Евгений Сухов
Стальная память

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Сухов Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2022

Глава 1
Убийство в День Победы

За стенкой неожиданно и громко зазвучал расстроенный баян, а затем мужской голос с хрипотцой запел:

Раскинулось море широко,
и волны бушуют вдали.
Товарищ, мы едем далеко,
подальше от нашей земли…

В тишине раннего утра зазвучавшие из комнаты номер одиннадцать звуки были настолько громкими, что наверняка их услышал весь барак. В военное время музыка в бараке, конечно же, иногда звучала. Но было это вечерами, после изнурительной тяжкой работы. Порой по праздникам и в редкие выходные. Но чтобы вот так, нежданно-негаданно, с самого утречка…

– Опять сосед нажрался спозаранку. Где этот гад только водку берет? – недовольно буркнул спросонья Назар Степанович и несколько раз ударил по дощатой перегородке кулаком.

В ответ на раздраженный стук сосед еще сильнее растянул меха инструмента:

Товарищ, я вахты не в силах стоять, —
сказал кочегар кочегару, —
огни в моих топках совсем не горят,
в котлах не сдержать мне уж пару…

Недовольно кряхтя, – а кому понравится, когда тебя будят ни свет ни заря, – Назар Степанович поднялся с постели, сунул босые стопы в калоши и, как был в трусах и майке, вышел из комнаты в барачный коридор, заставленный утварью. Его худые ноги мелко подрагивали.

– Ты куда, деда? – услышал он за спиной голос внучки.

Оборачиваться старик не стал:

– Спи давай! Я мигом.

Сделав несколько шагов, Назар Степанович ткнул ладонью соседскую дверь, и та легко открылась.

– Васька, ты что там, очумел, что ли, совсем? Время-то всего четверть пятого! Люди вымотались, отдохнуть хотят! – возмущенно выговорил Назар Степанович и шагнул в комнату.

Сосед Васька Гудков, годов тридцати, в затертом тельнике и форменной рубахе с медалью Ушакова на груди, сидел на кровати, держа на коленях баян, и что есть мочи пел:

На палубу вышел, сознанья уж нет,
в глазах его все помутилось,
увидел на миг ослепительный свет,
упал – сердце больше не билось…

Посередь выпуклого лба и на шее просвечивали вздувшиеся синие вены. Ног ниже колен не было…

– Ну ты чего, Василий, – уже мягче произнес Назар Степанович. – Спят же еще все.

– А нехрен спать, – скороговоркой буркнул Василий Гудков. – Потому как победа, старик!

После этих слов безногий матрос снова растянул меха баяна и запел, напрягая взбухшие на шее жилы:

К ногам привязали ему колосник
и койкою труп обернули,
пришел корабельный священник-старик,
и слезы у многих блеснули…

– Ты почем знаешь? – едва не задохнулся Назар Степанович от услышанного. Победа была давно ожидаема, советские войска успешно били немцев под Берлином, но все равно известие для старика было сродни удару обухом по голове. Вроде жив и даже здоров, а в башке вдруг началась круговерть, какая-то сумятица и полная неразбериха. Старенькие ножонки подкашивались: ступишь пару шагов, да и рухнешь наземь.

– Да все говорят, – уверенно глянул на старика безногий матрос, и глаза его блеснули. – Будешь, старик? – указал он на чекушку с водкой.

Не дожидаясь согласия соседа, Василий одним движением сдернул сургучную пробку с «белоголовки» и налил Назару Степановичу половину граненого стакана.

– Ну, давай, сосед, за победу!

Не дожидаясь, пока сосед освободит стакан, Василий Гудков выпил остатки водки из горла. Затем шумно вздохнул и затянул:

Напрасно старушка ждет сына домой,
ей скажут – она зарыдает.
А волны бегут от винта за кормой,
и след их вдали пропадает.

А барак уже загудел растревоженным ульем. Беспрестанно справа и слева хлопали входные двери – люди выходили на улицу, обнимались, пели песни, многие плакали. Затем потянулись в парк, заложенный в поселке имени Серго Орджоникидзе – микрорайоне в северной части города Средневолжска – еще до войны.

Отправились в парк и Назар Степанович с внучкой Оленькой, благо, что идти было недалеко – только перейти улицу Сталинградскую и пройти через высокие кирпичные трехарочные парковые ворота, металлические створки которых, закрываемые на ночь, были уже настежь открыты. Затем по неширокой аллее из тоненьких липок и кустов акации дед с внучкой пошли по направлению к стадиону.

Метрах в двадцати от входа на стадион на высоком столбе висело два четырехугольных репродуктора, направленных в разные стороны. Возле них люди останавливались и задирали вверх головы в надежде услышать подтверждение долгожданного известия. Но до шести часов репродуктор молчал. Ровно в шесть утра раздался гимн Советского Союза, а затем голос Левитана произнес ожидаемую уже десятками людей весть:

Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершилась. Германия полностью разгромлена!

Грянул бессмертный марш «Прощание славянки», и люди у репродукторов недружно закричали: «Ура-а». Мужских голосов прозвучало мало, разве что старческие и мальчишеские. Прокричал «Ура» и Назар Степанович, и по его худым щекам потекли крупные слезы.

Затем из репродукторов уже местный диктор объявил, что среда девятого мая одна тысяча девятьсот сорок пятого года в честь Великой Победы объявляется нерабочим днем.

А люди все прибывали и прибывали. Из поселков Караваево и Северный пришли бабы, старики, дети и работники авиационного завода номер двадцать два имени Горбунова и моторного завода номер шестнадцать. Было их более сотни. Когда взошло солнце, начали приходить жители поселка Урицкого, слободы Восстания и жители более отдаленных микрорайонов. Стадион почти полностью заполнился людьми, радостно поздравлявшими друг друга с Победой. Возникали стихийные митинги, фронтовиков качали на руках, пелись еще довоенные песни. Незнакомые друг с другом люди обнимались, смеялись и плакали. Конец войне! Все, победа!

Оленька одна из первых очутилась у лотка с мороженым и получила от продавщицы вкусный пломбир, зажатый между двумя вафельными кружочками. Но дело было даже не во вкусе. А в том, что мороженое не продавалось, а раздавалось всем желающим бесплатно. Так же бесплатно раздавалось и пиво из бочки, привезенной караковым[1] владимирским тяжеловозом[2] уже в девятом часу утра. Весело светило солнце… Сегодня оно было необычайно ярким, словно тоже радовалось наступившему празднику, усиливая его значимость и масштаб.

Почти бесшумно над парком пролетел самолет со звездами на крыльях, и на землю густо посыпались листовки с портретом Сталина в маршальском мундире и сообщениями о Победе.

К обеду ликование народа достигло апогея. В разных местах парка заиграли гармошки, люди пели, пили, плясали. Немногочисленные мужчины были уже порядком нетрезвы, но снующие в толпе милиционеры никого не забирали: не тот был день, чтобы портить людям настроение, да и приказа такового не имелось. Напротив, начальство районных и городских отделений милиции приказало быть крайне лояльными к гражданам, а шибко пьяных, если таковые появятся, аккуратно сопровождать до дому, проявляя вежливость.

Невесть откуда появился духовой оркестр, который заиграл «Случайный вальс» Марка Фрадкина.

– Хоть я с вами совсем незнако-ом и далеко отсюда мой до-ом… – голосисто запела Оленька.

Ей было почти тринадцать, и она понимала, что сегодняшний день – особенный. Жаль, что до него не дожила мама. И, конечно, отец, погибший еще в сорок первом под Москвой. Когда пришла на него похоронка, мама упала в обморок. Состояние ее было столь тяжелым, что ей вызвали даже санитарную автомашину, которая отвезла ее в один из городских госпиталей. Выйдя из него через неделю, мама прожила всего-то два месяца: резко и заметно стала худеть, почти ничего не ела, целыми днями сидела, уставившись в одну точку, а потом слегла совсем и тихо умерла. Видимо, не смогла перенести потерю мужа. И Оленька стала жить с дедом, отцом отца. В произошедшей трагедии был виноват Адольф Гитлер – немец с косой челкой и с мерзкими квадратными усиками под носом. Это он отнял у нее родителей. А еще Гитлер уничтожил миллионы других людей. Было жалко и себя: ведь у других детей хотя бы были матери, а у нее, кроме престарелого деда, более никого не оставалось… Поначалу горе было глубоким, но потом пережить произошедшее помог заботливый дед. А затем боль как-то притупилась. Ведь не только у нее одной убили папу. Отца потерял каждый второй школьник из ее класса, у некоторых также поумирали и родные: кто-то от недоедания, а кто от переутомления на работе, им на протяжении долгих месяцев удавалось поспать всего три-четыре часа в сутки. А некоторые из детей вообще лишились всех своих родных и попали в интернат, как это случилось с Борькой Кудрявцевым. Так что горе было всеобщим. А когда оно одно на всех, то личная беда не столь болезненна…

А в парк и на стадион прибыло столько народу, сколько Оленьке никогда еще не приходилось встречать в своей жизни, даже во время первомайских демонстраций, проходивших до войны. Правда, количество людей немного поубавилось, когда после обеда солнце зашло за белесые облака и налетел колючий холодный ветер. Оленьке тоже стало холодно в одном платьишке и легкой кофточке, однако уходить с праздника не хотелось. Уж целых четыре года не было так весело!

– Небось замерзла? – заботливо поинтересовался дед, который успел где-то махнуть водочки и был явно навеселе. Таким Оленька его давно не видела. – Может, домой пойдем?

– Давай еще побудем, а, деда? – Оленьке очень не хотелось, чтобы праздник завершался.

– Тогда давай сбегай домой и оденься потеплее, – наказал Назар Степанович и добавил: – И мне ватник заодно прихвати.

Девочка кивнула и со всех ног побежала домой. Навстречу ей попадались радостные люди, которые расступались, предоставляя бегущей девочке дорогу. Уже выбегая из парка, Оля краем глаза увидела Валерку Вязникова, на котором было зимнее пальто.

«Ишь ты, оделся как… Вот ему небось не холодно», – подумалось Оленьке.

Валерка был из параллельного класса и очень ей нравился. Если бы он учился в их классе, то Оленька непременно перекинулась бы с ним парой словечек по поводу такого неожиданного, но столь желанного праздника. А так она пробежала мимо него, даже не кивнув. А что, пусть здоровается первым, ведь она девочка.

Оленька, как обычно, с трудом отворила дверь барака – стальные пружины на двери были очень мощные – и вбежала в свою комнату. Поначалу она даже не заметила молодого мужчину, копошащегося в сундуке, стоящем в дальнем углу около окна. Схватив с вешалки свое пальтишко и дедов ватник, она уже было хотела выбежать из комнаты, как вдруг ее взгляд остановился на мужике в телогрейке и шибко поношенном картузе.

– А вы… кто?

– Да я… это… – произнес мужик и неожиданно замолчал, очевидно не зная, что сказать дальше.

Взгляд Оленьки упал на большую хозяйственную сумку, стоявшую возле ног незнакомца, из которой выглядывали полы отцовского пиджака. Так это же… вор! Девочка гневно посмотрела на мужчину и открыла рот, чтобы закричать и позвать на помощь, но незнакомый мужчина в телогрейке коршуном кинулся на Оленьку и успел зажать ей ладонью рот. А затем повернул ее к себе спиной, слегка наклонил назад и точным и резким движением всадил ей в сердце нож. Через пару секунд убийца отпустил безвольное худенькое детское тельце, и Оленька рухнула на пол.

Душегубец в телогрейке постоял некоторое время в комнате, чутко прислушиваясь к радостным крикам, раздававшимся в конце барака, и вернулся к сундуку. Быстро выхватил из него темно-синий цветастый бабий платок, сунул его в хозяйственную сумку, запихнул поплотнее и поспешил к двери, перешагнув через труп девочки, как будто это было не человеческое тело, а кашица талого снега или груда побитых кирпичей. Выглянув в коридор и никого не обнаружив, мужчина быстро покинул комнату и через несколько секунд уже выходил из барака, держа путь в сторону поселка Северный.

Когда невдалеке от него показался конный милицейский патруль, мужчина невольно замедлил шаг и хотел поначалу свернуть в сторону и затеряться в глубинах проходных дворов, но потом решил этого не делать, зашагал с прежней скоростью по намеченному пути, боевито приподняв подбородок. Один из милиционеров конного патруля внимательным взглядом смерил проходившего мимо него прохожего. Ничего подозрительного: обыкновенный мужик средних лет с большой невзрачной хозяйственной сумкой в руках. Вероятно, потопал к ближайшему базару, чтобы обменять собранное барахло и кое-какую одежонку на продукты. Время-то нынче непростое, надо как-то выживать. Таких, как он, в городе каждый второй. Все что-нибудь меняют. Вернулись к натуральному обмену, как в доисторические времена…

Милиционер потерял к прохожему интерес и отвел от мужика взгляд: патруль держал путь в парк имени Серго Орджоникидзе, там было большое скопление народа, а где много народу, там обязательно случаются различного рода правонарушения – напьются или подерутся. К тому же начальство распорядилось быть предельно вежливыми и соблюдать принципы социалистической законности. То есть служить на благо советских граждан.

Глава 2
Два ограбления на улице Баумана

Три часа утра не самое лучшее время для пробуждения, но куда деваться, если колотят в твою дверь чем ни попадя. Обычно Зинаида Степановна вставала в половине шестого, даже в шесть. А сейчас пришлось подниматься в три, искать завалявшиеся под кроватью стоптанные тапочки и, чертыхаясь про себя, идти открывать входную дверь, думая о том, кого это принесло в такую несусветную рань!

Зинаида Степановна подошла к порогу, за которым слышались громкие веселые голоса, никак не вязавшиеся ни с нынешней военной порой, ни с ранним утром.

– Кто там? – спросила она.

За дверью послышался веселый задорный смех, и голос соседки произнес:

– Вставай, Зина. Победа!

– Не может быть! – воскликнула Зинаида Степановна, хотя, конечно же, весть, что принесла соседка, была вполне ожидаемой.

– Может, Зина, может! Просыпайся, наконец!

– Сейчас, сейчас, – суетливыми дрожащими руками Зинаида Степановна отомкнула самостоятельно защелкивающийся английский замок – вещь в городских домах не частая, но только не в бывшем купеческом доме на улице Баумана, где проживали люди, имевшие в городе какое-то положение и достаток, – и широко открытыми глазами воззрилась на соседку: – Это правда?

– Да правда, правда, – заверила Зинаиду Степановну соседка. – По радио только что передали. Вот радость-то какая!

Еще через четверть часа гудел уже весь дом. Люди запросто заходили друг другу в квартиры, поздравляли с победой, плакали, смеялись.

Как только рассвело, все высыпали на улицу, где уже было полно народу. В одно из раскрытых окон недалеко от Дома печати кто-то выставил патефон и завел пластинку с джаз-оркестром Утесова. И начались танцы! Мужчин, конечно, было немного, так что женщины и девушки танцевали друг с другом.

Когда взошло солнце, из Дома печати раздалось сообщение Левитана о победе, а затем звуки патефона, крутящего одну за другой пластинки с танго и фокстротами, заглушили бравурные аккорды духового оркестра. И гуляние продолжилось. В танцах кружилась уже вся улица: танцевали старики и старушки; невообразимые па выделывали вездесущие ребятишки.

Чуть ли не касаясь крыш домов, пролетел самолет, сбросив тучу листовок с сообщениями о победе. Бумага не успевала опуститься на землю: ее на лету с радостными криками расхватывали высыпавшие на улицу люди и зачитывали друг другу сообщение, хотя помнили его чуть ли не наизусть.

Ближе к обеду зазвучал цирковой марш. Взоры собравшихся устремились к началу улицы, где появились цирковые артисты в ярких нарядах. Вначале, разрезая толпу пополам, браво вышагивали жонглеры с булавами и кольцами. Пара гимнастов в обтягивающем трико почти беспрерывно и неустанно исполняла сальто вперед. Здоровенный мужик в полосатом трико и с усами, закрученными кольцами, ехал на открытой повозке, которую тянула холеная лошадь. Мужик высоко подбрасывал и ловил гири, будто это были не пудовики, а надувные мячи с ручками. А за повозкой величаво вышагивала гора, слегка покачиваясь, будто бы на волнах. Когда гора приблизилась, то оказалось, что это был огромный белый слон, на спине которого восседал мужчина в наряде клоуна с большим воротником-жабо и приветливо кланялся направо и налево. Это был заслуженный артист РСФСР Юрий Владимирович Дуров, цирковой артист, клоун, продолжатель династии цирковых дрессировщиков Дуровых. Его труппа, выступающая со зверями, давала с конца апреля представления в средневолжском здании деревянного цирка на Банном озере, и многие горожане уже успели посмотреть эти представления.

В этот день бесплатно работали оба кинотеатра на Баумана, центральной улице города, – «Электра» и «Родина». Показывали «Боевой киносборник № 12» и «Чкалов». А один из кондитерских магазинов недалеко от здания Госбанка, закрытый все четыре военных года, вдруг неожиданно распахнул тяжелые дубовые двери и стал торговать не какими-то там карамелями, а самыми настоящими шоколадными конфетами!

Под вечер солнце скрылось за тучами и как-то сразу заметно похолодало; дунул северный ветер, тотчас застудив собравшихся. Зинаида Степановна и ее соседка вернулись домой, чтобы надеть что-нибудь теплое. Недолго думая, соседка взяла с вешалки зимнее каракулевое пальто, купленное еще до войны, а Зинаида Степановна прошла в комнату к комоду, где висела теплая вязаная кофточка, и тут увидела, что ящики комода открыты и почти опустошены.

– Да что же это такое! – невольно ахнула женщина.

С замиранием сердца Зинаида Степановна бросилась к полуоткрытому верхнему ящику комода, в котором лежала деревянная шкатулка.

– Уф-ф, – выдохнула она, увидев, что шкатулка находится на месте. Но когда она открыла резную крышку, то едва устояла на ногах: шкатулка была пуста. В ней лежали золотые сережки, подарок матери, которые Зинаида Степановна сберегла даже в голодный сорок четвертый год, не поменяв их на картошку и хлеб, а еще деньги – семьсот восемьдесят рублей. Но главное – были украдены ежедневные хлебные карточки и месячные карточки на крупы, рыбу, макароны, сахар и прочие продукты. Хотя сережки тоже было очень жалко – едва ли не единственное, что осталось у нее от матери. Все было ясно: кто-то в отсутствие Зинаиды Степановны вскрыл ее квартиру, забрал приглянувшиеся вещи и опустошил шкатулку с самым дорогим, что имелось в квартире. Все прочее, что могло представлять интерес для вора, давно было обменяно на продукты, благополучно съеденные. И этот вор ни черта не разбирался в антиквариате, поскольку шкатулка в форме сундучка в верхнем ящике комода Зинаиды Степановны являлась вещицей отнюдь не простой. Шкатулка из дерева с декорированием бронзовыми накладками по углам и на крышке была изготовлена еще в начале девятнадцатого века. Причем шкатулка была английского производства и стоила, надо полагать, довольно приличные деньги. Но этого похититель (или похитители) не ведал.

Праздник был испорчен, нечего было думать о том, чтобы возвратиться в парк, где продолжалось народное гулянье. Похоже, что горожане будут праздновать всю ночь. По настоянию участливой соседки Зинаида Степановна немедленно заявила в милицию о пропаже продуктовых карточек, денег и золотых сережек. Немного подумав, поделилась своими сомнениями о том, что квартирные воры вряд ли разбирались в антикварных вещах, иначе в первую очередь они забрали бы редкую шкатулку.

Приняв заявление, дежурный пообещал отправить в течение часа по адресу проживания Зинаиды Степановны оперуполномоченных, попросив ее никуда не уходить в это время из квартиры.

Минут через сорок к ней домой пришли два милиционера. Старший из них был мужчина средних лет сумрачного вида, одетый в штатское, он все время задавал разные вопросы, записывая их на листке бумаги из полевой сумки-планшетки. Второй, помоложе, в форме старшего сержанта, – ходил по соседям и выспрашивал: не видел ли кто незнакомого мужчину или мужчин, заходящих в подъезд или выходящих из него с сумками или котомками. Однако никто из соседей ничего определенного сказать не мог. Да и соседей-то в доме было немного: раз-два и обчелся! Все высыпали на улицу праздновать Победу.

Утрата продовольственных карточек была, конечно, большой бедой. Ведь новых никто не выдаст, просить бесполезно, а месяц только начался. Однако война закончилась, жить станет легче, а значит, как-нибудь можно будет перебиться. На крайний случай английскую шкатулку можно продать или оставшиеся теплые вещички, что воры не унесли, поменять на базаре на продукты. Скоро ведь лето. А к зиме, глядишь, что-нибудь изменится к лучшему… К тому же очень значительно должна поменяться политика государства. Если раньше все было для фронта, для победы, то сейчас все для мирной жизни.

Ничего. Первый раз, что ли? Бог не выдаст, свинья не съест…

Все же Зинаида Степановна, глянув на строгого милиционера в штатском, улучила момент и робко поинтересовалась:

– А вы мне можете сказать, есть ли надежда найти мои карточки и сережки? Деньги уж ладно, бог с ними… И бóльшую сумму приходилось терять.

Оперативный сотрудник с угрюмым видом выдержал взгляд женщины, полный надежды, и ничего не ответил…

* * *

Прокопий Иванович давно припас до подходящего случая еще довоенную бутылочку «Водки столовой» крепостью аж пятьдесят градусов! До войны она стоила сущие гроши, и на его зарплату можно было купить хоть пятьдесят бутылок водки. Да еще и на хорошую закусь денег осталось бы!

С началом войны он вовсе позабыл об этой бутылке (как-то не до нее было), и она простояла в заначке в шкафу, прикрытая картоном, до сорок четвертого голодного года, когда пришлось делать ревизию всему, что имеется в квартире, дабы выбрать что-нибудь для обмена на хлеб или какие-нибудь крупы. А натолкнувшись на забытую бутылку, Прокопий Иванович пить водку не стал, лишь сказал в задумчивости жене:

– Пусть стоит до победы. Когда настанет день победы, тогда ее и выпьем.

И ведь простояла же! Вот какой силы воли был мужчина, который когда-то не прочь был выпить в хорошей компании и под хорошую закуску.

Ранним утром девятого мая Прокопий Иванович был разбужен едва ли не поминутно нарастающим шумом за окном. Поскольку жил он на первом этаже, то просто не мог не проснуться от топота ног, гомона, смеха, песен и громкого возбужденного говора десятков людей. Такое впечатление, что будто бы началась первомайская довоенная демонстрация.

А потом где-то недалеко заиграл патефон. Прокопий Иванович раздвинул на окнах шторы и увидел совсем близко от окна танцующую пару. Мужчина был без правой руки, а левой обнимал белокурую девушку за талию и плавно вел ее в вальсе.

– Что там такое, Проша? – услышал Прокопий Иванович голос жены, раздавшийся из спальни.

– Невероятно, но там… на улице танцуют, – повернулся на голос супруги Прокопий Иванович.

– Значит, все?

– Что – «все»? – не понял поначалу вопрос жены Прокопий Иванович, остротою ума не шибко отличающийся и отнюдь не способный схватывать все на лету.

– Как что? Конец войне. – Супруга подошла к окну и стала разглядывать танцующие пары.

– Конец? Да не может быть… – понял наконец причину народного гуляния за окном Прокопий Иванович и как-то засуетился. – Пойду, что ли, разузнаю точно, в чем там дело.

Одевшись по-праздничному – в нештукованный[3] костюм, белую свежую рубашку, жаккардовый галстук-регат, обувшись в полуботинки со шнуровкой и натянув на голову непролетарский головной убор – шляпу, Прокопий Иванович вышел на улицу Баумана.

– С победой! – окликнула его незнакомая и, кажется, подвыпившая женщина, обдав изрядно подзабытым за время войны запахом духов.

– С победой, – машинально ответил он.

В это время над улицей совсем низко и громко гудя пролетел самолет, сбросивший ворох листовок. Одну из них не очень ловко поймал Прокопий Иванович. В правом углу был портрет Сталина в фуражке и маршальском мундире, а внизу посередине был напечатан текст:

ПРИКАЗ

Верховного Главнокомандующего

По войскам Красной армии

И Военно-Морскому флоту

8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил.

Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершилась. Германия полностью разгромлена.

Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры армии и флота, генералы, адмиралы и маршалы, поздравляю вас с победоносным завершением Великой Отечественной войны.

В ознаменование полной победы над Германией, сегодня, 9 мая, в День Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной армии, кораблям и частям Военно-Морского флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Да здравствуют победоносные Красная армия и Военно-Морской флот!

Верховный Главнокомандующий

Маршал Советского Союза И. Сталин.

– Слава богу! – с облегчением произнес вслух Прокопий Иванович и непроизвольно оглянулся, не слышал ли кто.

Конечно, за столь невинную фразу – даже если бы он еще после нее и перекрестился – никто бы его не осудил. Не те нынче настали времена. Но все же не годится бывшему руководителю отдела пропаганды районного исполнительного комитета, а после выхода на заслуженный отдых лектору-пропагандисту антирелигиозных доктрин и воззрений обращаться к Богу и тем более славить его прилюдно. Не так, как надо, могут понять…

Прокопий Иванович еще раз опасливо осмотрелся и увидел неподалеку мужчину немногим младше себя. Он был крепкого телосложения, круглоголов, тоже в пиджаке и свежей рубашке, только на голове вместо шляпы была драповая кепка. Мужчина стоял и, улыбаясь, смотрел на него как на старого доброго знакомого. Кажется, улыбающийся мужчина в драповой кепке Прокопию Ивановичу тоже был знаком. Ну точно, они не раз виделись, когда работали на строительстве противотанкового оборонительного рубежа вокруг Средневолжска, Синеборовска и ближайших к ним районов зимой с сорок первого на сорок второй год. Оборонное полукольцо, состоящее из окопов, землянок, просто рвов, скрытых огневых точек, командно-наблюдательных пунктов и прочих военно-инженерных сооружений, делалось по приказу Верховного Главнокомандования на случай прорыва немцев к Средней Волге. У мужчин были кирки, у женщин и подростков – лопаты. Сколько на этих работах было людей, Прокопий Иванович не знал. Но, надо полагать, десятки и десятки тысяч. Поэтому-то Средневолжский обвод – так называлось более чем трехсоттридцатикилометровое полукольцо оборонительных противотанковых сооружений – начал строиться осенью сорок первого, а к середине февраля сорок второго года был уже полностью завершен.

