Нина Парфёнова
Небо на цепи

В белом кошелёчечке – медные деньги,

В золотой купели – темнота да тюрьма;

Небо на цепи, да в ней порваны звенья;

Как пойдёшь чинить – ты всё поймёшь сама¹.

Борис Гребенщиков

Глава первая

Купальный сезон подходил к концу. Всё чаще хмурилось небо, тучи набегали из-за гор и мрачно сочились дождём. Море тут же становилось серым, нервно штормило, выбрасывая на берег вместе с пеной водоросли и мусор. Такими грустными вечерами по пустым улицам одиноко бродил мокрый ветер, уныло листая обрывки афиш и объявлений на заборах и фонарных столбах. Участились грозы, молнии с треском причудливыми веерами разворачивались над морем или ожесточённо били в горные распадки. В тёплые вечера без дождя по чёрному бархатному небу, срываясь, чертили свои неведомые пути падающие звёзды. Лерка провожала взглядом их полёт и думала – где взять столько желаний и надо ли их загадывать, может быть, стоит оставить их тем людям, которые всматриваются сейчас в небо в ожидании возможности быстро проговорить, как они хотят любви и счастья. Пусть у них это получится, все люди заслуживают счастья…

Лето, конечно, августом не заканчивалось, впереди был ещё сентябрь, бархатный сезон, столь любимый опытными отдыхающими. В сентябре прозрачно-синее небо, прозрачно-синее море, нет изнуряющей жары, а воздух и вода примерно одной температуры. Но Лерке сейчас было всё равно, каким будет нынешний сентябрь и бархатный сезон – погода её волновала мало…

Совсем рядом громко и басовито прозвучал теплоходный гудок – мимо, по направлению к грузовому порту, спешил буксир-толкач с плоским, словно обрубленным носом, оставляя за собой в кильватере белый пенный след. Лерка вздрогнула от неожиданности, нога её скользнула по боку мокрого камня, ушла вниз, движение отдалось короткой резкой болью в животе. Она прижала к нему ладони, ощутила там недовольное шевеление и принялась тихонько уговаривать:

– Всё-всё, моя хорошая, мама просто немного испугалась, вот какая неловкая мама, поскользнулась, всё, успокаивайся, сейчас домой пойдём.

Она тяжело встала с огромного валуна, медленно распрямилась. Посмотрела вслед удаляющемуся буксиру, подняла глаза на небо, где в разрывах облаков виднелась белая полоса, след пролетевшего самолёта. Вот интересно, почему, когда из иллюминатора самолёта смотришь сверху на море, следы на воде, тянущиеся за кораблями, очень похожи на те, что оставляют в небе самолёты. Казалось бы – там воздух, здесь вода, а выглядит одинаково… Берег, пока она, задумавшись, смотрела на море, скользя взглядом по горизонту, всё так же оставался пустынным, только невдалеке от маяка сидел, склонившись над мольбертом, одинокий художник.

Когда выдавалась редкая возможность уйти из дома, Лерка приходила сюда, к старому маяку. Он давно не действовал, стены его зияли выпавшими кирпичами, в балкончике-галерее, опоясывающей маяк, отсутствовало много столбиков, но стёкла в башенке оставались абсолютно целыми и словно даже чисто вымытыми. Лерка поднялась по ступенькам крыльца к дверям, сколоченным из хорошо пригнанных старых досок и покрашенным самой флотской в мире краской – рыже-коричневым корабельным суриком. Двери оказались плотно закрыты и сверху заложены засовом, а в петли вставлен новый, блестящий замок. Она тяжело оперлась о дверную доску, постояла на крыльце. Этот маяк был самым старым в городе. Лерка улыбнулась, вспомнив старую фотографию из краеведческого музея, где он после боры́² весь покрыт бугристыми ледяными наростами, по которым ползают люди с кайлами, а сверху надпись, с ятями: «Южнороссийскъ. Маякъ обледеневший в Нордъ-Остъ. 1907»… Сюда от забора грузового порта вела дорожка, вымощенная плитами, огибала маяк и уходила на длинный, с полкилометра, волнорез. Рядом с башней маяка притулилось какое-то ветхое здание, то ли избушка, то ли сарай, покрытое старым, дырявым, в ржавых пятнах шифером. Двери его тоже были закрыты на замок.

Здесь, несмотря на то, что от центра города буквально пятнадцать минут пешком, никогда не бывает отдыхающих, потому что невозможно войти в море из-за огромных каменных валунов. Именно поэтому Лерка и приходила сюда, никаких людей ей видеть не хотелось совсем. Но возможность такая выпадала нечасто. Отец почти не вставал, лишь иногда вечером с её помощью выходил в беседку, укладывался на оборудованную для него Леркой лежанку. Они никогда раньше не разговаривали подолгу – Лерка в семнадцать лет уехала из дома, сначала в Город учиться, а оттуда в Северореченск, где прожила больше пятнадцати лет. Короткие каникулы и отпуска к беседам особо не располагали. И вот теперь, когда отец уже одной ногой стоял по другую сторону, наконец, настало время для длинных разговоров обо всём на свете…

Лерка глянула на наручные часы, чёрт, опять остановились. Она нашарила в кармане ветровки телефон, присвистнула – её нет дома уже почти три часа. Покачала головой и, стараясь не спешить, пошла по дорожке в сторону порта. Проходя мимо художника, непроизвольно кинула взгляд на мольберт и остановилась. На листе было нарисовано всё, что их окружало – маяк, мрачноватое море, горный хребет вдали, небо в серых рваных облаках и она, Лерка, сидящая на валуне возле волнореза. От картины, а особенно от слегка сгорбленной, маленькой по сравнению с морем и горами фигурки веяло таким одиночеством, такой тоской, что она неожиданно для себя произнесла:

– Почти «Печаль» Рериха.

Художник поднял голову:

– Да, есть что-то такое в настроении. – Помолчал, вглядываясь в её лицо. – Мне Ваши глаза кажутся знакомыми. Я Вас не рисовал?

Лерка улыбнулась.

– Было дело. Года два назад, на бульваре.

Он щёлкнул пальцами и поднял вверх указательный.

– Точно! У меня память на лица – ого-го! Вы тогда с мужем были и маленькой дочкой.

– Но нельзя же помнить всех своих… – она замялась, подбирая слово, – моделей. Только за сезон через Вас сотни человек проходят. Как это можно?

– Ещё как можно, правда. – Он кисточкой почесал лоб под банданой. – Меня Сашей зовут, Александр Никитин. А Вы можете мне позировать? Я Вам такой портрет напишу, куда там тому, бульварному!

