# Любовь во время карантина

Евгения Игоревна Некрасова, Константин Кропоткин, Максим Константинович Сонин, Максим Жук, Алексей Лобачев, София Денисова, Ольга Брейнингер, Микита Франко, Мария Лацинская, Юлия Вереск, Полина Рыжова, Ольга Птицева, Женя Красилова, Алина Дерибас, Лиза Каменская, Арина Бойко, Анна Фёдорова, Маша Гаврилова, Сергей Лебеденко, Игорь Кириенков

«Любовь во время карантина» – сборник добрых, теплых, лиричных и вдохновляющих рассказов современных русскоязычных авторов, в котором слово «карантин» перестает быть синонимом тревоги и беспокойства. Здесь собраны двадцать историй о любви и ее переосмыслении на фоне пандемии: любви к себе и близким, любви романтической и дружеской.

© А. Бойко, О. Брейнингер, Ю. Вереск, М. Гаврилова, С. Денисова, А. Дерибас, М. Жук, Л. Каменская, И. Кириенков, Ж. Красилова, К. Кропоткин, М. Лацинская, С. Лебеденко, А. Лобачев, Е. Некрасова, О. Птицева, П. Рыжова, М. Сонин, А. Федорова, М. Франко, текст, 2020

© Popcorn Books, 2020, издание, оформление

© Soya Sovik, иллюстрация на обложке, 2020

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

* * *

## Предисловие от издательства

«Любовь во время карантина» – это сборник рассказов русскоязычных авторов, который мы задумали вместе с литературным журналом «Незнание» и курсами писательского мастерства «Глагол». Идея издания такой книги появилась у нас порознь, но почти одновременно. Мы все хотели собрать под одной обложкой разных авторов, предложив им написать по рассказу на заданную тему. Тема подобралась сама: последние полгода все мы провели либо на карантине, либо в его ожидании. Пандемия стала временем тревоги и беспокойства, и мы решили, что пора создавать что-то доброе и вдохновляющее, а потому главной темой сборника стал не просто карантин, но любовь на фоне карантина. Любовь не только романтическая, но и дружеская; любовь к себе, к близким, к домашним животным, к городу. Мы надеемся, что этот сборник подарит вам если не спокойствие, то надежду, что все будет хорошо.

> Команда Popcorn Books

## Евгения Некрасова. После маскарада

Ниндзя и Хиха встретились на маскараде. Он проходил в панельной многоэтажке на десятом этаже в комнате, на кухне и чуть-чуть в ванной. Толпа жидкостью заняла всё предоставленное пространство, и под приглушенную, будто из вентиляции, музыку люди в костюмах двигались. Все пили, чтобы не снимать масок, через трубочки. Хиха сразу понравилась Ниндзе, а Ниндзя – Хихе. Они затанцевали вместе и отделились ото всех в полосатый от обоев угол.

Хиха – вся тряпочная, со свисающими разноцветными ситцевыми полосочками, в лицевой хлопковой накладке в цветочек, с вырезанными в накладке и обшитыми дырами для глаз и ноздрей, с врезанными в ботинки металлическими крюками от вешалок – по пять на каждой. Хиху все спрашивали, кто это. Хиха отвечала: это Хиха. А чего не смеешься тогда? – спросил человек в костюме гопника. Единственный без маски. Я же гопник – они, скорее всего, не носят масок, он объяснял. Остальным Хихин наряд нравился, один Мандалориан серьезно говорил с ней про то, что ее костюм является позитивным проявлением консервативного поворота. Ей стало душно, она ушла от него танцевать и увидела Ниндзю в закручивающемся безвесном и неизвестном танце. Вокруг Ниндзя вращался водоворот-невидимка и тянул к себе Хиху. Она в него спокойно зашла и затанцевала свободно, несмотря на крюки-когти, которыми она не задевала Ниндзю, но создавала у той какое-то развлекательное ощущение опасности.

Они протанцевали и проговорили минут двадцать пять и поехали к Хихе домой. Таксист молчал и устало не удивлялся ряженым. Долго крутились по развязкам, мимо панелек, вдалеке резанула Москва-река, потом Ниндзины глаза увидели деревья-деревья-деревья и выползающие из темноты желтые и красные малоэтажные дома. В квартире Хихи было старо, обшарпанно и уютно. Когда они разделись, у Хихи оказались широкие лицо, нос горбиной и мягкое, округлое тело с выпирающими складочками по бокам, а Ниндзя была ожидаемо худой, заточенной по костям, с маленькой головой и огромной цветочной татуировкой на шее. Ночью Хиха лежала головой на скромном Ниндзином животе и слушала, как он скребет португальским вином, которое подавали на маскараде. Наверное, он что-то хочет сказать на португальском, говорила Хиха. Жесткие, чуть подстриженные волосы Ниндзяного лобка шкрябали ей подбородок.


Наутро Ниндзя проснулась в луже света и, проморгавшись, увидела сад или даже лес и огромное окно, пускающее солнце с деревьями в квартиру. Когда глаза смирились с такой яркостью, окно и вовсе оказалось балконом. Кровать от остальной комнаты со столом обороняла книжная полка, две нижних ступени которой служили прикроватной тумбой. В углу стоял старый одежный шкаф. Стены были покрыты обоями с фиолетовыми листьями, они казались продолжением сада из окна. Ниндзя натянула Хихину совершенно белую футболку, трусы, черные свои штаны, обернула вокруг туловища плед, открыла заскрипевшую трухой дверь и вышла на улицу. Ниндзя стояла на балконе с балясинами, как папа римский перед морем прихожан. Вместо людей головами качали деревья и кусты. Октябрь обдувал Ниндзю. Она посмотрела направо и налево, ее балкон был единственный в недлинном, похожем на желтую гусеницу, двухэтажном доме. Ниндзя возвышалась на втором. За зеленью виднелись дома-близнецы. Женщина в темно-синей куртке шла вдалеке по тротуару и руки ей обрывали две авоськи. Ниндзя задрала голову вверх, там по-московски серело небо, ну да ладно. Прямо над ней торчал козырек крыши-скворечника и круглилось окно с лепниной-лучами по краям. Из щелей перекрывающей его вентиляции нитились провода и утягивались далеко за зелень.

Топая по потертому паркету, она отправилась искать Хиху. По пути заглянула в комнату больше спальни, занятую позднесоветской стенкой, двумя вешалками с одеждой, швейной машинкой и коробками. На стенах вились цветы старых обоев. Кое-где в местах обрыва торчали печатные советские буквы. Ниндзя нашла Хиху на кухне. Та готовила яичницу на одной сковороде, на соседней тушила вешенки. Кухонная мебель оказалась сиреневая и оранжевая. Даже подоконник выкрашен в ярко-апельсиновый. Из-за высоких потолков шкафы и серванты тут были необыкновенно высоки и изъеты частыми, как норы, шкафчиками. Хиха, круглая и мягкая, уткнулась Ниндзе в жесткое плечо и поцеловала в цветочную шею. Ниндзя удивилась, потому что так делают через месяца три, может даже год совместной жизни, а не после one night stand. Хиха спросила, как Ниндзя любит глазунью, смотрящую или отвернувшуюся. Ниндзя ответила, что отвернувшуюся, и сама спросила, за городом ли они. Хиха рассказала, что до центра Москвы 25 минут на машине, просто это такой сохранившийся район малоэтажной сталинской архитектуры. Ниндзя удивилась.

Она приехала из моногорода с моностилем – панельными многоэтажками – и очень поэтому ценила исторический центр Москвы, снимала комнату в трешке на Чистых прудах с чистым и аккуратным ремонтом, который называли евро. Думала, что какая-то прежняя историческая малоэтажность только в центре, оказалось, что нет и что она совсем не знает города. Хиха, разливая кофе (она пила со сгущенкой, а Ниндзя просто черный), дорассказала, что здесь рядом огромные ассенизаторские бассейны, от которых ветер приносит запах, но не часто. За закрытыми окнами вообще не слышно. Ниндзя не унюхала ни сейчас, ни когда выходила на балкон. Зато девелоперы и власть не лезут сюда ковшиками и не трогают. И здесь будто не Москва, а иногда даже не Россия, а такое безвременье. Зато Хиха гордилась, ей удалось очень дешево снимать усадьбу-двушку. Кухонные стены и мебель она перекрасила, а обои и лепнина в комнатах были так невероятны, что их оставила как есть. Разноцветную плитку в ванной и туалете она выкладывала сама, первым делом, как въехала. Такие яйца яркости, сказала Хиха. А витражное окно между туалетом и кухней тут с самого строительства дома. Хиха разогрела хлеб в духовке с потертым сыром, нарезала помидор и огурцов. Ниндзя завтракала обычно бананом и йогуртом с гранолой, а столько вот всего она не съедала и на ужин. Но сейчас всё поглощала хорошо и жадно. Они сидели, разговаривали, пили кофе, говорила почти всегда Хиха, Ниндзя слушала ее, и чуть думала про дедлайны, и что надо ехать домой, к работе. Но Хиха затягивала ее вместе со своей усадьбой посреди канализационных вод.

