе. За окнами совсем стемнело, в корридоре горел приглушенный свет. И без того пустая атмосфера безлюдного поезда с приходом ночи превратилась в кладбищенскую. Поезд несся в темноту, освещая свой бег блеклыми фонарями – лишь несколько метров перед собой, а что было дальше – никто не видел и только «Вагон надежды» выкладывал пути перед колесами состава.

История началась стремительно, без раскачки. Я даже не успел еще осмотреться, а уже чувствовал страх, боль и неуверенность. События вокруг меня были странными, мистическими, неудобными. Я даже не могу определить, где мир бытовой, а где потусторонний. Меня окружал миф.

Я подошел к своей двери и косо улыбнулся, заметив на ней приклеенную бумажку, на которой было нацарапано: «Завтра будет еще лучше!»

На соседней полке уже спала, отвернувшись, моя попутчица. Я тихонько зашел в купе, стащил с себя плащ, повесил его на плечики и достал из кармана список. Положив бумагу на столик, я вновь принялся ее разглядывать, будто выискивал секреты в этих строках, которые сам же и написал. Света я не включал и потому надписи было видно, только когда проносящиеся мимо фонари озаряли столик, мои руки, список и полыхающие рыжие волосы моей соседки.

Я перевел глаза на нее. Она лежала на боку, завернувшись в качающееся от дыхания одеяло, которое обнимало ее тонкие плечи, впалую талию и точеные бедра. Вся спина была испещрена деталями и нюансами. Шея выскальзывала из-под тканей и терялась в волнистых локонах огня. Я видел скольжение щеки, уголок ресниц и хрупкие пальчики, ухватившие одеяло за холку. С обратной стороны этого изящества покоилась щиколотка на стройном перешейке голени. Пальцы на ножке походили на ожерелье, на мизинце почивала скромная незаметная родинка.

Она лежала, словно картина. Изо всех сил лежала. И только ее ровное незаметное дыхание выдавало в ней неидеальность, неискусственность. Я представил себе, будто мои пальцы врезаются в ее волосы и пригорают, приплавляются. И в этот момент, вдруг, она неожиданно поворачивает на меня свое чистое личико, поднимается обнаженная из-под одеяла и начинает усыпать меня поцелуями, пропускает руку мне в брюки и с какой-то исключительной женской нежностью ласкает меня ладонью, будто трогает за самое сердце. Беспомощность и страсть наполняют мое тело. Я гляжу на нее, на ее грандиозную грудь, на ее волшебный носик, на молящие глаза, пока она спускается на колени и, остановившись на мгновение и дав сердцу стукнуться в последний раз, обнимает мое тело губами. Я замираю весь. Я внутри.

Я перевел взгляд обратно на список. Фонари озаряли его узкой полосой. Было похоже на плавную смену кадров в кино. Я прочитал снова:

Ресторатор,

Продавец газет,

Проводница,

Машинист поезда,

Попутчица,

Сосед и

Кондуктор, и вычеркнул последнего.

Может, пойдем от противного, сейчас, наверное, рано думать о выводах. В поезде ночь и коль скоро моя попутчица спит, я думаю встретиться с кем-то еще, с кем-то, кто не спит. Машинист определенно не может сейчас спать, к нему я, пожалуй, и направлюсь. Я бросил еще один взор на ее тонкую шею и тихонько вышел из купе, задвинув за собой дверь.

Под моими ногами лежал лист бумаги, на котором виднелась надпись: «Осторожно окрашено». Я постоял, подумал немного, затем оторвал одну ногу от земли и посмотрел на подошву. Ничего не окрашено. Как ковер вообще может быть окрашен?

Перешагнув через листок, я направился по ходу движения поезда. Тихо ступая с пятки на носок, будто боялся кого-нибудь разбудить, хотя кроме соседнего купе, остальная часть вагона была совершенно пуста и будить было в полной мере некого. Поезд шатался, бросал меня от стены к стене, за окнами, меняя тональность, прожужжал колокольчик. Некоторые двери были открыты настежь, другие приоткрыты чуть-чуть, я заглядывал за каждую, надеялся заметить какую-нибудь особенность, да просто из любопытства. Но за каждой дверью ничего примечательного не находилось: пустая бутылка на полу, кусок газеты на полке, сорванная занавеска.