Он совсем не был похож на художника в бархатном берете, ждущего вдохновения на пленэре и внимательным взглядом оглядывающего окрестности. Его круглое веснушчатое лицо с искрящимися светло-орехового цвета глазами, обрамлённое тугими рыжеватыми кудряшками, выбивавшимися из-под чёрной, совершенно пиратской банданы, лучилось искренностью и симпатией. Было видно, что он очень молод, лет двадцати пяти, не больше.

– Может быть. Только у меня времени нет совсем, каждый день бывать здесь я не могу… Я Валерия, очень приятно познакомиться!

– Приходите в любой день, я здесь часто работаю.

Она кивнула Александру – «Хорошо!»

По городу шла медленно, слегка поддерживая руками полы ветровки, вся в своих мыслях. Встреча с художником Сашей развлекла её, грустное настроение незаметно рассеялось. Она вспоминала, как лет десять назад ездила в Новосибирск, на какой-то журналистский сейшн. Интернетом в редакциях начали пользоваться только-только, с опаской и любопытством, и Союз журналистов организовал там конференцию, называлась она вычурно, что-то типа «Интернет-технологии в средствах массовой информации». Народу собралось много, журналисты съехались со всей страны, было весело, шумно и весьма разгульно. И ехать на экскурсию по городу в свободный день желающих нашлось немного. В Художественном музее Лерка от экскурсии отстала. В широком, хорошо освещённом коридоре почему-то обильно висели полотна Айвазовского. Лерка пожала плечами, скользя по ним глазами – её, не просто выросшую на берегу моря, а дочку моряка, творчество этого художника почему-то трогало мало. А вот небольшая табличка «Собрание картин Н.К. Рериха» заставила толкнуть тяжёлую деревянную дверь и оказаться в небольшом двухкомнатном зале. Она медленно шла вдоль стены, от картины к картине. Везде длинные и острые, как кинжалы, Гималаи – в снегу, без снега, перечёркнутые полосками облаков, пустые и с крохотными фигурками людей. Сделала ещё шаг и застыла. Ломкая каменистая береговая линия, синяя гладь воды, переходящая в плотную вату тумана и остроносая лодка-каяк, в которой сидят двое… Она вдруг оказалась там, в лодке, сидела на банке³ в корме, сложив руки на коленях. По-утреннему густо пахнет водой, водорослями и рыбой; плеск волны, бряканье металлических уключин, в которые вставлены лежащие на краю борта деревянные вёсла – все звуки вязнут в плотном белёсом тумане. Клочья тумана плывут, то скрывая, то открывая лицо человека, сидящего напротив. И синева его глаз сливается с синевой воды… Где-то на горизонте в пелене тумана видно светлое пятно собирающегося всходить солнца… Она вздрогнула, очнувшись от едва слышного скрипа двери. Сколько простояла возле картины? Она вышла на улицу и долго сидела на скамейке в сквере, невидяще глядя в одну точку, пытаясь избавиться от туманного наваждения…

Лерка оперлась рукой о бетонный забор, словно опять вынырнув из того тумана на картине, и на неё вдруг обрушилась неслышимая до этого мгновения какофония звуков порта – скрежет и лязг металла, тягучие, протяжные напевы подъёмных кранов, гудки судов, крики. Эти знакомые с детства звуки настойчиво возвращали в реальность, дома её ждут отец и тётка, ампулы, шприцы, таблетки, кухня и уже ставший ненавистным сад, на который совсем не было сил… Ей всё время хотелось есть, она и ела за двоих и за пять месяцев набрала уже больше пятнадцати килограммов, страдала сильными отёками. Доктор в Женской консультации постоянно хмурилась и призывала «не волноваться, больше двигаться, следить за весом…В вашем-то возрасте!» Но всё это было неважно, для Лерки было важно только одно – это ребёнок Володи. Здесь можно было в любых размышлениях ставить точку, и она её ставила. Она часто представляла в мыслях: светловолосую голубоглазую девочку или темноволосого мальчика с жёлто-зелёными глазами, а может, будет наоборот?… Она перебирала имена, перекатывала их во рту, как конфету-барбариску, примеряла к отчеству, цвету волос и глаз. Эти мысли занимали почти всё время, она уходила в них, как в тот спасительный туман на рериховской картине, Это очень помогало не сойти с ума от всего остального: отчаянной тоски по уехавшей два месяца назад с Елисеевым в Северореченск Лизе; непереносимой боли от предчувствия скорого ухода отца, от беспомощности всегда сильной и несгибаемой тёти Тани, которая вдруг тоже слегла неделю назад; глухой тревоги о Володе.

С Лизой она разговаривала по телефону почти каждый день. Сначала дочь плакала и просилась обратно, но постепенно настроение её менялось. Она пошла в любимый детский сад и теперь взахлёб рассказывала маме о своих друзьях, об играх и прогулках, об отце, постоянно занятом работой и редко бывающем дома. О Рите, новой жене Елисеева, она не упоминала, словно той и не было вовсе, и это Лерку немного настораживало. И про свой волшебный мир, существующий в её мечтах, которым она управляет и про который рассказала матери перед отъездом, Лиза не вспоминала тоже, а Лерка с горечью и усмешкой, едва сдерживая слёзы, думала о том, что зря она не попыталась выполнить дочкины задания – научиться ходить по воздуху и летать. Вот взяла бы сейчас, пошла бы, постепенно переходя от шага к полёту, чтобы схватить Лизу, обнять и унести с собой…

Из Города новости приходили невнятные. Что там происходит, Лерка до конца понять не могла. Лена Свистунова отвечала уклончиво и явно пытаясь уберечь подругу от правды, но чем дальше, тем больше усиливала её тревогу. Володя отделывался смешками и ловко уходил от ответов. А Ядрихинскому Лерка звонить не хотела сама – во-первых, скорее всего, он ничего не скажет, а во-вторых, что-то её от этого шага удерживало. И к ним ей тоже хотелось хоть по воздуху пешком пойти, хоть полететь! Но и это было невозможно.