Ниндзя помыла посуду, Хиха вытерла, потом они валялись на солнце в кровати, долго не хотелось вставать. Дальше наконец оделись, сходили выбросили мусор и отправились гулять по району. На главной своей улице – он почти американская субурбия – у двухполосной дороги боками были зеленые газоны с дорожками и с двухэтажными особняками. Хиха ходила смешно, немного пингвиненком, переваливаясь, в огромном, выше ее, ярко-оранжевом пальто. Рассказала, что купила в секонде в Будапеште. Ниндзя была одета как ниндзя. В свой черный костюм и черную куртку. Хиха показала старую почту с сохранившейся надписью, дом культуры с колоннами-готами, Ленина. Ниндзя была равнодушна к советскому, не ощущала его как часть ценной старины, но уже радовалась всему, что не панельки.

Хиха вывела Ниндзю на воду. Солнце катало лучи по мутной поверхности. На водосбросном канале рыбачили люди. Было неправдоподобно красиво и зелено. Ниндзя нервничала, происходила какая-то сказка. Москва-Немосква, Америка-Неамерика, Россия-Нероссия. Погуляли, Ниндзя вспомнила, что надо ехать. Всё у нее с собой, сейчас прямо можно вызвать машину. Ниндзя попыталась вообразить уют экрана своего макбука, свои ладони, удобно расположившиеся на клавиатуре. Но уютность Хихиного тела явно одолевала макбуковую. Хиха сказала, что они прогулялись бы еще больше и дальше, но она уже подустала. Предложила купить продуктов, придумала испечь рулет из индейки. Натянув маски, Ниндзя черную, Хиха оранжево-зеленую, они зашли в «Пятерочку», поселившуюся в одной из старых каменных построек. На потолке там тоже выпирала лепнина и даже краснела роспись с пионерами. Ниндзя никогда не была в таких «Пятерочках».

Она обычно много молчала и говорила тихо, как ниндзя. Сейчас, нарезая овощи, рассказывая Хихе про свое панельное детство, переезд, учебу, работы, учебу за границей, путешествия, новую карьеру, глядя, как Хиха мешает фарш индейки с мукой, яйцом и молоком, раскатывает его на доске, рассказывает про свое пятиэтажное детство, переезд, работы, учебы, путешествия, работу, снова учебу, искусство, снова работу, Ниндзя почуяла, что никуда не поедет сегодня, возможно даже и завтра. А дедлайн не так смертелен, не поспит она пару ночей. Хихе на работу не нужно, ее фирма не пережила еще первую волну, и Хиха перебивалась чем-то временным, чего сейчас не было.

После еды Хиха устала еще больше. Сказала, что у нее как-то разнылось тело и тошнит, хоть еда и не была жирная. Я, что ли, коронована теперь вирусом, спросила Хиха не Ниндзю даже, а окно. Да ладно, ты все время в маске, сказала Ниндзя, хотя знала, что и она, и Хиха – в этом жизнеспасительном маскараде, а вот многие в транспорте – нет, и в магазинах – нет. Ниндзя мысленно предположила, что вряд ли. Ей обычно везло с работой, со съемными квартирами и соседями, со скидками на гаджеты и простую дорогую черную одежду. Не могло быть, что в первый день ее такой серьезной, первой же за много лет влюбленности человек, который сделался ей необходим, вдруг заболел смертельным и глобальным вирусом.

Полуамерика к финалу дня стала похожа на российскую провинцию. Где-то истерили собаки, подвывала электричка. Вечером у Хихи заблестели глаза, тело ее сделалось очень горячим. Померили температуру. Ниндзя снова удивилась – теперь ртутному градуснику, она давно таких не видела, купила себе современный, электронно-безопасный. Тридцать восемь и два. Хиха сказала Ниндзе срочно уезжать, быть может, она еще не успела заразиться или хватанула не так много этой вот короны. Ниндзя задумалась. Можно сесть на электричку, станцию слышно отсюда. Там проехать несколько остановок до Курского и дойти пешком до квартиры на Чистых. Там Ниндзина комната, светлых тонов, без всякого старья, цветастостей, украшений, просто и практично. Соседи: тихая интровертка-дизайнерка, вторая – менеджерка чего-то, вечно командированная, никогда не бывает дома. Тишина и спокойствие. Тонкий и металлический, как лезвие, родной ноутбук и в нем работа с дедлайном от иностранной, очень хорошей компании, находящейся не здесь, а там, куда Ниндзя давно стремилась переехать, и если бы не эти волны, первая-вторая, давно бы жила на берегу океана в городе, где все дома красивые. Но на Чистых не было Хихи, так что нет смысла туда ехать, поняла Ниндзя. Она, быстрая и резкая, незаметная в темноте, как дворовая кошка, сбегала в «Пятерочку» и купила три лимона, стараясь ни к кому не подходить и никого не касаться, хоть в маске и перчатках. Имбиря не продавали. Еще взяла две пачки сигарет. Ниндзя серьезно зожила, даже бегала пару раз в неделю по бульвару, но время от времени курила, когда происходило что-то важное.

Она развела Хихе горячей воды с лимоном и сахаром. Хиха не знала, как вызвать врача, она никогда не ходила в местную поликлинику. Ниндзя спросила, где Хихин полис. Та криво и слабо пожала плечами. Она лежала на кровати с закрытыми глазами и сложно дышала. Ниндзя отправилась искать. На шкафу никаких бумаг не нашлось. На столе среди книг, листочков, тряпочек и старой Тошибы тоже. Ниндзя точно и аккуратно двигалась по соседней заставленной и заваленной комнате. В стенке прятались одежда, ткани и пошивочные принадлежности. Ниндзя покопалась на столике со швейной машинкой среди ниток, выкроек и снова тряпочек. Файлик с полисом, паспортом, трудовой, ИНН, пенсионным и другими бумажками нашелся в одном из нор-шкафчиков на высоком уровне, до которого Ниндзя достала, встав ногами на разделочный стол. Она продиктовала по телефону женщине из регистратуры Хихины официальные данные, отметив про себя, что та на два года ее постарше, и описала симптомы. Доктора обещали завтра в течение дня. Когда Ниндзя вернулась в комнату, Хиха спала, сопя, как крупный зверь. Ниндзя разделась до футболки, выключила торшер с бахромой, залезла под общее с Хихой одеяло и обняла ее.

Врач не пришел на следующий день. На завтрак пили кофе и ели яичницу. Ниндзя подала в постель на огромной, иссеченной деревянной доске. Хиха вытащила два полусопливых желтка, она такие любила. Ниндзя спокойно доела белки, похожие на пустые чайные блюдца. Хиха говорила, что чует кофе, значит, может быть не то. Она возлежала в огромной ночнушке с розами и кашляла. Пижам и ночнушек у нее набралось много. Она сказала, что часть из них досталась от огромной бабушки, которая тут жила. Ее внук так и сдал квартиру с тряпками в шкафах, махал на них рукой, предлагал выкинуть содержимое. Хиха постирала, перешила, какие-то вещи оставила как есть.

Хиха пила и потела, Ниндзя вытирала ее полотенцем, вытаскивала соленую воду из белых боковых складок, целовала их, Хиха слабо хихикала. Ниндзя старалась не целовать Хиху в губы, но понимала, что скорее всего и так заразится, если это настоящий ковид. Она просто не могла не целовать Хиху. После вытирания Ниндзя надевала на Хиху новую футболку или платье для спанья. Намешивала Хихе лимонный напиток или смородиновый. Варенье заканчивалось. Хиха спала. Ниндзя пыталась дозвониться в регистратуру. В перерывах делала заказ продуктов на дом.

В одно из просыпаний Хиха рассказала, что ей приснилось, что на груди у нее сидит Мара, с ушками и хвостиком, щекочет внутри груди и вытягивает силы. Ниндзя помогала Хихе дойти до туалета и поднимала ей рубашку, когда та садилась на унитаз. Дальше они возвращались обратно и Ниндзя укладывала Хиху в постель. Обедали остатками рулета. Ниндзя поставила поликлинику на автодозвон. Загрузила в стиралку пропотанные Хихины пижамы и свою одежду, даже белье. Пока оделась в Хихины спортивки, футболку и рубашку. Все было удобно велико. В регистратуре сказали – ждите, может, завтра, очень много вызовов. Хиха кашляла. Ниндзя читала о симптомах, пыталась понять, нужен ли парацетамол. Накинула куртку, вышла на балкон, закурила. Ветер привычно ей откинул челку с глаз и принес запах канализации. Ниндзя приветственно кивнула. Познакомилась с районом.

Вернулась, легла рядом с Хихой. Та слышно дышала. Ниндзя написала своим работодателям из иностранной компании, что сдаст работу на день позже. Начальник разрешил сместить дедлайн. В дверь позвонили, принесли заказ из аптеки: маски, перчатки, пластыри, еще парацетамол (на всякий случай), минеральная вода, влажные интимные салфетки, витамин Д в янтарных капсулах и С в виде шипучих таблеток. Ниндзя попросила оставить у двери. Разбудила Хиху, потрогала ее на потность, помогла ей сходить в туалет и протереться влажными салфетками, наклеила на грудь перцовый пластырь. Мара, сидящая у Хихи на груди, зазлилась и затопталась, пластырь жег ей лапы, особенно когда она мощно цеплялась когтями. Слезла с Хихи и ушла под кровать, решив переждать.