Но тут, в последнем купе у самого выхода в другой вагон, я встретил глазами проводницу. Это была пухлая женщина, небольшого роста, со средними светлыми неухоженными волосами. Ее белая кожа терялась на фоне темно-синей форменной одежды. Она сидела на кровати, низко свесив голову, которая раскачивалась согласно с поездом, ее руки лежали на коленях ладонями вверх. На груди висел старинный фотоаппарат в кожаном чехле. Ее облик источал уныние. Я не понимал, спит она или умерла уже вовсе. И тут я заметил на столике маленького лупоглазого белого с серым котенка, который стоял на краю и боялся спрыгнуть проводнице на колени. Этот маленький шерстяной носок был единственным, что не выглядело мертвым и таким чудовищно унылым в грязно-голубом свете привидений и призраков, осеняемых фонарями сквозь иллюминатор проводницкого склепа.

Холод бежал по моей спине. Ночь была черной. Вымершие вагоны чаровали и наводили животный страх. Металлические части состава скрежетали зубами и мучились под напряжением. Я застыл в оцепенении, боясь вспугнуть это навивающее ужас кладбище.

Котенок бухнулся на руки проводнице, и та открыла глаза, полные колоссального уныния и упадка. Я хотел незаметно сбежать, но понимал, что она чувствует мое присутствие.

– Что угодно? – спросила она, не поворачиваясь ко мне и натирая глаза костяшками пальцев.

– Здравствуйте, – сказал я, пытаясь придумать причину.

– Здравствуйте! – обернулась она и внимательно осмотрела меня, будто я сказал нечто удивительное, отстранившись шеей назад и убирая с колен котенка за пазуху, – Так что угодно?

От некоторой неожиданности, мне совершенно ничего не лезло в голову. Спросить: «что мы сейчас проезжаем» – было бы наибольшей глупостью.

– Что мы сейчас проезжаем?

Проводница живо подскочила и, бесцеремонно сдвинув меня рукой, уткнулась в пейзаж за окном.

– Росарио, наверное, или Ченнай. Который час?

Я посмотрел себе на запястье, – у меня нет часов.

– Ченнай, наверное, или Акюрейри!

На ее руке прямо перед моим лицом красовались часы.

– У Вас же вот часы!

– Эти? А они не ходят!

– Зачем же Вы их носите?

– Красиво! Красиво же? – и она спозировала с часами.

– Да, ничего, – смущенно сказал я.

– Знаете, колесная пара бьется о стыки рельс где-то раз в секунду. Так что если считать удары и знать время отправления, то можно прикинуть который сейчас час, – и она заливисто засмеялась, согнувшись вдвое и ухватившись за мою руку, чтобы не упасть.

Я совершенно не знал, как мне себя вести и потому просто стоял и ожидал, пока она успокоится.

– Ой! – оборвалась она, – а можно я Вас сфотографирую и немедленно начала распаковывать свою камеру.

– Нет, нет, не надо, я бы не очень…

Но она совершенно меня не слушала, подхватила объектив второй рукой и начала настраиваться на мое лицо. Я прикрывался рукой и неуверенно отговаривал ее от этой идеи – болтаться на пленке незнакомого человека мне совершенно не обещало ни малейшей радости. Между тем она спустила затвор прямо через мою руку, и мое отступающее лицо осело на серебристой пленке.

– Еще раз, – коротко выстрелила та и начала трещать механизмами, переводя кадр большим пальцем.

Я выпрямился, коль скоро мой отказ все равно не возымел силы, и попытался натянуть улыбку. Вид, конечно, представляю себе, у меня был совершенно не ко двору.

– Отменно-великолепно! – рапортовала проводница и начала суетливо прятать камеру обратно в толстый старинный чехол, крепившийся прямо к снизу фотоаппарата, – так, милый мой, что теперь?

Она осмотрелась в одну сторону, а потом в другую:

– Вы уже все тут исследовали?

– Более или менее, – ответил я.

– А я – нет, – озадаченно цокнула она, но тут же улыбнулась и утвердила:

– Идемте!

Она взяла меня за край рукава и потянула в другой конец вагона. Я вяло сопротивлялся, отдаваясь на милость дамы с котенком за пазухой, который торчал из разреза воротника и смотрел на все оголтело и затаившись. Я, надо приметить, тоже торчал из разреза воротника и выглядел так же.

Пробежав мимо всех дверей, проводница затормозила у туалета и эффектно поделилась: «тут у нас – туалет! Познакомьтесь», – и улыбнулась.

– Да, спасибо, – кивнул я.