А вот папа… Каждый день, проведённый рядом с ним, убеждал её в том, что она совсем не знала человека, которому обязана тем, что появилась на свет. Осознание этого разрушало стены и барьеры, возведённые и укрепляемые в течение жизни, теперь они подолгу разговаривали. Отец удивлял своей силой и тем, как переносил болезнь. Он сильно похудел, ему было трудно ходить, любое движение доставляло боль. Но каждое утро он умывался и брился сам, даже сбрил свои знаменитые усы, без которых Лерка его и не видела никогда. Его незнакомое безусое лицо, пергаментно-жёлтое, так и не восстановившее обычный цвет после операции жёлчного пузыря, кривилось от особенно сильных болевых спазмов, сквозь желтизну проступала серая бледность. Но он ни разу не застонал при Лерке, жалел её и только тонко, но благодарно улыбался, когда она делала ему очередной укол. И всё переживал, что не сможет ничем помочь ей, когда родится внук или внучка. Болеутоляющих, которые выписывал врач, не хватало, отец от этого очень страдал, но не жаловался, терпел. Лерка сломала голову, где взять лекарства, к кому обратиться за помощью…

Она вспоминала давнюю историю, подробности которой узнала всего месяц назад. Ей было лет двенадцать, почти весь день она с друзьями гоняла на своём оранжевом велике вдоль побережья, устала, проголодалась. Бросила велосипед во дворе, ворвалась в дом, зовя маму. Та не откликалась, Лерка влетела в кухню и увидела бабушку, неподвижно сидевшую у стола. На крики она даже не обернулась, Лерка с минуту созерцала её сгорбленную спину и серебристо-седой затылок.

– Ба, ну где вы все делись? Мама где? Я есть хочу!

Бабушка медленно повернулась к ней, по лицу её текли слёзы. Лерка от удивления даже испугаться не успела – она никогда не видела бабушку плачущей.

– Сейчас, Лера, я тебя покормлю. А мама уехала. Папу в … – она назвала город в трёхстах километрах от Южнороссийска, – в больницу положили, у него инфаркт… Мама к нему уехала.

Отец тогда пролежал в больнице почти всё лето – инфаркт был тяжёлый. Вернулся похудевший, осунувшийся. Вскоре его списали на берег, и с тех пор он работал на судоремонтном заводе при грузовом порту.

А вот сейчас она узнала, как всё это тогда происходило. Их сухогруз-толкач встал в порту на разгрузку. Евгений Семёнович, как старпом⁴, контролировал процесс – песчано-гравийная смесь груз капризный, непредсказуемый и сильно сыпучий. После выгрузки капитан отпустил его на берег. Лерка представила отца в чёрном кителе – горят золотом пуговицы с якорями и нашивки на рукавах, две продольные полоски и третья с ромбом (кстати, а что это за ромб на нашивках, надо у папы спросить), в белой фуражке с начищенной кокардой… Этот китель до сих пор висит в шкафу. В детстве Лерка часто открывала шкаф и трогала пальцем канитель нашивок и рассматривала якорьки на пуговицах… В припортовой части городка, сонной, пыльной, почти пустой от жары, где много частной застройки, двухэтажных домов-бараков с дырявыми деревянными заборами отца и прихватило. Боль была такая, что казалось – сердце просто взрывается… Последнее, что он помнил, как стягивает фуражку, суёт её подмышку и закатывается в подворотню, подальше от глаз, чтобы не подумали – пьяный капитан валяется. Очнулся уже в больнице, на счастье, жильцы дома нашли его быстро и вызвали «Скорую». Выжил. Лерка, слушая отца, только головой качала, и долго вглядывалась в его глаза… Вот так живёшь, борешься с обстоятельствами, выживаешь в ситуациях, в которых люди ломаются, как хрупкие сосульки в тёплых пальцах, а потом понимаешь, что это не совсем твоя заслуга – стойкость и силу тебе дают твои родовые качества, столько перед тобой было в роду сильных людей – они плевать хотели на трудности и боль, несли с собой в мир презрение к слабости и опасности.

Лерка знала за собой эту особенность, в трудные моменты в голове циклотемой начинали повторяться куски текста – стихотворения, песни и даже прозы, словно склеенная в кольцо плёнка на магнитофоне, или игла на заезженной пластинке, вот она, поскрипывая, воспроизводит куплет с припевом, спотыкается на царапине винила, подскакивает и возвращается к началу.

Девочка моя, что же ты молчишь, надо говорить,

Надо понимать: за чужую боль тяжело платить.

Девочка, возьми за руку отца, девочка, держись

И не отпускай – тяжело любить, легче потерять.

Не плачь, девочка, не плачь и всё как есть оставь,

Послушай папу, папа ведь, как прежде, прав…

Никто тебя не любит так, как он, никто,

Никто не пожалеет и простит тебя за всё.⁵

Она вошла во двор и прикрыла за собой калитку, мягко щёлкнул за спиной автоматический замок. Она постояла, тяжело дыша, и присела на скамейку. До неё донеслись из беседки мужские голоса, с отцом там явно был кто-то чужой. Лера удивилась – сегодня никто не собирался прийти. Отцовские коллеги и друзья приходили раз в неделю, а то и в две, сидели не очень долго, интересовались, что нужно принести, и, получив заверения, что всё есть, уходили. В этот раз беседа шла довольно эмоциональная, голос гостя показался Лере знакомым, ну нет, не может быть… Она встала, тихонько прошла вдоль стены, остановилась за углом и прислушалась.

– Семёныч, я всё понял. Есть у меня возможность достать тебе это лекарство, сегодня же попрошу, кого надо.

– Бандитов своих? Ну, что теперь делать, если кроме вас никто не может мне помочь. Нету у меня больше сил терпеть, в глазах темнеет, зубы крошатся, веришь? И Лере показать я это не могу, нельзя! Ей рожать скоро, такие волнения ни к чему. Дожить бы до этого, а потом уж как будет… Надо, чтобы она не знала, откуда это лекарство возьмётся.

Лерка застыла, не чувствуя, как по лицу текут слёзы. Папа, папа…

– Да, Семёныч, конечно. Ни к чему ей об этом знать… А кстати, кто отец ребёнка? Муж? Или Владимир, у которого она тогда в гостинице была?

– Да какая, Лёнька, разница, кто отец, меня это вообще не интересует, главное, что это Лерин ребёнок, внучка моя. Ты меня понял? Внучки мой, и Лиза и эта… так что давай без своих штучек. Ты меня знаешь, если что, я тебя с того света достану. А даже если Вова отец, тоже без разницы. Я так понял, у них с Лерой очень старые отношения, ещё со студенчества…

– Вот оно что…

Собеседник замолчал, словно обдумывая информацию, а Лерка на цыпочках прокралась к калитке, громко хлопнула ею и, уже не торопясь, медленно пошла к беседке.