После девяти вечера пришел усталый человек в светской одежде и покосившейся маске. Хиха натянула на себя свою, сшитую из ткани с папоротниковым рисунком. Ниндзя – свою черную-запасную, просто нинздевскую. Врач послушал Хиху холодной металлической присоской, Хиха подняла королевскую спальную рубаху и показала свой мягкий складчатый живот и белую грудь с овальными розовыми пятнами. Ниндзя увидела покрасневшую докторскую лысину и молча взревновала. Человек нацепил Хихе на палец пластиковую кусачку, она выдала на электронном табло 98 %. Доктор сказал, что скорее всего Хиха действительно коронованная, но пока ничего страшного, назначил мазок, много воды, прописал лекарства и подарил пачку триазавирина. Услышал, как Хиха кашляет, и допрописал антибиотик. На ужин Хиха захотела и съела бутерброд с сыром и сказала, что больше не хочет. Ниндзя скормила той антивирусное, и Хиха заснула. Пластырь остыл, и Мара снова вернулась к ней на грудь. Ниндзя хотела поискать остальные прописанные, но улеглась с телефоном рядом с кашляющей во сне Хихой и заснула.

Утром привезли продукты, оставили у двери. От них у Хихи с Ниндзей поднялось настроение. И Хихина температура Ниндзе больше понравилась – 37,5. Померили сатурацию Ниндзиными беговыми часами, она была 97 %. Но кашель прыгал из Хихиной груди, а главное, та сказала, что кофе со сгущенкой странный. И желток странный. И паштет. Не безвкусные, а бессмысленные. Кофе просто кислый со сладковатостью, паштет просто соленый, а желток… ну какой-то. Мара терпеливо сидела рядом на подушке и ждала, когда Хиха поест. Ниндзя поднесла Хихе к носу шампунь с запахом кокоса. По-Хихиному он пах ничем. Хиха попросила Ниндзю чуть раздеться, понюхала ее подмышки и междуножье. Уткнулась туда носом и весело взвыла от того, что ничем не пахло.

Хиха попросила принести ей папку, которая лежала в соседней комнате на стенке. Ниндзя как паучок взобралась на стенкин первый уровень, ногой встала на следующий, рукой уцепилась еще за другой и сняла нужное. Там лежали разноцветные куски бархатной бумаги. Пока Хиха вырезала себе желтую корону и обклеивала ее прозрачными пластмассовыми хрусталиками, Ниндзя охотилась на антикоронные лекарства. История была нервная. Ниндзя отправилась курить. Сигарета была вкусной. Лекарства в городе превратились в дефицит. Везение, что доктор поделился противовирусным. Дипиридамол и азитромицин находились всего в нескольких аптеках во всей огромной Москве. А дипиридамол еще можно доставить в аптеку у ближайшего, в сорока минутах ходьбы, метро. Но только послезавтра. Ниндзя зажгла третью. А Хихе нужно начинать принимать лекарства сегодня. Но не это было страшно, а то, что и дипиридамол, и азитромицин выдавались, как Ниндзя узнала, по рецепту. Почему человек-врач их не выписал, Ниндзя не знала, подозревала, что забыл от усталости. Услышала, как Хиха кашляет. Вернулась в комнату. Хиха возлежала на нескольких подушках в короне. Ниндзя улеглась рядом и уткнулась ей в плечо. Ей очень хотелось тоже просто лежать рядом и спать. Но нужно было возвращаться к поискам. В дверь позвонили, Ниндзя открыла дверь в маске, пришли две девушки как космические невесты в белых костюмах, позвали Хиху. Она вышла к ним в своей королевской ночнушке с розами и короной на голове. Космические невесты не обратили внимания или не посмотрели. Пока одна брала из Хихиных носа и рта мазки, у второй, которая сверяла списки пациентов, телефон зазвонил «Играми престолов».

Ниндзе надоело все делать с телефона, она еще утром потерзала Хихин стародавний ноут и оставила его в покое. Теперь она лежала рядом с Хихой и сжимала смартфон, пытаясь выдавить из него онлайн-аптеку, где можно было купить лекарства без рецептов. Она устроила в твиттере опрос. Накидали штук десять названий. Фармосайты, где удавалось покупать безрецептурно, оказались заблокированы. В аптеках по рецептам, окейных для Роспотребнадзора, нужное и их аналоги закончились. Хиха в полудреме кашляла рядом, Мара сидела у нее на груди. Ниндзя затосковала. Хиха как почувствовала и проснулась, спросила, отчего Ниндзя такая грустная. Ниндзя рассказала про онлайн-аптеки, дипиридамол, азитромицин и рецепты. Хиха сказала Ниндзе не печалиться, она ведь художник. И попросила принести ей файлик с документами из норы. Ниндзе далеко лезть не пришлось, еще раньше она сложила его на три норы ниже, на досягаемой полке. Хиха покопалась в бумажках и нашла антидепрессантовый рецепт, годный еще четыре дня. Они с Ниндзей поискали в интернете, как пишутся действующие вещества этих лекарств на латыни.

Пока Хиха рисовала на рецепте, Ниндзя на кухне обзванивала офлайновые аптеки, где, согласно интернет-каталогу, можно было купить дипиридамол и азитромицин одновременно. В реальности такого не существовало. Точнее, эти медицинские препараты существовали когда-то давно, как драконы или кентавры. Память провизоров о них была жива, но превратилась уже в миф, в сказку. Ниндзя набирала четыреста-девяносто-пять-или-девять номер один за другим. Разобрали, закончилось. Разобрали, закончилось. Наконец в одной аптеке на юго-западе ответили, что еще есть азитромицин, но он очень популярный и забронировать его нельзя. В другой, что дипиридамол есть, но уже забронирован. Ниндзя злилась, писала в твиттер, что не понимает, что происходит. Ей тут же объяснили, что это из-за новой маркировки: препараты есть, но они не могут ее преодолеть и пылятся на складе. Ниндзя разозлилась еще больше и отправилась курить.

Хиха закончила уже свое рисование и спала, тяжело дыша, в покосившейся набок короне. Ниндзя сняла ее, положила рядом на полку. Поправила одеяло Хихи почти до подбородка, тем самым согнав Мару с груди. Куря на балконе, Ниндзя снова принялась обзванивать аптеки. План – найти лекарства пусть и в разных местах, но примерно в одном районе, забронировать, попросить кого-то забрать на такси, но сначала подобрать у Ниндзи рецепт.

Солнце отсутствовало. Небо висело обычно-московское. В аптеке на девятьсот-пятого-года нашелся антибиотик. Девушка-провизор согласилась подержать его два часа. Курантил, как обещал сайт, ждал Ниндзю на Полежаевской, не так далеко, и это было отлично, но тамошний провизор сказала, что они не откладывают, а покупатели приходят и часто берут. Ниндзя злилась и не любила ни эту двушку-усадьбу, ни этот балкон с балясинами, ни эти санаторские деревья с кустами, любила только Хиху. Написал босс, спросил, как у Ниндзи с проектом. Она как машина, нажимающая на кнопки, позвонила в аптеку на Смоленке, где был, согласно сайту, антикоагулянт. Для аптек в центре чаще всего фарм-каталог устаревал особенно часто, поэтому Ниндзя пропускала ЦАО. Но курантил нашелся там. Обещали отложить на два с половиной часа. Ниндзя звонила друзьям. Некоторые работали до вечера, некоторые были за городом, некоторые болели сами. Никто не мог. Советовали курьеров. Ниндзя написала в популярное приложение. Курьера за рецептом обещали прислать через полтора часа. Выхода не оставалось.

Ниндзя оделась в свой маскарадно-обычный костюм, намешала Хихе две чашки горячего питья с малиновым и со смородиновым вареньем. Наделала ей бутербродов с сыром. Разложила витаминки, антивирусный шарик и стакан с водой. Все это уместила на деревянной доске. Убрала книги, взгромоздила ее рядом с короной. Написала записку, где просила пить напитки, хоть и остыли, поесть бутерброды, выпить таблетки. Ниндзя надела куртку, три подряд медицинские маски, перчатки, взяла четыре маски с собой. Обмоталась вязаным Хихиным шарфом. Надела шапку. Сложила рецепт в рюкзак.

Водитель, когда еще Ниндзя села в машину, держал маску на подбородке, она попросила надеть нормально. Он послушался. И спросил, правда ли этот район – вонючка? Ниндзя ответила, что едет подруге за лекарствами, у той ковид, у самой Ниндзя скорее всего тоже и он может ее высадить, если хочет. Водитель поправил маску, чтобы она сидела ровно, но ничего не ответил. Сначала ехали бойко, полуамерика, полупровинция быстро закончилась, будто Ниндзя то ли эмигрировала обратно в Россию, то ли просто ехала из прошлого в настоящее, малоэтажки превратились в хрущевки, а потом в многоэтажные панельки, зелень поредела, а когда начались развязки и заводы, деревья исчезли вовсе. На подъезде к Третьему транспортному встали в тягучую, упрямую пробку. Хиха написала, что проснулась, и благодарила за бутерброды. Отчиталась, что все съела и выпила. И снова надела корону и лежит в ней. Интересовалась, как Ниндзя едет. Та призналась, что пока не едет вовсе. Хиха кашляла. Ниндзя закрыла глаза и четко увидела, как Хиха лежит в короне и ночнушке с розами, а на груди у Хихи сидит Мара, с хвостом и ушами. Они простояли еще полчаса. Водитель поинтересовался, что нельзя, что ли, по интернету, она ответила, что нет.