– О! Кстати, сфотографируйте меня, пожалуйста!

– На фоне двери в туалет?

– Да, пожалуй, отличная идея!

И она начала распаковывать камеру. Сняла с объектива крышку, а затем скинула с шеи ремешок и вручила аппарат мне. Я совершенно не понимал, чего она пытается от меня добиться. Вместе с тем, ее беготня становилась все забавнее и забавнее и я покорялся ее просьбам, не находя возможности отвертеться, а скорее – я увлекся сам.

В видоискателе был кромешный мрак. Я посмотрел на объектив, все верно, он открыт, но в глазок я ничего не вижу. Ах, да, уж какой-то совсем серый силуэт начал проступать. Я прицелился примерно и нажал на кнопку. Фотоаппарат щелкнул – едва ли там что-то могло получиться.

– Отменно! У Вас определенно способности! – она забрала камеру из моих рук и, повертев колесиком, перевела кадр.

– Благодарю!

– Вы, кстати, в вагоне-ресторане не были случайно?

– Абсолютно случайно, – мотнул я.

– А зря! Наш «шеф», ну, Вы понимаете: «ШЕФ» – подает поразительный черепаховый суп! Я сама, правда, не пробовала. Но согласитесь, – раздосадованная, она прикусила губу, – черепаховый суп не может быть плохим?

Она заглядывала в мои глаза, и я, конечно, согласился:

– Определенно, не может!

– Значит, Вы попробуете?

– Непременно!

– Вы как к черепахам относитесь?

– Эм… с уважением…

– Попробуйте, и расскажите мне Ваши впечатления! Обещаете?

– Да, так точно, обещаю!

– Ну,.. я спокойна…

Уже говоря эти слова, она отвернулась, переметнув свое внимание на что-то еще. Несколько мгновений она стояла, размышляя и вглядываясь в темень вагонной пустоты, а потом хихикнула и понеслась в середину. Я устремился за ней, уже безо всякого принуждения.

Подбежав к купе моего соседа, она хитро посмотрела на меня, затем приложила указательный палец к губам и тихонько надавила на дверную ручку. Дверь не поддалась. Тогда она густо задышала, сдерживая смех, и залезла в карман за универсальным ключом. Я чувствовал себя хулиганом, который с молчаливого согласия втягивается в безобразную авантюру. Рядом с проводницей – я был «младшим». И мне это занравилось несусветно! Она тем временем хрустнула замочным механизмом и, налегая на ручку, образовала в дверном проеме щель.

– Гы, – прыснула проводница, с видом истинного гопника, – дрыхнет, старая калоша.

Она прикрыла дверь, изогнула шею, поцеловала обалделого котенка в маковку – промеж ушей-треугольников и в одно движение достала из нагрудного кармана блокнот и карандаш, помусолила на языке и размашисто накалякала: «Сегодня Вы самый великолепный!» Причем слово великолепный не влезало в ширину листа – было загнуто своим окончанием к низу и буквы тоже поменяли размер – стали меньше. Затем она сорвала лист из блокнотной пачки и пришпандорила клейкой стороной к двери старика-соседа, хорошо притерев по липкой полосе пальцем. Затем, оценив внешний вид всей двери и подмалевав кривоватую «е» в первом слове, она твердо кивнула и, конечно, теперь понятно откуда появляются эти листки на полу и повсюду.

Раздался щелчок и, обнажив свою хитрющую улыбку, проводница перевела кадр, на котором сохранилась дверь с листком и надписью поверх.

– Давайте и Вас на фоне двери! – она навела объектив на меня.

Я распрямился и подался поближе. Раздался щелчок и за ним затараторила трещетка перевода кадров. И я улыбался и любовался всем вокруг.

– Пойдемте теперь кондуктора напугаем! – захохотала проводница.

Я осекся. Хорошее настроение было застлано поверх дурным.

– Нет, вырос я немного из этих штук.

– Ой, не говорите глупостей! Какая Вам разница, во сколько лет становиться счастливым?

– Не знаю…

– У Вас был велосипед в детстве? – не остановилась она.

– У меня?.. Не помню, откровенно говоря.

– Вы не помните, был ли у Вас в детстве велосипед?

– Был, наверное.

– Такое ощущение, что у Вас детство было 1000 лет назад, что Вы его не помните.

– У меня – такое же ощущение.