– Ну, надо же, у нас гости, оказывается… Здравствуйте, Леонид. Пап, извини, что долго, задержалась у маяка. С художником разговорилась, который мне когда-то портрет на бульваре рисовал. Говорит, помню Вас, снова позировать пригласил. А я думаю, меня сейчас только и рисовать… А маяк такой интересный, хоть и заброшенный. И вроде даже обитаемый, окна в башенке помыты…

Она говорила, говорила, чтобы снять напряжение, возникшее при её появлении. Отец попытался улыбнуться. Леонид-Силуан максимально вежливо склонил голову:

– Здравствуйте, Валерия. Мы тут с Вашим батюшкой хорошо поговорили. Давно не виделись. Маяк? Это на восток от порта? Да, он самый старый в городе… Историческая, даже краеведческая ценность. Я там тоже иногда бываю.

Лерка кивнула.

– Может быть, чаю вам сделать?

Отец и Леонид замотали головами – не надо.

– Ну, не надо, так не надо, сидите, беседуйте, я к тёте Тане пойду. Папа, через час уколы и таблетки, не забывай.

Тётка лежала на спине с закрытыми глазами. Лерка положила руку на её плечо, синеватые веки дрогнули, и тётя Таня открыла глаза.

– Лерочка, – прошелестела она.

– Так, тётя Таня, хватит. Я вызываю врача. Ну, что ты неделю уже лежишь и лечиться не хочешь, от врача отказываешься. Пусть тебе хоть диагноз поставят и лечение назначат. И не спорь со мной!

Глава вторая

За приставным совещательным столом сидели друг против друга генеральный директор ОАО «Витлор» Андрей Ядрихинский и его заместитель Владимир Сибирцев. Владимир докладывал, как обычно по понедельникам о состоянии дел в холдинге: горно-обогатительные комбинаты, пищевые производства, гостиницы… Андрей слушал краем уха и думал совсем о другом. Он смотрел на человека, с которым дружил уже тридцать лет, ещё со школьно-футбольных времён, и понимал, что просто адски, смертельно устал от него. Устал от его непредсказуемости и бесшабашности, от его выкрутасов и поступков, которые ставят на грань выживания всю фирму, плод их совместной работы. Вот опять, чтобы вытащить его из СИЗО, потребовалось вынуть из дела уже больше шести миллионов – три с половиной в залог, потом оплатить карточный долг и уже два раза по миллиону передавали следователю, чтобы закрыл дело, переквалифицировав убийство медсестры Ани Наумкиной на обычную передозировку лекарственных средств. Но тот почему-то не спешил, дело не закрывал, подписку о невыезде Вовчику не отменял и из статуса подозреваемого в убийстве не выводил. Ядрихинский знал, кто за этим стоит, и понимал, что денег потребуется гораздо больше.

Когда-то их было четверо. Они с Вовчиком учились в одной элитной школе, а Витёк Виталин и Димон Лорченко в другой, попроще. Но это не мешало им стать неразлучными друзьями. Были каникулы, они все перешли в девятый класс и от души наслаждались жизнью. А жизнь была проста, понятна и очень насыщена событиями. Погонять мячик на школьном стадионе, прошвырнуться до набережной, по пути заглянув в магазин «Мелодия», не привезли ли чего-то новенького. Пообщаться с околомагазинной тусовкой на предмет обмена новыми «пластами» или попробовать добыть переписанную с пластинки магнитофонную запись. Зайти к кому-то в гости, послушать музыку. Были «Битлы» и «Пинк Флойд», «Дип пёрпл» и «Скорпионс», много чего ещё, хорошим тоном считалось подпеть музыкантам по-английски или щегольнуть цитаткой из Макаревича: «Каждый, право, имеет право на то, что слева и то, что справа…»⁶, Никольского: «И если боль твоя стихает, значит, будет новая беда…»⁷ или Гребенщикова: «Долгая память хуже, чем сифилис, особенно в узком кругу…»⁸ А вечером обязательно будут танцы, на которые слетается много симпатичных девчонок, можно познакомиться и продолжить вечер в уютном дворе, где обязательно будет гитара, и по тёплому вечернему воздуху поплывут «Свечи» или неизменное и очень всеми любимое, грустно-романтическое: «Дым костра создаёт уют, искры гаснут в полёте сами. Пять ребят о любви поют чуть охрипшими голосами».⁹ И по кругу пойдёт с трудом добытая бутылка дешёвого портвейна или приторно-сладкого «Абрикотина», и ты отпиваешь глоток, а тебе уже передают зажжённую сигарету «Золотое руно» или (высший шик!) «БТ»… А потом можно будет пойти в безлюдный ночной парк, и девчонки будут жаться к пацанам, взвизгивать от непонятных звуков или угрожающего шелеста тёмных кустов, и уж тут, спасая от неведомой опасности, обязательно надо приобнять спутницу за талию, случайно скользнув рукой по шее и груди… Над городом плывёт сладкий запах цветущих лип, тополя засыпают тротуары белым пухом, эти пуховые сугробики ветер гоняет по дороге, и оставшиеся после ночного дождя лужи покрываются мягким одеялом.

Это лето во многом определило их дальнейшую жизнь. Они были очень разными. Андрей строил планы поступления в Плешку¹⁰, а потом, получив диплом экономиста, быстро сделать карьеру – стать большим начальником какого-нибудь крупного предприятия. «Не переживайте, я вас всех на работу возьму, своими заместителями», – говорил он друзьям.

– А мы и не переживаем, – белозубо хохотал Вовчик, – Конечно, возьмёшь. Когда нападающим играешь, защитники рядом обязательно нужны.

Он был другим. Уже тогда было понятно, что упираться в карьере он не станет. Он хотел всего и сразу. Он с удовольствием брал то, что само шло ему в руки, для чего не нужно сильно напрягаться. Это касалось и мелкой фарцы, и других дел, и взаимоотношений с людьми…

Они часто говорили о том, что ждёт их лет через пять-десять. Эти мечты сейчас казались смешными и наивными. Но они сходились в одном – этот Город будет принадлежать им и только им, будет лежать у них под ногами.

Они закончили школу, но связи не прерывали, хотя общались довольно редко. Андрей поступил в Плешку, с удовольствием учился, пытался и в Москве встроиться в систему, познакомиться с нужными людьми, в Город не на каждые каникулы приезжал. Страна вяло и с неохотой достраивала социализм, но уже витали в воздухе какие-то призраки и невнятные ожидания, словно начиналась агония, обязательно сопровождающаяся дыханием Чейна-Стокса, когда поверхностные и редкие вдохи постепенно учащаются и углубляются и, достигнув максимума на пятый-седьмой вдох, вновь ослабляются и урежаются, после чего наступает пауза. В итоге дыхание останавливается совсем. И это называется смертью. Была объявлена перестройка, но почти ничего явно не происходило. Люди сами начинали группироваться, возникали какие-то бригады, объединения, которые занимались разными странными делами – от мелкой уголовщины до невероятно денежных операций.