В Хорошевский проезд Ниндзя попала через 10 минут после дедлайна. Она ворвалась в аптеку и, вся в черном, напугала трех женщин и двух мужчин, образующих очередь. Они сжались друг другу и к кассе, забыв про санитарную норму. Ниндзя встала за последней покупательницей на расстоянии полтора метра. Постепенно к Ниндзе привыкли, очередь расслабилась, расползлась. Ниндзя нервно мяла телефон, ревниво прислушивалась, боялась, что кто-то сейчас произнесет «дипиридамол». Но брали всё другое, какие-то незнакомые Ниндзе лекарства. Женщины набирали по многу всего, в комплексе, для всей семьи. Одна выбирала ко всему плюсом спрей для носа пять минут. Ниндзя засекала. С мужчинами было проще. Один взял один препарат. Ниндзя видела, что через 20 минут истечет ее дедлайн по курантилу на Смоленке. Другой мужчина купил презервативы. Когда пришла ее очередь, Ниндзя очень громко произнесла Хихину фамилию и показала рецепт в файлике. Девушка-провизор посмотрела на него, взяла в руку, поглядела. На ней не было перчаток, и Ниндзю это удивило. Провизор кивнула, залезла на табуретку, достала из верхнего шкафчика две коробки.

Москва стояла, а Ниндзя бежала по Пресне, оставив один слой маски. Старалась огибать людей и не дышать на них. От слишком скорого темпа она запыхалась. На уровне «Биллы» затормозила. Ей казалось, что легкие сейчас выкрутятся в трубочки и вылезут через рот – и все это то ли от курения, то ли от возможной короны. Ниндзя попыталась успокоиться. Надела наушники, включила плеер. Представила, как она бежит утром по бульвару и вгоняет в те же легкие обычный загазованный воздух. Ниндзя двинулась. Получалось не супер быстро, но зато постоянно. На Новинском стало бежать легче, тело привыкло.

Москва вокруг происходила как кино – машины и автобусы чуть ехали, дома стояли, плитка лежала, люди шли, огни мазались. Новинский кончился, начался Смоленский. Ниндзя бежала по нужной стороне, справа остался бар, в котором она часто раньше пила пиво с друзьями. Надо будет туда сводить Хиху. Ниндзя свернула во двор сталинки, к которой, как она помнила, даже прилагался подземный гараж, выстроенный еще в пятидесятых. Аптека засела в подвальном торце дома внутри квартала. Ниндзя сняла перчатки, сняла маску, порвала ее, порвала две другие, изношенные, выкинула в урну. Натянула три новые и снова перчатки. Время проверять не стала. Шагом спустилась по лестнице и спокойно вошла в зал. Кроме фармацевтки, здесь была только одна покупательница, она внимательно изучала стенд с шампунями.

Ниндзя тихо назвала курантил, еще какие-то более распространенные, но нужные лекарства и Хихину фамилию. Фармацевтка ушла в подсобку и вернулась тоже с двумя коробками, потянула их к кассовому сканеру, но попросила рецепт. Ниндзя показала его. Женщина, очевидно, выбрала шампунь и встала за Ниндзей, слишком близко к ней. Фармацевтка остановилась и посмотрела глазами над маской в Ниндзины глаза над тремя масками. И Ниндзя поняла, что та знает. И фармацевтка поняла, что та поняла. Ниндзя расширила глаза, словно ими можно было дышать, и осознала, что сейчас она точно задохнется. Вдруг фармацевтка отсканировала препараты и назвала сумму.

Когда Ниндзя вернулась в двушку-усадьбу, Хиха уже сварила пельмени. Ниндзя позвонила ей еще из такси и предупредила, что скоро будет. Хиха съела пять, Ниндзя двенадцать. После ужина Хиха выпила таблетки. Завалились на кровать. Померили Хихе температуру, сатурацию. Уже засыпая, Ниндзя написала боссу в заграничную фирму, что ее девушка заболела короной, и Ниндзя ухаживает за ней, и поэтому не сможет доделать проект в ближайшее время, но поймет, если они захотят расторгнуть контракт. И заснула раньше Хихи. Мара унюхала сочетание таблеток, попыталась усесться Хихе на грудь, но запах лекарств мешал ей, а особенно мешала Ниндзя. Мара пощекотала в ее ноздрях хвостиком.

Проснувшись, Ниндзя прочла ответ от босса. Он пожелал Ниндзиной девушке скорейшего выздоровления, не заболеть самой и сказал, что, конечно, они готовы подождать, сколько нужно. Проект все равно замедлился – корона, это теперь для всех. Когда Ниндзя готовила кофе, она не нашла его запаха. Уже все понимая, понюхала кокосовый шампунь. Тоже ничего. Потом, уже принеся в постель завтрак, ткнулась Хихе в вульву носом. Хиха захихикала.

Дни листались в сказочном и сладком забытьи. Хихин тест пришел положительный. Кроме потери запаха и усталости, вирус ничего не смог добиться от Ниндзи. Она пила витамины. Сигареты просто резали горло, были невкусные. Хиха и Ниндзя много спали, обнимались, разговаривали, ели. Заказывали готовую еду до двери квартиры или готовили, когда находились силы. Ниндзя купила онлайн робот-пылесос. Он одиноко ездил по истертому паркету.

В начале ноября обычная серая московскость вдруг сменилась солнцем. Ниндзя и Хиха, словно королевская пара, вышли на балкон поприветствовать лучи. Подул ветер. Хиха задвигала носом и вдруг прокричала, что чует-чует запах канализации. Ниндзя принюхалась и, обрадовавшись, сказала, что она тоже. Через полтора месяца они переехали в меленькую однушку в Сокольниках.


Прим. авторки: описанное в рассказе лечение коронавирусной инфекции не является рекомендацией, в каждом конкретном случае заболевания лечение должен назначать профессиональный врач.

## Алексей Лобачев. 40 Дней

Мы очень быстро договариваемся о встрече. Мне льстит его бурная симпатия. И, кажется, это взаимно.

Мне нравится твоя борода. И то, что ты немного старше. Ведь ты немного старше? Мне 36. А мне 31. Мне так это нравится.

Конец марта редко можно обозначить как «приятное время». Да – несомненно весна. Но весна совершенно не реализованная. Идея весны. Набросок завалявшимся огрызком карандаша на грязном холсте. И только гормоны не врут.

За день до встречи мы много общаемся в мессенджере, обсуждаем пандемию и обоюдное ощущение конца света. Нам весело от этой мысли. Мир ждет новое приключение.

Я делюсь советом моего «лечащего ветеринара». Пей, мой дорогой, пей! Этот вирус не знает ни водки, ни джина! Он не верит, что ветеринар может лечить людей. Ветеринар, если подумать, лучше любого человеческого врача! Она лечит существ, не умеющих разговаривать!

Мы переходим от текстовых сообщений к голосовым. От голосовых – к настоящему разговору перед сном длиной в пятьдесят три минуты.

С первых секунд я влюблен в его голос. Ритм, темп, тембр, контроль над инструментом. Пройдет много месяцев, я обнаглею и попрошу его читать мне на ночь. Любимые книги заговорят его голосом, а я вернусь в детство.

Но это будет потом. Сейчас он – голос и несколько селфи у окна. Острые скулы, красивые волосы, придурковатая улыбка. Все как я люблю. Мы говорим о музыке: моя любовь к Вагнеру, техно, Шаде, и к группе разношерстных музыкальных артистов, собранных мной в «квир-батальон». Это мои люди!

Ему есть что ответить. Глубокие знания музыковеда, помноженные на чуткое ухо. Он говорит долго, красиво, вдохновенно и занудно. Он гордый зануда, и это то, что надо. При встрече со мной он будет часто переходить в режим, который я окрещу «Вечернее Радио». Озвучивая все свои мысли и наблюдения, он вызывает во мне то раздражение, то радость от возможности расслабиться и слушать, изредка поддакивая. Просто я всю неделю не видел тебя и мне так хочется всем-всем с тобой поделиться. Он всегда говорит это с подростковой интонацией и обезоруживает меня наповал.

Мы встретимся первый раз вечером в последнюю пятницу марта. Я выйду из дома в 20:20. На карте видно, как два кружочка-аватара, ведомые данными геолокации, уверенно приближаются друг к другу. Я выпил для храбрости. В ушах что-то веселое.

Рост, осанка, взгляд, широкие плечи и уверенная улыбка. Все это вдобавок к уже знакомому голосу. Чутье подсказывает: мы будем чертовски хорошо смотреться вместе. А давай купим бутылку вина и пойдем в парк сидеть на скамейке и общаться? Он радостно соглашается.

В парке людно для девяти вечера. Мимо нашей скамейки проходят разнополые парочки разных возрастов и взглядов на жизнь. Интересно, мы сильно выбиваемся на фоне этого парада разнополой любви, думаю я, а он вдруг выпаливает: У меня жена и сын, я четыре года назад ушел из семьи, но мы так и не развелись, она не знает, я боролся с собой до последнего, я думал что брак поможет мне, но вместо этого я начал умирать, нельзя не быть собой, организм сдается, мне пришлось сбежать, понимаешь, я очень люблю сына, я…

Ритм, темп, тембр, контроль над инструментом.

Моя любимая шутка первые несколько месяцев будет о его гетеронормативности во взглядах и суждениях, местами похожих на внутреннюю гомофобию. Мой лучший друг скажет, что в этот раз я превзошел сам себя, охомутав натурала. Однажды эта гетеронормативность послужит поводом для конфликта ценностей и столкнется с моей воинственной квир-гордостью. Пойми, я гей всего лишь 4 года. Все остальное время я забивал в себе все это. Многое для меня непонятно. Я учусь. Прости.

Я должен отдать ему должное – он быстро учится. Мои лекции о квир-теории (Наш гендер и ориентация предопределяются не только нашей биологией, но и окружением, и личным воспитанием), реклейминге слова «пидор» (Я пидор твоей мечты!), истории и культуре нашего квир-племени – имеют положительный эффект.