«Как же его фамилия?» – раздумывал какое-то время Прокопий Иванович, поглядывая на улыбающегося мужчину. Наконец вспомнил: Бабаев. Ну так оно и есть – Всеволод Леонидович Бабаев.

– Это вы? – спросил уже более или менее уверенно Прокопий Иванович.

– Я, – добродушно ответил мужчина и еще шире улыбнулся. – Узнали, Прокопий Иванович?

– Узна-ал, как не узнать, – протянул бывший служащий райисполкома и пожал протянутую руку. – С Победой вас!

– И вас с Победой! – горячо произнес Бабаев, и глаза его как-то истово блеснули. – С нашей замечательной Великой Победой.

Где-то за зданием Госбанка грянул духовой оркестр в унисон с музыкой, что звучала в душе.

– А знаете что? – посмотрел на Бабаева Прокопий Иванович и заговорщицки прищурил глаза.

– Что? – посмотрел, в свою очередь, на бывшего работника райисполкома Всеволод Леонидович.

– А пойдемте-ка ко мне, – предложил Прокопий Иванович. – Отметим победу, которую и мы ковали здесь, в тылу. И нашу встречу отметим. У меня еще с незапамятных времен сохранилась бутылочка пятидесятиградусной «Водки столовой» Помните такую?

– Да как же не помнить, Прокопий Иванович? – изрек как само собой разумеющееся Бабаев. – Еще как помню!

– Так что, идемте? – повторил свое предложение Прокопий Иванович, ощущая душевный подъем и чувствуя себя значимой фигурой, внесшей значительный вклад в дело победы, а потому имеющей полное право отметить это событие с людьми посторонними, которые оценили бы его, Прокопия Ивановича, масштаб и значимость.

– А идемте! – согласился Бабаев, весело поглядывая на знакомца по копательным работам трехгодичной с лишком давности.

Так что вернулся Прокопий Иванович в свою квартиру не один, а с давним, можно сказать, приятелем. Супруга по-быстрому собрала кое-какую нехитрую закуску, Прокопий Иванович достал заветную бутылочку и демонстративно выставил на стол.

– Ну что, за победу? – поднял граненую рюмку Прокопий Иванович, когда разлил водку по рюмкам и встал из-за стола. – За победу, – повторился он, – которая далась нам с таким трудом. – Прокопий Иванович нахмурился и покачал головой, будто недавно самолично водил полки под смертельный огонь вражеских пулеметов.

Затем одним махом опрокинул рюмку водки и победоносно посмотрел на Бабаева и супругу. Те выпили молча, очевидно понимая важность момента и не смея его нарушать какими-либо словами. Впрочем, так можно было сказать про супругу Прокопия Ивановича, преисполненную благоговения перед настоящим моментом и перед собственным мужем. Что касается Бабаева, то лицо его оставалось непроницаемым. И то, что он тоже был преисполнен пониманием значения происходящего, с уверенностью сказать было нельзя.

– А теперь – за товарища Сталина, – налив по второй, произнес Прокопий Иванович. – Это его гений полководца привел наш народ к победе над гитлеровской Германией. Как вождь славной плеяды советских народов, как непримиримый враг фашизма, товарищ Сталин обусловил эту замечательную дату для всех жителей нашей страны…

Сказав еще несколько пафосных фраз, словно выступая на партсобрании, Прокопий Иванович опрокинул вторую рюмку, тем самым призывая последовать его примеру.

Бабаев, слушая эту тираду, слегка скривился, будто ему неприятно было все это выслушивать и даже находиться рядом с человеком, говорившим подобное. Чего, впрочем, ни Прокопий Иванович, ни его супруга, поглощенные значимостью момента, не заметили.

Когда выпили по третьей, Бабаев поднялся:

– Спасибо за угощение, хозяева. Вам, Прокопий Иванович, отдельное спасибо…

– Да не стоит, – вальяжно махнул рукой хозяин квартиры, преисполненный собственной важностью.

– Ну что вы, стоит. Стоит, – повторив уже с иной интонацией, продолжил гость. – Спасибо за то, что вот такие, как вы, лживые и лицемерные ничтожества, отняли у таких, как мы, все: честь, Отечество, Родину. И возомнили себя хозяевами жизни, которым можно, невзирая на отсутствие ума, образования и вообще природной обусловленности, считать себя людьми, достойными власти. А что бывает с теми, у кого все отняли? – посмотрел в упор на побелевшего Прокопия Ивановича Бабаев. – Правильно: им нечего терять. И таких уже ничего не удерживает от проступков, которые они никогда бы не совершили, не будь рядом таких тварей, как вы…

С этими словами Бабаев схватил топор, который заприметил, как только вошел в комнату. Он стоял в углу рядом со сработанной из железной бочки буржуйкой, с помощью которой хозяева согревались по зимам, когда случались частые перебои с отоплением. Прокопий Иванович, выслушав тираду гостя и увидев топор в его руках, открыл было рот, чтобы закричать и позвать на помощь, но не успел издать и звука: удар обухом топора лишил его сознания. А второй молниеносный и сильный удар, в который Бабаев вложил всю накопленную в нем ненависть, отнял у Прокопия Ивановича жизнь. Ненависть – это такая штука, что посильнее любви будет. И прочих сильных чувств.

Затем Бабаев с топором в руке уверенно двинулся к жене хозяина дома, которая от ужаса впала в столбняк, отчего не могла ни пошевелиться, ни закричать. Он убил старуху одним ударом, раскроив череп. Когда пожилая женщина рухнула на пол, Бабаев равнодушно переступил через тело и огляделся. Судя по всему, в квартире имелось чем поживиться. Очевидно, в годы войны хозяева не шибко бедствовали: в комоде нашлись два кольца со сверкальцами[4], ожерелье из зерен[5], рыжая[6] печатка граммов на двадцать, опять же рыжая брошь с большим рубином посередине, а в шифоньере в середине стопки белья меж двумя наволочками лежали и бабки[7] – целых семь косух[8] ассигнациями. Все это Бабаев сгреб в карман и хотел было покинуть куреху[9], как в дверь неожиданно постучали.

– Хозяева, а ну открывайте! – донеслись до Бабаева не очень трезвые голоса.

Стук в дверь продолжился:

– Открывайте, кому говорят! Чего вы там заперлись?

Похоже, униматься незваные гости не хотели. Бабаев прошел на кухню, окна которой выходили во двор. Сдвинул в бок тюлевую занавеску, глянул в окно. Во дворе не было ни души. Бабаев отомкнул оконные шпингалеты, раскрыл окно и вылез на улицу. Затем быстро прошел вдоль дома и вышел через каменную арку между домами на улицу, едва не сбив с ног седоватого мужчину на костылях.

– Эй, товарищ, поаккуратнее, – беззлобно сделал замечание Бабаеву мужик на костылях. – На войне не убило, так чего же здесь помирать?

– Прошу меня извинить, – машинально ответил Всеволод Леонидович, неожиданно раскрыв тот факт, что некогда он был вполне воспитанным человеком.

– Да ла-адно, – примирительно протянул седоватый мужчина. – С победой тебя, товарищ!

Всеволод Бабаев в ответ лишь едва кивнул и поспешил смешаться с ликующей толпой.

Глава 3
Мужчина в офицерском галифе

Назар Степанович, чтобы не затеряться в толпе, встал возле скульптуры женщины с веслом. По сравнению с ее мощным телосложением старик выглядел худым подростком, на котором еще не наросло мясо. Впрочем, в парке он был не один такой худой старикан, которого можно было принять за подростка.

Похолодало не на шутку. Сильный порывистый ветер пробирал до костей, защищенных лишь старой обветшавшей кожей да худой перелатанной одежонкой. А Оленька все не шла. Назар Степанович еще какое-то время постоял у гипсовой скульптуры, после чего пошел по направлению к бараку, надеясь встретить внучку по дороге. Хмель быстро выветрился. И теперь было просто зябко и отчего-то тягуче тоскливо. Как будто в мире он был один и до него никому не было дела. Назар Степанович почти дошел до барака, а Оленька все еще не повстречалась.

«Да где же ее черти-то носят?» – подумал про себя старик, открывая дверь в барак и всматриваясь в длинный неосвещенный коридор. Но коридор был пуст.

Назар Степанович подошел к двери своей комнаты и распахнул ее. Перешагнув порог, застыл в ужасе – на полу лежало бездыханное тело внучки. С первого взгляда было видно, что девочка неживая: она не дышала, лицо помертвело, отчего приобрело какие-то чуждые, несвойственные ей черты; под ее телом широко растеклась лужа крови, а полуоткрытые глаза смотрели куда-то в сторону. Назар Степанович немигающе взирал именно на кровь, разлившуюся на полу, – никогда бы не подумал, что в таком щуплом детском теле может быть так много крови. И от осознания этого сделалось особенно страшно.

Назар Степанович постоял так с полминуты, не меньше, пытаясь осознать случившееся. Но мозг не желал воспринимать произошедшее. В какой-то момент он просто хотел закричать от горя, но вдруг понял, что голос пропал, из горла раздавалось только сиплое шипение. Ноги вдруг ослабели, Назар Степанович бессильно оперся о стену и стал медленно сползать на пол, тонко, по-ребеночьи, подвывая.

– Ты что, сосед? – услышав вой старика, подъехал на своей каталке на подшипниках бывший морячок Вася Гудков, отталкиваясь от пола деревянными колодками, похожими на пресс-папье. – Чо воешь-то?

В ответ Назар Степанович молча указал на Оленьку, лежавшую на полу.

Морячок лихо переехал на своей тележке через высокий порог и приблизился к Оленьке. Объехал ее кругом и деловито изрек, как человек, повидавший на своем небольшом веку немало смертей:

– Нож. Прямиком в сердце. Ну хоть не мучилась. – Потом помолчал немного и уже вполне участливо добавил: – Это у кого ж на ребенка рука-то поднялась? Хуже фрицев!

Назар Степанович обхватил лицо ладонями, а потом нарочито сильно ударился затылком о стену и взвыл:

– Что же я наделал… Как же не подумал… Надо было мне с тобой пойти, Олюшка. А я, дурак старый, там остался. Как же это так, внученька моя…

– Ты, Назар, это… Не вой. Уже не исправить. Надо в милицию сообщить о случившемся. Чтоб они этого гада нашли и под расстрел подвели. Ты это, – безногий морячок глянул на старика и, кажется, впервые осознал, что кому-то может быть еще хуже, чем ему, – здесь пока побудь, а я метнусь в отделение. Одна нога тут, другая там, – попытался он по-флотски приободрить старика. Неуместно получилось, не до шуток сейчас, пусть даже если они касаются собственных ног, которые оставил в далеком сорок первом где-то на дне Балтийского моря. И уже сочувственно, понимая, что совершил некоторый промах, добавил: – Тяжело тебе будет, понимаю… Но надо терпеть… Чтобы увидеть, как этих гадов к стенке поставят… Я скоренько…

Старик то ли кивнул, то ли сделал еще одну попытку удариться затылком о стену. Вася Гудков покачал головой и, громко шумя подшипниками, поехал по коридору. С трудом открыв тяжелую дверь, он покатил в сторону отделения милиции, в ведение которого входил поселок имени Орджоникидзе.

* * *

Дежурный сержант не сразу понял, чего от него хочет безногий матрос, к тому же не совсем трезвый.

– Послушай, браток, я тебя не понимаю, объясни ты мне толком. Что ты хочешь? – переспросил милиционер Василия после его бессвязной тирады.

– Уполномоченного мне сюда давай, – настаивал безногий моряк.

– Нет сейчас никого, – высунулся в окошко дежурки сержант, чтобы как следует разглядеть настырного посетителя, желающего увидеть кого-нибудь из оперуполномоченных.

– Тогда главного давай, – не унимался морячок, который явно собирался добиться своего.

– А чего ты хотел-то? – сдвинув брови, заорал на матроса сержант милиции, однако на голос и грозный вид Василия Гудкова было не взять. Глянув снизу вверх на сержанта, матрос разразился такой загогулистой матерной тирадой, что у сержанта непроизвольно приоткрылся рот. Вид у него и так был как у человека, не очень обремененного интеллектом, а с открытым ртом (если бы не форменное обмундирование) его вполне можно было принять за пациента из городской психушки. – Там девочку убили прямо дома, ножиком зарезали! А ты тут… – продолжилась загогулистая тирада.

– Так говорю же: нет сейчас никого, – уже иным тоном, в котором можно было уловить уважение, произнес дежурный сержант. – Все в городе. Неспокойно сейчас.

– Да как так может быть, чтобы во всем отделении никого не было? – возмутился Вася Гудков.

– Говорю же тебе, окромя начальника, никого в отделении нет! Все на выезде, – начал уже оправдываться сержант, с которого после услышанного мата слетела вся «начальственная» шелуха, как штукатурка со старого фасада. Повидал морячок, ног на фронте лишился, но держится задорно, такого ничто не сломает.

– А где он находится?

– На втором этаже, – ответил милиционер.

– Ну тогда я его навещу!

Не успел сержант опомниться, как безногий матросик уже ловко взбирался по ступеням на привязанной к культям тележке, орудуя тренированными руками. Сержант хотел было ринуться за ним, но затем нашел иное решение и поднял трубку телефонного аппарата. И когда Василий Гудков, грохоча подшипниками по дощатому полу, поехал по коридору второго этажа, навстречу ему уже шел высокий мужчина в офицерском галифе, начищенных хромовых сапогах и кожаном пиджаке поверх вязаной безрукавки и полосатой рубахи. На вид ему было лет сорок или около того.

– Это ты начальник? – едва не наехал своей тележкой на носки хромовых сапог Василий и боевито задрал вверх голову.

– Ну я, – ответил мужчина в офицерском галифе.

– В нашем бараке девочку малолетнюю зарезали, – выпалил безногий матрос, продолжая смотреть снизу вверх на начальника, как дети смотрят на взрослых. – Ножом! И фатеру обнесли, – добавил он.

– В каком еще нашем? – сурово посмотрел на матроса мужчина в офицерском галифе и хромовых сапогах.

– Второй барак на Сталинградской. Аккурат за зеленым домом, – ответил Василий Гудков.

– Ясно, – сказал начальник отделения милиции. – Ну что, пошли? Может, помочь?

– Сам справлюсь, – отмахнулся Вася.

– Ноги-то где потерял? – участливо спросил милицейский начальник.

– На Балтике в сорок первом, – ответил моряк. – Недалеко от маяка Тахкуна. Там где-то мои ноги и лежат…

* * *

Начальник городского отделения милиции майор Щелкунов Виталий Викторович тоже успел повоевать. Когда началась война, он, будучи служащим фабрики, вместе со многими другими парнями и мужчинами подал заявление в военкомат с просьбой принять его в ряды РККА и без промедления направить на фронт. Поскольку за плечами Щелкунова была десятилетка и работа мастером цеха на меховой фабрике, его сразу направили на четырехмесячные ускоренные курсы, готовившие младших лейтенантов, по окончании которых он попал на Волховский фронт. При освобождении Тихвина получил тяжелое ранение в грудь. Хотя руки-ноги у него были целы, но тем не менее он в звании лейтенанта был по ранению комиссован из армии.

Вернулся в Средневолжск. В военкомате, куда он пришел, чтобы сняться с военного учета, ему предложили продолжить службу в милиции во вновь учрежденном отделе по борьбе с бандитизмом и дезертирством. А поскольку грамотных кадров с полным средним образованием да еще офицеров-фронтовиков в отделениях милиции Средневолжска можно было пересчитать по пальцам, то через полгода Виталий Викторович стал заместителем начальника отдела в звании старшего лейтенанта, а через год с небольшим – в начале сорок четвертого – уже в звании капитана возглавил отдел. Однако быстрый карьерный рост Виталия Щелкунова был связан не только с его образованием, офицерским званием при поступлении на службу в милицию и фронтовым опытом, но и непосредственно способностями к розыску, обнаружившимися у него при расследовании первых же дел.

Одним из его первых значимых дел, которое заставило обратить на него внимание не только коллег, с которыми он разделял кабинет, но и строгое начальство, было задержание подозрительного мужчины с мешком и последующее за этим раскрытие крупных хищений с городской кондитерской фабрики.

Дело обстояло таким образом…

Возвращаясь зимой вечером с дежурства и отойдя всего-то метров сто пятьдесят от своего отделения, лейтенант Щелкунов обратил внимание на мужчину, несущего на спине большой мешок. Когда лейтенант милиции нагнал подозрительного человека и поинтересовался, что у того находится в мешке, то мужчина ничего вразумительного ответить не смог: стал юлить, изворачиваться, нести всякую чушь. Щелкунов предложил мужчине пройти в отделение милиции. Тот поначалу упирался, а потом раскрыл мешок и предложил Щелкунову половину содержимого. Мол, бери половину и дай мне уйти с миром. В мешке оказалось настоящее богатство для военного времени: несколько буханок хлеба; колотый сахар в пакетах; мука в холщовых мешках; несколько плиток шоколада и две бараньи лопатки, завернутые в тряпицу. Кража или ограбление, следовало разобраться! Схватив мужчину за шкирку, Виталий Викторович доставил его в отдел. Задержанный оказался неким Галиаскаровым, однако откуда у него взялось такое богатство – полный мешок самых что ни на есть дефицитных продуктовых товаров, – говорить он категорически отказывался. Обыск, проведенный в его квартире, дал неожиданный результат: было обнаружено около четырехсот килограммов продуктов, в том числе более пятнадцати пудов муки, почти пуд изюма, по полпуда сливочного и подсолнечного масла, сахар, какао, кофе. После произведенного у Галиаскарова обыска с предъявлением доказательств его преступной деятельности деваться ему более было некуда, и он, рассчитывая признаниями облегчить собственную участь, был вынужден рассказать о крупных хищениях, проходивших на кондитерской фабрике, где он работал до своего задержания. Благодаря лейтенанту Щелкунову было заведено уголовное дело и раскрыта банда расхитителей, орудовавшая на кондитерской фабрике.

После задержания в начале сорок третьего года банды перекупщиков хлеба в доме у одного из фигурантов, живущего в поселке имени Серго Орджоникидзе, старшим лейтенантом Щелкуновым были обнаружены в большом количестве фальшивые хлебные карточки. При допросе задержанный показал, что ему их принес работник типографии Хаев и попросил подержать у себя с недельку. После ареста Хаева и его допроса выяснилось, что в типографии, расположенной в центре города на улице Миславского, орудовала целая банда преступников, занимающихся хищением бумаги, шрифта и красок для печатания хлебных карточек. Изготовленные фальшивки практически ничем не отличались от настоящих продовольственных карточек, а печатали подделки в подпольной типографии на улице Некрасова, в подвале частного особнячка с яблоневым и вишневым садом. Дело было поставлено на широкую ногу, и преступникам к моменту задержания удалось получить и реализовать более восьми тонн хлеба. Раскрытие этого дела и привлечение к уголовной ответственности семнадцати человек вынудило милицейское начальство издать внутриведомственный приказ, согласно которому с марта сорок третьего года соблюдение режима печатания продуктовых карточек в типографиях и порядка в распределении карточек было поручено органам милиции. Что с того дня неукоснительно соблюдалось.

Старший лейтенант Щелкунов не единожды участвовал в облавах на дезертиров, сбившихся в большие банды, а в одной из них, получив пулевое ранение из обреза в плечо, все же смог задержать двух преступников, за что был награжден именными часами, получил звание капитана и был назначен начальником отдела по борьбе с бандитизмом.

Его звездным часом было участие в расследовании дела под кодовым названием «Ветхие деньги».

Случай был из ряда вон выходящий. Пожалуй, что даже фантастический… Из Средневолжского отделения Государственного банка, куда во время войны стекались золото, ценности и деньги едва ли не из половины банков страны и куда была переправлена центральная кладовая Госбанка СССР, в начале весны сорок четвертого года пропали два мешка денег на сумму два миллиона рублей. Деньги были не новые, все сотенными купюрами. И украдены были из бронированной комнаты, которую охранял специальный отряд Народного комиссариата внутренних дел. Командовал отрядом охраны капитан НКВД Николай Никудин.

Первые два месяца расследования почти не дали никакого результата. Трясли служащих банка, охрану – все без толку! Все люди были проверенные, случайных служащих как в банке, так и в охране не имелось: проходили строжайшую проверку, имели безукоризненную биографию. Казалось, два мешка сотенных купюр просто растворились в воздухе, не оставив ни следа, ни запаха. Или дематериализовались. Чего, естественно, в стране победившего социализма быть никак не могло. Конечно, о случившемся в Средневолжском отделении Государственного банка узнали на самом верху, поскольку кража двух миллионов рублей была очень дерзкой, вызывающей. Шутка ли: вынести из охраняемого банковского хранилища два мешка денег, да еще так, чтобы никто не заметил!

Дело попало на особый контроль руководству НКВД страны, о нем был осведомлен сам нарком внутренних дел товарищ Берия. Наркома внутренних дел республики Гисматуллу Абдулловича Сабитова удалили из Средневолжска аж в Узбекскую ССР на не слишком приметную должность в Наркомате госбезопасности республики. На его место был назначен начальник Пятого агентурно-оперативного отдела Третьего (секретно-политического) управления НКВД СССР полковник государственной безопасности Павел Николаевич Горбулин. Новый нарком внутренних дел республики начал с того, что поменял в Управлении милиции города начальников отделов по борьбе с бандитизмом и по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией. В Средневолжск был командирован приказом из Москвы тридцатидвухлетний майор Абрам Борисович Фризин, до этого командированный с Украины на Северный Кавказ и успешно ликвидировавший со своим оперативным отрядом тамошние бандитские формирования. Он и был назначен новым наркомом Горбулиным на должность начальника отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией городского Управления милиции. Отдел Управления по борьбе с бандитизмом временно возглавил капитан НКВД Григорьев, ликвидировавший несколько недель назад банду Жихи (Антона Жихаревского), терроризирующую город с самого начала войны и убивающую своих жертв за старенькое пальто и валенки, авоську с мерзлой картошкой или буханку хлеба.

Буквально через неделю после вступления полковника госбезопасности Горбулина в должность наркома внутренних дел республики в Средневолжск прибыл из Москвы на усиление полковник госбезопасности Горюнов Иван Иванович, начальник Первого отдела Главного управления контрразведки Смерша, занимающегося агентурно-оперативной работой. Вероятности того, что пропажа двух мешков наличности была не просто кражей, а диверсией, исключать тоже было нельзя. Особенно после задержания агентов немецкой разведки – группы Ягудина, Пальцева и Донца, целью которых были диверсии на пороховом и авиационном заводах Средневолжска и сбор данных о передвижениях военных эшелонов транзитом через Средневолжск.

Они были очень непохожи – полковники госбезопасности Горбулин и Горюнов. Первый был родом из Курска, рабочую карьеру начал в пятнадцать лет учеником слесаря в железнодорожных мастерских. Позже длительное время работал в комсомоле на разных должностях, откуда был переведен в Главное управление государственной безопасности, где, дослужившись до полковника, получил новое назначение. Он был круглолиц, щекаст, насмешлив и до безобразия молод, каких-то тридцать три года! Второй был из Подмосковья, успел повоевать в Гражданскую. Затем в частях особого назначения, созданных для выполнения специальных заданий и состоящих исключительно из комсомольцев и коммунистов, противостоял силам мелкобуржуазной контрреволюции на севере и востоке Казахстана. Подавляя мятеж Сапожкова, был ранен в ногу. Позже был призван на партийную работу, откуда был переведен в органы НКВД.

Худой, неулыбчивый, с колючим жестким взглядом, полковник Горюнов был лет на десять старше Горбулина. Взгляд у него был тяжелый, изучающий, и когда Иван Иванович смотрел на собеседника в упор, то тому казалось, что он читает его мысли. С таким лучше не лукавить и не спорить, говорить исключительно правду и без колебаний соглашаться на предлагаемые условия. Впрочем, и Павел Николаевич не лишен был таких же талантов и при внешней мягкотелости, не повышая голоса, мог подобрать нужные слова, позволявшие даже самому несговорчивому блеснуть красноречием.

Несмотря на несхожесть характеров, на различие в возрасте, на разный жизненный опыт, оба полковника госбезопасности начинали оперуполномоченными в особых отделах и отлично понимали друг друга, что для дела было весьма важно.

На следующий день по приезде в Средневолжск полковника госбезопасности Горюнова у него состоялся телефонный разговор с личным секретарем Сталина, заведующим Особым сектором ЦК ВКП(б) Поскребышевым. Александр Николаевич поинтересовался состоянием дел в городе, в наркомате республики и мягко посоветовал, имея в виду обоих полковников госбезопасности, создать по делу «Ветхие деньги» оперативно-разыскную группу во главе с майором Фризиным.

– А вот состав группы – это на ваше усмотрение. Вам с ними работать, вам и выбирать, – добавил Поскребышев, на чем разговор и закончился.

Требования поскорее разобраться с делом не прозвучало, но это отнюдь не значило, что можно расслабиться и не спешить. Напротив, то, что Поскребышев не торопил с расследованием такого серьезного дела, означало, что желаемый результат ожидается как можно скорее.