– Ну, вот подумайте: «был у Вас велосипед», «не было у Вас велосипеда» – ну какая теперь Вам разница? Будьте счастливы сейчас – в эту минуту. Ваша прежняя жизнь, Ваши прежние удачи и неудачи – не мешают Вам быть счастливым в эту минуту.

– Наверное так.

– Да что «наверное»? Вот Вам загадка: девять раз подбрасывали монетку, девять раз она упала решкой, какова вероятность того, что и в десятый раз подкинутая, она упадет решкой?

Она скомкала губы и заглянула мне в глаза. Я смотрел ей в ответ.

– Прикиньте! – надавливала она, – девять раз уже бросили – и все решки! И чтобы десятый раз тоже решка – какова вероятность?

– Ну, это считать нужно, там пятьдесят на пятьдесят в первый раз, ко второму уже ноль, точка, двадцать пять, третья – ноль, точка, двенадцать…

– Да нет же! – прервала она, – не надо там считать!

Я смотрел недоумевающе.

– Пятьдесят на пятьдесят!!! Девять раз подкинули – все решки. И перед десятым броском вероятность выпадения решки – пятьдесят на пятьдесят!!!

– Да, – кивнул я, – верно.

– Не важно, что Вы выкидывали себе в прошлых бросках. Перед новым Вы – чистый лист.

Она замолчала и я вместе с ней. Мы стояли и смотрели друг на друга. Мимо нас пролетали города с морями и пустынями, а относительно друг друга мы были недвижимы. И в этой паузе я просто смотрел на нее. Удивительно, человек кажется таким пустым, пока ты ничего о нем не знаешь и таким наполненным, как только с ним разговоришься. И каждый раз ты допускаешь одну и ту же ошибку: считаешь что незнакомец тебя ничем не может удивить.

Щелчок, улыбка, трещотка.

– Конец пленки, – посмотрела она на камеру, – могу я попросить Вас об одном одолжении, помимо супа, конечно?

– Слушаю, – я был серьезен.

– Заберите пленку, проявите ее, пожалуйста, когда появится такая возможность, и напечатайте, если получатся удачные кадры.

Она, не дожидаясь ответа, начала откручивать рычажком пленку обратно в кассету. Затем бережно раскрыла камеру и, изъяв катушку, протянула ее мне. Я молча взял и упрятал ее в карман.

– Спасибо, – безо всяких витиеватостей сказала она. И вдруг, улыбнувшись, добавила, – и, знаете что, возьмите Глашу пожалуйста!

Она подхватила котенка за шкибот и махом вытянула из-за пазухи.

– Ой, не, не, не, – разулыбался я, – кошка мне совсем ни к чему!

– Это кот!

– Кот Глаша?

– Да.

– Женское имя же?!

– Коту-то не все ли равно? – прищурилась она, – красивое имя!

– У Вас дети есть? – перешел я в контрнаступление.

– Нет.

– Нет? – я удивился.

– Нету.

– Расскажете?

– Нечего рассказывать, не способна я иметь собственных детей.

– В приюте взять.

Она остановилась.

– Как качественно и бескомпромиссно Вы решили мою проблему, – отвела она глаза.

– Извините, – и я уперся взглядом в пол.

– Совершенно не беда! – она улыбнулась обратно, – кота берете?

– Нет.

– Почему? – наш разговор начал походить на перетягивание каната.

– Куда мне кота?

– За пазуху.

– Там уже все занято!

– Берите без разговоров!

– Я вообще тут с секретным заданием?

– Каким же, если не секрет?

– Секрет, но я скажу: я должен разобраться с этим чертовым черепаховым супом! И кот мне попортит карьеру агента.

– Глаша, ты слышал этого сквалыгу? Он Вам только поможет! Этот мелкий – крупный специалист по части еды!

– А почему Вам его себе не оставить?

– Я не могу.

– Почему?! – я начал наседать.

– Я, возможно, не доеду до конечной станции, – а она начала откручиваться и смеяться еще задорнее.

– Это почему это?

– По кочану!

– Это не ответ! Отвечайте, почему Вы не доедете до конечной? Поезд идет без остановок!

– Кота берете?

– Почему не оставите себе? Он блохастый?! – я распалился окончательно.

– Говорю же – могу и не доехать!

– Так с чего же не доехать можете?

– Рак у меня.

Она обмякла, опустила ресницы, водрузила на меня котенка.

– Рак.