Нам не нужно подстраиваться под общие правила, понимаешь? Мы два мужика и должны строить отношения с этим знанием в голове.

Жена и сын. Видимо, так надо. Мы все так же сидим на скамейке. Мне все так же хорошо рядом с ним. Я аккуратно и вдумчиво размышляю вслух о его опыте. Мне сложно представить, через что ты прошел, но я рад, что ты справился. Ты очень сильный и смелый парень!

В полночь закроются на карантин все бары и рестораны. И мне очень хочется успеть в любимое место. Всего двадцать квадратных метров, стены, потолки и пол покрашены в черный, место, излюбленное готами, байкерами и поклонницами берлинского техно. Здесь маленький Берлин для своих, дыра в стене, где можно все. Оно не переживет карантин и закроется навсегда в начале лета.

В черном-черном баре черная-черная музыка и все люди в черном. Все, кроме нас. Его ярко-красный свитер бросает вызов моему ядовито-зеленому худи. Вы похожи на рекламу United Colors of Benetton, отмечает бармен. Мы смеемся вместе с ним. Я весь вечер держу его за руку, а после третьего коктейля нагло целую на глазах у готов и техно-кобр. Когда он отлучится в уборную, одна из них, проходя мимо, подмигнет и спросит, не ошиблись ли мы баром.

Держать его за руку, ощущать сильные, теплые пальцы этого взрослого, доброго, красивого мужчины – невероятное удовольствием для меня и по сей день. Пытаясь объяснить самому себе, что я чувствую в этот момент, перебирая в голове все известные мне сочетания телесных и эмоциональных ощущений, я останавливаюсь на стабильности, заземленности и доверии. Когда я держу его за руку, во мне отключается бдительность, ожидание худшего. Я вековой дуб. Я гора. Никто и ничто не представляет для меня опасности.

Домой мы попадем в четыре часа утра. Я включу дисколампочки, поставлю пластинку, мы будем танцевать и целоваться, а оказавшись в кровати, решим никуда не торопиться и заснем, обнимая друг друга.

Слово «карантин» произошло из итальянского quaranta giorni – «сорок дней». Так в Венеции называлась отсрочка входа в порт кораблей, прибывающих из других стран. Волшебный город, настоящее чудо света, он не торопился пускать в себя чужаков. Все хорошее требует времени.

Нашу «отсрочку» мы проведем вместе. Он единственный человек, с которым я буду видеться вживую. Все остальные люди из моей жизни будут жить в коробочках бесконечных видеоконференций и звонков.

Он очень быстро откроется мне во многих аспектах. Как расточительный на ласки и энергию любовник, как бережный и участливый слушатель и как возлюбленный ревнитель. Его тело, запахи, прикосновения и само присутствие очень быстро станут родными. Он не первый мужчина в моей жизни, но совершенно выбивается из их списка по всем параметрам и характеристикам, кроме одной константы. Я всегда любил красивых мужчин.

Карантин оказывается полезным для наших отношений. Все замедлилось. Никуда не надо идти. Незачем торопиться. И мы не торопимся, поддерживаем удобный для обоих баланс, уделяем друг другу достаточно времени, энергии и пространства для самовыражения. Мы договариваемся быть честными друг с другом, не прятать свои червоточины, искать точки соприкосновения и принимать различия во взглядах и мнениях. Нет, это не детская влюбленность двух тинейджеров, но это не значит, что в ней меньше нежности или привязанности.

Пройдет семь месяцев, и я, размышляя о карантине, отмотаю ленту мессенджера, перечитывая сообщения, которыми мы обменялись через сорок дней после знакомства.

Знаешь… Ты мужчина моей мечты.

## Сергей Лебеденко. Десять проверенных способов поймать рыбу в мутной воде

– Вы одна будете?

– Нет, спасибо. Меня… э-э-э… Меня ждут…

– Подождите.

– Что-то не так?

– Ну… – Девушка в синей маске делает вид, будто снимает ее. Уголки губ приподняты – улыбается, сегодня приходится напоминать не в первый раз.

Ксюша смущенно ойкает, хрустит полиэтиленовым пакетиком со стойки, надевает маску (белой стороной внутрь, иначе не работает), потом капает санитайзером на ладонь – безумное действие, если подумать, ты же после этого все равно будешь касаться столов, приборов, чужих плеч, родных плеч, не только плеч, может быть, ну и так далее, – и заходит в бар. Зачекинилась? Зачекинилась. Куар-код сосканировала, и теперь айтишник где-то в глубине здания московской мэрии, там, откуда не выносят диваны с депутатами на улицу, будет знать, что она делала в пятницу вечером. Пусть его зовут Оруэлл. Привет, Оруэлл, давай запишем тик-ток.

Из динамиков играет бэнгер. Девушка в свитшоте с собачкой и темных очках не по размеру уделывает коктейль и объясняет подруге, почему Фуко был прав, а Байден – говно. Парень с тоннелями в ушах втирает нескольким знакомым о том, как он поднял бабла на инстаграме. Редактор одного известного медиа с желтыми волосами громко ругается на музыканта, от интервью с которым у него сгорела жопа.

Почти все без масок. По абрикосовому дыму рыщут щупальца неона. Ксюша скользит взглядом по бару и ищет ее. Ищет и не находит. Не предупредила и не пришла? Или испугалась?

Ксюша подумала, что тоже испугалась бы, но она же тут, в конце концов. Больше не нужно выкраивать себе время на ночной зум, и придвигать к себе вебку поближе, чтобы тебя было лучше видно, и выгонять кота, чтобы перед ноутом не вертелся. Можно прийти, сесть лицом к лицу и…

– Девушка, а давайте снимем маски?

– Зачем?

– Так познакомиться с вами хочу.

– А я с вами – нет.

– Это потому что вы меня без маски еще не видели! А вот я сниму и…

– Нет, спасибо. Боюсь заразиться.

– Что, ковидом?

– Нет, тупыми подкатами.

Вместо контактов обменялись факами.

Не смогла найти ее, пришлось занять столик у окна. Как в тупом ромкоме или романе Ремарка. Столик, кстати, последний – и почему вдруг никто не занял его раньше? Хотя нет, вот же – увидела на стуле напротив черную сумочку, потом молча кивнула сама себе, встала и решила постоять снаружи бара (холодно, но свежо) – как вдруг ей кладут ладонь на плечо.

– Парень, я же сказала, – огрызается было Ксюша и хочет уже сбросить непрошеную руку, но замечает кольцо с тремя зелеными камушками на среднем пальце, и смуглую кожу рук, и белый пушок на тыльной стороне ладони.

– Я сначала не узнала тебя без маски.

– А я тебя вообще не увидела, – удивляется Ксюша. – Где ты была?

На ней светло-коричневый тренч и черная водолазка. Волосы забраны в конский хвост. Ничуть не изменилась с тех пор, как – да, с последнего зума, конечно, с чего бы ей меняться? А духи? Духи те же, что и до ковида – «деметровое» яблоко и снег, свежо и чуть кисло, но почему-то притягательно кисло. Как в капкане: ты знаешь, что туда заходить не надо, но все равно идешь, потому что не можешь. Как там этот аромат назывался, «Каренина»?

– Ну рассказывай. – Улыбается и кладет ладонь на Ксюшины пальцы. Ксюша отдергивает: скорее рефлекторно, чем сознательно, и сначала чувствует вину, но потом думает, что сделала правильно, – у них всегда была проблема с границами, и лучше Рубикон обозначить сразу.

Их танец обмена репликами, словно в пьесе спившегося современного драматурга, репликами, которые всегда неизменно скрывали что-то такое важное, что теребить как раз из-за его важности не хотелось, но это как с подарками на Новый год: тебе запрещают трогать завернутый в муар подарок, но он слишком приятный на ощупь, чтобы не потереть пару раз и не проделать трещинку, которая потом ширится и ширится, и вот ты уже не понимаешь, почему бы тебе подарок вовсе и не развернуть и не посмотреть, что там.

Но они пока выходят из комнаты с подарками и выключают свет. Все как обычно каждый месяц: она жалуется на персонал, менеджмент которым затормозил на карантине, а Ксюша рассказывает о редакционных проблемах и болезни N. Их роли расписаны, как в ситкоме, и иногда Ксюше кажется, что ее прикрепили к полу невидимой пружинкой или шарниром и она только и повторяет, повторяет, повторяет все то, что записано на маленькой машинке в ее голове. Все для того, чтобы другая машинка, в глубине ее живота, не проснулась.

– А что с N.?

– А что с ним? Карантин.

– О.

И Ксюша рассказывает о том, как приходится дважды перемывать посуду или договариваться о раздельном завтраке, обеде, ужине; и как она боится прикоснуться к нему ночью, хотя прекрасно понимает, что, если бы могла заразиться, – уже заразилась бы. О маме, которой возит лекарства в Подмосковье, как возила и во время всеобщего локдауна, когда всем было наплевать на пропуска.

Час за часом. Пьют, говорят. Ксюша развертывает контурную карту жизни, чтобы она могла достать фломастеры и покрасить то, что покажется ей наиболее интересным.

– Как можно брать интервью у наркоманов?

– Да представь себе, можно. Обычные люди.

– А если он соврет чего-нибудь?

– Это тебе обычно врут на интервью, у меня работа другая.