Майор Фризин – теперь уже начальник отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности Средневолжска – через неделю уже ориентировался в городских делах не хуже прежнего начальника. И скоро предложил включить в группу по делу о «Ветхих деньгах» две выбранные им кандидатуры. Первой был оперуполномоченный из Молотовского района города старший лейтенант Корнеев – на его счету имелось рекордное количество задержаний в текущем сорок четвертом году и участие в поимке и разоблачении разведывательно-диверсионной группы Ягудина. Второй кандидатурой являлся начальник отдела по борьбе с бандитизмом отделения милиции поселка имени Серго Орджоникидзе капитан Щелкунов. Начальника отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления капитана НКВД Григорьева предложил включить в группу сам нарком Горбулин. Так в предельно короткий срок, как того требовали обстоятельства, была сформирована крепкая оперативно-разыскная группа, перед которой была поставлена задача в кратчайшие сроки найти и обезвредить банду похитителей денег из банка – всем было ясно, что одиночке такое дело никак было не провернуть, – и разыскать сами деньги.

И началась кропотливая оперативно-разыскная работа. День за днем, неделя за неделей. Вновь опрашивали свидетелей, наводили справки о служащих банка, попавших под подозрение, проводили оперативный осмотр в жилищах и в зданиях, где, по предположениям группы, могли храниться деньги, вырабатывали новые версии. Без излишней нервозности и суеты, не теряя ни часа, оперуполномоченные группы накапливали и обрабатывали различные факты, которые могли бы пролить свет на личные связи, привычки, склонности и характер служащих, несущих охрану банка, и его хозяйственной обслуги – то, на что в первую очередь решил обратить внимание майор Фризин.

Капитан Щелкунов по поручению Абрама Борисовича перепроверял энкавэдэшников из отряда охраны госбанка. Проводил опросы и, если возникало хотя бы малейшее подозрение о причастности к похищению, разрабатывал подозреваемого по полной программе. Однако всякий раз человек оказывался чист перед законом, и приходилось все начинать сначала.

После шестой неудачи с подозреваемыми, когда многим уже показалось, что деньги не будут найдены, а банда не будет разоблачена, Виталий Викторович приступил к разработке очередного охранника-солдата. Им оказался рядовой охраны банка Фаттахов, уроженец и житель Средневолжска. И тут было выявлено одно любопытное и настораживающее обстоятельство. Этот рядовой энкавэдэшник в конце апреля купил на имя отца хороший дом (и, надо полагать, недешево) в частном секторе на улице Окольной в Ленинском районе города. А в мае прикупил еще двух коров, козу и прочую животину помельче, что по военному времени стоило немалых денег. Да и купить было непросто: мало кто хотел продавать то, что можно было в крайнем случае обратить в пищу. Факт сам по себе был интересен и наводил на определенные подозрения, и Виталий Викторович продолжил собирать справки о богатом рядовом, скрупулезно собирая добытый материал и сопоставляя его с уже наработанным.

Как выяснилось по оперативным источникам, Фаттахов является родственником кухарки и по совместительству уборщицы в казарме, где проживали охранники банка, Фариды Шагиахметовой. Было также установлено, что в купленном доме на улице Окольной частенько бывает командир отряда охраны банка капитан НКВД Николай Никудин. Случается, что заявляется в дом по ночам с молодой женщиной (ее личность пока установить не удалось) и остается в нем до самого утра.

Обо всем этом капитан милиции Щелкунов решил доложить своему непосредственному начальнику майору Фризину. Абрам Борисович выслушал его, задал несколько вопросов, после чего весело воскликнул:

– Вот теперь все сложилось! Можно брать мерзавцев!

Виталий Викторович вопросительно посмотрел на него, и Фризин рассказал ему следующее. Он как-то проходил по комнате-казарме охраны и увидел в раскрытом мусорном бачке непромокаемую бумагу с остатками сливочного масла, несколько кусочков свиных шкурок и тщательно обглоданную куриную ногу. Эти остатки пищи были слишком изысканны по военному времени и являлись чрезвычайным дефицитом, отнюдь не похожим на обыкновенный солдатский паек. А по базарным ценам такие продукты были рядовым не по карману. Да и младшим офицерам охраны они вряд ли были доступны, а если и приобретались, то, по крайней мере, очень нечасто. Более того, жили офицеры отдельно от солдат. Тогда откуда среди мусора оказались остатки таких изысков?

Факт обнаружения остатков дефицитных продуктов в солдатской казарме заинтересовал Абрама Борисовича, и он стал наводить справки относительно уборщицы казармы Фариды Шагиахметовой, которая по совместительству кухарила для рядовых охранников. Выяснилось, что ей сорок восемь лет, она вдова, двое сыновей воюют на фронте. Время от времени она посещает «Синий рынок» – центральный рынок города, состоящий сплошь из дощатых лабазов, выкрашенных синей масляной краской. Здесь уборщица-кухарка затоваривается хлебом, сливочным маслом, сметаной, молоком, салом, курицей и прочими продуктами для офицеров и для себя. И еще она приходится родственницей рядовому НКВД Фаттахову.

Уборщицу-кухарку взяли в оперативную разработку и установили за ней негласное круглосуточное наблюдение. Старший лейтенант Корнеев, переодетый в штатское, и его сменщик старшина милиции Попов ходили за Фаридой Шагиахметовой по пятам, ни на минуту не упуская из виду. И когда она в очередной раз явилась за покупками на рынок и, приобретя нужные продукты, расплатилась сотенной купюрой, эту сотенную у продавцов изъяли и отдали на экспертизу.

Наблюдение велось за Шагиахметовой не один день, и всякий раз, приобретая на рынке продукты, она расплачивалась сотенными, которые изымались и отправлялись на экспертизу.

– Наконец эксперты дали заключение, – продолжил руководитель группы, весело поглядывая на Виталия Викторовича. – Оно было однозначным: все деньги, каковыми расплачивалась на базаре за продукты Фарида Шагиахметова, – из тех самых похищенных из банка двух миллионов. Когда ее привезли ко мне в отдел, – стал завершать свой рассказ майор Фризин, – отпиралась она недолго и дала показания против своего родственника рядового Фаттахова, рассказав, что деньги – двадцать тысяч – он дал ей на «текущие расходы». И настоятельно просил об этом никому не говорить. И если сложить все то, что накопал ты, с тем, что известно мне, то получится вполне ясная картина преступления. Ну, может, без нескольких деталей… Так что, капитан, поздравляю с разоблачением преступника, – крепко пожал Щелкунову руку Абрам Борисович.

В тот же день майор Фризин и капитан Щелкунов явились для доклада в здание Наркомата внутренних дел на улице Дзержинского и прошли прямиком в кабинет наркома Горбулина. Павел Николаевич виделся с майором Фризиным едва ли не каждый день, поскольку сам нарком внутренних дел республики просил о деле «ветхих денег» докладывать ему всякий раз, когда расследование продвинется вперед и получит какие-либо новые факты и доказательства. Когда в его кабинет зашли два офицера из оперативно-разыскной группы по «ветхим деньгам», полковник государственной безопасности понял, что на этот раз Фризин принес ему нечто более крупное и значимое, нежели просто очередной факт по делу. Так оно и оказалось…

Доклад майора Фризина занял несколько минут. Пару раз Павел Николаевич останавливал его вопросами, после чего просил Абрама Борисовича продолжить рассказ.

Один вопрос народный комиссар Горбулин задал и капитану Щелкунову. Заключался вопрос в следующем: какую роль в деле о «ветхих деньгах», по мнению капитана, играет начальник охраны банка капитан НКВД Николай Никудин?

– Полагаю, что капитан Никудин является подельником рядового Фаттахова. А может быть, главным в их преступной группе, – чеканя каждое слово, отрапортовал Щелкунов и уставился на наркома, ожидая нового вопроса. Однако вопросов от полковника госбезопасности Горбулина более не последовало. Удовлетворенный докладом и вообще ходом расследования по делу о «ветхих деньгах», Павел Николаевич заключил:

– Состав преступников, возможно неполный, нам известен. Доказательная база на них имеется, так что открутиться они не смогут. Неизвестно пока, каким образом им удалось похитить два мешка денег и где в настоящее время находятся сами деньги. Однако я считаю, что для ареста рядового Фаттахова и капитана Никудина оснований вполне достаточно. Так что действуйте, Абрам Борисович, – завершил разговор народный комиссар внутренних дел республики.

Милицейский наряд во главе с майором Фризиным первым делом выехал на улицу Окольную, где предположительно находились деньги. Фаттахов был на службе и вообще не имел права выхода в город, кроме увольнительных. И чтобы ни он, ни капитан Никудин никуда не скрылись, за ними велось непрерывное наблюдение.

Дверь милиционерам открыл отец Фаттахова. Увидев представителей органов, он побледнел, так как, видимо, догадался о цели их визита. Похоже, он ждал подобного развития событий и сильно этого боялся. И когда майор Фризин объявил, зачем они пришли, и предложил добровольно выдать украденные из банка деньги, Фаттахов-старший, недолго думая, проводил милиционеров в сарай и подвел к бочке с солеными огурцами.

– Тут второе дно, – указал на бочку Фаттахов-старший и повесил голову.

То, чего он опасался, свершилось, и оставалось только догадываться, что будет дальше…

Дно у бочки выбили. Деньги находились там, завернутые в непромокаемую бумагу.

– Тут миллион с четвертью, – пересчитав сотенные, обратился к старику майор Фризин. – А остальные где?

Фаттахов-старший развел руками:

– Как-то разошлись понемногу. Дом вот купили, участок, скотину… Все ж денег стоит… Еще Николай Игнатьевич тысяч двести себе взял…

– Николай Игнатьевич – это капитан Никудин? – поинтересовался Абрам Борисович.

Фаттахов-старший в знак согласия кивнул:

– Он самый.

После изъятия денег поехали в банк и взяли Фаттахова-младшего. Когда же пришли за капитаном Никудиным, тот поначалу возмущался и всячески противился аресту, но как только майор Фризин умело ткнул его кулаком под дых, Николай Игнатьевич переломился, тотчас успокоился, а когда наконец отдышался, как-то разом погрустнел…

На допросах ни Фаттахов, ни Никудин не запирались: доказательной базы хватало, чтобы припереть их к стенке и заставить говорить правду. На вопрос, каким образом удалось похитить два мешка денег из охраняемого помещения, да так, чтобы никто не заметил, был получен простой ответ. Когда хранилище ремонтировалось, похитители просто спрятали деньги под строительным мусором. И капитан Никудин, имеющий право выхода в город, перенес деньги частями в дом Фаттахова. А дверь хранилища открывалась дубликатом ключа, который сделал слесарь Иващенко с воскового слепка. Так что ничего фантастического или мистического в похищении двух мешков денег из Средневолжского отделения Государственного банка СССР не было. Решением военного трибунала Средневолжского гарнизона рядовой Наркомата внутренних дел Фаттахов и капитан НКВД Никудин были расстреляны.

Через месяц после завершения дела «Ветхие деньги» капитану Щелкунову пришло представление на майора. К этому времени он уже служил начальником городского отделения и со дня на день ожидал перевода в городское Управление милиции на должность начальника отдела по борьбе с бандитизмом. А временно возглавляющего отдел капитана Григорьева приказом по Управлению переводили в отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией, которым руководил майор Абрам Борисович Фризин.

Виталий Викторович уже готовил дела для сдачи своему преемнику, когда ему позвонил снизу дежурный и сказал, что к нему направляется безногий матрос по делу об убийстве девочки с улицы Сталинградской. А поскольку майор Щелкунов покуда являлся действующим начальником городского отделения милиции и более в отделении никого не было, его прямой обязанностью было выслушать заявителя и принять соответствующие меры…

* * *

Василий Гудков вернулся в барак не один. С ним пришел человек в офицерских галифе, до блеска начищенных хромовых сапогах и в кожаном пиджаке поверх вязаной безрукавки и полосатой рубахи. Представившись, он первым делом осмотрел труп, потом оглядел комнату, после чего произнес, ни к кому не обращаясь:

– Удар точный, нож прошел аккурат между ребер. Почти ювелирная работа… Если так можно выразиться. Это надо знать, куда бить. Иначе нож может попасть в ребро и изменить направление. Или вообще сломаться. Что это значит? – С этими словами Щелкунов посмотрел на безногого матроса, который понял вопрос буквально и, посчитав, что спрашивают его, молча пожал плечами. – А это значит, – сам же начал отвечать на свой вопрос пока еще начальник городского отделения милиции, – удар был нанесен человеком, который подобным ударам обучался. То есть профессионалом. Возможно, убийца бывший фронтовик. Разведчик или диверсант. А возможно, и опытный урка, которому не единожды приходилось убивать подобным образом…

После осмотра тела майор обратился к Назару Степановичу, молчаливо сидевшему на полу подле убитой внучки:

– Отвечать на мои вопросы сможете?

Старик едва заметно кивнул.

– Убитая – ваша внучка? – спросил Щелкунов.

– Да, – чуть слышно ответил Назар Степанович.

– Сколько лет было девочке? – задал новый вопрос Виталий Викторович.

– Двенадцать… Скоро тринадцать должно было исполниться… – натужно вздохнул старик так, будто воздух перестал проходить в его легкие.

– Где ее родители? – продолжал спрашивать майор Щелкунов.

– Отец ее, мой сын, погиб еще в сорок первом под Москвой, – глухо ответил Назар Степанович. – Мать тоже в сорок первом умерла… – продолжил он. – Не смогла пережить потерю… А я вот… дочь их не сумел уберечь… Что же я им скажу, когда встретиться доведется…

– Расскажите, как вы обнаружили… труп.

– Мы были в парке, как и все… День Победы все-таки, – с трудом начал Назар Степанович. – А потом, когда стало холодно, Оленька пошла домой за пальто. И мне телогрейку обещала принести. Я ее прождал где-то с полчаса, может больше, потом пошел навстречу. По пути она мне не попалась, пошел в барак. Открыл дверь и увидел, что она лежит…

– Когда вы в барак шли, вам навстречу никто не попался? – поинтересовался Виталий Викторович.

– Нет, – ответил старик. – Никого не встретил.

Майор Щелкунов снова оглядел комнату.

– Ну что, картина более или менее ясна, – снова произнес скорее для себя, нежели для увечного морячка или для убитого горем деда, майор Щелкунов. – Преступник, пользуясь тем, что все ушли в парк праздновать победу, проник с целью ограбления в комнату. И тут вдруг входит девочка. Она видит, что он роется в вещах, и вот-вот закричит и позовет на помощь. Преступник бросается на нее, зажимает ей, по всей вероятности, рот и наносит ножевой удар в сердце. Избавившись от свидетеля, он спешно покидает комнату…

– А вы его найдете? – не удержался от вопроса Вася Гудков.

– Будем стараться, – ответил майор Щелкунов, не глядя на безногого моряка. – Находили и не таких, – добавил Виталий Викторович и подошел к так и сидевшему на полу Назару Степановичу: – Вам надо написать заявление. Я вам дам бумагу и карандаш.

Назар Степанович тяжело поднялся с пола, сел за стол и под диктовку майора милиции кое-как написал заявление. Руки его дрожали, и буквы получались неровные, будто писал пьяный.

– Посмотрите, что у вас пропало. Это важно, – сочувственно попросил майор Щелкунов.

Старик, держась за стол, встал и прошелся по комнате, чтобы осмотреть помещение и сказать, что из вещей внучки убийца унес с собой.

– Да. Пропали вещи.

– Нам нужно составить опись. – Открыв полевую сумку, майор вытащил из нее лист бумаги и карандаш. – Вот возьмите, нужно написать, что пропало. И желательно указать особые приметы.

– Не смогу я, – сказал старик. Вытянув вперед руки, он показал дрожащие ладони. – Карандаш даже не смогу держать.

– Хорошо, я вам помогу, – произнес Щелкунов. – Давайте, говорите, что пропало.

– Шубка у Оленьки была каракулевая. Очень она ее любила. Нет ее.

– Особые приметы можете назвать?

– Верхняя пуговица на шубке была оторвана… Все хотел зашить, да как-то все некогда было. А теперь вот… Времени много, только в этой шубке Оленьке уже больше не ходить.

– Что еще из украденных вещей можете назвать? – спросил Щелкунов.

– Ботинки мужские черные сорок второго размера с замазанным тушью левым носком.

Составив опись, майор Щелкунов аккуратно уложил листок бумаги в папку.

– Мне сейчас нужно идти. Сообщу о произошедшем… Приедет машина, заберет девочку, – посмотрев на ссутулившегося старика, негромко добавил: – Таков порядок.

Минут через тридцать после ухода милиционера приехала труповозка. Оленьку погрузили в кузов, и грузовик повез ее в морг. Назар Степанович остался в одиночестве. Теперь совершенно один. Навсегда… Немцы отняли у него сына. Не пережив потерю любимого, ушла и сноха. Эта смерть тоже на их совести. А внучку отняли свои. Убили подло малолетнего ребенка, что ставит их наравне с фашистами. А может, даже эти убийцы будут и похуже немцев.

Оленька была для старика единственной целью в жизни. Нитью, которая держала его на этом свете и делала его существование нужным и осмысленным. Огоньком, указывающим его путь, без которого он бы совсем не знал, куда идти и, главное, зачем. Для чего ему теперь жить? Для кого? Нет больше нужды коптить небо. Да и не хочется больше жить. А раз не хочется – он и не будет…

Назар Степанович пошарил в сундуке рукой и достал моток веревки. Прикинул, хватит ли ее до потолка, если размотать. Затем распустил веревку, соорудил петлю, другой конец веревки добротно привязал к потолочному крюку. Вряд ли строители барака думали, что жильцы будут вешать под потолком тяжелые бронзовые или хрустальные люстры. Однако потолочные крюки все же приделали. Верно, для того, чтобы при оказии можно было бы без особых проволочек удавиться.

Посмотрев на свешивающуюся с потолка веревку, оканчивающуюся петлей, Назар Степанович взял один из двух имеющихся в комнате стульев, поставил его точно под петлей и забрался на него. Немного постояв, продел голову в петлю, снова постоял.

– Сейчас, Олюшка, сейчас мы снова будем вместе. Ты только там подожди меня немного, – прошептал Назар Степанович.

С этими словами старик шумно выдохнул и сделал шаг со стула…

Глава 4
История жизни барыги Чуприна

Про поселок Северный, состоящий сплошь из частных домов, нельзя было сказать, что он был новым, хотя большинство домов было построено в первые месяцы войны. На этом месте – к северу от города – стояла с незапамятных времен деревенька с забытым ныне названием, то ли татарским, то ли марийским, о чем никто из жителей уже не помнил.

Место было плохонькое, всеми ветрами продуваемое, с песчаной почвой, на которой сеять разве что горох да бобы. Неведомо, кто сию деревеньку основал, но точно можно сказать, что человек был не большого ума и ни черта не смыслил в особенностях почвы и выборе местности для проживания человека. И чтобы хоть что-то на той земле проросло и приносило урожай, надлежало приусадебные участки часто поливать и удобрять навозом и перегноем, чем население деревеньки, собственно говоря, большую часть времени и занималось. Поэтому деревенька не спешила разрастаться: была махонькой в веке восемнадцатом, оставалась таковой в девятнадцатом и не стала больше по площади и численности населения в веке двадцатом.

Осенью сорок первого года на завод имени Серго Орджоникидзе вместе с рабочими, инженерами и конструкторами прибыло оборудование Московского авиационного завода имени Горбунова, и два завода, объединившись в один, стали выпускать для нужд фронта самолеты «Пе-2». Эвакуированным работникам вновь созданного предприятия стали выделять близ деревеньки участки земли для индивидуального строительства. Там же стали строить дома переселенцы из оккупированных немцами территорий, а поскольку поселок находился севернее Средневолжска, то сначала в народе, а потом и официально он получил наименование Северный.

Мужик в стареньких штанах, рубахе, телогрейке и старом картузе дошел до дома с зеленой крышей и постучал. На стук вышел хозяин дома. Ему было лет сорок. Одет в добротные брюки, рубаху и стеганую безрукавку. На ногах калоши. Он был худой, с большими залысинами, глубоко посаженными серыми глазами и горбатым носом. Словом, назвать его красавчиком было нельзя. А вот мужика в картузе и с большой хозяйственной сумкой в руках привлекательным и интересным назвать было можно. Ежели, конечно, мужика этого отмыть и подобающим образом приодеть.

– Кого еще черт несет? – недовольно спросил худой мужик из-за ворот и стал спускаться с крыльца.

– Свои, – прозвучал немедленный ответ.

– Свои все дома, – проворчал мужик в калошах и стеганой безрукавке, однако ворота все же приоткрыл и отступил, давая пройти гостю. Мужик с хозяйственной сумкой в руках вошел и молча потопал вслед за хозяином. В сенях гость снял запыленные ботинки и через порог в комнату переступил уже в носках. Хозяин дома также скинул галоши и прошел в комнату. Подойдя к столу, мужчина в картузе раскрыл сумку и вытряхнул ее содержимое на квадратный стол.

– Вот, – сказал он, указывая на нехитрые вещи. – Скинуть бы надо. Гамбусом[10].

– Небогато, скажу тебе, – оценил хозяин дома шмотки. – И товар какой-то весь подпорченный.

– Так что, берешь? – нетерпеливо спросил гость худого.

– А ты что, на кичу[11], что ли, торопишься? – одним уголком губ ухмыльнулся хозяин дома.

– Не, на кичу не спешу, – исподлобья посмотрел на худого гость. – Просто хромчить[12] дюже охота. Аж ливер сводит!

– Ладно. Заходь через два дня, – изрек худой, сгребая одежду обратно в сумку. – Придумаю что-нибудь.

– Через два? – недовольно ощерился мужик в телогрейке и старом картузе. – Мне сейчас жрать хочется!

– Ну а коли сейчас… – немного призадумался барыга[13], – так это… Тут на триста рубликов будет.

– Триста? – едва не задохнулся от негодования мужчина в старом картузе. – Ну ты и жила! Пара коней малых[14] столь поднимает[15]. Где сейчас такие цивильные купить?

– Так не хошь, как хошь, никто тебя не неволит, – заявил барыга. – Хозяин – барин!

– Накинь еще хоть полсотни! – попросил гость.

– Лады, – согласился барыга. – Двадцатку накину. Так что?

– Идет, – нехотя согласился мужчина в старом картузе. Видать, и правда жрать ему хотелось сильно.

Проводив гостя, мужчина с глубокими залысинами, которого звали Михаил Никодимович Чуприн, крепко задумался. На него иногда накатывали тягостные воспоминания, и ничего с ними он поделать не мог. Так и свербели в мозгу! Отключить бы все это кино, забыть навсегда, но не получается, хоть ты тресни!

Вспомнилось далекое детство, как он с отцом, купцом первой гильдии, и матерью, тоже купеческой дочкой, встречает осенью девятнадцатого года вошедшие в город Орел части генерала Кутепова. С настроением играет духовой оркестр, все люди празднично одетые, сам Миша в ставшей уже тесной форме ученика коммерческого реального училища приветственно машет рукой белым конникам, а мать держит в руках хлеб-соль и счастливо улыбается.

Правда, уже на шестой день белые спешно покинули город, а иными словами – бежали. И красные части Девятой дивизии, вошедшие в Орел, встречали совсем иные люди. Однако воспоминание об этом событии осталось. Ясное, четкое, будто все это случилось только вчера (таких ярких воспоминаний за всю жизнь Михаила Никодимовича накопилось не очень много).

Последующие несколько лет в губернии устанавливалась советская власть, принесшая семье немало трагических событий: конфискацию всего нажитого имущества, выселение из дома, а также арест отца, обвиненного в связях с белым движением. Поговаривали, что вместе с другими заключенными батюшка был отправлен куда-то на север. Возможно, что так оно и было, но более его он не видел. Скорее всего, сгинул где-то в лагерях. Матушка после ареста мужа слегла и вскоре тихо померла во сне.

Оставшись один, Михаил, как мог, приспосабливался к новым условиям – другого пути, чтобы выжить, не существовало. Сначала он трудился кладовщиком при галантерейном магазине; вскоре, оценив его грамотность, начальство поставило его кассиром и немногим позже повысило до помощника бухгалтера. Выполняемая работа тяготила, хотя деньги он получал неплохие. А вот заняв должность старшего товароведа Орловского отделения треста «Росглавхлеб», можно было развернуться и с размахом проводить коммерческие операции. Батюшкин талант приумножать деньги проявился в Михаиле Никодимовиче в полной мере именно на этом месте, и вскоре часть государственных денег стала оседать в личном кармане Михаила Никодимовича в весьма приличных количествах. Но в начале тысяча девятьсот сорок первого года Михаил Никодимович Чуприн во время одной из таких операций по закупке труб для местного хлебозавода был уличен в использовании служебного положения в личных интересах. Последствия не замедлили проявиться: в апреле того же года решением Орловского народного суда Михаил Никодимович был приговорен к двум годам лишения свободы и этапирован из Орловского централа в Гомельскую тюрьму, зовущуюся местными старожилами «тюремным замком на Ремесленной». Там он и встретил начало Великой Отечественной войны.

Однажды, в августе месяце, перед самой сдачей города немцам налетели германские самолеты, и несколько тяжелых бомб попало в тюремный замок, разрушив корпуса для заключенных и поломав ворота. Тюремное начальство и надзиратели в страхе разбежались, а сидельцы, предоставленные сами себе, незамедлительно покинули разваленные здания.

Чуприн вместе с земляками-орловцами двинулся домой и скоро был задержан немцами и препровожден вместе с другими в Карачевский сборный пункт. Там бывшим зэкам выдали удостоверяющие личностьаусвайсы и велели идти по домам и поступить на работу, чтобы приносить пользу великой Германии…

Третьего октября одна тысяча девятьсот сорок первого года в середине дня в Орле взлетели на воздух электростанция и элеватор, взорванные частями НКВД, последними покидавшими город. А еще через несколько часов на городских улицах, сильно тарахтя, появились немецкие мотоциклисты.