Его планы слегка нарушил призыв на срочную службу после первого года учёбы. Тогда гребли под гребёнку всех, кто поступил после школы. Тянуть армейскую лямку выпало в Мурманской области, хорошо, хоть не на флоте, а всего лишь в стройбате. Но хлебнул он прелести северов по полной программе, даже вспоминать порой жутко. Вовчик с Димоном тоже служили, кто где – Вовчик в каких-то мутных, то ли внутренних, то ли химических войсках, Димон в связи. Витёк от армии успешно откосил. В Афгане повоевать никому из них не довелось, и то ладно. Взвод, в который он попал, состоял из мурманских пацанов, ребят крепких и, как потом это назовут, почти сплошь беспредельщиков. Позже они стали партнёрами его детища, «Витлора», много чего с ними приходится делать и сейчас – Лёня Гетманченко их находка…

В зимние каникулы на четвёртом курсе Андрей приехал в Город. Через полгода он защитит диплом и вернётся сюда, а пока ему надо было понять, что происходит вокруг, кто чем дышит, кто чем занимается. И чем он сам займётся совсем скоро. То, что он видел вокруг, его не радовало. Ну, вот совсем. Город стал другим. Где уютные дворы их детства и юности? Где чистые, продуваемые ветрами, просторные улицы и проспекты? Он шёл, оскальзываясь на ледяных брустверах улицы детства, заваленной никем не убираемым снегом. Вокруг ходили, закручиваясь в человеческие буруны и омуты, хмурые озабоченные люди. Всё это было совсем не похоже на Москву, хотя и она в те времена была такой же неприветливой и неприютной. Он пытался отрешиться, смотреть на происходящее другими глазами. Детство и юность закончились, того Города и тех людей больше нет. Надо строить новый Город, свой Город, который, по их юношеским мечтам, всё-таки будет лежать у их ног.

Друзья занимались, чем попало. Димон с Витьком с переменным успехом учились в техникуме, крутились по мелочам, иногда по делам пересекаясь с Вовчиком. Вовчик успел поучиться в университете, откуда его отчислили то ли за драку, то ли за что-то ещё. Больше он попыток получения образования не предпринимал, собрал себе по-модному – «бригаду». Люди там были разные, очень уж разношёрстная компания подобралась. Бывшие студенты и не нашедшие себя в официальной системе молодые люди, даже милиционеры и кто-то ещё. Все они пытались жить иначе, чем предписывалось общественными нормами и правилами. Андрей наблюдал за ними, словно немного издалека, полукриминальная романтика его вообще никак не привлекала. Как-то раз в ресторане он впервые увидел с Вовчиком Леру. Эта пара вызывала странное ощущение. Андрей отчётливо понимал, что ничем хорошим это не закончится.

Пространство вокруг них электризовалось и даже нагревалось. Она разговаривала только с Вовчиком, всё остальное время молчала, опустив глаза, курила, иногда отпивая из бокала шампанское. Когда она подняла на него взгляд, Андрей понял, что лучше бы она этого не делала. Взгляд был напряжённый и опасный, в нём смешалось столько всего – любовь, счастье, страх и какое-то отчаяние, этот взгляд, словно из-под воды, он запомнил. Глаза врубелевской Царевны-Лебедь, только очень светлые и прозрачные. Совсем недавно культмассовый сектор повёл изнурённых сессией студентов в Третьяковку. Андрей слонялся по залам, иногда прислушивался к тому, что вдохновенно говорила экскурсоводша. Тогда казалось, что всё пролетает мимо ушей, а сейчас вдруг всплыло в памяти: «Царевна с полотна Врубеля таинственна и загадочна, лицо её печально. Изображена Царевна-Лебедь на фоне спускающихся над морем сумерек, узкой полоски заката на горизонте и далёкого города. Но картина – не костюмированный портрет артистки, это чарующий миф о высшей красоте, о тайне её проявления в мире. В эстетике символизма лебедь олицетворяет вдохновение, которое может и возвысить душу, и привести её к познанию тёмных, таинственных сторон жизни. Художник наделяет свой образ демоническими чертами. Царевна-Лебедь – существо двойственной природы, она олицетворяет две стихии– тёмную, холодную водную и одновременно устремленную ввысь воздушную, небесную. Художник пытается уловить момент превращения девы в птицу, чудесную метаморфозу форм, словно тающих в последних лучах заката. Он передаёт ускользающее движение уходящей царевны. Изображение кажется бесплотным призрачным видением». Да, похоже…

Вовчик не отпускал её на расстояние вытянутой руки. Сидящие за столом посматривали на них косо. Понятно, подумал Андрей, классика жанра – нас на бабу променял… Вокруг них кругами ходила опасность, она была явной и ощутимой. Ему вдруг сильно стало жаль их обоих…

Через семь месяцев, когда он вернулся в Город с дипломом Московского института народного хозяйства имени Г.В. Плеханова, бригады Вовчика уже не существовало, сам Сибирцев парился на нарах. Андрей аккуратно навёл справки. Почему-то его ничего не удивило – Вовчик сильно проигрался в карты, а расплачиваться за это пришлось Лере. Она молчать не стала, и её заявление в милицию потянуло за собой целый вал проблем. Половина бригады уже осуждена, Вовчика крутят на серьёзный срок… Друг уехал на четыре с половиной года на зону за хулиганку, а куда делась Лера, не знал никто.

Пришлось всё начинать одному. Димон с Витьком, конечно, помогали. Но они стали, скорее, техническими помощниками, обсуждать с ними стратегию и тактику было почти бессмысленно, ему здорово не хватало Вовчика, его неординарного мышления. Ядрихинский вынужденно вошёл под крышу «Горностроя», но он не зря учился в Москве, кое-что понимал про народное и не очень народное хозяйство. Когда Вовчик вернулся, дела пошли веселее, вдвоём всё-таки проще. Вскоре к ним присоединились Серёга Елисеев и Игорь Белозёров. А вот Димон с Витьком… Димон через год умер от передозировки, а Витька ещё через год убили, застрелили в одном из неприютных дворов за железнодорожным вокзалом. Убийство, конечно, не раскрыли, дело сразу перешло в разряд глухих «висяков», так и пылится, наверное, где-то в архиве. Кто тогда вообще что-то раскрывал, никакие поквартирные обходы и опросы возможных свидетелей не помогали. Да и все сроки давности уже прошли…

Вовчик периодически выпрягался, его неуёмная натура не давала ему спокойно жить. Но те истории не носили катастрофического характера, их удавалось регулировать почти безболезненно. Они с Елисеевым частенько напоминали другу слова из культового фильма всех времён и народов: «Говорил я ему, говорил: кабаки и бабы доведут до цугундера».¹¹ Но тогда было довольно весело, и никто почти не задумывался о возможных последствиях, это была просто фраза из фильма.