У нее красные, чуть влажные губы. Но это не от помады, всегда были такие. Красные и влажные. Настает ее очередь говорить, и она делает это так, как не умеет больше никто: словно ведет подкаст об успешной жизни. Не страшно брать интервью у наркоманов, страшно брать интервью у бывших, когда ты не знаешь, что договаривалась об интервью с ними. Она перечисляет список своих достижений по работе, цены на мандарины и айву в Абхазии, прогулки с «миленьким» хозяином студии на «эйрбиэнби», целый ряд тиндер-дейтов, большая часть которых оканчивалась недопитым просекко, и все это самодовольное, даже чуть высокомерное бахвальство слетает с ее красных губ, и у Ксюши рождается нехорошее чувство внизу живота, чувство, которое следовало бы давно оставить в покое, но она не может и знает, что не может. И Ксюша будет приходить снова и снова в этот бар, чтобы увидеть, как источают эгоизм эти красные губы, и она тоже знает то, что знает Ксюша. И точно так же обе знают, что часа через четыре загорится красный свет, и они обе уйдут, не перейдя ту черту, за которой лежат разбитая в осколки посуда, разорванные открытки и стертые из истории переписки.

Теперь – ритуал, просто ритуал. И как любой ритуал – не потому что нужен, а просто ради самого ритуала.

Расходятся, как всегда, под утро, когда меньше всего штрафуют за отсутствие маски на лице и можно вздохнуть спокойно. Воздух свежий и чуть морозный, как духи «Анна Каренина». По дороге домой на «убере» Ксюша вспоминает, что забыла купить кошке ошейник, и открывает страницу онлайн-заказа. Но потом передумывает.

Дома все тихо. На столе недопитый ковидный чай с этикеткой от пакетика на коричневой ниточке. С лампы свисает улыбающаяся тыква. Ксюша хочет улыбнуться ей в ответ, но не находит в себе сил. Не находит сил даже убрать полуботинки в шкафчик для обуви. Просто отшвыривает в сторону. Потом стоит на кухне и, качаясь на одной ноге, пьет соевое молоко прямо из бутылки. Кошка нарезает круги вокруг ее лодыжки, словно пытаясь понять, куда делась вторая нога. А вот она, лови, только не порви колготки, как в прошлый раз.

N. лежит на своей стороне разложенного дивана. Худой, похудел еще больше. Лопатки словно две змеи. Проводишь вдоль позвоночника пальцем и боишься, как бы не пошевелились. Но тепло глубокого сна гораздо приятнее, чем ее холодные с улицы пальцы.

Ксюша накрывает его одеялом и ложится рядом. Прямо так, в одежде. Она переоденется в пижаму, но пять минут можно и полежать. За это пока не сажают.

Достает телефон и смотрит открытые вкладки браузера. Закрывает почти все. Открывает последнюю.

«Полиаморна ли ты? Пройди этот тест и узнай насколько…» Десять вопросов.

Ксюша лежит одна в темной, теплой комнате, рядом с N., который смешно сопит. Из кухни, где открыто окно на форточку, сочится каренинский холод.

Ксюша вздыхает, закрывает вкладку и остается в темноте одна. Где-то падает снег.

## Мария Лацинская. Кукушка

Взгляд зацепился за бледно-рыжее пятно на старых замызганных обоях, которые давно нужно было бы содрать. След формой напоминал череп, застывший в мерзкой ухмылке. Вероятно, кто-то переусердствовал, открывая бутылку в лучшем случае «Киндзмараули». Судя по блеклости красок, веселье с грузинскими винами случилось в девяностых, а то и восьмидесятых годах.

На это пятно с приветом из прошлой эпохи я смотрю уже три недели. Или даже четыре. С начала локдауна и моего внезапного возвращения в Москву все дни смешались в один серый ком. Я практически не встаю с кровати, иногда прерываясь на работу. Ее стало немного – медиа сокращают бюджеты и редко заказывают тексты внештатным авторам. Я закрыла глаза и снова провалилась в сон, состоящий из обрывочных воспоминаний.

Мне снится Венеция. Я иду по пустынным узким улицами города в поисках работающего кафе. Среди каменных стен мало людей, но те, которые есть, расслаблены. Они громко смеются с друзьями, пьют апероль шприц, горящий под солнцем ярким огнем, и закусывают чикетти. Я слышу звон бокалов и вздрагиваю, просыпаясь.

Стемнело, а на потолке и стенах появились синие всполохи. Комната загорается ими каждую секунду – это «скорые» выстроились в очередь на въезд в ближайшую больницу. Огни ковидной дискотеки заметны каждую ночь. Я медленно встаю с кровати и стряхиваю тяжесть дремоты, разминая шею, спину, руки. Натягиваю джинсы и осторожно прокрадываюсь сначала в ванную, а потом на кухню. Вся квартира опустилась в тишину, которую нарушал только трещащий на кухне холодильник. Я иду тихо и осторожно, чтобы не разбудить других обитателей квартиры – хозяйку жилья Катю и ее непутевого друга Пашу. Как и я, он свалился на Катю внезапно в начале локдауна: Паша потерял работу и вместе с тем возможность оплачивать съемное жилье. Я же буквально оказалась не в том месте и не в то время. Кате пришлось выручать друзей.

Кухня стала любимым местом в квартире, когда все спят или уходят в магазин – единственный легальный повод для удаленщиков покинуть дом, раз нет животных. У нас их не было, если не считать пьяного Пашу. Он не был опасен, но после его одиноких попоек кухня превращалась в прокуренный цех для сортировки мусора – батареи стекла или пластика занимали все пространство возле плиты и раковины. Катю это бесило.

Я налила воду из фильтра в стакан в надежде смыть сухость во рту. Заодно достала телефон в не меньшей надежде увидеть сообщения от живых людей. Увы, вместо них – очередные сводки коронавирусной статистики. Речь о заболевших и умерших, но эти нули, единицы, сотни и тысячи фрустрируют. Когда медиа атакуют стремительно растущими числами, уже не остается возможностей для эмпатии и сочувствия.

Заболел живот. Не помню, когда последний раз ела, поэтому, чтобы спастись от шебуршащегося внутри ежа, заглянула в холодильник. На моей полке увядший шпинат, рис, которому несколько дней, и открытая банка оливок – не ужин в Венеции, но сгодится. Надо бы, правда, днем заказать доставку или сходить в магазин. Хотя последняя опция кажется маловероятной – с того момента, как я поселилась в этой квартире, на улице я побывала три или четыре раза. Я не выходила из дома не из-за страха перед вирусом или лени. Мне просто не хотелось сталкиваться с мокрым снегом и лысыми деревьями посреди весны.

Я загрузила тарелки и контейнер от риса в посудомоечную машину, налила еще воды и отправилась обратно в комнату. Синие всполохи по-прежнему на стене. Я легла в кровать и хотела уже уснуть, но телефон завибрировал – пришло сообщение в телеграм. Это от Оли. Последний раз мы общались, кажется, еще до поездки в Венецию. При этом раньше переписывались каждый день. Даже когда я переехала в Грузию и стала встречаться с Софико, мы с Олей обменивались песнями, фотографиями, впечатлениями и мемами. Но с каждым месяцем общение становилось редким, а затем и вовсе свелось к лаконичным комментариям в соцсетях. На радость Софико.

«Привет. Давно не видела от тебя сториз и постов. Все хорошо?»

Не знаю, что меня удивило больше – внимание к моей активности в инстаграме или что кому-то пришло в голову спрашивать, все ли хорошо. Конечно, нехорошо. Я же застряла в чужой квартире почти без вещей, попрощалась с привычной жизнью из-за закрытых границ. И раз Оля была подписана на меня, то знала об этом. Я писала о несправедливой ситуации не один раз, пока на это были силы. А потом злость сменилась апатией, угасла за тягучим безвременьем и однообразием дней. Больше постов не стало. Никаких.

Сообщение Оли, с одной стороны, расстроило, а с другой, все-таки обрадовало. Я же ждала за потоком новостей весточки от знакомых. Нужно было что-то ответить.

«Жива вроде».

«Содержательно! Я тоже жива. Сижу у родителей. Здесь невероятно скучно, но им нужна помощь».

«Ты так говоришь, будто есть места, где сейчас весело».

«По крайней мере, есть места, где тебя не заставляют убирать за котом и поливать кучу растений. У них же тут какой-то огород, блин. Сейчас покажу».

Оля прислала фото с растениями, которые заполонили крошечную кухню. Зелени на снимке было так много, что мебель казалась тут лишней, словно ее прифотошопили. Оранжерея, а никакая не кухня. На следующем кадре был такой же утопающий в растениях и цветах балкон.

«Класс, джунгли».

«Вот-вот. Я же говорила, что у меня абсолютно отбитые родственники. Впрочем, наверное, я в них».

«Это точно».

В ответ Оля отправила стикер с котом, который показывает средний палец. Я улыбнулась и задумалась, можно ли все-таки назвать ее «отбитой». Она непростая, немного потерянная, не знает, чего хочет. У нее есть страхи и опасения, на основе которых она принимает решения. В том числе о побеге. А кто так не делает? Обычное поведение. Но Оле почему-то нравится говорить, что она «ку-ку». Мне же всегда нравилось ей в этом подыгрывать, добавляя, что я тоже «ку-ку». Оля с этим соглашалась, а я даже не спрашивала почему.

За моими размышлениями наш короткий разговор, кажется, иссяк. Я подождала еще пару минут, вдруг Оля что-то добавит к дерзкому коту, а потом отложила телефон и провалилась в сон.