Наступило несколько часов хмельного безвластия, когда старой власти уже не существовало, а новая еще на установилась – самое время пограбить продуктовые и продовольственные магазины, склады и вагоны, стоящие на станции и дожидавшиеся разгрузки, чем горожане, включая баб и детишек, и занялись.

Грабежи прекратились через два дня, когда немцы показательно расстреляли группу мародеров, грабивших дальние склады с мукой и крупами. Когда Чуприн добрался до Орла, там уже вовсю командовал германец. Всем управляли гарнизонная комендатура во главе с генералом Адольфом Хаманном и Орловское городское самоуправление с бургомистром во главе, проще зовущееся городской управой, которая беспрекословно подчинялась распоряжениям гарнизонного коменданта.

Анастасия, супруга Михаила Никодимовича, кажется, уже не чаяла увидеть мужа живым. Она до того обрадовалась его появлению, что аж в голос всплакнула, пустив счастливые слезы.

Вечером в коммуналке, где проживали Чуприны, от души гуляли по поводу возвращения Михаила. Составили в ряд столы на общей кухне, сообразили нехитрую закуску да четверть самогону, что купили вскладчину у местного дельца Кутыгина, хвалившегося выданным ему от бургомистра патентом на варение самогона. Соседка по коммуналке Ольга Тяпина выставила на общий стол две банки немецкой тушенки, что очень кстати пришлись к вареной картошке, – Тяпина служила в городской комендатуре переводчицей и получала от новых хозяев города вполне приличный для военного времени паек.

Погуляли неплохо, хотя и без привычных советских тостов и заздравных песен про отца народов Иосифа Виссарионовича Сталина. Когда после окончания гулянки Михаил Никодимович отправился относить из кухни в комнату Тяпиной занятые на время гулянки стулья, то застал там двух молодых немецких офицеров.

– Wer bist du?[16] – внимательно посмотрел на Чуприна один из офицеров.

– Они спрашивают, кто ты? – перевела отрывистую немецкую речь Ольга Тяпина.

– Скажи им, что меня зовут Михаилом Чуприным. Я – сын купца первой гильдии. А еще вот что добавь… И сильно пострадавший от советской власти. Скажи им, что я потерял в застенках ВЧК отца и сам недавно невинно пострадал от проклятых коммунистов. Если бы тюрьму не разбомбили и я из нее не убежал, неизвестно еще, чем бы закончилось мое заключение. Говорят, что нас просто не успели расстрелять.

Когда Тяпина перевела германскому офицеру ответ Чуприна, немец поднялся и вплотную подошел к Михаилу:

– Was der Kaufmannssohn tun will?[17]

Когда соседка перевела очередной вопрос немецкого офицера, Чуприн пожал плечами и ответил:

– А хрен его знает! Не решил еще пока.

– Приходите завтра к господину бургомистру. И мы вместе подумаем, чем заняться купеческому сыну, сильно пострадавшему от советской власти и коммунистов.

После того как Тяпина перевела Чуприну эту фразу, немец улыбнулся и похлопал Михаила по плечу. Тот улыбнулся в ответ. Может, с приходом немцев черные дни для Чуприных закончились?

После расстрелянного немцами за связь с партизанами орловского бургомистра Шалимова его место занял выпускник Орловского кадетского корпуса, бывший капитан Добровольческой армии Сергей Таров. Он сидел в двадцатом году в Орловском концентрационном лагере принудительных работ, затем куда-то исчез и появился в городе уже в должности главы Орловской управы. Таров был приятелем старшего брата Михаила Чуприна, поэтому принял Михаила Никодимовича как родного. Один из немецких офицеров, что гостили вчера у соседки Ольги Тяпиной, тоже присутствовал при встрече старых знакомых.

После расспросов про отца и брата, пропавшего без вести в том же двадцатом году, разговор перевелся на него, Михаила Чуприна.

– Немцы пришли навсегда, – произнес Таров с твердой убежденностью. – Жаль только, что с опозданием на двадцать лет, долго ждать пришлось, – неодобрительно покачал головой. – Настало время послужить великой Германии. Чем бы ты хотел заняться? – поинтересовался бургомистр.

– Коммерцией, – чуть подумав, ответил Михаил. – У меня к этому делу есть кое-какие способности. Мой отец был купцом, я с детства ему помогал, а еще учился в коммерческом училище…

– Это все, конечно, прекрасно, – резюмировал Таров, думая отнюдь не об услышанных от Чуприна словах. – Однако я полагал, что ты горишь желанием посчитаться за отца и брата и за себя, конечно. Ведь большевики и жиды поломали тебе всю жизнь, – пытливо посмотрел на Михаила Никодимовича глава городской управы. – Так вот, – помолчав, чтобы придать значимость своим словам, бургомистр продолжил: – Теперь самое время посчитаться с советской властью… Почему бы тебе не поработать в полиции, чтобы помочь установить немецкий режим? Немцы – нация цивилизованная, они очень любят порядок, таких людей, как ты, пострадавших от советской власти, ценят, получать ты будешь хорошо. Отдыхать будешь в Германии! Или на Средиземное море поедешь.

– Как-то очень неожиданно, – неуверенно произнес Чуприн. – Я не занимался подобными делами.

– Ничего страшного, научишься! Человек ты небесталанный. Если что-то не будет получаться, тебе помогут. Уверен, что ты при немцах еще и карьеру сделаешь, какой у тебя никогда при Советах не было бы.

– Ну хорошо. Я согласен.

Поначалу Михаил Чуприн служил агентом разыскной группы полицейского управления при городской управе с должностным жалованьем шестьдесят рейхсмарок. С такими же, как он, занимался розыском оставшихся в городе партийных работников, выявлял подпольщиков, евреев, а также лиц, недовольных новым режимом. Позже ему было поручено составление списков неблагонадежных для передачи их в гестапо.

Михаил Никодимович в деталях помнил, как он выявил своего первого подпольщика, причем тот оказался заведующим паспортным столом полицейского управления. Арестовывал его лично Чуприн. При обыске у подпольщика было обнаружено несколько десятков бланков «аусвайсов» и других документов, похищенных в паспортном отделении полиции города. Когда подпольщика препроводили в арестантскую камеру при полицейском управлении, Михаил Чуприн сам вызвался его допросить и стегал подпольщика плеткой до тех пор, пока тот не потерял сознание. После этого он облил допрашиваемого холодной водой и привел в чувство. Так продолжалось несколько раз. В конечном итоге Чуприну не удалось выбить из него показания, однако по документам и уликам, найденным у подпольщика дома, были арестованы еще трое, причем один из них оказался разведчиком, переброшенным со специальным заданием в тыл к немцам.

После этого знаменательного дела Михаила Чуприна повысили до старшего агента разыскной группы и положили жалованье в девяносто рейхсмарок. А когда группа получила собственное здание на улице Черкасской (недалеко от здания гестапо на той же улице) и стала именоваться Сыскным полицейским отделением, Чуприн получил предложение возглавить новое подразделение. Теперь он подчинялся непосредственно начальнику тайной политической полиции криминал-комиссару СС обер-лейтенанту Гансу Герману Коху.

Ганс Кох обладал статью, был горбонос, как и большинство выходцев из Баварии. Человеком слыл образованным; любил музыку, играл на скрипке; всецело был предан своей службе; ради достижения цели мог пренебречь любыми правилами. Столь же полной самоотдачи он требовал и от подчиненных. Его холеное тонкое лицо, не лишенное мужской красоты, оставалось непроницаемым при любых жизненных ситуациях, казалось, что он вообще не умеет улыбаться. Не мог терпеть возражений. Спорить с ним – дело бесперспективное, даже небезопасное.

В отличие от своего шефа Михаил Чуприн статью не обладал: щуплый, напрочь лишенный какого бы то ни было обаяния. И посмеяться начальник Сыскного отделения полиции любил. По большей части над скабрезными анекдотами и матерными частушками про Сталина, Молотова, Калинина и прочих советских руководителей высшего ранга. Что же касается деловых качеств Михаила Чуприна, то они Ганса Германа Коха вполне устраивали: в службе дотошен до мелочей, скрупулезен, в проявлении человечности и жалости к врагам рейха не замечен. К большевикам у него имеются личные счеты. А еще Чуприн не любил, когда с ним спорят. Столь необычная черта характера объединяла обоих.

В тот недолгий период, когда Орел был под немцами, Ганс Кох проявил себя убежденным нацистом. По его приказу полицаи Михаила Чуприна отыскивали через свою разветвленную агентуру в городе евреев и увозили их в Андриабужский лес, где и расстреливали. Чуприным были раскрыты еще две группы подпольщиков. Первой, как оказалось, сочувствовал и помогал распространять по городу антифашистские листовки личный секретарь Михаила Никодимовича. Чуприн забил его плетьми до смерти. Вторая группа пыталась взорвать городской драмтеатр на Болховской, открытый летом сорок второго года. В октябре того же года в театре намечался большой банкет по случаю годовщины «освобождения Орла от большевиков». И в нем должны были собраться представители немецкого командования города и члены городской управы во главе с бургомистром, – отличный случай покончить со всеми мерзавцами одним махом! Однако план подпольщиков осуществлен не был. Чуприн внедрил в их группу своего тайного агента, и тот за два дня до намеченного банкета всех выдал. Всю группу подпольщиков – всего двадцать шесть человек – после ужасных пыток расстреляли.

А еще Михаил Никодимович отправил в Орловский концлагерь, расположенный на территории Орловского централа на улице Красноармейской, своего личного врага Павла Афанасьевича Скобцева, который там и сгинул. Скобцев был тем самым бухгалтером Орловского отделения треста «Росглавхлеб», что вскрыл злоупотребления полномочиями Чуприна и написал на него заявление-донос.

Однажды, проходя по одному из трех городских главных рынков, что был расположен на левом берегу реки Оки, Чуприн обратил внимание на чернявого человека, продававшего почти новое женское демисезонное коверкотовое пальто с рукавами реглан. Хорошее, надо сказать, и весьма модное пальто. Около него стояла молодая женщина в шляпке и с накрашенными губами, которую сопровождал высокий немецкий офицер. Он, очевидно, являлся ухажером женщины и должен был расплатиться за пальто, если оно понравится его даме и покупка состоится. Михаил Никодимович сразу признал в чернявом человеке с модным женским пальто Николая Ермолаевича Коваленко, работника городского Совета депутатов трудящихся. Михаил Чуприн виделся с ним пару-тройку раз на совещаниях, когда сам Михаил Никодимович работал в должности старшего товароведа Орловского отделения треста «Росглавхлеб» и проворачивал свои незаконные коммерческие операции. Коваленко тогда возглавлял отдел промышленности и являлся ярым и непримиримым поборником социалистической законности в экономике. Недолго думая, Чуприн обратился к офицеру на плохом немецком:

– Господин офицер, меня зовут Михаил Чуприн. Я начальник Сыскного отделения городской полиции. Этот гражданин, что продает пальто, Николай Коваленко, большевик, бывший работник городского совета. Я вынужден его арестовать…

– Gut[18], – коротко произнес офицер и, забрав из рук опешившего Коваленко пальто, передал его сопровождавшей его женщине. Та благодарно улыбнулась и накинула пальто на плечи.

– Ну что, пошли, морда большевистская, – упер в бок Коваленко свой «вальтер» Михаил Чуприн.

– Куда? – с дрожью в голосе спросил бывший начальник отдела промышленности городского исполнительного комитета.

– К нам, на Черкасскую, – недобро ухмыльнулся Михаил Никодимович и толкнул стволом пистолета задержанного в бок.

Дом на улице Черкасской под номером пятьдесят один, где находилось Сыскное отделение полиции, жители Орла обходили стороной, а верующие еще и осеняли себя крестным знамением, шепча при этом старинное заклинание «чур меня, чур», могущее отвести от всякой беды и прочей напасти. Те, кто попадал в лапы Сыскного отделения полиции, домой к семьям уже не возвращались. С чьего-то острого языка Сыскное отделение Чуприна стало именоваться «Русским гестапо», поскольку методы сыскных агентов и полицаев из русских мало отличались от методов сотрудников немецкой политической полиции гестапо, а иногда и превосходили их по жестокости. Еще будучи старшим агентом разыскной группы полицейского управления города, когда один из рядовых гестаповцев замешкался и стал уклоняться от расстрела двух еврейских девочек, убийство за него совершил Чуприн. Причем совершенно без каких-либо эмоций, беззлобно, словно убивал не детей, а надоедливых мух. За что получил благодарность и небольшое денежное вознаграждение от криминал-комиссара СС обер-лейтенанта Коха.

Михаил Никодимович не единожды отдавал распоряжения на расстрел и несколько раз самолично забивал задержанных врагов рейха и его личных врагов до смерти. Так что его слова «К нам, на Черкасскую» прозвучали зловеще и означали ни много ни мало – конец всяких надежд и чаяний, да и скорее всего конец самой жизни…

– А может, мы с вами как-то договоримся? – с надеждой спросил бывший городской депутат. – У меня имеются кое-какие сбережения, а у моей супруги – драгоценности. И я готов добровольно и безвозмездно передать их вам в личное пользование. А вы меня за это отпустите, а? Ну не выдавайте меня! Ведь мы с вами почти что дружили! – едва не воскликнул в охватившем его отчаянии Николай Коваленко.

– Мы с тобой никогда не дружили и в приятелях не состояли, – отрезал Михаил Чуприн. – Это из-за тебя и таких, как ты, я лишился всего, что должен был иметь по праву рождения. И ты за это сполна мне ответишь. А деньги и драгоценности ты сам мне отдашь, никуда не денешься! – зловеще закончил свою речь Михаил Никодимович.

Через неделю бывшего работника городского совета Коваленко расстреляли вместе с двумя партизанами, пришедшими в город для установления связи с орловским подпольем.

Заслуги Чуприна перед Третьим рейхом были оценены по достоинству. Ему было назначено максимальное для служащих в «русском гестапо» жалованье в сумме двести рейхсмарок, а первого апреля сорок третьего года на торжественном собрании сотрудников Сыскного отделения городской полиции Михаилу Никодимовичу был вручен орден «За храбрость» «за плодотворную работу на пользу общественной безопасности и спокойствия».

К лету одна тысяча девятьсот сорок третьего года Сыскное отделение города Орла насчитывало уже около пятисот человек, полторы сотни из которых числились тайными агентами полиции. Вербовка агентуры шла полным ходом, причем каждый штатный агент отделения должен был завербовать определенное количество внештатных агентов и осведомителей, за что глава Сыскного отделения строго с них спрашивал. Сам Чуприн завербовал около двух десятков агентов, давших подписку о добровольной помощи городской полиции, и о наиболее важных из них не знал даже его заместитель, не говоря уж о прочих подчиненных. Один из таких тайных агентов, личность которого держалась в строгой тайне, и выдал большую группу подпольщиков, собиравшихся взорвать Орловский драматический театр во время празднования годовщины взятия города немецкими войсками.

Сам Михаил Никодимович давно переехал из своей коммуналки в большую благоустроенную квартиру в доме дореволюционной постройки, обставил ее дорогой антикварной мебелью и заимел несколько драгоценных вещичек стоимостью в несколько тысяч оккупационных рейхсмарок каждая. У супруги Анастасии в гардеробе имелось семь меховых шуб, десятка полтора дорогих женских костюмов и полная шкатулка золотых украшений, многие из которых увенчивались драгоценными каменьями, – служба Великому рейху приносила ощутимые материальные выгоды.

Однако утверждение бургомистра Тарова относительно того, что «немцы пришли навсегда», к большому сожалению Тарова и самого Чуприна, не сбылось. Менее чем через два года Орел пал под натиском частей Третьей и Шестьдесят третьей армий Рабоче-крестьянской Красной армии. Случилось это ранним утром пятого августа одна тысяча девятьсот сорок третьего года. А за десять дней до освобождения города руководящие работники Сыскного отделения и члены их семей были посажены в товарный вагон и эвакуированы в Брянск, где Чуприн получил направление на службу в СД. После чего был фиктивно перемещен вместе с женой в один из концлагерей Озаричи на Пинских болотах, где вместе с другими узниками был «освобожден» частями Первого Белорусского фронта в марте сорок четвертого года…

Когда бывшим «узникам» концлагерей выправляли документы, Михаил Чуприн подправил себе биографию. Он выдал себя за уроженца города Астрахани, в период с 1941 по 1943 год работавшего добровольцем в госпитале для раненых, потом оказавшегося на территории, захваченной немцами, после чего перемещенного в концлагерь на Пинских болотах. Получив документы, Михаил и Анастасия стали думать, куда податься для проживания, где про них никто ничего не знает. Город выбирали подальше от Орла, но и не в самой глуши: Горький, Пермь, Средневолжск, Уфа… Остановились на Средневолжске, куда приехали под видом переселенцев и получили на отшибе недалеко от оврага земельный участок в поселке Северный и материалы для строительства дома. Конечно, ничего из приобретенного добра, что удалось скопить за время службы в орловском Сыскном отделении, у Михаила и Анастасии не осталось. Разве что несколько самых дорогих вещиц, которые удалось схоронить в надежном месте и привезти в Средневолжск.

Продав одну из этих вещиц, для чего пришлось потолкаться на центральном городском рынке и завести пару-тройку нужных знакомств, Чуприны наняли бригаду строителей и в скором времени заимели добротный дом под керамической черепицей зеленого цвета. А приобретенные нужные знакомства и природная коммерческая жилка в скором времени сделали из Михаила Чуприна скупщика вещей и иного скарба у односельчан, которые нуждались в деньгах, а сами идти на рынок и продавать или менять свои вещи не желали или не имели на то времени. Вещи на центральном городском рынке (а иногда и на прочих толкучках и базарах, дабы не примелькаться) продавала супруга Михаила Анастасия, и на разницу отданной за вещь суммы и полученной от ее реализации на базаре вполне можно было сносно существовать. Не брезговал Михаил Чуприн и крадеными вещами, что приносили ему фартовые[19], прознав про нового барыгу, живущего на отшибе в поселке Северном, вдали от людских глаз.

Несмотря на вполне приличный достаток, работать официально все же было необходимо. На сей раз Михаил Никодимович на работу на хлебные места вроде кладовщика, бухгалтера или товароведа не стал устраиваться, не желая быть на виду и привлекать к себе излишнее внимание, и устроился неприметным сторожем на местном хлебозаводе, работая смену через две. Конечно, время от времени на него накатывал животный страх: «А вдруг кто-нибудь его узнает? И напишет куда следует». После чего за ним придут неулыбчивые строгие люди в штатской одежде, возьмут под локотки и поведут туда, откуда обратно ходу нет. Однако все обходилось: невеселые думы как приходили, так и уходили. Человек – он ко всему привыкает. Даже к животному страху…

Глава 5
Золотая брошь с рубином

А опасаться было чего…

Всеволоду Бабаеву очень не нравилось, что его видел выходящим из арки дома, в котором проживал Прокопий Иванович, седоватый мужчина на костылях. О двойном убийстве обязательно будут говорить, и седой может вспомнить человека, с которым столкнулся. Однако избавиться от такого опасного свидетеля возможности не представлялось. Ну не мочить же его посередине улицы, заполненной людскими толпами, словно в большевистский праздник Первое мая!

Бабаев тронул ладонью щеку – ощущение такое, что на кожу что-то налипло – и поднес ладонь к глазам: кровь! Как же он не заметил, что после удара топором по головам жертв на него брызнуло несколько капель крови?!

Всеволод Бабаев еще несколько раз провел ладонью по лицу и шее. Крови больше не было. Он осмотрел свою одежду, вроде тоже все чисто. То, что он раньше не сподобился проверить лицо и одежду на наличие кровавых пятен, его расстроило несказанно. Старость? Рановато вроде бы с ума сходить…

Владислав Леонидович горестно вздохнул и свернул с улицы Баумана по направлению к Протоке. Здесь, на Правопроточной улице, стоял дом переменной этажности. И в подъездах, где насчитывалось шесть этажей вместо пяти, ходил лифт, обслуживаемый городской конторой по ремонту лифтов. Выстроенный во второй половине тридцатых годов, дом имел венецианские окна по всему фасаду, парадные и черные входы, пилястры, ризалиты, карнизы и бельведер на крыше. Во дворе стояла собственная котельная и была небольшая эстрада со скамейками полукругом, где время от времени в вечернее время крутили новые фильмы, а иногда выступали местные артисты. Однажды с актерскими монологами Татьяны из «Мещан» Алексея Максимовича Горького и Раневской из «Вишневого сада» Антона Павловича Чехова на этой сцене выступила орденоносец, заслуженная артистка РСФСР Гульсум Болгарская.

Во дворе был сооружен фонтан, который в годы войны перестал работать. А в некоторых квартирах имелась даже ванная комната (и это уже не считалось буржуазным пережитком, как в начале тридцатых годов), что со всем прочим делало дом привилегированным и весьма привлекательным для проживания. Строился дом для городских стахановцев и инженерно-технических работников завода обозных деталей, выпускавшего тачанки для Рабоче-крестьянской Красной армии, телеги, дуги, хомуты и прочую обозную утварь. В одной из больших однокомнатных квартир дома на втором этаже – в таковых ванных комнат не имелось – проживал с самого первого дня заселения дома Всеволод Леонидович Бабаев, в настоящий момент советский пенсионер, поскольку работал в те времена на инженерно-технической должности в конторе завода, получившего в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году статус оборонного. Ведь помимо обозной утвари завод выпускал с тридцать третьего года самолетные лыжи, лонжероны, кабины и крылья для самолетов. До тысяча девятьсот тридцать девятого года Бабаев ютился в фанерном домике-общежитии с жилой площадью сто пять квадратных метров, где проживало человек двадцать работников «обозки» – так в простонародье назывался завод обозных деталей. Естественно, когда завод построил жилое здание на Правопроточной, Бабаев, как действующий итээровец завода, получил, как прочие инженерно-технические работники завода, нуждающиеся в жилье, отдельную благоустроенную однокомнатную квартиру, поскольку семьи и близких родственников Всеволод Леонидович не имел. Зато метраж у нее был почти в половину всей фанерной общаги. Позже, летом сорок первого, когда в Средневолжск был эвакуирован Ленинградский авиационный завод номер триста восемьдесят семь, слившийся с «Обозкой», квартиры в доме на Правопроточной стали получать в основном инженерно-технические работники авиационного завода, начавшего выпускать биплан По-2.

И еще дом имел большой подвал (что было огромным плюсом), где для каждого ответственного квартиросъемщика было выделено помещение вроде деревянной сараюшки, где жители дома могли хранить (и хранили) помимо картошки, солений и маринадов всякий ненужный в квартире хлам, который попросту жалко было выбросить. Это были старые ржавые велосипеды без цепей, раскладушки с растянувшимися и тоже ржавыми пружинами, мятые медные самовары; крепко битые молью зимние пальто и даже шубы, стиральные доски, корыта, тазы и прочая рухлядь, которая лежала годами без всякой надобности и которую можно было без всяческого зазрения совести выкинуть на свалку, да не поднималась рука.

Здесь, в подвале, у дальней стены у Всеволода Бабаева имелся небольшой тайничок: третий кирпич от пола вынимался, и за ним имелось пустое пространство шириной и глубиной в две ладони. В тайнике в жестяной коробке из-под монпансье «Г. Ландрин» с надписью по диагонали «ГОСПИЩЕТРЕСТ» у Бабаева хранились украшения со «сверкальцами» и прочие золотые кольца-сережки. В коробке также хранились завернутые в газетную бумагу три колбаски из царских золотых червонцев общим количеством шестьдесят штук и советские деньги в сумме восьмидесяти с половиной тысяч рублей, что равнялось пятидесяти профессорским окладам.

В жестяную коробку Бабаев сложил весь добытый в квартире Прокопия Ивановича слам[20] и прикрыл ее крышкой. Потом, подумав, взял из коробки брошь и сунул ее в карман, после чего вернул коробку в тайник и плотненько вставил на прежнее место кирпич.

* * *

Всеволод Леонидович Бабаев не всегда был убийцей и вором. И Бабаевым он был не всю жизнь. По-настоящему его звали князем Всеволодом Леонидовичем Маматовым. Родовое имение его предков было небольшим, всего-то сорок девять ревизских душ. И первым насельником его был бек Мамат, из рода булгарских эмиров, принявший в середине шестнадцатого века крещение под именем Симеон, что случилось после покорения Иваном Грозным града Средневолжского наряду с прочими близлежащими городами и селениями. За то Мамату-Симеону было сохранено княжеское титло и приданы все льготы, что имели на то время русские дворяне. Православие-то князь Мамат принял, а вот проживать в городе, где стали хозяйничать иноплеменники, не пожелал и отъехал на бывшие ханские земли. Здесь, возле речки Сулы, в пятнадцати тогдашних верстах от Средневолжска, он и основал починок Маматово, ставший поселком лишь в елизаветинские времена. Служили самодержцам российским князья Маматовы – таковое прозвание стали носить отпрыски князя Мамата-Симеона – государевыми жильцами, стольниками, стрелецкими головами да воеводами городков, которые хоть и носили таковое название, однако в понимании нынешнем под статус городов никак не подпадали – большой поселок, и никак не более того.

Особых высот князья достичь не сумели, исключением стал лишь Сергей Викторович Маматов, служивший во времена Екатерины Великой.

Красавец с богатырской статью, дамский угодник и человек необычайной личной храбрости, он был известен при дворе и пользовался особым расположением императрицы. Семейное предание гласило, что однажды Сергей Викторович был приглашен в опочивальню императрицы, из коей вышел часа через два уже в чине генерал-майора и владельцем трех имений в Тверской губернии с более чем полутысячей душ крепостных. Окончил службу Сергей Викторович генерал-лейтенантом, что для дворянина из провинции, у которого не имелось ни рекомендаций, ни связей, было почти невозможным, – в Средневолжске не то что в те далекие времена, но и всего-то годов тридцать назад даже чин статского советника являлся едва ли не потолком служебной карьеры.