Развернулась и, пошатываясь в такт поезду, растворилась в темном вагоне, оставив за собой ссадину на моем сердце и мяуканье голодного Глаши. Я оцепеневший стоял, смотрел в пустоту и прижимал себя к живому существу.

Третье 10 часов. Баран

Я лежал на кровати и смотрел на белый потолок. Во мне было целых 9 лет. Я был счастлив и любил весь мир своим огромным сердцем, а мир в ответ каждый день открывал мне свои новые великие тайны. Солнце пробивалось через проем окна и лежало косой стрелой сквозь всю комнату и немного на стене. Свет резал глаза, но я торопился их открыть, потому что сновидения позади и предо мной вновь: красивый день, мамина улыбка, сумасшедшая беготня моего безумного толстого кота, ходившего за мной всюду по пятам. Предо мной: лужи тумана, мой старинный друг из дома напротив, кислые яблоки, соседский барашек с круглыми рогами, рассыпчатая земля под ногами, шорты и теплая куртка, грузовик с продуктами, колокольный звон дважды в день и целая жизнь!

У меня есть дерево на краю города, на которое я залезаю, чтобы увидеть мир. Мой отец помнит, как его сажали. Отец говорил, что оно было тощим и смотрело в бок, а сейчас оно носит меня на руках. Отца давно нет, а дерево придерживает меня каждый раз, пока я озираю вселенную, смотрю за горизонт.

Я встал с кровати прямо в одежде, подошел к зеркалу, заглянул в свои глаза и увидел бесконечность. Набрал воды в ладошку и сделал глоток. Старая раковина громыхала от падения каждой капли, мамина стертая зубная щетка стояла рядом с моей – новенькой и лохматой. Я спрятал мокрые руки глубоко в рукава и сбежал по лестнице вниз. Сбежал, открыл дверь и остолбенел.

Все кругом было усыпано куриным пухом, будто облака спустились с неба и улеглись на нашей улице. Перья висели прямо в воздухе, ветер крутил ими и собирал из них фигуры, прибивал к углам, разбрасывал по крышам. Те пушинки, что поближе были большими и шерстистыми; которые подальше – мелкие и прозрачные. Они парили на разном расстоянии от меня и были такими объемными, такими реальными, как светлячки или маленькие бабочки. Соседский баран смотрел в землю и боялся проронить слово, иногда перетаптываясь и поджимая копыто. Я смело шагнул на улицу и наступил на самый мех. Ботинок придавил подушку, я поднял глаза наверх и оказался в середине звездного дождя. Я будто летел сквозь галактики и звезды сопровождали мой полет, завиваясь, кружа. Пух сиял и освещал все вокруг, даже солнце. Я сел на корточки и посмотрел на землю близко. А потом растопырил пальцы и медленно понес две ладони к Земле. И за мгновение до того, как загнать руки в белый пухлый плотношерстный мех перед моим лицом, я вдруг остановился и подумал, что я, должно быть, все еще сплю, и если даже нет, то какая разница между сном и явью, если я могу летать сквозь галактики без крыльев и опасения остаться без этих потрясающих впечатлений, что выдумывает для меня моя жизнь.

И холодные перья налипли на мои руки, обжигая, хватаясь за меня, пристывая к пальцам и стали обращаться в воду, и я только успевал разглядывать отдельные пушинки, похожие на звезды из моей великой вселенной, в которой живу сейчас. И все кружилось, и улицы были совсем другими, и солнце искрилось, и я искрился вместе с ним. И мое дерево стало другим: седым и старым. Так я впервые увидел снег.

За окном задавалась заря. Мы ехали спешно, будто торопились куда-то, хотя я бы предпочел, чтобы мы ползли, как черепаха. Откровенно говоря, я хотел спать. Сутки на ногах вытрясли из меня силы и я с удовольствием посвятил бы сну часов восемь. Но время тихонько утекало, а я ни на йоту не приблизился к разгадке. Хорошо, конечно, что на листке, лежащем перед моими глазами были вычеркнуты уже двое, но пока эти заключения не давали мне ровным счетом ничего.

Глаша, потеряв всякую надежду выпросить у меня хоть какой-то еды, мерно спал прямо посреди подушки – в изголовье моей полки. Он вытянулся во весь свой куцый рост, и самый кончик его розового микроскопического языка торчал из-за клычков – наряду с такого же цвета кожаным пятаком – украшал благоговейную картину. Его незначительный хвост лежал размашисто и гордо, а розовые пятки, попеременно растопыриваясь, демонстрировали мягкость и впечатляющий охват истиных львиных лап. Глаша отчаянно дрых.