Следующий день не задался. Паша опять завалил кухню бычками, стеклом и пластиком, чем вызвал гнев Кати. Обычно она не ругалась и не повышала голоса, но в этот раз Паша, кажется, сжег ее джезву из Стамбула и не извинился. В их перепалках я старалась не отсвечивать, но в этот раз зацепило и меня. Бытовой конфликт перерос в военные действия по всем фронтам – Паша ушел в магазин, хлопнув дверью, я же, закатив глаза на упреки Кати о моей бездеятельности, спряталась в комнату. Наверное, она была права, но копаться в этом мне не хотелось.

Я думала, что делать дальше, как пришло сообщение от Оли. Она скинула ссылку на онлайн-концерт группы, которую мы обе любили. Мы немного поговорили о делах, и я рассказала ей о конфликте с соседями по квартире.

«Если что, можешь пожить у меня какое-то время. Я все равно у родителей, но комнату оплатила».

«Ну да, давай твоих соседей еще допеку!»

«Знаешь, я не уверена, что мои соседи вообще существуют. Я их почти никогда не встречаю. Так что никаких проблем. Если надумаешь, приезжай».

Мне казалось, это глупая идея, но, услышав из коридора очередные крики Паши и Кати, я поменяла мнение. Может, не так уж и плохо поехать к девушке, которая когда-то мне нравилась. Это же в прошлом.

«Твое предложение в силе? Я бы заказала на завтра пропуск».

«Да, конечно. Я тоже приеду, чтобы устроить экскурсию и отдать ключи. И проверить, живы ли соседи!»

Мы договорились, что я приеду ближе к вечеру. Я заранее заказала пропуск и собрала немногочисленные вещи в рюкзак. Странно, когда вся жизнь помещается в одну сумку: ноутбук, провода, немного одежды, книга и всякие гигиенические принадлежности в маленьких туристических баночках и тюбиках. Собиралась отдохнуть неделю в Италии, а застряла в Москве на неопределенный срок. Вот оно, умение планировать.

До Оли я доехала на такси без каких-либо проверок по дороге. Весь путь от окраины к центру я смотрела на вымершую серую Москву с изредка встречающимися на улицах жителями. Точно такой же столицу я видела пару лет назад первого января, когда ехала с друзьями в сторону Минска. Теперь, вероятно, каждый карантинный день напоминает утро после новогодней ночи. Тяжелая похмельная пустота.

Оля открыла дверь, дождалась, пока я сниму пальто, и развела руки, готовясь к объятиям. Я спросила, не боится ли она вируса, но Оля покачала головой. Мы обнялись. Это был первый человек в Москве, который так близко подошел ко мне, – с Катей и Пашей мы негласно старались держать дистанцию. Хотя не думаю, что в этом был виноват исключительно ковид.

Оля повзрослела за те полтора года, что я ее не видела. Возможно, на облик повлияла новая прическа – теперь она носила каре и осветлила волосы, в общем, превратилась из подростка в женщину, которая выглядит на свой возраст – почти 30. Ей это шло.

Дома было тихо, будто в пятикомнатной квартире Оля обитала одна. Она приготовила пасту с вялеными томатами и разлила по бокалам белое вино. В этот момент я поняла, что не пила с поездки в Венецию.

Мы взяли посуду и переместились с кухни в ее комнату. Помещение можно было вписать в каталог скандинавского дизайна – небольшое, но удобно обустроенное пространство, в которое вплетаются милые детали вроде веточек, ракушек, сухоцветов и камушков. На синих стенах красовались белые надписи мелом – цитаты из разных песен. Некоторые я даже узнала. Судя по всему, их оставили разные люди. Олиным почерком была нанесена только одна фраза: «Ври, что умрешь, не увидев моря». Впервые за месяц локдауна мне стало тепло и спокойно. Возможно, надо было раньше с кем-то встретиться. Или выйти из дома. Или, в конце концов, выпить.

Мы говорили не о коронавирусе или делах по дому, а о любимых городах и музыкальных группах. В этом чувствовалась тоска по отмененным концертам и путешествиям. Оля вспоминала, как полгода назад ездила с друзьями по Северному Кавказу – от Кабардино-Балкарии до Дагестана. А я попыталась объяснить, что́ забыла в Венеции в разгар эпидемии. Мне казалось, это повод для зависти – я застала город без туристов. Таким же его видел Бродский каждую зиму. Но мне повезло еще больше, если во время эпидемии вообще можно говорить о везении. Бродский приезжал в Венецию, когда она была промозглой, холодной и в тумане, а мне город открылся наполненный солнцем. Я показала фотографии пустых площадей и безлюдных набережных. Оля восхитилась. Она никогда не выезжала за пределы России, а я, наоборот, прожила почти всю жизнь в Москве и почти что не видела родной страны. Последние полтора года я провела в Тбилиси, иногда выезжая в Европу.

В ходе экспресс-курса по географии я заметила, что над кроватью Оля протянула веревку, на которой прищепками закрепила открытки. Из них большая часть была от меня: желтый трамвай из Лиссабона, высотка из Варшавы, кофейные чашки из Берлина и коты из Венеции. Как быстро они добрались до центра Москвы. Отрадно, что пандемия не уничтожила хотя бы почтовую индустрию.

После пары бокалов Оля, кажется, осмелела и прямо спросила, почему я оказалась в Москве без Софико. На это было несколько причин. Потому что у меня российский паспорт, а Грузия перестала впускать иностранцев. Потому что родина Софико – Грузия, а не Россия. И потому что еще до Венеции мы спокойно расстались, поняв, что наши отношения исчерпали себя. В Италию я поехала одна и самостоятельно выбиралась из нее, когда границы начали закрывать. Оля в задумчивости сдвинула брови, а я попыталась отшутиться: «На самом деле, вернувшись в Москву, я не хотела отношений на расстоянии. Не такая уж я шаблонная лесбиянка».

Из ноутбука Оли доносились песни российских инди-групп – она качала головой в такт и беззвучно шевелила губами. Ее взгляд был устремлен мимо меня. Потом Оля внезапно сказала:

– Вообще-то я скучала. Думала, что ты уже никогда из Грузии не вернешься. Я рада, что ты тут.

Наверное, на моем лице отразилось удивление, потому что она быстро добавила:

– Извини, я, наверное, сказала что-то не то.

– Нет-нет, все ок. Но мы же почти не виделись, пока я жила в Москве. С чего бы тебе скучать.

– Мне было спокойно, что мы в одном городе. Как будто всегда рядом. А потом этого не стало.

– Жаль, что ты не успела доехать до Грузии. Я бы тебе столько всего показала.

– Да, мне тоже жаль. Я собиралась этим летом, даже сделала загран. Но видишь, как все вышло.

Мы немного помолчали, а затем Оля села на кровать, взяла с подоконника укулеле и сказала, что покажет, чему научилась. Она играла не очень уверенно, путалась в аккордах и явно стеснялась петь, предпочитая шептать. Но худенькая девушка с крошечной гитаркой в руках смотрелись так органично, что мне захотелось снять видео. Оля заметила направленный на нее смартфон, смущенно улыбнулась и отложила укулеле. Затем спросила:

– А как же кошка?

– Ну, я вернусь в Тбилиси за ней и за вещами. Когда или если откроют границы. А пока можно считать, что я мать-кукушка.

В России ходят «Сапсаны», «Ласточки», «Иволги» и «Стрижи». А в Грузии есть «Кукушка» – маленький старый поезд, состоящий из двух вагонов. Он едет из Боржоми в Бакуриани по одной колее. Путь лежит через горы и мост, который спроектировал Гюстав Эйфель. Удивительно обнаружить в этой горной глуши работу знаменитого французского архитектора. А поездка стоит всего один лари – меньше 25 рублей. Я рассказала о «Кукушке» Оле.

– Я так и думала, что самые бюджетные путешествия – это когда едешь кукухой.

– Что еще нам остается в 2020 году, ага.

– А если я приеду в Грузию, мы на нем прокатимся?

– Конечно. Теперь осталось дождаться, когда мир снова станет открытым.

– Договорились.

## Игорь Кириенков. Предложение

От того ли, что расстояние между нами так сократилось. Я люблю смотреть, как ты спишь, и в этой торжественной утренней тишине. В одной хорошей книге сказано. Я все еще не уверен, как лучше – электронными буквами или чернилами. Сколько дней прошло, сорок? – я счет потерял.

Он набирал и стирал зачины, думая, каким должно быть первое после долгого перерыва сообщение в инстаграме. Они перестали там переписываться, после того как она осталась на чай и, несмотря на его вялые протесты, убрала свое пальто в шкаф и поставила в ботинки распорки – в том смысле, что больше они ей сегодня не понадобятся. На другой день объявили локдаун, и она, долистав до конца их любимую категорию, пожаловалась, что все лимоны разобрали.

Флиртовать в инстаграме было естественно: поводом могла стать фотография двухлетней давности или совсем свежая история, которая должна была исчезнуть через сутки, и тогда единственным напоминанием о ней оказались бы несколько бережно составленных фраз. То был робкий этап их любви, осторожная романтическая рекогносцировка, и любое слишком категоричное суждение могло растоптать молодое еще чувство – признательности? привязанности? любопытства? – но он ощущал себя заклинателем слов, раз за разом находя самые точные, самые перламутровые. Этим утром он шарил руками в пустоте и с каждым новым подходом, который заканчивался позорной ретирадой, только сильнее на себя сердился.