Было у генерал-лейтенанта четырнадцать детей – оставалось загадкой, как он только умудрялся их делать, находясь по большей части на службе, – из коих выжило девять. Из них восемь – дочки. А иметь дочерей – это дело хлопотное, и предполагает, что к определенному их возрасту за ними должно быть достаточно приданого, чтобы иметь в женихах выбор, а главное – не засидеться бы в старых девах, что, несомненно, портит характер, внешность и саму жизнь.

Все дочки у князя выдались как на подбор, красивенькие, воспитанные и умненькие, а таковых мужчины обычно разбирают сразу. Это как за грибами ходить: кто первый с утреца вышел в лес, тому и грибов полное лукошко. Кто же проспал да ушами прохлопал – получи уже срезанные грибницы, поганки да унылые сыроежки, которыми даже червяк брезгует.

Когда же князь Маматов выдавал последнюю свою дочь, Настеньку, за помещика Зюзина, имевшего немалые капиталы и намеривавшего вложить их в металлургическую промышленность, что гарантировало немалую выгоду, то отдал за ней последние сбережения, что благоприобрел за годы служения императрице и Отчизне. Так что доживал князь Сергей Викторович свой век в Маматово, уже более не стремясь к каким-то высотам, ибо снимать дом или даже квартиру в Средневолжске средств уже недоставало.

В иной мир отправился он уже при Александре Благословенном, оставив родовое имение женатому к тому времени сыну Тимофею. Тот вскорости народил одного за другим троих сыновей: Ивана, Валериана и Леонида, последний из которых являлся отцом Всеволода Леонидовича. Никто из троих больших успехов на государевой службе не добился, хотя двое старших Маматовых – Иван и Валериан – смогли как-то устроиться в Москве при Судебном департаменте. Леонид, выйдя в отставку в чине поручика, вернулся в Маматово, оженился и произвел на свет единственного сына Всеволода. Когда тому пошел шестнадцатый годок, Леонид Тимофеевич на пятый год царствования Николая Александровича овдовел, но в трауре пребывал недолго и на третий месяц вдовства привел в дом молодую жену с древнеегипетским именем Клеопатра.

Отношения между мачехой и пасынком как-то сразу не заладились. Не то чтобы она невзлюбила Севу, тут дело другое: относилась она к нему как к обузе, которую предстояло тянуть, а вот напрягаться молодая женщина совершенно не желала. А когда подошел срок понести дитя, заявила, что более в деревне жить не желает, а хочет вернуться в город, где у нее на Горшечной улице имелся собственный дом. Но жилье небольшое и для пасынка место не найдется.

Отцу предстоял тяжелый разговор с сыном:

– Уезжаю я с Клеопатрой в Средневолжск.

– Я еду с вами? – с надеждой спросил Сева.

– Нет, сынок, ты остаешься при усадьбе. Ты уже большой, кому-то ведь надо за хозяйством присматривать.

– Да тут присматривать особенно нечего, – отвернулся Сева, ошарашенный предательством отца. – Хозяйство-то крошечное.

– Тут еще одно… По правде говоря, Клеопатра Флегонтовна не очень к тебе благоволит, а потом и делать тебе особенно в городе нечего, – пожал он плечами. – Голодно тебе в деревне не будет. А если что потребуется, деньжат, например, так я пришлю. Словом, живи как хошь. Вот такое отцовское, мать его, благословение…

Родительские слова тяжело легли на сердце. Получается, что будто бы остался сиротой при живом родителе: ни совета спросить при надобности, ни теплом родственным обогреться. С другой же стороны, можно делать все, что хочется, и ничего тебе за это не будет: хороводы водить, самогон с парнями сельскими лакать да девок по амбарам тискать. Однако все это было не про него: многолюдства и хороводов Сева не терпел, к дракам тоже был равнодушен; вот девок обласкать, это еще куда ни шло, только такое занятие времени много не требует. Получил свое да пошел!

Его интерес заключался в другом…

Год назад Сева пристрастился к картишкам. И целыми днями напролет, лишь с небольшими перерывами на сон и еду, он резался с конюхами и иными желающими в «горку»[21]. Поскольку денег ни у него, ни у его карточных соперников особо не было, играли на мелочь либо в долг, и молодой князь Маматов частенько ходил в должниках у какого-нибудь Степки Рыло или Гервасия Рваного.

Вечерами, вместо того чтобы обихаживать сельских Дульциней, страстно шептать им в ушко приятные глупости и щупать их до веселого писка за разные интересные места, Всеволод сидел с картишками в руках и выдумывал разные шулерские приемы, которые могли бы гарантировать ему выигрыш. Через год младший Маматов уже обладал большим арсеналом мудреных картежных приемов, большинство из которых были придуманы им самим и о которых не подозревали даже профессиональные карточные игроки, посвятившие карточным играм десятки прожитых лет.

Потихоньку, раз за разом Всеволод стал обыгрывать даже опытных партнеров. Вскорости он погасил долги своим кредиторам и даже заполучил некоторые деньги на карманные расходы. Однажды во время проведения шулерского приема он был схвачен за руку одним из зажиточных сельчан, проигравшим ему до того целый пятерик. Несмотря на княжеский титул, Всеволод Маматов был крепко избит: были выбиты два передних зуба, сломано три ребра, отбита голова.

О случившемся стало известно отцу Севы, князю Леониду Тимофеевичу, и он немедленно приехал в Маматово. Рассерженный князь долго и обстоятельно беседовал с отпрыском, а потом, к неудовольствию Всеволода, решил отдать его в двухгодичное Средневолжское юнкерское пехотное училище.

Проходив два года в алых погонах со светло-синей выпушкой, причем не в самых последних учениках без всякого на то с его стороны усилия, князь Всеволод Маматов окончил училище и получил назначение в ближайший пехотный полк, куда прибыл с пятнадцатью рублями и тремя десятками запечатанных карточных колод. Сведя знакомство с унтер-офицерами своей роты, он принялся их обыгрывать, но выигрыши едва покрывали его расходы по их угощению. К тому же ротный фельдфебель, повидавший на своем веку разного люда, быстро раскусил, что представляет собой прибывший из училища розовощекий юнкер и посулил унтерам пересчитать их зубы, ежели кто из них будет «баловаться с князьком в карточные игры».

А однажды, перехватив Маматова в казарме, фельдфебель, не особенно утруждая себя политесами, откровенно сказал молодому князю, что свернет ему шею, как нахальному гусаку, если тот полезет к унтерам со своими шулерскими картами. Глянув в простоватое лицо фельдфебеля, Всеволод понял, что так оно и будет.

Дальнейшая служба пошла довольно гладко: он старался быть строгим, но справедливым командиром, числился на хорошем счету у начальства и перед самой революцией раньше положенного срока получил звание штабс-капитана.

* * *

Задумка Всеволода Бабаева была довольно проста, но с дальним прицелом: продать золотую брошь с большим рубином – вещь весьма заметную – по дешевке какому-нибудь алчному гражданину, чтобы тот отнес ее скупщику в надежде заполучить за нее больше, чем отдал. А поскольку с сорок первого года прием ценностей в государственную скупку был приостановлен, значит, этот гражданин понесет брошь скупщику нелегальному, то бишь барыге, большинство из которых находилось на крючке у шпинтилей[22]. Даже если гражданин попытается самостоятельно продать брошь на одном из городских рынков, то столь приметная вещь непременно засветится, и легавые так или иначе о ней прознают через своих осведомителей (на чем и строился расчет Всеволода Леонидовича). Единственно, чего не следовало допустить, так это чтобы мусора, идя по цепочке от одного владельца броши к другому, не вышли бы на него самого. Стало быть, следовало измениться до неузнаваемости и обзавестись броскими особыми приметами, каковых у настоящего Всеволода Леонидовича Бабаева не имелось. Например, можно сделаться одноруким инвалидом-заикой с крепко поседелыми усами. Если легавые доберутся до человека, продавшего за бесценок золотую брошь с рубином алчному господину, – пусть ищут однорукого усатого заику. Авось найдут…

Стать одноруким не составило труда. Такой трюк Всеволод Леонидович в своей жизни уже дважды успешно проделывал. Первый раз – поздней осенью семнадцатого года, когда маматовские селяне, прознав про революцию и захват Средневолжска большевиками, вооружившись вилами и топорами, пошли расправляться с князем Маматовым, приехавшим на лето в свое имение и застрявшим в нем до осени. Однако Всеволода Леонидовича в имении они не застали. В доме вообще никого не было, если не считать древнего сторожа без руки, потерявшего ее, верно, еще в Крымской войне в середине девятнадцатого века.

Не обнаружив князя, изрядно раздосадованные, селяне принялись грабить господский дом, после чего подожгли его с двух сторон, и к вечеру на его месте тлели лишь головешки. Куда подевался старик-сторож, никто не ведал. Может, он сгорел в этом пожаре, о чем ни единая душа в Маматово не пожалела.

Но старый вояка в пожаре княжеского имения не сгорел – спрятался в овраге за садом дома, а когда пришла ночь, то он собрал загодя приготовленную котомочку, надел сермягу старого покроя, валяную крестьянскую шапку и потопал по направлению к Средневолжску, уже без бороды и с обеими руками. Вряд ли кто признал бы в этом человеке князя Всеволода Леонидовича Маматова, даже если и знал его хорошо. К тому же на руках князя имелась выпись из метрической книги, удостоверяющая, что он никакой не князь Маматов, а Всеволод Леонидович Бабаев, выходец из крестьян Лаишевского уезда, рожденный одиннадцатого сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят третьего года и крещенный священником Николаем Медуевым в однопрестольной сельской церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Так что вышел из сельца Маматова дворянин Всеволод Леонидович Маматов, а в Средневолжск заявился Всеволод Леонидович (имя-отчество князь не захотел менять ради удобства) Бабаев, происхождения крестьянского.

Второй раз сделался одноруким князь Маматов, когда город Средневолжск оказался в начале августа одна тысяча девятьсот восемнадцатого года в руках чешского десанта и отряда белого подполковника Каппеля, разбившего части красных с минимальными потерями.

Новая администрация города сразу же открыла несколько пунктов для записи добровольцев в «Народную армию» Каппеля, и когда к Средневолжску стали стягиваться красные полки Восточного фронта, была объявлена мобилизация мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет, в каковую группу попал и Всеволод Леонидович Бабаев, на то время работник одной из городских пристаней в Адмиралтейской слободе. Но когда члены мобилизационной комиссии пришли к нему на квартиру, то увидели нездорового на вид мужчину да еще однорукого. Что-то буркнув, члены комиссии развернулись и ушли. А Всеволод Леонидович развязал веревку, стягивающую его руку за спиной, и стер с лица темный грим, делающий его лицо изнуренным и болезненным.

Вот и на этот раз Бабаев завел руку за спину, стянул ее веревкой поперек тела, надел толстый свитер, а на него – потертый коричневый пиджачишко. Посмотрел на себя в зеркало со спины: прижатой руки не видно. Пустой рукав сунул в боковой карман – ни дать ни взять бывший фронтовик, а то и ветеран Империалистической войны, потерявший руку, скажем, в сражении у Красника двадцать четвертого августа девятьсот четырнадцатого года. Седые накладные усы и стойкий перегар (на полоскание водкой ротовой полости ушло не менее чем полстакана спиртного) дополняли облик старого и сильно пьющего «ветерана». Из дома вышел так, что никто не заметил. Да если и заметил: мало ли сегодня шастает по домам да улицам города одноруких да одноногих?

Прошел к Протоке, перешел ее по Сенному мосту. Затем, перейдя улицу Кирова, вошел на территорию Средневолжского центрального рынка. Продавцов и покупателей было немного – люди отмечали победу – однако кушать хочется всякий день. Да и на стол собрать по случаю такого великого праздника – сам бог велел…

Заприметил мужчину в новенькой кепке и в синем бостоновом костюме. Весьма подходящий клиент! Этот наверняка пришел на базар, чтобы прикупить мясной вырезки и фруктов, сразу видно: денежки в его карманах водятся. Именно про таких и говорят: «Кому война, а кому мать родна».

– Не желаете вещичку интересную приобрести, т-товарищ? – обратился к нему Бабаев, обдав мужчину водочным перегаром (от чего тот невольно поморщился) и раскрыв ладонь с лежащей в ней брошью. – Недорого отдам.

Тот едва взглянул на Бабаева и отмахнулся, даже не взглянув на брошь:

– Не нуждаюсь.

Сказанное было в самую точку: мужчина в новой кепке и бостоновом костюме мало в чем нуждался…

Всеволод Бабаев огляделся: возле синего лабаза с жирными потеками, похоже выкрашенного недавно человеком без малярного опыта, стояла баба с большой котомкой. Верно, принесла что-то на обмен, скорее всего, носильные вещи, и будет долго торговаться, покуда противоположная сторона ей не уступит… Стоит старик в сатиновых шароварах и мягких тапках… Озирается по сторонам, что-то выискивая. Этот наверняка живет где-то неподалеку и притопал за разливным молочком, едва наскребя на него бумажных денег и меди… Взор Бабаева остановился на мужчине лет сорока и с небольшой плешью на макушке, одетого неброско. Однако по высоко задранному подбородку, по манере держаться было понятно, что деньги у него водятся, а простую одежду он носил потому, что не считал целесообразным вкладывать средства в куски ткани.

– Товарищ, не желаете п-приобрест-ти? – раскрыл Всеволод Леонидович ладонь с брошью перед простенько одетым мужчиной.

Зорко глянув и мгновенно оценив примерную стоимость броши, мужчина по-деловому поинтересовался:

– Сколько?

– Ш-шестьдесят рублей, – заявил Бабаев, давая понять плешивому покупателю, что единственное желание для него сейчас – так это купить поллитровку и опохмелиться.

«Шестьдесят рублей… Всего-то бутылка водки… А что – почему бы и не купить? Золото, судя по всему, не дутое, настоящее. Значит, и камень, что посередине, – отнюдь не простой. Очень похож на рубин. Простые камушки золотую вещицу только портят, и ни один уважающий себя ювелир не увенчает достойное золотое изделие стекляшкой. Такая брошь стоит как минимум раз в десять дороже! Купить ее, а потом выгодно продать. А то, что вещица может быть ворованной – так это не моя забота», – пронеслись в голове плешивого нехитрые мысли. Разглядывая сверкающий рубин, он даже не заметил, как правый уголок рта безрукого дрогнул в усмешке, прочитавшего его мысли.

– Так сколько, говорите, эта вещь стоит? – с показным равнодушием поинтересовался еще раз на всякий случай мужчина.

– Шестьдесят р-рублей, – повторил Всеволод Леонидович и с надеждой во взоре уставился на простенько одетого мужчину.

– Давайте, – протянул тот руку за брошью.

– Сначала деньги, – выдохнул Всеволод Бабаев водочным перегаром прямо в лицо плешивому.

Тот поморщился, потом залез в карман и достал шестьдесят рублей мелкими ассигнациями:

– Вот, возьмите.

Однорукий заика довольно осклабился, схватил деньги и сунул брошь в ладонь покупателя. Внимательно глянул на него еще раз и подумал: «А не ошибся ли в выборе покупателя? Нет, все в порядке… Расчетлив и до шальных денег жаден. Непременно понесет брошь какому-нибудь скупщику в самое ближайшее время».

Пока мужчина в простенькой одежде рассматривал дорогую вещицу и тайно радовался столь выгодному приобретению, однорукого гражданина и след простыл.

Глава 6
Приказ майора Щелкунова

На следующий день – десятого мая одна тысяча девятьсот сорок пятого года – Средневолжск пребывал в удручающей растерянности: по городу ходили слухи, что в День Победы бесчинствовали многочисленные банды налетчиков, были ограблены пустующие квартиры, людей убивали во дворах и в людской толпе, отмечающей праздник.

Слухи имели под собой основание. Уже ближе к вечеру в Средневолжское милицейское управление стали стекаться данные обо всех уголовных происшествиях в городе. Поздним вечером были подведены печальные итоги: народные гулянья в честь Победы отметились десятками карманных краж, четырьмя разбойными нападениями и двойным убийством, совершенным на улице Баумана, то есть в самом центре города.

В городском Управлении милиции поутру состоялось экстренное оперативное совещание, на которое были приглашены начальники городских отделений милиции и лица, временно их замещающие. Когда вызванные на совещание офицеры милиции вошли в кабинет подполковника Анатолия Васильевича Даянова, начальника уголовного розыска Средневолжска, то увидели там незнакомого для присутствующих майора с орденом Красного Знамени на широкой выпуклой груди.

– Вы все знаете, – неторопливо и со значением начал подполковник Даянов совещание, – что вчерашний праздник Великой Победы был во многом омрачен разбоями, ограблениями и даже убийствами в самых разных частях нашего города. Все эти происшествия произошли примерно в одно и то же время – где-то между тринадцатью и четырнадцатью часами или в первые часы послеобеденного времени. По этому поводу у одного из присутствующих здесь офицеров имеются соображения, которые он намерен нам изложить. Знакомьтесь, – указал Анатолий Васильевич на крепкого майора с орденом Красного Знамени. – Заместитель начальника отдела контрразведки Смерша Средневолжского военного округа майор Прибытков Илья Исаевич. Ему предоставляется слово…

– Благодарю. – Майор поднялся, одернул китель. Сразу заговорил по существу. Указал на большое количество преступлений, совершенных вчера примерно в одно время, после чего уверенно заключил: – У нас имеются данные, что произошедшие злодеяния являются специально подготовленной акцией с целью испортить или омрачить советским людям праздник, которого они столь долго ждали… Версию диверсии исключать никак нельзя, поэтому расследованием случившегося займется Смерш. Наш отдел будет вести расследование со своей стороны. Отделения органов милиции – со своей, – произнес, заканчивая свое сообщение, майор Смерша. – По ходу ведения следствия просьба делиться с нами его результатами незамедлительно!

– А вы с нами будете делиться вашими наработками… незамедлительно? – не без доли ехидцы поинтересовался майор Фризин.

– С тем, что не подпадает под гриф «Секретно», – разумеется, будем, – с насмешкой посмотрел на Абрама Борисовича майор Прибытков. Сказанное означало игру в одни ворота: контрразведка, если захочет или посчитает нужным, поделится полученными результатами, а милиция будет обязана ими поделиться…

Продолжив совещание, подполковник Даянов поставил задачу каждому начальнику отделения: обнаружить и арестовать преступников, совершивших противозаконные деяния в светлый День Победы, в самые кратчайшие сроки.

– Вас это касается в первую очередь! – руководитель городского Управления повернулся в сторону начальника отделения милиции капитана Остапчука, в ведении которого находился центр города, включая улицу Баумана. – Ограбление и зверское убийство супругов Литвиненко должно быть раскрыто в ближайшие дни.

Майору Щелкунову подполковник Даянов вполне прозрачно намекнул, что должность начальника отдела по борьбе с бандитизмом в городском Управлении он сможет занять только после раскрытия убийства девочки в поселке Орджоникидзе, и никак не раньше. После небольшой паузы добавил:

– Пока же отдел по борьбе с бандитизмом временно возглавит мой заместитель подполковник Бедзоев Шавкат Раильевич, – сообщил всем присутствующим начальник Средневолжского Управления. – Ну а если убийство девочки останется нераскрытым, – в упор посмотрел на Виталия Викторовича подполковник Даянов, – тогда, как у нас говорят, – на нет и суда нет! Я не смогу вам гарантировать, что вы останетесь на должности начальника отделения… Вам все понятно, товарищ майор? – спросил под конец разговора Анатолий Васильевич.

– Так точно! – по-военному ответил Щелкунов.

* * *

Виталий Викторович был не из тех людей, кто старался сделать карьеру любой ценой. Перспектива не стать начальником отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления милиции не являлась для него чем-то страшным, тем более не была ударом под дых, после которого не дышится, а только и остается помереть! Хотя, конечно же, слова подполковника Даянова, сказанные в его адрес, были весьма чувствительные и состояние духа не поднимали. Ну, это примерно как поманить ребенка шоколадной конфетой, а потом взять да и показать ему прилюдно кукиш! Что вряд ли повысит чаду настроение.

В убийстве ребенка присутствовала еще одна странность: никто ничего не видел. Ни как убийца вошел в барак, ни как вышел из него. А ведь переговорили с десятками проживающих в бараке! Чужих в бараке во время убийства, по словам свидетелей, тоже не наблюдалось. Почти все жильцы барака днем высыпали на Сталинградскую, а точнее, находились в парке на другой стороне улицы. А оставшихся в бараке было всего лишь пятеро. Четверо из них были попросту неходячими и сидели безвылазно в своих комнатах. А пятый спал беспробудным сном, поскольку ему впервые за два месяца выпал выходной день.

В этом непростом деле ясно было только одно: девочку убил настоящий профессионал, проделывающий подобное не впервые. Еще имелась опись похищенных вещей. Слабенькая, но зацепка. Вряд ли убийца рискнет лично продавать похищенные вещи. Значит, он сдаст их барыге, и тот через своих людей станет реализовывать их на толкучке. Вот тогда-то, обнаружив похищенную вещь, можно будет начать медленно, но верно подбираться к преступнику…

Когда Виталий Викторович вернулся в отделение, ему сообщили, что обнаружен труп. Его нашел уже знакомый Щелкунову безногий морячок по имени Вася Гудков из барака, где было совершено убийство девочки Оли. Там уже работает дежурная группа, но похоже, что труп не криминальный. Виталий Викторович вздохнул и потопал на место происшествия. Когда он вошел в бараке в ту самую комнату, где вчера убили девочку, труп уже собирались выносить.

– Самоповешение, – сообщил ему старший из дежурной группы и добавил: – Вне всякого сомнения.

Виталий Викторович кивнул и подошел к носилкам.

– Погодите-ка, – произнес он и откинул край простыни. Увидев посиневшее лицо старика – деда убитой девочки, – слегка качнул головой, словно случилось то, что не могло не случиться. Потом аккуратно вернул край простыни на место: – Уносите.

Послышался звук катящихся по деревянному полу подшипников.

– Что же это делается-то… Это я его нашел, – пояснил сильно выпивший Вася Гудков. – Захожу, а он в-висит. Н-не с-справился с бедой дед, – добавил морячок (язык его сильно заплетался). Жалко… Хороший мужик был. За что такое? Вся семья под корень! Никого не осталось на белом свете. А ведь далеко от фронта-то… Лучше бы меня убил, чем эту девочку. Я-то вон как… К-кому теперь нужен, а ей расти, рожать да деток воспитывать. Сл-лышь, начальник. Это ведь, получается, его уб-бил тот самый, что внучку его зарезал. Надо его найти, слышь, начальник… Найди этого гада!

Валерий Викторович молча посмотрел на безногого морячка. Что ему ответить, он не знал…

* * *

На оперативное совещание майор Щелкунов собрал всех оперуполномоченных из отдела по борьбе с бандитизмом. Из следственной группы присутствовала Зинаида Кац, два года назад переведшаяся с должности помощника прокурора железной дороги и поменявшая чин юриста первого класса на звание младшего лейтенанта милиции. Зинаида Борисовна была молода – всего двадцать шесть лет, – но за ее плечами было разоблачение преступлений двух милиционеров казанского гарнизона, обеспечивавших охрану железнодорожных грузов. Два года назад начала пропадать часть продуктовых грузов из вагонов, стоящих на путях станции Восстания. Сотрудники транспортной прокуратуры, в обязанности которых входило руководство расследованием дел о преступлениях на железнодорожном транспорте, занялись расследованием краж на ветке Восстания и вышли сначала на диспетчера станции Восстания. После непродолжительной слежки выяснилось, что кражей продовольствия занимается целая преступная группа, в состав которой входили дежурный по станции, стрелочник и два работника телеграфной станции «Средневолжск». Руководил ими тот самый диспетчер. А еще – это удалось выяснить благодаря как раз Зинаиде Борисовне Кац – в состав преступной группы входили два милиционера из казанского гарнизона, которые должны были охранять продовольственные грузы. Однако вместо этого один из работников правоохранительных органов стоял на стреме во время вскрытия вагонов с продуктами, а другой отвечал за реализацию их на городских рынках, естественно по завышенной цене. В сорок четвертом году оба милиционера-преступника получили решением военного трибунала Средневолжской железной дороги высшую меру наказания – расстрел. Диспетчер станции Восстания схлопотал двадцать пять лет лишения свободы. Его подельники – по десятке.

– Я собрал вас всех по одному-единственному поводу, – так начал оперативное совещание майор Щелкунов. – По делу об убийстве девочки, проживавшей во втором бараке на улице Сталинградской. – Приказываю: всем оперуполномоченным отдела задействовать своих осведомителей, что пасутся на базарах и толкучках, и опросить подконтрольных нам барыг с тем, чтобы они немедленно сообщили нам в случае появления для продажи вещей из этого списка, – покачал в руках исписанный листок бумаги Валерий Викторович. – Что мы ищем? – обвел нахмуренным взором всех собравшихся начальник городского отделения милиции. – Ищем мы похищенные вещи. А именно, – Валерий Викторович зачитал небольшой список вещей, украденных убийцей в комнате Оленьки. – У кого с памятью все в порядке – выучить список, как «Отче наш». Кто не в состоянии запомнить – переписать список и постоянно носить с собой, – добавил майор Щелкунов. – Вам, – повернулся начальник отделения в сторону младшего лейтенанта Кац, – поручается сбор и обработка полученной у оперуполномоченных информации и доведение ее до меня дважды в день: утром и вечером. Вопросы есть? – Вопросов не последовало. – Тогда за работу!