Через несколько лет они окрепли настолько, что решили от «Горностроя» отделиться. Легко это сделать не получилось. Бесконечные переговоры, торги, угрозы, уступки, переуступки… Пришлось пожертвовать гидролизным заводом и ещё кое-какими активами. Казалось, что всё устаканилось…

Они решили строить горно-обогатительный комбинат в Северореченске. Место выбрали, в общем-то, случайно, просто в администрации региона появились подвязки, их вывели на заместителя губернатора Петра Андреевича Боровикова, с ним и договорились к обоюдному профиту. Елисеев поехал в Северореченск, с Боровиковым они вполне сработались. Понадобилось информационное сопровождение проекта, Серёга нашёл журналистку местной газеты и привёз её сюда. Когда она брала у него, директора, интервью, он привычно втирал что-то про межрегиональную экономику, распределение акций, что-то ещё из обязательной программы. Лицо у журналистки, было непроницаемое и спокойное, она внимательно слушала его, периодически поглядывая на диктофон, делала пометки в блокноте. Андрей усмехнулся про себя, вспомнив, какую пургу тогда нёс! И всё шло гладко и спокойно, пока в кабинет не вошёл Вовчик. Когда вокруг опять наэлектризовалось пространство, Андрей всё понял. И вдруг он увидел, узнал, вспомнил её прозрачный взгляд и внутренне напрягся. Но… Все они стали старше на пятнадцать лет, уже могли сдерживать свои чувства и эмоции. А свистопляска всё-таки началась нешуточная. И взрыв на Н-ском горно-обогатительном комбинате, после которого погиб главный инженер Гейнцлер, помешанный на экологии. и сообщивший Лере информацию о негодном оборудовании, чего делать не стоило. И убийство корреспондента Лёши Ворохова, который передал ей кое-какие сведения, чего ей тоже не надо было знать, и последовавшая потом странная гибель ответственного секретаря газеты… Даже совсем немного понимая характер Леры, можно было ожидать, что она всё это опубликует. Этого никак нельзя было допустить! Пришлось подсылать к ней Вовчика. И Вовчик опять потерял берега… Но с Лериной подачи они тогда вышли на жадеитовое месторождение в северных горах, приобретение которого сулило большие перспективы. Андрей наблюдал за событиями того года и мучительно размышлял. И придумал. С его подачи через подставную фирму Вовчик этот горный участок приобрёл. Следующим пунктом комбинации было временное отстранение его от «Витлора», чтобы пришёл в чувство и немного успокоился. И тут Серёга Елисеев учудил то, чего вообще никто не ожидал – он женился… на Лере! Андрей чесал в затылке от неожиданности, Серёгу пришлось полностью замкнуть на Северореченск, но он перевёз Леру с ребёнком в Город. Ещё веселее придумал – сам почти всё время на Севере, а главную угрозу оставляет неделями, а то и месяцами без присмотра. Ядрихинский глаз ни с неё, ни с Вовчика не спускал. Но она была занята ребёнком, дистанцию с «Витлором» и, главное, с Вовчиком, соблюдала, и Андрей на некоторое время расслабился.

Года три прошло относительно спокойно. Но так ведь долго не бывает, и опять активизировался «Горнострой». И, похоже, на этот раз ребята настроены очень решительно, они попытаются забрать всё. Действовать начали масштабно – со всех флангов сразу, после того, как лобовая атака на него лично не удалась. Его жена Илона попыталась нейтрализовать Белозёрова, тот испугался и спрятался – уехал из Города. Тогда она плотно присела на Елисеева. Серёга, оказалось, слаб на внешние проявления – поддался на Илонкины комплименты и восхищение и чуть не погиб в гололёд под колёсами случайной машины. Но она ещё до этого в надежде избавиться от мужа и получить его акции, присоединив потом до контрольного пакета Серёгины, нашла киллера, такого же недоумка, как и сама. Тот заказ предложил выкупить, пришлось потратиться, а Илонку на пару недель отправить в СИЗО, чтобы чуток остыла. Но у неё кукушка съехала окончательно, её, похоже, грохнул этот придурок Валера из Северореченска, бывший помощник Елисеева, и куда-то свалил. Но с Валерой ладно, найдём и разберёмся. Лене Свистуновой, в которую этот Валера чуть не с детства влюблён и на этой почве свихнулся, мочит всех баб, что её обижают; сейчас пока ничего не грозит, она в Северореченске. Елисеев там за ней присмотрит. А эта парочка, Лера с Вовчиком, беспокоила его сильно, от них никогда неизвестно, чего ожидать можно. Ну, кто мог предположить, когда он отправлял Вовчика в Южнороссийск вместо Белозёрова решить проблему с зависшим в порту грузом, что там окажется Лера? И более того, что она знакома с их доверенным лицом Лёней Гетманченко? Этот Лёня, проповедник Силуан недоделанный, притащил Вовчика на свои богослужения, или как там они у него назывались, а там тебе весь фестиваль – и Лера во всей красе, и какой-то сумасшедший на неё с ножом нападает, а Вовчик, куда деваться, её, конечно, спасает. Всё, конец спектакля. Лёньке башку оторвать бы за все его мракобесия и за то, что игру поломал. Когда Андрей узнал, что Лера с Вовчиком снова вместе, даже похолодел. Вот ведь, не кончится это добром. Думай теперь, что делать…

– С этим всё понятно. – Прервав Вовчика на полуслове, Андрей встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

Володя молча наблюдал за ним. Андрей потёр подбородок.

– А что по ЖКХ?

– Если по Северореченску, Серёга там уже затеялся, объединяет Водоканал и Электросети, акционирует их в ближайшее время. Здесь я тоже несколько «управляшек» знаю, можно их дёшево выкупить. Только я, знаешь, что думаю… Раз у нас такой фестиваль с «Горностроем», давай фирму по ЖКХ здесь регистрировать не будем. Чтобы запутать, зарегистрируем её где-нибудь в Чехии или в Австрии, например. У тебя же в Австрии есть концы. А в Чехии, я посмотрел, можно ещё проще сделать. Регистрируешь фирму, сажаешь там какого-нибудь левого чеха, прикупаешь домик или там замок, если хочешь – и всё, запаришься концы искать.

– Сам придумал? – Андрей присел обратно за стол, побарабанил пальцами по столу.