То есть, конечно, не в хорошей книге, а в шишкинском интервью: швейцарский классик как-то сказал, что не разменивается на письма, боясь растратить литературное вещество, которое нужно ему для романов. Когда-то он видел в этой надушенной фразе признак душевной скупости, но сейчас, дочерпав до конца свой совсем не безграничный, как выяснилось, запас слов, впервые почувствовал к этому автору что-то вроде симпатии: выходит, и ты знаешь, каково это – скрести уже по самому дну.

Она перевернулась на другой бок, и он заметил, как деликатно ложится солнце на ее волосы. А может, так и начать – с портретной зарисовки, любовного описания носа, ушей, губ; кое-как, немножко против правил, расписаться – и в конце концов взмыть к той единственной фразе, ради которой все это, вообще-то, и затевалось? Да и потом – о каких правилах тут может идти речь; как можно думать про универсальные законы, рассуждая об индивидуальном счастье? Солнце нырнуло в тучу, дивный свет погас, и по ее спокойному лицу пробежала тень, которая обычно предшествует пробуждению, когда будто какая-то невидимая рука проверяет, все ли на месте, и, только закончив инспекцию, позволяет наконец проснуться.

В нем давно бродила идея, что худший день недели, конечно, не понедельник, а воскресенье – фальшивый выходной, весь построенный на ожидании неотвратимого. Но если мирная жизнь располагала к обманным маневрам – остаться в городе или его покинуть, окружить себя близкими или уединиться, – то с закрытием всего никакого выбора не осталось. Это должно было свести на нет всякую разницу между буднями и выходными, но в действительности лишь усиливало то гнетущее ощущение, которое он испытывал уже двадцать лет, глядя на часы и понимая, что скоро все пойдет с начала – в том же невыносимом ритме.

День начался с шума: крышка сахарницы никак не садилась ровно и, когда нужно было зачерпнуть из нее пару ложек в чай, с чудовищным звоном падала на стол. «Так, из-за неожиданного грохота, люди и расходятся», – подумалось ему вбок, каким-то другим, необычайно запасливым умом, и он пожалел, что рядом нет бумаги, чтобы перенести эту идею на какой-то надежный носитель. Мысли – причем вроде бы не бездарные, заслуживающие того, чтобы когда-нибудь сквозь них проросло что-то путное, – в последнее время все чаще растворялись, не оставляя после себя ни намеков, ни опорных слов, и в этом он видел еще одну причину, по которой разучился писать. Кто ясно думает, тот ясно излагает – откуда-то из университетских времен всплыла цитата Буало и потянула за собой сразу все: аккуратную скуку французского классицизма, реферат о «Поэтическом искусстве», коллоквиумы пожилой преподавательницы-франкофонки, которая, выслушав десять минут его беспомощного блеяния (на экзамене ему достался второй, не читанный, конечно же, том «Дон Кихота»), сказала, что он никогда не станет ученым; и то, как он злился и как быстро признал ее правоту.

«Ты чего тихий такой?» – спросила она, намотала на ложку пакетик, положила его на блюдце перед собой и, бегло посмотрев на экран телефона (дата, время и бестактные рабочие сообщения), кивнула, как бы соглашаясь с невидимым собеседником. Не разделяя целиком его теории, она уважала этот смурной взгляд на календарь и признавала, что у каждого дня есть свой собственный норов. Они сходились на том, что среда – перевалочный пункт, в котором есть что-то бесконечно обнадеживающее, а утро субботы – время самых дерзких, самых отчаянных мечтаний, но совсем по-разному смотрели, скажем, на вторник (для него этот день походил на строго одетого мужчину из 1920-х, которому мысленно хотелось подражать; она различала в нем негромкий гул будущего, еще не введенного каким-то милосердным указом праздника). И воскресенья она любила искренне, как любила жизнь во всех ее утешительных мелочах, и оттого где-то в глубине души мечтала, что как он ставит на паузу сериал, чтобы объяснить ей эффектную перекличку между сценами, так и она однажды научится тормозить его, чтобы хоть на мгновение закончилось это бессмысленное, несправедливое самоедство и он увидел, до чего гармонично и чутко все в этом мире устроено.

Как обычно по выходным, время двигалось мучительными отрезками, когда кажется, что одним рывком переносишься сразу на несколько часов вперед, а потом мреешь, поражаясь, что на часах все еще нескладные 14:19. Они позвонили родителям, досмотрели эпизод, в котором Салли одними бровями пристыдила Дона, и он ушел на кухню с книгой, блокнотом и особенно тонкой ручкой – всегдашняя его читательская амуниция, которая как бы сообщала: когда меня озарит, я буду готов. Впрочем, в этот раз он не рисовался, а правда хотел написать что-то важное – что-то, что не давалось ему уже несколько недель.

Нетрудно прийти к мысли о безнадежной хрупкости брака, освоив классическую литературу, которая заполнена несчастливыми по-своему семействами. Не то чтобы он грубо примерял на себя эти судьбы, прикидывая, как бы действовал в похожих условиях: он вообще ненавидел такой подход к книгам, согласно которому читателю полагается отождествлять себя с Гуровым или Нехлюдовым. И все же он полагал, что с этим (многозначительный курсив) нужно повременить. Его угнетала однозначность, тупая безальтернативность женитьбы: заманчивый своей непредсказуемостью горизонт в его уме превращался в угрюмо расчерченное поле, на котором разыгрывался мучительный пат. Потребовалось два тяжелых расставания, прежде чем он понял, какой это дурацкий предрассудок; два расставания – и один всемирный карантин.

Предложение не складывалось, и после шести депрессивная атака усилилась: он понимал, что завтра его опутают служебные тексты и на сочинение главного просто не останется сил, – придется жить еще неделю, день ото дня наблюдая, как голова все больше становится огромной флешкой (количество заразившихся, абсурдные слухи, бестактные рабочие сообщения). Писать нужно было сейчас, и он вернулся в комнату с двумя стаканами чая, нелепо рассчитывая на этот стимулятор – но разве не так же были написаны его самые любимые студенческие работы с воображаемым оранжевым разводом на титульном листе?

«А чего без лимона?» – спросила она и ушла на кухню. Он скорее придумал, чем действительно расслышал звук, с которым на доску брызнул сок, а потом на стол снова упала крышка сахарницы.

Ему нравилась история о том, как молодой Чехов писал рассказы, пока в соседней комнате шумело застолье; его вообще впечатляло, какие препятствия преодолевали кумиры прошлого, работая над своими сочинениями, и как ловко они умели маскировать неблагополучные бытовые обстоятельства. Но в этом и заключается роковая разница между богатырями и нами: гений продолжил бы терзать бумагу, пока терзали его слух, а он отложил блокнот, опустил телефон экраном вниз, закрыл глаза, уперся спиной в диван и начал считать, надеясь, что на семи его уже отпустит.

«Я тебе тоже положила – правильно?» – спросила она у него, напоминавшего в этой позе не то Будду в экстазе, не то римского императора, прикорнувшего перед тем, как обрушиться на провинившихся подданных. Он открыл глаза, размешал сахар, отпил чай, по давней неопрятной привычке достал лимон и выгрыз всю мякоть.

«Давай попробуем сегодня лечь пораньше? Не хочу опять начинать неделю разбитой», – предложила она, отодвинув опорожненный стакан. Сделав руками неопределенный жест, который можно было трактовать и как не слишком энергичное согласие, и как миролюбивое «давай вернемся к этому позже», он подцепил лимон из ее кружки и впервые за день почувствовал себя хорошо.

У того, что произошло дальше, наверное, не было никакого смысла. Он свернул кожуру от лимона вдвое и надел себе на палец: в памяти возникли детские сладкие украшения, которые недолго задерживались у него на запястьях, – вскоре от браслета оставалась одна только влажная нитка. Он свернул второе кольцо и, подавшись к ней, выставил его на ладони.

«Я люблю смотреть, как ты спишь, и в этой торжественной утренней тишине много размышлял о том, как это должно случиться. От того ли, что расстояние между нами так сократилось, мы совсем перестали переписываться – и если я о чем-то рядом с тобой скучаю, то разве что о минутах, когда подолгу ждал от тебя ответа. Я все еще не уверен, как лучше – электронными буквами или чернилами, и потому хочу произнести это вслух. В одной хорошей книге сказано, что все на свете должно происходить медленно и неправильно. Сколько дней прошло, сорок? – я счет потерял, но я хочу терять его вечно, если рядом со мной будешь ты».

Лимонное кольцо подозрительно легко село на палец – так, словно сегодня была какая-нибудь беззаботная среда.

## Ольга Птицева. Дрезденский фарфор

Переболеть Арина успела еще в апреле. Засыпала здоровым человеком, а проснулась вся заложенная, слабая и липкая.

– Тем, у меня температура, кажется.

Тема сидел спиной к дивану и что-то исступленно печатал.

– Тем, – позвала Арина совсем жалобно; он обернулся, поджал губы.

– Выглядишь не очень, да.

И вернулся к клавиатуре. Через неделю ему надо было сдавать финальный отчет по проектной работе, сроки поджимали, письма из деканата становились всё озабоченней. Так что Арина сама пошла искать градусник. Она сидела на кухне, поджав ноги, и всей кожей чувствовала холод, идущий от кафеля. Ее начало трясти, и в горле дергало, и на грудь давило. Градусник обреченно пикнул – 37,2. Арина зажала его в руке и рванула к Теме.