Я уставился на листок:

Ресторатор,

Продавец газет,

Проводница,

Машинист поезда,

Попутчица,

Сосед,

Кондуктор.

В сущности, пока я не прошел и трети списка, но усталость и головная боль уже подбивали меня сдаться. Хотя кому именно я мог сейчас сдаться? Это мой поезд, никто меня сюда не тянул. Мой поезд и железно моя дорога.

Я отправил взор за окно. Снег лежал всюду. Только на самом пути его не было, а кроме рельсов – все было беспристрастно белым: холмы и овраги, поля и деревья – от подножия до верхушки. Снежинки на такой скорости летели почти горизонтально. Вот мы пересекли небольшую речушку по мосту – вода была темной, страшной, а обрамление – такое же – белоснежное.

Эта бесконечность необхоженных просторов наводила тоску: мы бежали куда-то вперед, прорезая в природе брешь стальными лезвиями путей. Больно представить, сколько живых существ гибнет каждый раз, когда поезд проносится вдоль нескончаемых перегонов. Сколько бабочек, стрекоз, птиц, зайцев намотало на колеса нашего состава, раздробило о лобовое стекло, перетерло в механизмах. Поезд прошел и высек за собой коридор смерти, в котором не живет ни души. А еще через мгновение его вновь наполняют лесные жители – влетают, вползают, входят в эти ворота и продолжают свои ежедневные лесные дела. Глаша роскошно зевнул и, потянувшись, накрыл мордаху лапами.

Тут я заметил, что моя соседка не спит – просто лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. Аллеи ее ресниц изредка лопотали крыльями, а волшебный нос прираспахивал паруса на каждый вздох и слегка сжимал в мгновения покоя. Она лежала на спине, подхватив одной рукой голову и смотрела как бы в никуда, в пустоту перед собой.

Я подумал, что, наверно, мне лучше покинуть купе, дабы она могла спокойно встать и подготовить себя к предстоящему дню. Я приподнялся и, смущенно отворачивая глаза, неуклюже вышел из купе. В окнах за дверью лежали поля снега – так ровно, так повсеместно. Удивительно, только природа, уверен, способна рассыпать по Земле что бы то ни было столь ровно. На окне – с углов начиная расплеталась паутина узоров. Там – снаружи – должно быть очень холодно сейчас. А в вагоне – ничего – тепло, хорошо.

Слева, метрах в семи от меня стоял и смотрел, как и я – в окно, сосед – древний старик из мезозойской эры. Белесые, словно сахарная пыль, волосы его были зачесаны назад, кожа, изрытая морщинами и впадинами, натянутая на скукоженный череп, видилась бело-желтой с темными пятнами. Глаза нервно бегали по рельефам проносящихся за окном пролесков и оврагов. Громоздкий нос и выдвинутая челюсть не соглашались друг с другом. Дверь за моей спиной приоткрылась и моя попутчица выскользнула на мягких носочках из-за нее и упархнула в конец вагона. Он стоял выпрямившись и согнувшись одновременно. Видимо старость скрючивала его, а нрав – расправлял обратно. На меня он не обращал ни малейшего внимания, попутчицу же – напротив – проводил взглядом пытливо. Я отвернулся в свое окно.

С раскатистым грохотом, дергаясь и виляя, мы выехали на стальной мост, каждые десять сантиметров которого прошивали клепки. Гигантские округлые перила по обе стороны, казались прыгающими, пока мы проносились вдоль. А под шпалами не было дна – через несколько метров сразу начиналась вода – неспокойная и угрюмая. Я прислонялся лбом к стеклу и заглядывал вниз на сколько было возможно, но уже через несколько секунд все стекло перед моими глазами запотело и я уже ничего не видел.

Я еще раз бросил взгляд на старика и возвратился в купе. Глаши нигде не было. Я заглянул под полки, приподнял даже, взбил подушку, посмотрел под столиком и в отделениях для багажа. Аккуратно заглянул во всякие узкие места – у двери, в углах, еще раз – под полки. Сердце заколотилось. Куда пропал? На минуту, ведь, оставил спящего… Куда мог исчезнуть?!.. Тьфу ты, в гроб меня вгонишь! Глаша лежал на полке моей соседки, прямо перед моими глазами, а я его не заметил. И видит, главное, что я его ищу, хоть бы пискнул – лежит хихикает надо мной!