Володя разулыбался:

– Почти. С Леркой разговаривали недавно, а она Чехию очень любит и неплохо знает, рассказывала про Прагу, Карловы Вары, ещё там какие-то города, как он называется, где «Будвайзер» варят, не помню… Ну, неважно. Короче, я подумал, поузнавал и вот, предлагаю.

– С Леркой, значит, разговаривали, да ещё про Чехию… Понятно. И как она?

– Ну, как… За отцом ухаживает, он сильно плохой, тётка в больнице. Елисеев дочку пока с собой забрал.

Андрей кивнул.

– А сама себя как чувствует?

– Говорит, нормально. Устаёт сильно.

Ядрихинский вздохнул.

– Устаёт, значит. Про Чехию они разговаривают… Ладно, время терпит пока. Займётесь потом, если Чехию любит. Вот родит, тогда посмотрим. – Он помолчал, насладившись выражением лица друга. – А что ты, отец-героин, в лице-то изменился? Ты не бледней. Ещё скажи, что ты ничего не знаешь о результатах ваших южнороссийских каникул…

Володя молча качал головой. Откашлялся и с трудом выговорил:

– Ну, Лерка… Я подозревал, конечно, но она молчит, как партизанка… Андрюха, ехать ведь надо. И вообще, ты-то откуда это знаешь?

– А я тебе говорил, что вы друг друга стоите… Как откуда знаю? Полезно, знаешь ли, с подругами общаться. Лена сказала, она ведь за подругу переживает. Ведёте себя, как дети, честное слово. Одной сорок скоро, другому сорок пять… Ты, Вовчик, конечно, поедешь, только не сейчас. Ты меня послушай, хоть раз, очень тебя прошу, как друга. И в последний раз. Пока дело не закроют, подписку о невыезде не снимут, сиди дома, не дёргайся. Ничего не случится, если ты мозги включишь. У тебя, может быть, последний шанс с жизнью своей разобраться. Поэтому, давай, возьми себя в руки. Лера справится, она это тебе, себе и всем подряд лет двадцать доказывает. Поэтому пока по телефону, хоть про Чехию, хоть про Австрию со Швейцарией разговаривайте, но не дёргайся никуда. Что там со следователем?

– Да всё крутит. Они Олега Нестерова, быка того, горностроевского, ищут. Телефон пробили, Аня с ним последним разговаривала. Мне она не звонила, они проверили и мой телефон тоже, там только от Лерки и от тебя звонки, да ещё с закрытого номера, это когда он мне ночью звонил. Но следак дал понять, что пока Олега не найдут, никто не пошевелится. А у него телефон недоступен, никто его не видел давно, где искать, неизвестно. То ли спрятали его, то ли грохнули.

– А Лана Селезнёва, что? Больше на тебя не выходила?

– Как не выходила… Домой даже приезжала. Всё о прошлом вспоминала, на большую любовь намекала, типа, давай вспомним, как нам с тобой хорошо было. «Да что тебе эта Лера, толку от неё нет никакого. А я тебе помогу, «Горнострой» своих не сдаёт, и дело у тебя будет, и бабло, а так бегаешь у Ядрихинского на посылках, как пацан. Ты столько лет на него горбатишься, а ничего у тебя нет, так, мифические акции какие-то…»

Андрей возмутился:

– А если они мифические, зачем они им? Да ещё и Лерины до кучи? А в «Горнострое» ты, случайно, не генеральным сразу станешь с этими витлоровскими акциями? Ты от её красоты и таких грандиозных перспектив не поплыл? Руслана своей хваткой славится. Вот баба, вроде, просто адвокат, а по трупам ходит! Не зря её там столько лет держат…

Володя махнул рукой.

– К ней и близко подходить страшно, это же не женщина, а бультерьер – глотку перекусит и не подавится.

– Да, бабы у тебя, одна другой краше… Такой разброс, такая широта души… Ладно, Вовчик, хватит на сегодня. Иди, работай. И очень тебя прошу, подумай над тем, что я тебе сказал, иначе всё будет плохо, так плохо, как ты даже себе не представляешь.

Он проводил взглядом Вовчика, который, забыв на столе все свои бумаги, быстрым шагом покидал кабинет, на ходу выуживая из кармана телефон, долго, что-то решая, смотрел на столешницу с разложенными на ней документами, сводками и таблицами. Чехия, значит… Мужики как-то уж очень утилитарно используют Леру, что она всё у них только и делает, что детей рожает. А вспомнить горно-обогатительный комбинат, жадеитовое месторождение… Да и в концепции рыбозавода, которую ему Лена написала, явно чувствовалась Лерина рука – Ленка, конечно, молодец, похоже, с заводом справится, но стратегическая часть принадлежит не ей. Всё-таки правильно он сделал, когда ввёл Леру в совет директоров «Витлора». И она нужна здесь, а не чёрт-те, где – в Южнороссийске. Теперь надо как-то безболезненно её оттуда изъять, хотя, как её изымешь, родственники болеют, самой скоро рожать. Дела… Он ещё посидел, вертя в руках телефон. Вздрогнул, едва не выронив, когда тот, вибрируя, зазвенел. Усмехнулся, увидев, кто звонит.

– Слушаю, Лера.

– Андрей Николаевич, есть минута меня послушать?

– Лера, для тебя даже не одна. И хорош меня по имени-отчеству называть…

Слышно было, как она вздохнула с досадой.

– Хорошо, но не сейчас. Дело вот в чём…

Ядрихинский внимательно её выслушал, расспросил о здоровье. Когда она распрощалась, выключил телефон, отметив, что она не задала ему ни одного вопроса. Да, Лера… Он вспомнил встречу Нового года в ресторане, как Лера с Вовчиком сидели в креслах в холле, как она на него смотрела… Глянешь и понимаешь – эта женщина ради этого мужчины пойдёт на многое. Если решит, конечно, что надо… Что же делать-то с вами… Он посидел в задумчивости. Потом набрал номер.

– Здравствуй, Лана. Ядрихинский. Как насчёт встретиться сегодня, поужинать? Давно я с красивыми женщинами в ресторане не бывал! Да ладно тебе, и отдохнём, и о делах перекинемся. Где? Всё, договорились. Ты сама или за тобой заехать? Понял, понял. До встречи.

Положил телефон на стол, подумал ещё и, поискав в контактах, набрал ещё один номер.

– Здорово, Вадим. Разговор есть. Да, пора уже. Завтра? Вопросов нет.