Глава 7
Хваткий парень

Начальник городского отделения милиции капитан Григорий Богданович Остапчук спал и видел себя в должности начальника отдела по борьбе с бандитизмом. Не городского Управления милиции, а Управления милиции Наркомата внутренних дел республики. На столь далеко идущие вперед планы у него имелись серьезные основания, поскольку заместителем начальника Управления милиции НКВД республики являлся его тесть подполковник Захарченко. Уже не единожды намекал Григорий Богданович тестю, что неплохо бы ему, капитану Остапчуку, перебраться в республиканское Управление милиции Народного комиссариата внутренних дел. На что подполковник Захарченко вполне резонно замечал:

– Прояви себя, да погромче, чтоб на весь город, – и будет тебе место начальника отдела обэбэ Управления. На такие места просто так не попадают.

– Проявлю, дайте срок, – заверял высокопоставленного тестя капитан Остапчук.

– Ну-ну, ты парень хваткий, может, чего-то и добьешься, – изрекал в ответ заместитель начальника республиканского Управления милиции подполковник Захарченко и переводил разговор в иное русло.

Однако ничего серьезного раскрыть пока не удавалось, а мелкие кражи и уличные хулиганства как бы не в счет. Григорию Богдановичу оставалось только дожидаться, когда сложатся таковые обстоятельства, что он сможет показать себя в должной мере, достаточной для того, чтобы тесть проявил инициативу по поводу занятия им, капитаном Остапчуком, должности в Управлении милиции республики.

Наконец такой случай подвернулся. Это ограбление квартиры пенсионерки Зинаиды Степановны Стрелковой на улице Баумана девятого мая и убийство супругов Литвиненко, случившееся на той же улице Баумана в тот же день девятого мая.

За дело капитан Остапчук взялся весьма рьяно. Старшему лейтенанту Ильгизу Шакирзянову, производившему опрос потерпевшей Стрелковой, Григорий Богданович поручил обойти и опросить весь уголовный элемент в близлежащей округе, когда-либо привлекавшийся за совершение имущественных преступлений, в частности по статье 162 Уголовного кодекса РСФСР. Дело об убийстве супругов Литвиненко капитан Остапчук взял в личное производство с привлечением к нему молодого и бьющего копытом лейтенанта Голощекина из следственной группы. Ему было поручено опросить приехавшую по вызову телеграммой из Москвы дочь супругов Литвиненко Марию. Она же по настоянию лейтенанта Голощекина осмотрела квартиру родителей и составила опись пропавших вещей. Сам же Григорий Богданович без малого неделю лично ходил по хазам барыг, покуда не посетил некоего Гешу Завадовского. Этот скупщик краденого еще четыре с половиной года назад подписал бумагу о добровольном сотрудничестве с органами. Именно поэтому и был оставлен на свободе, а не привлечен по статье 164 УК РСФСР за покупку заведомо краденого имущества.

Геша Завадовский поначалу поломался для вида, а потом сообщил, что третьего дня ему попалась интересная и очень дорогая брошь, исполненная из золота, клейменного еще золотниковой пробой[23]. В центре броши имелся большой бордовый камень, очень качественный, скорее всего рубин. По описанию брошь походила на ту, что в числе прочих украшений пропала из квартиры супругов Литвиненко в день их убийства.

– А попалась – это как? – поинтересовался капитан Остапчук, нутром чуя, что ступил на ту самую тропку, что приведет его к желанной должности начальника отдела по борьбе с бандитизмом.

– Ну, мне ее приносили, – ответил Геша Завадовский.

– Кто приносил? – не унимался Григорий Богданович, чувствуя, что еще немного, и он схватит удачу за хвост.

– Один мой знакомый, – последовал неопределенный ответ.

– А имя у знакомого имеется? – начал терять терпение капитан Остапчук. – Мне что из тебя клещами слова тянуть? Или ты на нары хочешь?

– Его зовут Зяма, – нехотя произнес Геша Завадовский.

– Это имя или кличка? – задал новый вопрос Григорий Богданович, сверля взглядом барыгу.

– Не знаю. Его все так зовут, – уныло посмотрел на начальника отделения милиции барыга.

– Где живет этот Зяма?

– На Кирова, в двадцать шестом доме…

Геша Завадовский никогда бы не ответил прямо на этот вопрос. Или, во всяком случае, постарался бы отвязаться от мента, сказав: «Не знаю, где живет, и точка! Дома у Зямы не был, а сам он меня к себе не звал». Но над Гешей как дамоклов меч висела подписка о добровольном сотрудничестве с органами, а вот она вынуждала говорить правду. Или хотя бы часть ее. В противном случае визит капитана Остапчука для него мог бы закончиться весьма плачевно…

– А что ты ее не купил-то, если вещь хорошая? – поинтересовался напоследок Григорий Богданович.

– Зяма слишком дорого за нее запросил, – ответил Геша Завадовский, что было чистой правдой. – Да и вещь слишком приметная, – добавил он. – Если что не так, так хлопот потом не оберешься…

* * *

Зяма был известным в определенных городских кругах перекупщиком по имени Зиновий Яковлевич Шмулий. Специализировался Зяма на ювелирке, однако не брезговал и хорошими носильными вещами вроде меховых женских шубок и мужских бостоновых костюмов. Разбирался в антиквариате, но в этом требующем определенных знаний деле звезд с неба не хватал, поэтому дальше бронзовых да золоченых напольных и каминных часов нос свой не совал, знал свое место. Подвизался Зиновий Шмулий на Центральном рынке города и полностью владел ситуацией, что продается, кем именно и в какую цену. Если нужно было продать или купить золотой медальон, жемчужное ожерелье, модерновые каминные часы братьев Моро из бронзы и олова на мраморной подставке, или меховое пальто, или горностаевую шубку – следовало обратиться именно к нему.

Когда капитан Остапчук с участковым заявились на квартиру Зямы, броши у него уже не было.

– Продал неизвестному гражданину, – нахально заявил милиционерам Зиновий Яковлевич и посмотрел на капитана Остапчука не замутненными ложью глазами.

– Совсем неизвестному? – не поверил ни на грош перекупщику Григорий Богданович.

– Ага, – подтвердил свои прежние слова Зяма. – В таких делах паспорт обычно не спрашивают.

– Тогда я должен поставить тебя в известность, гражданин Шмулий, что брошь эта проходит как вещественное доказательство с места совершенного недавно двойного убийства. И ты, стало быть, – посмотрел в упор на перекупщика капитан Остапчук, – автоматически попадаешь в число лиц, подозреваемых в совершении этих двух убийств со всеми, как ты сам понимаешь, вытекающими обстоятельствами. Или становишься соучастником убийств, что ненамного лучше.

Сказав это, Григорий Богданович улыбнулся. Однако улыбка получилась настолько зловещей, что Зяма поежился и через мгновение, легонько хлопнув себя по лбу, воскликнул:

– Вспомнил! В последнее время память ни к черту стала.

– Слушаю, – убрал улыбку с губ капитан Остапчук и внимательно посмотрел на собеседника.

– Я продал эту брошь одному университетскому профессору. Его фамилия, кажется, Эйхенбаум, – сказал Зяма.

– Кажется? – сузил глаза Григорий Богданович. – Мне нужно знать точно!

– Нет, все верно: Эйхенбаум, – заверил капитана милиции перекупщик и сделал честные глаза. Это было нетрудно, поскольку Зяма уже не врал.

– А откуда ты эту брошь взял? – спросил перекупщика капитан Остапчук. И ехидно добавил: – Если не секрет, конечно.

– Какой может быть секрет от нашей дорогой милиции, – правильно понял шутку милиционера Зиновий Яковлевич. – Я ее купил.

– У кого?

– Я его не знаю. Какой-то невзрачный гражданин, я его даже не запомнил, – немного удивленно посмотрел на капитана милиции Зяма. – Меня свел с ним Яков Арнаутский.

– Это еще кто? – поднял на Зиновия Шмулия взор начальник городского отделения милиции.

– Это просто знакомый, – ответил перекупщик.

– Как его найти?

– А что его искать? – пожал плечами Зиновий Яковлевич. – Он живет в соседнем доме.

Капитан Остапчук тотчас приказал участковому доставить Якова Арнаутского в отдел. Подумав, решил, что перво-наперво следует наведаться к этому самому профессору Эйхенбауму, чтобы иметь золотую брошь на руках, как улику против «невзрачного гражданина», когда до него дойдет черед. Напоследок Григорий Богданович поинтересовался, за сколько Зяма приобрел у того брошь.

– За шестьсот рублей, – уверенно ответил Зиновий Яковлевич.

– А продал ее за сколько? – спросил капитан Остапчук.

Вначале Зяма хотел соврать. Мол, за сколько купил, за столько и продал. Но таковому заявлению милицейский начальник ни за что не поверил бы. Потом Шмулий хотел опять-таки навести тень на плетень и заявить, что взял с профессора восемь сотен. Мол, двести рублей накинул за хлопоты… Однако все это легко было проверить, поговорив с самим профессором, поэтому Зяма вздохнул и ответил правду:

– За полторы тысячи.

– Ого! Это почти месячная профессорская зарплата. Нехило ты зарабатываешь, – констатировал Остапчук. – Да это статья, братец. «Скупка и перепродажа частными лицами в целях наживы… – это лишение свободы на срок не ниже пяти лет с полной или частичной конфискацией имущества», – не полностью и не совсем точно процитировал статью 107 Уголовного кодекса РСФСР Григорий Богданович.

– Да за что же, гражданин начальник? – по-настоящему возмутился Зяма, округлив глаза. – Я же все вам выложил, что знал, как на духу. Можно сказать, как родному…

– Ла-адно, – протянул капитан милиции Остапчук, криво усмехнувшись слову «родному», и снисходительно хлопнул Зиновия Яковлевича по худому плечу. – Живи пока. Так где, ты говоришь, живет этот самый профессор Эйхенбаум?..

Глава 8
Опознание броши

Профессор Ефим Михайлович Эйхенбаум женился второй раз на шестьдесят втором году жизни. Первую супругу, с которой он обвенчался еще при царизме, оставил и женился на молодой ассистентке своей кафедры, к которой нежданно для самого себя воспылал всепоглощающей страстью. Чувства молодой избранницы следовало поддерживать, а потому на подарки Эйхенбаум не скупился. В выборе подношений профессору немало помогал его хороший знакомый Зиновий Яковлевич Шмулий, умевший достать практически все, главное, чтобы у просителя имелись деньги.

Все четыре нелегких военных года семья профессора не бедствовала. У Ефима Михайловича даже хватало финансов, чтобы время от времени обращаться к Зяме с просьбами добыть севрюжьего балычка, копченой говяжьей грудинки или хотя бы с полкило апельсинов. С появлением молодой жены его просьбы разнообразились: нередко профессор стал заказывать ювелирные изделия, а в последние два месяца он просил отыскать золотой браслет в виде змейки, наручные женские часики американской фирмы «Булова», золотую брошь с рубином.

Особенно понравилась супруге редкая брошь с рубином, чему Ефим Михайлович был несказанно рад, и поэтому, когда в их просторную квартиру на улице Пушкина заявился милиционер в звании капитана и потребовал передать ему брошь, то профессор Эйхенбаум крайне возмутился:

– Позвольте у вас полюбопытствовать, на каком-таком основании вы изымаете у нас вещь, принадлежащую нам?! За нее заплачены немалые деньги! Это вам понятно?

– Кому заплачены? – в свою очередь, с раздражением спросил капитан Остапчук. – Спекулянту и перекупщику Зяме Шмулию? – И, не дав возможности ответить, тотчас продолжил: – Тогда позвольте спросить: что у вас с ним общего? Ваш этот Зяма под статьей ходит. Я его сегодня же в каталажке закрою! А потом я у вас хочу спросить: не вместе ли вы проделываете делишки, подпадающие под уголовную статью о спекуляции?

Ефим Михайлович после строгих слов начальника отделения милиции как-то сразу сник, перестал хорохориться и сделался обычным городским обывателем, считающим, что будет лучше и проще подчиниться требованиям правоохранительных органов, нежели с ними спорить. Он прошел в комнату супруги, какое-то время находился в ней, видимо имея нелицеприятный разговор с молодой женой, после чего вышел, красный, как вареный рак, неся в ладони золотую брошь с рубином:

– Вот… Возьмите!

Григорий Богданович написал расписку, что брошь изымается как вещественная улика в целях ведения следственных действий, и вручил ее Ефиму Михайловичу, а на словах сказал:

– Если эта брошь та самая, что была похищена с места преступления, то она останется у нас как вещественное доказательство преступления. Если же эта брошь не та, то мы ее вам вернем. А вообще, профессор, я бы вам советовал повнимательнее выбирать знакомых, а то вскоре вместе с вашим Зямой, барыгой, на нары пойдете.

– А если брошь все-таки та самая, кто же в таком случае вернет за нее деньги? – набравшись смелости, спросил профессор. – Ведь не идти же к Зяме Шмулию, от него точно ничего не добьешься!

– Вы понимаете, о чем меня спрашиваете? – сурово спросил капитан милиции.

Профессор решил благоразумно промолчать, лишь проводил уходящего капитана потускневшим взглядом.

Еще через два часа капитан Остапчук в своем кабинете предъявил Марии Литвиненко для опознания брошь с крупным рубином.

– Вы узнаете брошь?

– Так это она! Где вы ее нашли? – потянулась Мария за лежавшей на столе брошью. Но неожиданно Остапчук придвинул ее в себе.

– Вы уверены, что это та самаяваша брошь? – быстро спросил Григорий Богданович.

– Абсолютно уверена, – без тени сомнения произнесла Мария. – Эту брошь носила еще моя бабушка по материнской линии. А ей брошь досталась от ее матери, моей прабабушки. Так где вы ее нашли?

– У одного человека, – ответил начальник отделения милиции капитан Остапчук.

– Это он убил моих родителей? – подняла взор на Григория Богдановича Мария.

– Нет, не он, – ответил Остапчук.

– А вы найдете того, кто убил? – с надеждой посмотрела на милиционера Мария.

– Мы делаем для этого все возможное и обязательно найдем, – заверил ее Григорий Богданович, и в его голосе почувствовалась твердая уверенность.

Глава 9
Как подставить майора госбезопасности

Оказавшийся в Средневолжске Всеволод Леонидович Бабаев в карты больше не играл. Ни при белых, ни при красных тем более. Преподнесенный урок был усвоен сполна. Да и обыгрывать особенно некого – нищета вокруг!

Бывший князь не побрезговал устроиться на одну их городских пристаней в Адмиралтейской слободе исполняющим обязанности начальника участка. У него был единственный помощник, он же подчиненный. Вдвоем они следили за глубинами акватории пристани, измеряли ширину судовых ходов и устанавливали береговые знаки. Всеволод Бабаев был на хорошем счету у речного начальства, хотя за его бытность сначала исполняющим обязанности, а затем и полноправным начальником участка произошло несколько неприятностей различного масштаба. В первый же год службы на речных пристанях Всеволод Леонидович, вернее его помощник, перепутал береговые знаки, в результате чего два парохода пришвартовались не туда, куда следовало, и получили совершенно не тот груз, за которым пришли. Помощника Бабаева уволили, а самому Всеволоду Леонидовичу поставили на вид. Дескать, руководитель полностью несет ответственность за подчиненных. Но поскольку начальником Бабаев был покуда неполноценным и всего лишь исполнял его обязанности, плюс то, что технически грамотные граждане были на вес золота и разбрасываться ими налево и направо было сродни глупости, крепко его наказывать не стали. А надо было. Поскольку путаница с береговыми знаками была делом рук самого Всеволода Леонидовича, который ловко свалил вину за содеянное на своего подчиненного. Ибо с недавних пор, а именно с того самого момента, когда революционно настроенные крестьяне, распропагандированные большевиками, сожгли его родовую усадьбу, а сам князь Маматов сделался каким-то там Бабаевым, Всеволод Леонидович решил вредить новой власти всеми доступными способами. И пусть его месть Советам будет всего лишь каплей в море, это не столь важно. Важно, что он действует против Совдепии. Не сдался, не принял новую власть, а противодействует ей всеми подвластными ему средствами. К тому же капля, как известно, камень точит.

Через два года его новый помощник вновь напортачил. Напился «Рыковки»[24] и перепутал глубины акватории пристани, явно завысив их показатели. В результате чего сел на мель двухпалубный пассажирский пароход «Межень», который лишь на третьи сутки был снят с мели буксирным пароходом «Самара». Напившегося помощника отдали под суд, и как он ни пытался оправдать себя, говоря, будто бы его нарочно опоил водкой его начальник Бабаев, ему никто не поверил, поскольку репутация у Всеволода Леонидовича к тому времени была безупречной.

В одна тысяча девятьсот двадцать седьмом году подобная история случилась с помощником Бабаева по фамилии Калмыков. Тот не только неверно замерил глубину акватории пристани, но и неправильно указал ширину судового хода. И на мель сел уже не двухпалубный прогулочный пароходик, а большая самоходная баржа с зерном и мешками с картофелем, перегородив фарватер прочим судам и парализовав работу практически всех остальных адмиралтейских пристаней. А все потому, что Всеволод Леонидович малость подправил цифровые показатели, сделанные Калмыковым и внесенные им в журнал. Подправленные данные и явились причиной аварии баржи.

Оставить без внимания столь серьезный случай, имевший большие последствия для судоходства, не могли, и вскоре приехала комиссия из двух важных персон. Один из членов комиссии, круглолицый мужчина с куцей бороденкой, являлся главным. Он дотошно расспрашивал о произошедшем, листал документацию, уточнял происхождения цифр и постоянно что-то записывал в потрепанный блокнот химическим карандашом.

Каким-то образом ему удалось докопаться до предыдущих случаев, когда суда садились на мель или путались места швартовки. И он обратил внимание на факт, который внимательному человеку пропустить было никак нельзя: одинаковые, по сути, преступления – руководитель комиссии вполне справедливо называл их преступлениями, а не происшествиями – совершались разными людьми. Но при этих происшествиях (преступлениях) неизменно присутствовал Всеволод Леонидович Бабаев.

Руководитель комиссии начал внимательно присматриваться к нему, сочтя аварии, случившиеся на реке, как-то связанными со Всеволодом Бабаевым.

Если бы любопытство ревизора ограничивалось лишь его непосредственной работой как начальника технического участка, так это еще куда ни шло. Пусть смотрит себе куда хочет, заглядывает во все дырки, за этим и приехал. Ведь должен какой-то вердикт написать о произошедшем. Но ведь этот дотошный служака из комиссии стал копаться в прошлом Бабаева, – стал делать какие-то письменные запросы, созваниваться с организациями, – то есть, по сути, начал вести собственное расследование. Допустить этого было нельзя.

В один сумрачный день, получив по запросу личное дело Всеволода Леонидовича Бабаева, руководитель комиссии отпустил помощника на отдых и стал внимательно прочитывать страницу за страницей. А когда стрелки часов подобрались к десяти часам вечера, он решил отправиться в гостиницу. Подуставший ревизор не заметил, как за ним увязался человек в плаще едва не до пят и накинутом на голову капюшоне.

Человек в плаще, шедший на значительном расстоянии от него, держал что-то продолговатое в правой руке, однако понять, что это может быть – отрезок водопроводной трубы, арматура или просто свернутая газета – было невозможно.

Впереди через реку был деревянный мост. Словно что-то почувствовав, ревизор приостановился, посмотрел по сторонам, а потом ступил на пустынный мост. Человек в плаще стал его нагонять. Где-то посередине моста неизвестный в плаще догнал руководителя комиссии. Услышав за собой шаги, ревизор обернулся и получил продолговатым предметом сильнейший удар в лоб. Бородач неловко упал, обливаясь кровью, попытался подняться, но получил еще один удар по затылку и еще. После третьего удара руководитель комиссии больше не поднимался, его тело было бездыханным.

– Нашел чего-нибудь? – скинув с головы капюшон, спросил у бородача Бабаев, глядя в залитое кровью лицо. – А ведь я тебя предупреждал. Сам виноват!

Поднатужившись, он приподнял убитого и перекинул его через перила моста. Внизу послышался негромкий всплеск. Какое-то время Всеволод Бабаев смотрел в воду, а потом накинул капюшон и отправился по мосту в обратную сторону. А ведь он сомневался, сможет ли убить человека, если наступит такая необходимость. Вот она и наступила. Оказывается, смог! И не такое уж это сложное дело…

Новая комиссия расследовать дело о посадке самоходной баржи на мель не приезжала. А милиционеры, что вели следствие по делу обнаружения в реке трупа начальника комиссии, у которого был разбит череп, допросив Бабаева и его помощника, дело приостановили на неопределенный срок за недостаточностью улик. Ходил слушок, что начальник комиссии сам себя порешил из-за развода с женой. Дескать, не смог вынести разлуки и бросился с моста в реку, разбив голову о камни, что нередко случается при падении человека с высоты. Слушок этот, распускаемый на адмиралтейских пристанях не без помощи Всеволода Леонидовича, сделал свое дело, и о гибели руководителя комиссии как-то быстренько забыли. А вместе с ним забыли и о том, что самоходная баржа из-за халатности работников пристани села на мель, парализовав работу всех прочих пристаней.

В одна тысяча девятьсот двадцать девятом году три четверти площадей адмиралтейских пристаней были переданы под размещение завода обозных деталей, передислоцированного в Средневолжск из соседней Чувашии. Всеволода Бабаева, как ценного работника, сокращать не стали, а перевели на завод в контору на должность инженерно-технического работника, поскольку помимо репутации передовика у него имелся диплом об окончании техникума. И стал Всеволод Леонидович выпускать тачанки, телеги, хомуты да дуги для Рабоче-крестьянской Красной армии и колхозного села. Вредил помаленьку, но так, чтобы не бросалось в глаза, а когда с тридцать третьего года завод стал выпускать еще самолетные лыжи, лонжероны, крылья и кабины – вредительствовал уже масштабнее, что было ему настоящим бальзамом на душу. Случалось, выбраковывались целые партии стыковых узлов крыльев – лонжеронов и самих крыльев, однако несколько лет никаких последствий из-за брака работники завода не имели. Брак – он случается везде. Даже на оснащенных новейшей техникой предприятиях. А завод обозных деталей имел оборудование, выпущенное еще в девятнадцатом веке.

Все изменилось с тысяча девятьсот тридцать пятого года, когда обозный завод получил статус оборонного. За брак стали спрашивать строго, и причинами его занимались уже сотрудники госбезопасности НКВД.

Однажды после очередной партии бракованных стыковых узлов самолетных крыльев до Бабаева докопался майор госбезопасности по фамилии Колдобин.

– Я тебя посажу! – орал он на Всеволода Леонидовича в кабинете директора завода и в гневе стучал кулаком по столу. И это были не пустые слова. Майор обладал немалой властью. Главный инженер завода уже томился в застенках Управления государственной безопасности, расположенного на Черном озере, и ему светила пятьдесят восьмая статья за совершение контрреволюционной деятельности, направленной к ослаблению или подрыву внешней безопасности Союза ССР. Случившееся было на руку Бабаеву, поскольку главный инженер был большевиком с пятнадцатого года, а стало быть, являлся личным врагом Всеволода Леонидовича. Однако сам он попадаться в лапы НКВД не намеревался и придумал комбинацию, которая освободит его от майора госбезопасности Колдобина навсегда…

Всеволод Леонидович приметил, что майор госбезопасности с вожделением поглядывает на симпатичную двадцатишестилетнюю секретаршу директора завода Маечку Зарипову. Да и на межцехового диспетчера Василису Дмитриевну с внушительной грудью и прочими выдающимися частями тела он также смотрит не без интереса, хотя женщине уже было под сорок. Из чего напрашивался вывод: майор госбезопасности Колдобин весьма падок до женского пола, что можно использовать в свою пользу.

Однажды в заводской столовой за столик к майору (естественно, спросив разрешения) подсела миловидная молодая женщина, поскольку все остальные места уже были заняты. Устроилась она на завод совсем недавно, поэтому не знала, кто такой майор Колдобин и по какой причине к нему никто и никогда не подсаживался. Женщина по имени Тамара оказалась разговорчивой, на вопросы майора охотно отвечала и на предложение симпатичного мужчины проводить ее после работы домой, немного подумав, ответила согласием.

После окончания смены майор уже поджидал женщину у проходной. Тамара (для майора госбезопасности) проживала на улице Большой в частном секторе совсем недавно образованного Кировского района, куда входила Адмиралтейская слобода. Майор госбезопасности Колдобин был галантен, предупредителен, в меру разговорчив, каковыми и бывают мужчины, стремящиеся произвести благоприятное впечатление на понравившуюся женщину.

Так за разговорами подошли к дому Тамары, и майор Колдобин напросился на чашечку чая. Аргумент был весьма весомый: «майские вечера еще прохладны, погода капризна и чашка горячего чая совсем не помешает». Тамара для вида слегка помялась, но потом согласилась. Прошли в дом. Работница завода обозных деталей проживала, похоже, одна, поскольку на их приход в дом из дальней комнаты и спальни никто не вышел. Это обстоятельство окрылило майора Колдобина, и он выставил на стол бутылку водки, которую прихватил с собой в надежде на приятный вечер. Тамара соорудила закуску из двух кусков ржаного хлеба, нескольких соленых огурцов и тонко нарезанных кусочков сырокопченой колбасы. Колбаску специально для такого случая прикупил Всеволод Леонидович Бабаев, отдав за нее аж восемь сотен рублей – целиком его месячный оклад. Однако овчинка выделки стоила. Женщина по имени Тамара, что устроилась на завод, исполняя пожелание Бабаева, была его старой знакомой. Она вместе с подругами по ремеслу проживала в Адмиралтейской слободе на улице Жуковка в частном двухэтажном доме, именуемом посвященными лицами на старинный манер «веселым домом», и продавала желающим телесную любовь за деньги. Всеволод Леонидович являлся старым, если не сказать почетным, гостем сего заведения, поскольку начал хаживать в него еще в бытность работы начальником участка одной из речных пристаней Адмиралтейской слободы. Мужчина он был холостой и в женской ласке время от времени нуждался. Так что в его нечастых посещениях «веселого дома» ничего удивительного не имелось. В начале тридцатых годов в двухэтажном доме на Жуковке появилась новая постоялица по имени Тамара, и Всеволод Леонидович сталзахаживать на огонек в «веселый дом» чаще, всегда выбирая именно Тамару.