Я взял его за шкирятник и, последовательно отцепив все четыре когтистые лапы от одеяла попутчицы, прижал обратно к своему сердцу.

Дверь приоткрылась и в купе одновременно заглянули: глаз и уголок губ.

– Здравствуйте, – сказал я и, извиняясь, пересел с чужой кровати на свою.

– Здравствуйте, – ответило мне отражение в зеркале, вытирающее кончики волос от воды и не особо глядящее в мою сторону.

– Меня зовут Александр, – я кивнул.

– Очень приятно, – кивнула и она – опять же себе в зеркале, – это Ваше чудо?

Она обернулась и протянула пальцы к коту.

– Да.

– А разве можно кошек в поездах возить?!

– Как видите. Это кот.

Глаша уперся одной лапой в палец попутчицы и настоятельно что-то разнюхивал в ее маникюре.

– Как зовут?

– Кота?

– Да, Александр, как кота зовут?

– Глаша, – смущенно сказал я.

Тут она впервые взглянула на меня исподлобья, улыбнулась в обе ямочки, и кивнула:

– Красивое имя, пусть и не мужское немного.

Котенок тем временем закончил исследовать пальцы нашей с ним соседки и начал прицельно обнюхивать ее лицо с расстояния в полметра, водя носопыркой и напрягая уши. И еще – щурясь, будто что-то заподозрил. Да, Глаша, я тоже в ней что-то заподозрил: очаровательная и смелая – очень подозрительно!

– Вы одна едете? – задал я вопрос глупее некуда.

– Нет, с вами, – отвернулась она и принялась заправлять постель.

Ее волнительную фигуру обнимало тонкое лайкровое платье. Оно было бордовым, но казалось прозрачным – всего несколько складок на талии, а остальное было гладким и лежало прямо на коже. Попутчица стояла ко мне спиной – ее фантастические бедра были прямо перед моим лицом. Безумие брало верх над моим сознанием.

– Для Вашего кота у меня есть сыр, – разбудил меня ее голос, – Вы кормили кота?

– Нет еще, – процедил я.

Она забралась в свой багаж, долго там копалась, шурша пакетами и, то и дело доставая и запрятывая элементы белья, и, наконец, извлекла кулек с сыром. Покрошила его на стол, подкрадывая кусочки себе в рот, бережно забрала из моих рук кота, к которому я приклеился, и установила его перед завтраком. Глаша был просто сам не свой! Он заглатывал сыр не разжевывая, топчась вокруг кусочков, будто кто-то у него их крадет. Попутчица своровала еще пару кусочков и вновь отправила их себе в рот. Она меня смущала до исступления. Я смотрел куда угодно, только не на нее, и вид у меня был, будто я чем-то озадачен – исключительно глупейший вид.

– Так куда вы едете? – перевела она мои глаза на себя.

– До конца, – стеснялся я.

– Ясно, что до конца, а в конце куда?

Я не знал. Моя жизнь пролегала здесь – в поезде. Здесь у меня было задание, план, время, окружение, друг. Здесь был мой временный но единственный дом, моя судьба завела меня сюда. А что будет, когда я выйду из поезда – я не знал. И знал, выйду ли я. Доедет ли поезд до конечной станции? Справлюсь ли я с заданием? Я знал одно: мне во что бы то ни стало необходимо разгадать эту головоломку!..

Сход поезда с рельс – это чудовищно, это страшно. Мне было страшно!..

– О чем вы думаете? – поинтересовалась она.

Я смотрел себе под ноги. Как я могу найти злоумышленника среди этих людей? Я все время размышлял: расставлял их по алфавиту, по росту, искал в них зацепки. Но ведь что-то должно подсказать мне выход! Не бывает загадок без улик!

– Вы когда-нибудь думали о том, чтобы заняться любовью со случайной попутчицей в поезде?

Я резко поднял на нее глаза. Она смотрела прямо на меня – заискивающе и потрясая.

– Чего? – неловко переспросил я, хорошо услышав, но не поверив.

– Вы садитесь в поезд с красивой девушкой, ехать далеко, заняться нечем. Вы не знакомы – выйдете из поезда и никогда больше не встретитесь. Вы уже заперты в одной комнате, в которой кроме кроватей ничего и нет.

– Нет, не думал, – сердце мое забилось, а тело сжалось.

– Никогда не представляли себе, как незнакомка ласкает Вас в купе вагона? – она удивилась глазами, – как вы проникаете в нее под стук колес?