Незаметно товарно-денежные отношения между бывшим князем и женщиной-блудницей переросли за несколько лет в дружбу и даже нечто большее. Поэтому Тамара сразу согласилась на предложение Всеволода Леонидовича охмурить майора госбезопасности Колдобина с целью его последующей дискредитации. Запланированное мероприятие было весьма рискованным, но чего не сделаешь ради человека, что вызывает в душе щемящее чувство, которое куда сильнее, нежели просто дружба?

Дискредитация состояла в том, что, выставив закуску и для вида выпивая с майором водку (а на самом деле лишь пригубливая), Тамара довела офицера госбезопасности НКВД до нужной стадии опьянения, после чего подсыпала ему в водку сонного порошка. А когда тот заснул, из спальни вышел Бабаев.

Вдвоем с Тамарой они раздели майора до трусов, надели на него сапоги и драный малахай, что до этого валялся в сенях, и волоком вытащили из дома. Затем, протащив невменяемого майора до Милицейского переулка, бросили его под единственным горящим фонарем недалеко от милицейского участка. После чего, дважды выстрелив из нагана самого майора Колдобина, Бабаев и Тамара поспешили скрыться.

Ждать пришлось недолго. Что было дальше – нетрудно догадаться.

Из участка выбежали милиционеры. Два сотрудника. Обнаружив спящего пьянчугу, раздетого до трусов, они забрали его к себе в участок и поместили в камеру до выяснения личности.

Когда поутру, проспавшись, майор Колдобин стал стучать в двери и заявлять, что он сотрудник госбезопасности в ранге майора, первым желанием дежурного сержанта милиции было вызвать ему неотложную психиатрическую помощь, заехав перед тем по уху, чтобы заткнулся. Однако Колдобин не унимался. Он стал говорить про заговор против него и девушку, которая пыталась его отравить. Ему никто не верил, а когда майор уж слишком сильно разбушевался, обещая отправить всех милиционеров участка в исправительные лагеря на Соловки, один из сержантов, продежуривших ночь и поэтому не намеренный шутить, зашел в его камеру и от души приложился-таки майору по уху. После чего задержанный замолк.

Когда пришло начальство милицейского участка и стало разбираться с задержанным, выясняя его личность, многое прояснилось. Состоявшаяся беседа спасения майору Колдобину не принесла. Напротив, на шибко охочего до женского пола майора госбезопасности НКВД Колдобина посыпались большие неприятности. Сначала его с треском выперли из рядов ВКП(б) за утрату морального облика коммуниста. Параллельно Колдобин перестал быть майором госбезопасности и был уволен из органов Народного комиссариата внутренних дел. А за утрату личного оружия и документов в состоянии алкогольного опьянения, что в лице Колдобина явно дискредитировало авторитет органов государственной безопасности, бывший майор получил два года лишения свободы.

Когда Колдобина только-только исключили из рядов партии, на смену ему на завод обозных деталей пришел старший лейтенант госбезопасности Силуянц. Умом и техническими познаниями он не отличался и в заводские дела особенно не встревал, что вполне устраивало Бабаева, до самого выхода на пенсию продолжавшего по мере возможности портить заводскую продукцию, особенно ту, что предназначалась для самолетов.

В тысяча девятьсот сорок третьем году Бабаев вышел на пенсию. Его долго не хотели отпускать, ссылаясь на военное время, но Всеволод Леонидович нашел контраргумент – подорванное на производстве здоровье. И предоставил фальшивую справку о болезни. Правда, фальшивыми были лишь две подписи членов врачебной комиссии. Сам бланк и третья подпись были настоящими.

После ухода с завода наносить вред советской власти стало сложнее. Однако вскоре выход, как вредить дальше, был найден. Раньше это называлось подметными письмами, а ныне – анонимными доносами. Веры таким сообщениям в соответствующих органах было не очень много, однако проверять наличие фактов, излагаемых в подобных доносах, следовало. Так что из пяти таких доносов два-три обычно срабатывали.

Чаще всего Всеволод Леонидович писал доносы на чиновников-партийцев средней руки, поскольку имел возможность за ними наблюдать. А однажды из-за его доноса был снят с поста даже председатель областного исполкома и депутат городского совета трудящихся. В доносе сообщалось, что его моральный облик не соответствует требованиям, предъявляемым к советскому руководителю, облаченному властью, ибо он имеет аж двух любовниц. Насколько это соответствовало правде, люди, занимающиеся проверкой доноса, не слишком вникали. В результате – снятие с должности, выговор по партийной линии и лишение депутатского мандата. Когда же доносы не давали желаемого результата, Бабаев удовлетворялся тем, что на какое-то время портил жизнь партийному работнику или чиновнику. А когда врагу было хотя бы ненадолго плохо, Бабаеву было надолго хорошо.

Не гнушался Всеволод Леонидович и банальными кражами. Долго предпочитал работать один, обчищая тех, у кого имелись небольшие накопления, рассованные по шкафам и комодам, или обменянные на продукты в годы войны ценности. Вообще, война была бедствием и обнищанием для одних, – а на продукты питания менялись не только украшения и предметы быта, но и носильные вещи, вплоть до исподнего, – и временем обогащения для других. Особенно для тех, кто занимался распределением карточек, ордеров на одежду и обувь или продуктов.

Прошло какое-то время, и работа в одиночку перестала удовлетворять Всеволода Леонидовича. Хотелось предпринять нечто масштабное, чего в одиночку провернуть было невозможно. Для этого требовались надежные помощники. Только вот где их взять?

После убийства и ограбления бывшего руководителя отдела пропаганды районного исполнительного комитета Прокопия Ивановича Литвиненко с супругой Бабаев решил прошвырнуться по барыгам и перекупщикам, услугами которых он время от времени пользовался, сдавая им кое-что из ювелирки и уворованного барахла. Поговорить с ними; постараться выведать – кто и чего им сдает; попросить свести с наиболее удачливыми из них. Если не получится найти помощников, так, может, удастся организовать банду человек из трех-пяти, в которой он будет если не организатором налетов и ограблений, то хотя бы главным идеологом. Почему бы и нет? Коли бандиты против закона, а стало быть, вредят Совдепии, стало быть, ему с ними по пути. Противники любой из властных структур и существующего порядка являются его единомышленниками и даже друзьями.

Глава 10
Убийца четы Литвиненко пойман!

Когда капитан Остапчук вернулся в свое отделение, Яков Арнаутский уже находился там под пристальным присмотром участкового уполномоченного.

– Свободен, – буркнул участковому Григорий Богданович и устремил взор на ожидающего его мужчину. Арнаутский не отвел взгляда, и, как показалось капитану милиции, в его взгляде промелькнуло нечто вроде вызова. Так бывает, когда задержанный собирается противоречить или даже спорить, на что на его месте решится далеко не каждый.

– Ваши имя, отчество, фамилия и адрес проживания, – с металлом в голосе жестко произнес капитан Остапчук, которому очень не понравился самонадеянный взгляд Якова Арнаутского.

Когда Яков Арнаутский представился и без запинки ответил на все установочные вопросы, Григорий Богданович приступил непосредственно к допросу. Вначале он выяснил факт знакомства Якова Арнаутского с Зиновием Яковлевичем Шмулием. Последний сказал капитану правду: он и Арнаутский жили в соседних похожих друг на друга старых купеческих домах на улице Кирова и знали один другого исключительно по-соседски. Правда, Яков Арнаутский знал, чем занимается Зяма, и однажды в приснопамятном холодном и голодном сорок четвертом году продал ему радиоприемник «6Н-1» Воронежского завода «Электросигнал» выпуска тридцать девятого года.

– А может, вас с Шмулием связывали не только соседские отношения, но и деловые? – сузил глаза начальник городского отделения милиции капитан Остапчук. – Может, вы подыскивали Шмулию клиентов и имели за это долю в виде небольших комиссионных? Или больших, а? – кольнул взглядом собеседника Григорий Богданович. – А передо мной комедию тут ломаете? Невинного из себя строите…

– Ничего я из себя не строю, – спокойно возразил Яков Арнаутский. – Просто познакомил одного человека с другим. Что в этом криминального?

– А что, если Шмулий подтвердит, что вы работали на пару? – продолжал колоть взглядом Арнаутского капитан Остапчук.

– Ну, если скажет, то это будет его слово против моего, – в прежней спокойной манере ответил Яков Арнаутский. – А где доказательства? И вообще, что это у вас за манера так пренебрежительно разговаривать с гражданами: «комедию ломаете», «невинного из себя строите»? Это на милицейских курсах вас так разговаривать учат?

В иное время Григорий Богданович нашел бы эффективный способ, чтобы одернуть радетеля правильного общения сотрудника милиции с гражданами, однако в настоящий момент перед ним стояли совершенно иные задачи, отвлекаться не хотелось.

– Я бы посоветовал вам воздержаться от подобного рода разговоров с представителем власти. Ни к чему хорошему они не приведут, – все же не удержался от возможности оставить последнее слово за собой начальник отделения милиции.

– А я бы посоветовал вам воздержаться от нравоучений и запугивания граждан. Это не к лицу сотруднику советской милиции, – парировал слова капитана Яков Арнаутский.

Какое-то время Григорий Богданович молча смотрел на ершистого собеседника. Продолжать спор с ним не очень хотелось. Тем более что в этом споре можно было и проиграть. Помолчав и собравшись с мыслями, капитан милиции Остапчук задал вопрос, который он считал самым важным на данный момент:

– Человек, которого вы познакомили с Зиновием Шмулием, кто он?

Теперь настала очередь помолчать и подумать Якова Арнаутского. Наверное, в его душе сейчас происходила некая борьба. Если он покажет на своего знакомого, продавшего брошь Зяме, то этого знакомого очень подведет. Если же он не станет говорить – этот капитан милиции вполне может сделать его соучастником преступления. А с другой стороны, если его знакомый – преступник? Зачем его тогда покрывать? Пусть сам разбирается с милицией, коли натворил чего…

– Он работает на медеплавильном заводе в Мокрой слободе. Это в двух кварталах отсюда. Зовут его Федор Игнатьевич Зеленов.

– Где он живет?

– Тоже недалеко отсюда, на улице Коротченко, бывшая Первая Мокрая улица, – последовал ответ.

Григорий Богданович глянул на часы: седьмой час вечера.

– Наверное, он уже дома, – подсказал милиционеру Яков Арнаутский.

Откладывать на завтра взятие возможного убийцы не было никакой причины, да и желания. Подготовив для ареста и обыска квартиры все нужные бумаги и захватив с собой участкового и двух оперуполномоченных, капитан милиции Остапчук отправился домой к гражданину Зеленову, проживающему в одной из коммунальных квартир бывшего доходного трехэтажного дома купца Соболева и по сию пору зовущегося местными жителями «Соболевскими номерами».

Федор Игнатьевич – одинокий, начинающий плешиветь мужчина годов около сорока – находился дома. На нем был заношенный донельзя полосатый халат, делающий его похожим на арестанта, что чуть позже оказалось весьма символичным.

– А мы, знаете ли, к вам, – нарочито радостно сообщил Зеленову капитан милиции Остапчук и показал выправленные бумаги на арест и обыск. Два оперуполномоченных встали по бокам Федора Игнатьевича, чтобы при необходимости пресечь возможную попытку к бегству.

Участковый привел двух теток, согласившихся из любопытства поучаствовать в качестве понятых при обыске, и Григорий Богданович приступил к обыску. Делал он это не впервые, где обычно не очень законопослушные граждане прячут деньги и драгоценности – представление имел, поэтому в скором времени им были найдены две нычки[25]. В одной находилась мужская золотая печатка граммов на двадцать и золотая цепочка с золотым же крестиком. В другой заначке были деньги – ни много ни мало двадцать семь тысяч рублей. Сумма весьма приличная. Обе находки (особенно последняя) никак не вязались с обшарпанным видом комнаты и внешностью самого Федора Игнатьевича Зеленова и тем самым подкрепляли версию капитана Остапчука, что перед ним и есть настоящий убийца супругов Литвиненко.

– Откуда у вас такая большая сумма? – указал на внушительную стопку денег Григорий Богданович.

– Накопил, – не очень твердо ответил Зеленов.

– А у вас, простите, какой оклад на заводе? – поинтересовался капитан Остапчук.

– Четыреста пятьдесят рублей, – не сразу ответил подозреваемый.

– Выходит, что вы лет пять копили? – не без сочувствия в голосе спросил начальник городского отделения милиции, проделав в уме несложные арифметические действия. – Тяжко вам, видно, пришлось. Так вы небось заслуженный пенсионер, имея такой-то стаж? – с большой долей сарказма произнес Григорий Богданович. После чего ехидная улыбка исчезла с его лица: – Собирайтесь, гражданин Зеленов. Поедете с нами. И, пожалуйста, без выкрутасов, – предупредил Остапчук и добавил тоном, в искренности которого сомневаться не приходилось: – Иначе будем стрелять без предупреждения.

Один из оперуполномоченных на шутку капитана Остапчука про заслуженного пенсионера хохотнул. Любопытные тетки, глазея на «несметные деньжищи», расписались в бумагах и убыли по своим комнатам, обсуждая увиденное, а главное – их соседа Федора Зеленова.

– Оказывается, вон он какой, – говорила одна другой. – С виду такой невзрачненький, а ишь ты. Кто бы мог подумать?

– Ага, а только вот зачем ему деньги, коли их не тратить? – охотно вторила первой тетке вторая, сухая как жердь. – Когда они просто так лежат, то никаких от них нету ни удовольствия, ни пользы. Этот Зеленов небось, как и все, с хлеба на воду перебивался, а мог бы маслице и курочку каженный день кушать.

– И не говори, Матрена, – соглашалась со второй теткой первая. – Щас его посадят, так и совсем своих денег никогда больше не увидит…

Покуда шел неспешный разговор меж соседками, Федор Игнатьевич Зеленов, надев свою простенькую одежонку, уже топал в окружении оперуполномоченных в местное отделение милиции, находившееся неподалеку от «Соболевских номеров».

Когда вошли в здание, капитан Остапчук велел провести задержанного в допросную, а сам, сняв китель, – на работе он себя чувствовал как дома, – приготовил протокол допроса и подточил карандаш. После чего, продумывая в голове вопросы и предполагаемые на них ответы, отправился в допросную. Когда он вошел, Зеленов вскинул на него глаза и даже привстал с табурета, выказывая тем самым некое уважение, что несколько удивило Григория Богдановича. Капитан Остапчук на своем веку повидал всяких преступников, но чтобы убийца и грабитель вел себя по отношению к милиционеру (мусору, или легавому, на их языке) столь почтительно, он наблюдал впервые.

На вопросы задержанный Зеленов отвечал охотно, явно не понимая пока, что происходит и почему. Разумеется, он чувствовал, что задержали его неспроста, и тому есть причина, хотя бы те же самые деньги, которые он скопил, отказывая себе во многом: еде, одежде, свиданиях с женщинами. Уж лучше бы он тратил эти деньги в свое удовольствие, нежели вот так взять – и все разом потерять. А то, что денег своих он больше никогда не увидит, в этом Федор Игнатьевич был твердо уверен.

– Объясните нам, Федор Игнатьевич, откуда у вас взялись такие большие деньги? – перешел к настоящему допросу капитан Остапчук. – С вашим-то не самым большим окладом.

– Скопил… Я уже отвечал на этот вопрос, – последовал ответ.

– Как-то не складывается, не находите? – покуда доброжелательно и без нажима вел допрос Григорий Богданович. – Сумма, найденная у вас на квартире, говорит о том, что помимо заработной платы у вас имелись еще какие-то иные источники дохода. И нас интересует, какие именно? – Взгляд начальника городского отделения милиции сделался вдруг жестким и холодным.

Не подыскав подходящего объяснения, Федор Игнатьевич ответил:

– Я был очень экономным.

– Заканчивайте юлить, гражданин Зеленов, – Григорий Богданович не намерен был больше любезничать. – Деньги, найденные у вас в квартире, получены явно преступным путем. Ничего не хотите сказать по этому поводу? – сузил по привычке глаза капитан милиции Остапчук. И добавил: – Суд учтет ваше добровольное признание.

– Да мне не в чем признаваться, – понимая, что разговор принимает весьма неприятный оборот, попытался оправдываться Зеленов. – Кое-какие деньги остались от родителей – они недавно оба умерли, – что-то досталось в наследство от бабушки…

– Вы еще и прабабушку сюда приплетите, – голосом, не предвещавшим ничего доброго, произнес начальник городского отделения милиции. – А вам знаком такой Яков Арнаутский? – вдруг спросил капитан Остапчук и откинулся на спинку стула.

Вопрос был с подвохом: если допрашиваемый Зеленов скажет, что не знаком, а значит, соврет, то выдаст себя окончательно. Чтобы он потом дальше ни говорил, – мол, не убивал я никого и никого не грабил, – веры ему не будет. Однако Зеленов, практически не раздумывая, уверенно ответил:

– Конечно, знаком.

Такого ответа Григорий Богданович не ожидал. Похоже, что дело осложняется. Преступник оказался куда более изворотлив, чем показалось поначалу.

– Когда вы его последний раз видели? – задал новый вопрос капитан милиции Остапчук.

– Да совсем недавно, может, с неделю назад, – поднапряг свою память Зеленов.

– Что делали, о чем говорили? – не спуская взора с допрашиваемого, поинтересовался Григорий Богданович.

– Да так, особо ни о чем… – ответил Зеленов. – О победе говорили…

– О победе… – в задумчивости повторил начальник городского отделения милиции и вонзил свой взор в собеседника: – А о вещице одной – золотой, с рубиновым камушком посередине – не говорили, случаем?

– Говорили и о ней, – решил ничего не скрывать Федор Игнатьевич, что в его положении было единственно правильным решением. Хотя оно мало в чем могло ему поспособствовать. – Я попросил его помочь мне в продаже броши.

– Броши, значит? – поднял брови капитан Остапчук, словно услышал о таком предмете впервые. Получилось очень фальшиво, так ведь театральных институтов он не оканчивал. – Какой такой броши?

– Обыкновенной, – ответил Зеленов. – Женской. Золотой. С красным камушком. Рубин, наверное.

– А откуда у вас взялась такая дорогая брошь? – въедливо посмотрел на допрашиваемого начальник городского отделения милиции.

Интонации капитана Остапчука Зеленову не понравились. За ними что-то пряталось, но вот что именно, он никак не мог понять. После секундного замешательства Зеленов решил слукавить:

– От бабушки. Я уже сказывал вам, что получил наследство от бабушки…

– И там была эта брошь, – без всякой вопросительной интонации промолвил Григорий Богданович.

– Да, – кивнул для пущей убедительности Зеленов.

Капитан Остапчук достал из кармана завернутую в носовой платок брошь:

– Вот эта самая?

– Похожа, что она, – не сразу ответил Федор Игнатьевич, и неприятные холодные мурашки побежали по его спине и животу.

Начальник городского отделения милиции с удивлением посмотрел на Зеленова:

– Это как так? Вы что, не можете признать вещь, которая принадлежала вашей бабушке и перешла к вам потом по наследству? И которую вы не раз держали в руках?

– Ну почему же не могу, – проблеял Федор Игнатьевич, осознавая, что влип во что-то очень скверное. – Могу…

– Тогда скажите мне прямо, это ваша брошь или все-таки какая-то другая? – отрезал капитан Остапчук, уже все для себя определивший.

– Та, – последовал ответ.

– Вот и славно, – потер ладонями Григорий Богданович, словно выиграл на пятирублевый билет тринадцатой всесоюзной лотереи Осоавиахима легковой автомобиль «ЗиС-101» стоимостью двадцать семь тысяч рублей. – Только брошь эта, – выдержал необходимую на данный момент паузу капитан Остапчук, не сводя горящего взора с Зеленова, – вовсе не из наследства вашей покойной бабушки. Эта брошь из тех вещей, что были похищены из квартиры на улице Баумана после убийства мужа и жены Литвиненко девятого мая этого года. Вот документ, где дочь супругов Литвиненко признает эту брошь собственностью ее родителей, – достал из папки и пододвинул бумагу ближе к допрашиваемому капитан Остапчук. – Что скажете, гражданин Зеленов?

– Я никого не уб-бивал и ничего н-не крал, – язык у Федора Игнатьевича стал от страха заплетаться, живот вдруг поджало, и сильно захотелось сходить по-большому. Однако спросить разрешения он не осмелился.

– Тогда откуда у вас брошь? – привстал со стула капитан Остапчук, коршуном нависнув над допрашиваемым, который будто бы уменьшился в размерах.

– Вы не поверите, – дрогнувшим голосом произнес Зеленов. – Купил на базаре за шестьдесят рублей у какого-то однорукого заики…

– Не поверю, – кивнул в знак согласия Григорий Богданович. Да и как можно верить уже не единожды совравшему? – Но вы продолжайте, – не без сарказма разрешил Остапчук.

– Ну, как я полагаю, ему очень хотелось поскорее выпить, опохмелиться, наверное… – с трудом вымолвил Федор Игнатьевич. – Вот он и продал мне брошь задешево.

– Кому хотелось опохмелиться? – насмешливо покосился на Зеленова Григорий Богданович.

– Заике этому…

– Ну и что дальше?

– Он предложил мне купить брошь… – промолвил Федор Игнатьевич, уже не зная, что отвечать строгому милиционеру.

– И вы, конечно, купили, – без малейшего намека на вопрос изрек капитан Остапчук.

– Да… Я сразу увидел, что цена броши намного выше, чем он хотел за нее выручить…

– Значит, это был однорукий заика, так?

– Да, – без промедления последовал короткий ответ.

– Еще что-нибудь про него сказать можете? – насмешливо глянул на допрашиваемого Григорий Богданович.

– Он был с усами, – вновь незамедлительно последовал ответ.

– Сколько сразу особых примет… Однорукий усатый заика, – с большой долей ехидства резюмировал сказанное Зеленовым Григорий Богданович. – А почему не безногий одноглазый бородач? – криво ухмыляясь, поинтересовался Остапчук. Потом помолчал и неожиданно сильно хлопнул кулаком по столу: – Долго сказки сказывать здесь мне будешь? Золотую брошь с рубином он за шестьдесят рублей, видите ли, купил, – скривился в злой усмешке начальник городского отделения. – Ты за кого меня принимаешь? Хочешь, чтобы я поверил всем этим твоим россказням?

– Да я… – начал было оправдываться Зеленов, но был перебит Григорием Богдановичем:

– Молчать! Убил, так имей смелость признаться!

– Я не…

– Гражданин Зеленов, – снова не дал договорить допрашиваемому начальник городского отделения милиции. – Официально вам заявляю, что вы обвиняетесь по пункту «А» статьи 136: умышленное убийство, совершенное из корысти. Увести в обезьянник! – приказал Остапчук. – Пусть подумает.

Оставшись в одиночестве, капитан Остапчук размышлял. Улики против Федора Зеленова были только косвенные. Для суда их явно было маловато, если, конечно, обвинитель не будет очень убедительным и сможет преподнести их как прямые.

Следовало придумать что-то понадежнее, время еще имеется… Например, отыскать свидетеля, который якобы видел, как Зеленов выходил девятого мая из дома на улице Баумана, где проживали убиенные супруги Литвиненко. Такой человек вскоре нашелся – он числился в больших должниках капитана Остапчука и поэтому согласился лжесвидетельствовать.

Как выяснилось позднее, у Зеленова на время убийства девятого мая алиби не имелось, что значительно усугубило его положение. После недолгих разбирательств и оформления бумаг дело Федора Игнатьевича Зеленова, которому вменялось не только двойное убийство с целью ограбления, но и ограбление квартиры гражданки Стрелковой на той же улице Баумана, совершенное несколькими часами ранее, было передано в суд, который, не особенно усердствуя в отыскании истины, влепил ему максимальный по его статье срок – десять лет.

К этому времени капитан Остапчук, получивший звание майора, уже исполнял обязанности начальника отдела по борьбе с бандитизмом Управления милиции Наркомата внутренних дел республики.

Глава 11
Сомнения майора Щелкунова

Дело об убийстве Оленьки из второго барака по улице Сталинградской буксовало. Оперуполномоченные отделения опросили всех скупщиков и барыг, но вещи, что были похищены из сундука, стоявшего в комнате старика Назара Степановича и его внучки Оленьки, обнаружены не были. Не всплыли вещи – ни шубка каракулевая детская с оторванной верхней пуговицей, ни ботинки мужские черные сорок второго размера с замазанным тушью левым носком – и на местных рынках.

Сведения относительно демобилизованных по ранению красноармейцев и офицеров, служивших в диверсионных группах или в войсковой разведке (по одной из версий майора Щелкунова, столь точный удар в сердце мог быть нанесен именно диверсантом или разведчиком), также были скудны. Майору Щелкунову удалось допросить… да нет, не допросить – побеседовать всего с двумя такими демобилизованными по ранениям фронтовиками: одноногим младшим лейтенантом Фаридом Курамшиным двадцати трех лет, уволенным из армии по тяжелому ранению совсем недавно, и двадцатидевятилетним старшим лейтенантом Юрием Шматовым. Фарид Курамшин вряд ли мог быть тем самым убийцей и грабителем, что убил точным ударом ножа в сердце девочку Оленьку в поселке имени Серго Орджоникидзе. Девятого мая младший лейтенант Курамшин еще находился в офицерском отделении госпиталя № 31 – так звали его врачи и раненые – размещенном в клубе меховщиков в Сталинском районе Средневолжска. Выписался он лишь одиннадцатого мая. А его левая нога покоилась в общем захоронении ампутированных конечностей солдат и офицеров – эдаком кладбище рук и ног – во дворе за зданием клуба. Так что у Фарида Курамшина на момент убийства девочки было железное алиби. А вот у второго комиссованного по ранению фронтовика – Юрия Шматова – алиби как такового не имелось. Он служил в разведывательном взводе 1-го отдельного стрелкового батальона 124-й стрелковой бригады и был тяжело контужен во время боев в районе Городища под Сталинградом. После излечения вернулся в свой родной город Средневолжск, где проживал в бабкином доме, расположенном в частном секторе по улице Касаткина. Чуть позже получил инвалидность 3-й группы и пенсию в размере 120 рублей, на которую можно было купить разве что две бутылки водки. Однако трудоустраиваться в различные кооперации инвалидов желанием не горел, и на что он существовал – оставалось невыясненным вопросом, на который майор Щелкунов надеялся получить ответ.

Беседа майора Щелкунова с Юрием Шматовым была непродолжительной. После стандартных и обязательных вопросов Виталий Викторович задал всего-то несколько вопросов.

– Где вы находились девятого мая в середине дня? – Он посмотрел в лицо бывшего разведчика острым взглядом.

– А где мне еще быть? На площади Свободы, в центре города, – последовал скорый ответ. – Там было народное гулянье, музыка играла. Когда пришла весть о победе, все, кто жил поблизости, высыпали на площадь. Ну, и я туда пришел… Мне только на горку подняться, и я уже там!

– Вас кто-нибудь там видел? – задал новый вопрос майор Щелкунов, надеясь получить положительный ответ.

– Видели. Наверное, – улыбнулся в ответ бывший батальонный разведчик. – Народу ведь там полно было, а я ни от кого не прятался.

– То есть никого из знакомых вы там не встретили? – задал уточняющий вопрос Виталий Викторович.

– На площади было столько народу, не протолкнуться, – ответил, немного подумав, Юрий Шматов. – Кажется, я видел там свою соседку, Миляушу Низамову. Она живет через дом от моего дома по левую руку.

– Хорошо… – заключил майор милиции Щелкунов, сам же подумал о том, что следует опросить эту самую Миляушу Низамову, а также других соседей Шматова по поводу его местопребывания девятого мая. После чего задал еще один интересующий его вопрос: – А вам что, пенсии по инвалидности на жизнь хватает?

– Нет, конечно, – внимательно посмотрел на милиционера бывший батальонный разведчик. – Огород спасает…

– Это хорошо, когда есть огород, – пробурчал Виталий Викторович, на чем, собственно, беседа и закончилась.

На всякий случай Виталий Викторович приказал одному из оперуполномоченных проследить за Шматовым: куда он направится после допроса и что будет делать? Станет ли волноваться, суетиться? Или, напротив, будет спокоен, как кладбищенский мрамор, и ни на миллиметр не изменит своего раз и навсегда заведенного распорядка.

Опросить соседей бывшего разведчика майор Щелкунов поручил младшему лейтенанту Кац. Она следователь – ей и карты в руки. Совещание у себя в кабинете назначил на девять вечера.

Зинаида Кац пришла минута в минуту, как всегда готовая к докладу, а вот оперативник Рожнов, следивший за Шматовым, чуть припозднился, и на то имелись причины. Выйдя из отделения милиции, бывший батальонный разведчик дождался трамвая, сел в него, доехал до улицы Восстания и пересел на другой трамвай, кативший по круговой линии в центр города до самой улицы Касаткина. Когда подопечный Рожнова вошел в свой дом, оперуполномоченный еще некоторое время потоптался недалеко от его подъезда, выжидая, как тот поведет себя дальше: не зайдет ли к нему кто, а может, наоборот, он сам захочет куда-то отлучиться. Однако Шматов отлучаться не собирался.

После чего, дождавшись трамвая, он поехал назад. Однако, въезжая на гору с улицы Касаткина, трамвай неожиданно сошел с рельсов, отчего какую-то часть дороги оперативнику пришлось пройти пешком, вследствие чего он и не успел к началу совещания.

Первым стал докладывать оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом Валентин Рожнов.

– На всем протяжении пути Шматов ни с кем не разговаривал. Никого не встретил. Домой особенно не спешил. Здесь его понять можно, чего спешить, если дома тебя никто не ждет. Когда он вошел к себе домой, я на всякий случай подождал около его подъезда с полчаса, однако к нему никто не пришел. Он тоже никуда не выходил. Так что ничего особенного за бывшим батальонным разведчиком я не углядел.

– По голосу слышу, что тебе в нем что-то не нравится, – сказал майор Щелкунов. – Давай, поделись сомнениями.

Пожав плечом, Валентин Рожнов ответил:

– Одет этот старлей как-то не по-офицерски: поношенная телогрейка и старый допотопный картуз. Мог бы что-нибудь и поприличнее отыскать.

– Это не довод… По-твоему, он должен во фраке ходить, так, что ли? Сейчас так каждый второй фронтовик у нас в городе ходит, тем более инвалид, – заметил оперативнику Виталий Викторович. – На их пенсию не шибко зажируешь…

– Ну, это поня-атно, – соглашаясь с начальником, протянул оперуполномоченный.

– Давайте послушаем вас, Зинаида. Что говорят о Шматове его соседи?

Зинаида Борисовна Кац тоже была немногословной.

– Я опросила Миляушу Низамову, соседку Шматова, что живет через дом, – начала младший лейтенант милиции, – видела ли она на площади Свободы девятого мая своего соседа Юрия Шматова? – Здесь младший лейтенант милиции Кац замолчала и со значением посмотрела на Виталия Викторовича: – Так вот… Низамова ответила, что на площади Свободы девятого числа ее не было. Когда по радио объявили девятое мая выходным днем, она, по ее словам, «завалилась спать и проспала до самого вечера». Девятого числа она вообще не видела Шматова…

– Шматов не говорил, что они виделись с Низамовой, – не очень убедительно произнес майор Щелкунов. – Он сказал, что,кажется, видел ее на площади Свободы…

– Я опросила четырех человек с улицы Касаткина, что приходили на площадь Свободы девятого мая, – уверенно продолжила младший лейтенант Кац. – Юрия Шматова там никто не видел…

После совещания майор Щелкунов крепко задумался. Это еще не повод в чем-то подозревать старшего лейтенанта Шматова, он ведь не утверждал, чтоточновидел на площади свою соседку. А потом: какой спрос может быть с контуженого разведчика, демобилизованного из армии во время войны именно по причине контузии?

С другой стороны, чтобы заполучить себе алиби, Юрий Шматов мог и наврать, что девятого мая в середине дня он был на площади, где по случаю праздника начались стихийные народные гулянья. Вот только зачем ему врать? Может быть, Шматов в чем-то замешан, что-то пытается скрыть?

Надо все же понаблюдать за этим бывшим разведчиком, вот только как-то поаккуратнее…

Глава 12
Когда стоит менять место жительства

Слежку за собой бывший батальонный разведчик Юрий Шматов срисовал еще в трамвае. Вида, конечно, не подал. Просто мобилизовался, чтобы не дать захватить себя врасплох и отразить возможное нападение со спины. Хотя вряд ли пошлют на его захват всего одного легавого. Чтобы взять его, Юрку Шматова, нужно по крайней мере троих. Значит, покуда просто ведут наблюдение. Интересно, где же он наследил?

После ранения медики, подлечив кое-как старшего лейтенанта Шматова, списали его из армии за ненадобностью, посоветовав напоследок горькую не пить и тяжелым физическим трудом не заниматься. После чего военкомат выдал ему пенсионное удостоверение инвалида Отечественной войны, и ему кинули косточку в виде пенсии по инвалидности. Держи, дескать, сто двадцать рубликов, и ни в чем себе не отказывай. Хошь – купи себе на эти деньги литр «Московской особой» водки и ужрись в дупель (на закусь грошей уже не хватит); а если имеется желание – приобрети один мужской кожаный ботинок, поскольку на второй средств уже не хватит. Поначалу было обидно до слез. Потом малость успокоился: не он один в таком положении, десятки тысяч инвалидов по базарам да по поездам ходят – у кого руки нет, у кого ноги отсутствуют, немало слепых – и все милостыню просят. У многих из них пенсия куда меньше, чем у него.

Предложили пойти на завод работать, дескать, сейчас мужские руки особенно нужны. Облагодетельствовали… Нет, работать он больше не будет. Не для того он кровь свою проливал на фронте и здоровье потерял, чтобы, вернувшись, встать за станок и пахать двенадцать часов без продыху за четыре сотни рублей и хлебный паек в шестьсот граммов.

Говорят, что война уже закончилась, что нужно приспосабливаться к мирной жизни. Из этого утверждения верно одно – снаряды не рвутся, пули не свистят, минометы не бабахают, только война не закончилась, она продолжается, но приняла совершенно иной характер. Если о себе не позаботишься, так сдохнешь от голода где-нибудь в придорожной канаве, а о тебе даже никто и не вспомнит. Чем же это не война? А нужно выжить, любой ценой, как и тогда, когда накрыло целый батальон немецкой гаубичной батареей, и из пятисот человек уцелели только полсотни, половина из которых стали инвалидами.

Первым его делом был банальный гоп-стоп[26] в апреле сорок четвертого. На Черноозерской улице какой-то гражданин в буржуазной фетровой коричневой шляпе с лентой и добротном пальто нараспашку, на свою беду, пристроился в густых кустах справить малую нужду. Были вечерние сумерки, что способствовало преступным планам бывшего батальонного разведчика, а еще отсутствие на улице всяких свидетелей. Юрка Шматов одной рукой схватил мужика за горло, а другой слегка ткнул его острием боевого ножа в бок и негромко потребовал:

– Быстро давай сюда лопатник, пока не прирезал!

– Возьмите, – вроде бы опешил мужик, как оказалось, не совсем трезвый, и достал из внутреннего кармана пальто бумажник. – Только не убивайте.

– Давай, – протянул руку Шматов, и в этот момент мужик резко ударил Шматова по руке с ножом. Менее подготовленный налетчик наверняка бы выронил от такого сильного и внезапного удара нож, и неизвестно, как бы впоследствии дело сложилось. Но бывший батальонный разведчик в последний момент успел отреагировать, удержал нож в руке и машинально нанес мужчине удар в печень, как когда-то его учили. Можно было не добивать мужика, поскольку поставленный удар ножом в печень повреждал крупную артерию, после чего раненому оставалось жить всего-то минут десять-двенадцать. Однако Шматов решил не искушать судьбу – а вдруг у жертвы еще останутся силы, чтобы позвать на помощь, – и он добил мужчину точным ударом в сердце. Пальто, испачканное в крови, он брать не стал, а вот фетровую шляпу с агонизирующего мужчины аккуратно снял и прихватил с собой…

В бумажнике оказалось не много денег – всего-то триста двадцать рублей с мелочью – и хлебные карточки до конца месяца. А еще в качестве трофея у него осталась шляпа. Она Шматову сильно понравилась. Конечно, в ней ходить он покуда не собирался, но гляделся бы в этой шляпе эдаким пижоном, если бы, конечно, стал надевать ее вместо старого картуза. А вот если еще поменять телогрейку на приличный клифт…[27] Но не сейчас, со временем: ведь он инвалид, получающий небольшую пенсию и каким-то образом существующий на нее. Вот и надо, чтобы не бросаться в глаза, соответствовать статусу бедного пенсионера.

Гоп-стоп, конечно, дело верное, но не шибко прибыльное. Ну что такое триста рублей? Полбуханки хлеба на черном рынке? К тому же нормальные граждане, даже если у них имеются деньги, в карманах их не носят и на улицу с ними не выходят, чтобы прогуляться или пописать в кустах. Деньги, равно как и ювелирные украшения, хранятся дома в укромных местах. Причем совсем не у многих граждан, ведь большинство горожан за годы войны потратили на продукты все денежные сбережения, что имели, включая золотые украшения, если они у них, конечно, были. Значит, сначала надо найти таких граждан, у которых денежки водятся, после чего нагрянуть к ним с неожиданным визитом. Лучше, конечно, чтобы их не было дома, ну а если будут дома, что ж, значит, им не повезло, поскольку оставлять свидетелей – значит подвергать себя опасности быть пойманным. Ведь как первым делом поступят оставшиеся в живых терпилы?[28] Побегут в милицию. Легавые заведут дело, по которому станут работать: будут выискивать очевидцев преступления, проводить разные следственные мероприятия, устраивать опознания и прочее. Ему это совершенно не нужно. Профиль деятельности следует менять.

Первая квартира, куда Юра Шматов нанес свой визит в середине декабря сорок четвертого года, находилась в Свердловском районе города. Здесь, среди частных домов, в конце тридцатых годов было выстроено два четырехэтажных дома, куда с началом Отечественной войны стали вселяться сотрудники эвакуированного в Средневолжск Главного управления маслобойно-жировой промышленности Наркомата пищевой промышленности РСФСР и верхушки Средневолжского государственного мыловаренного, свечного и химического завода № 1.

Шматов наблюдал за одним из домов три дня. Его внимание привлек мужчина лет сорока в светло-коричневом костюме-тройке, тупоносых ботинках и фетровой шляпе опять-таки коричневого цвета. Шматов, конечно, не знал, что мужчина подражает английской и американской моде, но для себя интуитивно верно окрестил его Франтом.

Франт всегда выходил из дома в половине восьмого и садился в черную эмку[29]. Куда она отвозила этого щеголя, Шматов не знал, да это, собственно, было и не важно. Скорее всего, Франт был как раз из Главка жировой промышленности, переехавшего в Средневолжск из Москвы, и занимал в нем, надо полагать, весьма видное положение, коли его возил казенный автомобиль. Возвращался Франт всегда в восьмом часу вечера. Однажды Шматов прошел за ним в подъезд и выяснил, в какой квартире тот проживает.

Когда в очередной раз пижон уехал на работу, Шматов, дождавшись, когда поблизости не будет прохожих, вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. Затем немного подождал, будто прислушиваясь к чему-то, и решительно крутанул барашек дверного звонка. Спустя минуту послышались звуки шагов, потом дверь открылась, и на Шматова посмотрела миловидная женщина в розовом халате, едва достигавшем по длине до колен. От нее пахло свежим яблочком и еще чем-то, что напомнило ему довоенную юность и девушку по имени Маша. От нее тоже вот так же пахло яблочком, когда они поцеловались первый раз. А второго раза уже не было: Маша неожиданно вышла замуж за парня по имени Альфред и уехала в Казахстан. А он остался в Средневолжске и устроился на завод «Пишмаш» в токарную мастерскую. А потом началась война, служба в батальонном разведвзводе, тяжелая контузия, возвращение в город… И вот теперь на него смотрит женщина в коротком халатике, так похожая на Машу…

Шматов готов был поспорить, что на женщине не было лифчика. Это обстоятельство и еще то, что женщина походила на Машу, на мгновение затмило его разум. Шматов едва справился с собой, чтобы не наброситься на женщину прямо тут, на лестничной площадке. Повалить ее, сорвать с нее легкий халат и впиться губами в ее соски. Он даже поначалу не расслышал вопроса, что задала ему женщина:

– Мужчина, вам кого?

– Что? – наконец пришел в себя бывший батальонный разведчик, едва оторвав взгляд от шеи женщины в вырезе халата.

– Вам кого? – повторила женщина.

– Мне… это… – произнес он и вдруг резко оттолкнул женщину назад. Она пошатнулась, едва не упала и открыла было рот, чтобы закричать, но не успела: Шматов нанес ей сильный удар кулаком по лицу, и женщина потеряла сознание. Шматов придержал ее, не дав упасть, положил на пол и прикрыл входную дверь. Затем не удержался и распахнул халат: лифчика, как он и предполагал, не было. Голая белая грудь с темными сосками опять лишила его рассудка. Он лег на потерявшую сознание женщину и стал целовать ее плечи и грудь, шаря руками по ее теплым гладким ляжкам и низу живота. Затем резко дернул резинку шелковых трусов, и она порвалась. Сняв с нее трусы, он расстегнул ширинку штанов и вошел в женщину. Она вздрогнула и открыла глаза.

– Молчи, а то убью, – предупредил Шмаков и стал насиловать женщину, закинув голову назад и закрыв глаза. Через полминуты он изогнулся и стал дергаться всем телом, после чего поднялся, застегнул штаны и неожиданно спокойно произнес: – Деньги, драгоценности давай. Заорешь – убью!

Женщина поднялась, запахнула халат и, глядя мимо Шматова, прошла в комнату. Налетчик двинулся за ней, неотрывно следя за всеми ее движениями и готовый при первой же ее попытке что-либо предпринять против него сбить ее с ног и лишить возможности сопротивления.

Тем временем хозяйка подошла к комоду, открыла верхний ящик и достала из него шкатулку. Открыв крышку, она высыпала на комод из шкатулки пару колец, сережки, тонкий витой браслет, тоже золотой, и длинную нить жемчуга, которую можно обвить вокруг шеи несколько раз.

– Это все, – сказала женщина и подняла глаза на Шматова. Они были зеленоватого цвета с темными крапинками. Удивительно, но хозяйка совершенно не боялась своего насильника. Никогда прежде ему не приходилось встречать таких сильных женщин.

– Отойди-ка, – произнес налетчик и, сунув драгоценности в карман штанов, стал шарить по остальным ящикам комода, поочередно их открывая и косясь в сторону замершей женщины, которая, верно, надеялась, что ее оставят в живых. Увидев серебряный портсигар с тремя богатырями на крышке, принадлежащий, очевидно, человеку в светло-коричневом костюме-тройке, тоже сунул его себе в карман.

– Теперь деньги давай, – глухо промолвил Шмаков, продолжая не сводить с женщины глаз.

Та чуть постояла, потом пошла в спальню. Открыла шифоньер с лакированными дверцами, присела на корточки и достала коробку из-под ботинок. Открыла. Там лежали три пачки денег.

– Здесь ровно двенадцать тысяч, – глухо промолвила она, передавая коробку Шматову. – Это все. Больше у нас ничего нет.

– Молодец, девка, – произнес Шматов и, достав из коробки деньги, сунул их за пазуху.

Затем подошел вплотную к женщине и повернул ее к себе спиной. Та безропотно подчинилась, ожидая, вероятно, нового изнасилования уже в иной форме. Шматов обхватил ее за шею одной рукой, слегка наклонив назад, а другой, вытащив из голенища сапога нож, всадил его точно в сердце. Подержав пару секунд, он положил безжизненное тело на пол и прошел к входной двери.

Прислушавшись, он открыл дверь, убедился, что на площадке никого нет, бегом спустился по ступеням и вышел из дома. На улице почти никого не было. Разве что невдалеке маячила спина прохожего, который не видел, как выходил из подъезда дома Шматов. Бывший батальонный разведчик сунул руки в карманы и потопал по направлению к своему дому. Когда он уже подходил к площади Свободы, его остановил военный патруль:

– Ваши документы?

Шматов весь подобрался на случай, если придется отбиваться, и достал пенсионное удостоверение инвалида войны. Начальник патруля кивнул, мол, извини, приятель, ступай себе с миром, и бывший разведчик потопал дальше по улице. Дома он вывалил из карманов добычу, что у фартовых ребят зовется сламом, и стал думать о том, что делать с цацками. То бишь с ювелирными украшениями, которые, надо полагать, стоили немалых денег. Барыг и перекупщиков он не знал. А продавать самому, так можно было ненароком засветиться и попасть в лапы легавым, что в планы Шмакова не входило. Да и не умел он продавать вещи, а вот отбирать – научился. Разве что наведаться с этим вопросом к бывшему однокласснику Жорке Долгих, который еще до войны отсидел пятерик за спекуляцию. Он наверняка сможет подсказать нужного человечка, которому можно продать цацки скопом. Или присоветует что-нибудь путное…

* * *

Жорка Долгих жил в частном секторе на улице Тельмана, что шла параллельно улице Касаткина. Он нигде не работал, чем промышлял – неизвестно, но, глядя на его упитанный вид, было понятно, что он отнюдь не голодал. Скорее всего, взялся за старое – спекулировал – только более грамотно и осторожно. А может, и чем почище.

Шматов сообщил ему о цели своего прихода:

– Тут такое дело… Помоги кое-какие вещички сбагрить или подскажи кого, кто возьмется это сделать.

Жорка немного подумал, а потом спросил равнодушно:

– А какие вещички?

– Ну… это, – помялся немного Шматов. – Пару колечек золотых. Серьги тоже золотые. Длинная жемчужная нить. От бабки мне все это досталось, а сейчас вот нужда прижала – пенсия-то мизерная – продать хочу.

– От бабки, говоришь? – недоверчиво глянул на однокашника Жорка, припоминая, что бабка Юрки, сколь раз он ее видел, всегда была одета в один и тот же выцветший сарафан и в одну и ту же заношенную донельзя душегрею, от времени потерявшую цвет. Непохоже было, чтобы у нее в загашнике имелись рыжие колечки с сережками и бусы из зерен. – А ну давай, колись, где товар красный взял?[30] Не боись, стучать легавым не побегу.

– Да от бабки остались, верно тебе говорю, – не стал раскрываться перед Жоркой Шматов. Где гарантия, что он к легавым не побежит стучать? И вообще, не стоит изливать душу и сообщать всю подноготную человеку, которого несколько лет не видел и еще неизвестно, что с этим человеком за эти годы стало. Многие люди за годы войны так изменились, что и не узнать. Да и сам он из простого рабочего парня неизвестно в кого превратился… Война-то здорово по мозгам ударила! Доверять Жорке особо не стоит, кто знает, как он распорядится той информацией, что услышит: может в собственных интересах против него использовать, а может и того хуже – сдаст его легавым! Жорка ведь сидел, а у «хозяина» он мог попасть к легавым на крючок и стать их осведомителем. Так что лучше всего – есть пирог с грибами и держать язык за зубами…

– Ну, как знаешь, – не стал допытываться Жорка Долгих. – А кому товар загнать – я тебе подскажу. В поселке Северном домик один стоит. Под зеленой крышей, из новых. В нем человечек один живет, хлеб жует. Чуприным его кличут. Михаилом Никодимовичем. Скажешь, что от меня, он твой товарец и примет, а уж дальше – как сговоритесь…

К Чуприну Шматов отправился после следующего дела: подломил квартиру в Дзержинском районе в квартале от кенгутного завода. Взял всего-то восемьсот рублей денег, несколько серебряных столовых ложек и почти новое женское меховое пальто с муфтой. Прихватил бы еще что-нибудь, поскольку осмотрено было не все, но тут входная дверь открылась, и в квартиру вошел хозяин с женщиной, очевидно женой. Шматов спрятался за шкафом, сжимая нож, и затаился. И когда мужчина вошел в комнату, кинулся на него и быстро нанес несколько смертельных ударов ножом в грудь. Женщина оцепенела от ужаса и не могла даже пошевелиться. Грабитель, привычно ухватив ее за шею, нанес ей в сердце точный удар. Тем не менее она успела громко закричать. Шматову пришлось быстро ретироваться, опасаясь, что на крик сбегутся соседи, чтобы выяснить, что приключилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Караковый – темно-гнедой с подпалинами.

Вернуться

2

Владимирский тяжеловоз – порода тяжелоупряжных лошадей, выведенная в Советском Союзе в первой половине тридцатых годов на конезаводах Владимирской области.

Вернуться

3

Нештукованный – без заплаток.

Вернуться

4

Сверкальцы – драгоценные камни (жарг.).

Вернуться

5

Зерна – жемчуг (жарг.).

Вернуться

6

Рыжая – (здесь) золотая (жарг.).

Вернуться

7

Бабки – деньги (жарг.).

Вернуться

8

Косуха – тысяча (жарг.).

Вернуться

9

Куреха – (здесь) квартира (жарг.).

Вернуться

10

Гамбусом – продать все украденное оптом (жарг.).

Вернуться

11

На кичу – (здесь) в тюрьму (жарг.).

Вернуться

12

Хромчить – есть, кушать (жарг.).

Вернуться

13

Барыга – скупщик краденого (жарг.).

Вернуться

14

Кони малые – (здесь) ботинки (жарг.).

Вернуться

15

Поднимать – стоить (жарг.).

Вернуться

16

Ты кто такой? (нем.)

Вернуться

17

Чем намерен заниматься, купеческий сын? (нем.)

Вернуться

18

Хорошо (нем.).

Вернуться

19

Фартовые – (здесь) успешные воры (жарг.).

Вернуться

20

Слам – (здесь) добыча (жарг.).

Вернуться

21

Горка – азартная карточная игра.

Вернуться

22

Шпинтиль – милиционер (жарг.).

Вернуться

23

Золотниковая проба – способ клеймения украшений в России с первой половины XVIII века до 1927 года.

Вернуться

24

«Рыковка» – первая советская водка, выпускаемая с 1924 года и прозванная в народе в честь председателя Совета народных комиссаров СССР Алексея Ивановича Рыкова.

Вернуться

25

Нычка – потаенное место, заначка (жарг.).

Вернуться

26

Гоп-стоп – уличный грабеж с применением насилия или под его угрозой (жарг.).

Вернуться

27

Клифт – (здесь) пиджак (жарг.).

Вернуться

28

Терпила – (здесь) жертва преступления, потерпевший (жарг.).

Вернуться

29

Эмка – легковой автомобиль «ГАЗ М1» Горьковского автомобильного завода. Производился в период с 1936 по 1942 год.

Вернуться

30

Товар красный – золотые и иные драгоценные вещи (жарг.).

Вернуться