– Нет, никогда…

Она приподнялась с места и притронулась к моему колену. Я вздрогнул. По телу с каждым стуком расплывалась густая колкая сдавливающая лава. Я чувствовал через брюки, как ее обволакивающая ладонь скользила по моей ноге все выше и выше. Ее взгляд давил мне на глаза, падал на губы и вниз, вновь возвращался на губы. Я затрепыхал крыльями. Она была бесконечно близко! Просто на отрицательном расстоянии! Я вжался в себя, сердце билось в шейные позвонки. Она уже пришла рукой вплотную – на самую грань. Дыхание остановилось, стук колес остановился, время остановилось. Я висел на волоске.

– Никогда не думали? – отступила она и села на свое место.

Черт. Я чуть не погиб… Она загадочно улыбалась, на ее лбу проступила испарина. «Вот это да!» – подумал я, едва прийдя в себя – «мне повезло вляпать свое путешествие в даму легкого поведения!» Попутчица сидела едва раздвинув ноги и присжимая губы, ее взгляд таинственно приглашал потрахаться. Ей не терпелось подстелиться под первого встречного.

– …не представляли, как проникаете в ее душу?

Я расстегнул пуговицу воротника.

– Душу ли?

– Хотите отделить женскую душу от женского тела? Вам понадобится очень тонкий скальпель.

Я хмыкнул и поморщил нос.

– Давайте играть в игру, – продолжила она, – каждый раз, когда Вы будете говорить нечто удивительное, честное, я буду снимать с себя одну вещь. Но если скажете что-то сомнительное – игра тут же закончится. Идет?

– Отлично, – сказал я, – игра в любовь на раздевание!

Она секунду посмотрела на меня, а затем, приподнявшись, одним движением стянула с себя платье.

Я остолбенел. Волны огненных волос пластались по хрупким плечам, окружая ангельское личико: волшебный нос, губы, исполненные канавками и уголками, строгие ряды ресниц. Тонкая шея, плавная лестница ребер, вогнутая талия, увенчанная пупочком. Две остроносые косточки, обрамляющие дрожащий чуть влажный живот, теряющийся в тончайших малиновых трусиках, уходящих треугольником в самую сердцевину этого великого творения. Одна ее нога стояла носочком на полу, а вторая, сложенная вдвое, лежала на боку – пальчиками под первой. Трусики были точно в геометрическом центре, они прикрывали самую суть – бездонную вселенную, где скрывается чудо. Предо мной сидело волшебство.

Но грудь! Она гипнотизировала меня больше всего, держала за узду. Грудь была совершенством природного дизайна. Я просто смотрел прямо на нее, и в этом не было никаких сомнений – прямо на грудь. Великолепная! Умопомрачительная!

Я перевернул руки ладонями вверх и посмотрел на них. На указательном пальце, рядом с ногтем кривился небольшой шрам. Это когда я чинил линолеум в своем доме, нож сорвался и порезал мне палец почти до кости. Я замотал палец платком, чуть позже перевязал по-нормальному. С тех пор прошло лет пятнадцать – отметина осталась. На подушечке большого пальца той же руки нарушал гармонию другой шрам. Его я получил еще в детстве, когда полез чинить лампочку, меня ударило током, сильно прижгло, как сейчас помню эти события. Меня успокаивали все, кто прибежал на мои крики. Страшно было очень.

Безымянный палец был чуть искажен и ноготь на нем был не такой, как остальные – едва-едва. Это лет в шесть, примерно, не помню, совсем давно было. Огромная железная дверь на пружине ринулась закрываться, а я хотел своей малюсенькой детской ручонкой преградить ей дорогу. Дверь была втрое больше меня – огромная, коричневая и пружина скрипела. И эти события тоже помню, как сейчас. Я был укутан в теплую одежду – осень стояла, мы недавно переехали в этот вечно холодный промозглый город. На мне была черная шапка, которую с расстояния можно было легко принять за меховую, на самом деле она была из каких-то тряпок, мама мне ее сделала из того, что смогла найти в подвале дома, в котором мы зажили буквально за полгода до той огромной двери. Всю жизнь все валилось из маминых рук, но она всегда встречала меня улыбкой и переносила трудности без слов, только когда раньше прибегаешь из школы, видишь, как она сидит сутулая с изможденным лицом и ни на что не надеется уже – просто терпит время.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.