Опять отошёл к окну и, упёршись кулаками в подоконник, смотрел на желтеющие деревья внизу, на кусок набережной, по которой идут, то сходясь, то расходясь, хохоча и рассказывая, перебивая друг друга, что-то уморительное, четверо шестнадцатилетних пацанов, у которых ещё всё впереди… Его размышления прервала секретарша.

– Андрей Николаевич, руководители отделов на планёрку собрались. Приглашать?

Он кивнул, собрал разбросанные по столу документы и сел за свой стол. Решать будет потом. Работать надо.

Глава третья

Из окна кабинета Елисеева на пятом этаже здания Администрации до самого горизонта хорошо просматривалась река, бликующая под слабым светом солнца, периодически прятавшегося за облаками. Река жила своей напряжённой летней жизнью – туда-сюда сновали лодки, катера, среди которых, Лена была уверена, были и везущие на рыбозавод сегодняшний улов. Свистунова вернулась в Северореченск из Города почти месяц назад, всё это время разбиралась с тем, что происходит на заводе. Ситуация оказалась тяжёлой, она физически чувствовала глухое противодействие прежнего руководства завода. Ещё совсем недавно её, журналистку газеты «Север», встречали здесь с распростёртыми объятиями, усаживали на самое почётное место, рассказывали о проблемах и достижениях, улыбались и говорили комплименты. А теперь, словно и не было почти двадцати лет сотрудничества, смотрят неприязненно, пытаются игнорировать её слова и распоряжения. Порой просто делают вид, что не слышат, о чём она говорит или спрашивает. Это изматывало похлеще физической работы, хотя и среди нынешнего коллектива были поддерживавшие её люди, но они высказывались очень осторожно – как бы себе не навредить.

Лена тяжело вздохнула, переведя взгляд с реки на лежащие перед ней документы. Елисеев участливо спросил:

– Что, Лена, тяжко приходится?

– Ой, и не говори, Сергей Василич… Все как с цепи сорвались, директор этот бывший, Геннадий Павлович, прямо центр сопротивления создал, агитирует против бандитской экспансии на последний рубеж экономики региона…

– Брось, не переживай. Вот, смотри, – он подал ей пластиковую папку. – Буквально в течение недели к тебе приедут сразу пять специалистов, посмотри резюме. Главный технолог, главный инженер, финансист, кадровик, экономист – все с хорошим образованием, молодые, но с опытом работы на пищевых производствах. С ними обсудишь всё, посчитаете, посмотрим, как будем финансировать, что в каком порядке будем реорганизовывать, какое оборудование закупать…

Она полистала концепцию, нашла нужное место.

– В принципе, у нас план-то есть, который мы с Лерой писали – и про конвейерные линии, и про рефрижераторный флот, и про утилизацию отходов…

– Лена… Вы хорошую концепцию написали, она принята. Но мне сейчас нужны конкретные цифры, марки оборудования и так далее. Мужики тебе помогут, что ты сразу, как твоя оппозиция, начинаешь…

– Нет, ты не понял, при чём здесь оппозиция… Я не против специалистов, главное, чтобы вы не забыли…

– Лена, ваш вклад незабываем… – Он развёл руками, – никто не спорит, вы молодцы, но сейчас нужно вашу концепцию реализовывать, а для этого спецы нужны.

– Да понятно всё. Где они жить будут, эти наши спецы?

– Не парься, служебное жильё у нас есть. Посмотришь на них, оценишь потенциал. А наладите работу, сможешь почаще в Город летать, к Андрюхе на консультации и совещания. Ладно, глаза-то не закатывай! Слушай, Лен…

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

– Ты вечером сегодня что делаешь?

– Что я делаю… Телик смотрю и мечтаю о кренделях небесных. Есть какое-то предложение?

– Есть, Лена. Приходи к нам, а? Лизка коры мочит, только шум стоит. Совсем Риту затерроризировала. Прикинь, освоила мамин взгляд, ну, ты знаешь, как Лера может посмотреть. Рита ей что-нибудь скажет, она молчит, только исподлобья смотрит, даже страшновато, глаза-то чёрные почти… Вообще не слушается. Сейчас хоть плакать перестала постоянно, но как с матерью вечером поговорит, сидит в комнате своей, не выходит, даже если я зову… Приди, пожалуйста, поговори с ней…

Лена покачала головой.

– Да, ребята… Весело живёте… Вообще, конечно, Лиза золотой ребёнок, спокойная, уравновешенная…

– Ну да, посмотрела бы ты на неё, как она спокойно Риту вводит в состояние коллапса, а у неё ведь двое детей было… Нам бы хоть немного дома покоя, пока у Леры там такая ситуация…

– Да, бросили мы все её одну. Бедная моя подруга…

– Ничего, Лена, не сделаешь, всё может случиться в любой момент, может, завтра, а может, через месяц… Просто последние дни с отцом побыть… Я Лизу из-за этого и забрал сюда. Так придёшь?

– Конечно, Серёжа, какой разговор… А как Рите здесь живётся? Как с работой?

– Да нормально. Работает, нравится ей. Кроме обычных дежурств в травматологии ещё и с санавиацией сотрудничает.

– Понятно… – Лена вздохнула. – Ладно, Сергей Василич, пойду. Тебе работать надо. Да и мне тоже…

– Иди, Лена, не переживай так сильно, всё уладится, с командой сработаешься, ребята все нормальные. Ждём тебя вечером.

С завода Лена решила идти пешком – не хотелось садиться в машину под насмешливыми взглядами коллег или того хуже – ждать автобуса на конечной остановке! Лучше тихо пойти по улице в сгущающихся августовских сумерках. Белая полярная ночь закончилась, по вечерам быстро темнело, вдоль дороги зажигались жёлтые или молочно-белые шары фонарей. С севера тянуло прохладным ветром, под ним клонились высокие стебли иван-чая, отцветавшего и распускавшего от прикосновения ватные клочья из семенных коробочек. Желтеющие лиственницы при приближении к ним словно вспыхивали под светом фонарей. Сорвался и начал мелко накрапывать дождь. Да, осень на севере – грустное зрелище. Даже родившаяся и выросшая в Северореченске Лена не очень любила её. Как представишь, что совсем скоро длинная-длинная зима, месяцев на восемь всё накроет снегом, запуржит, заморозит, а ещё и непроглядная тьма воцарится до самого апреля… Пахло влажной травой, опадающими листьями и почему-то грибами. Лене вдруг очень захотелось в лес, подышать смесью этих запахов, свежестью близкой реки, просто посидеть на земле. Надо обязательно завтра сходить за грибами,, хоть в субботу побыть вне этой нервотрёпки и бесконечной работы… Навстречу шла оживлённая компания, люди громко переговаривались – явно кто-то заезжий, свои, городские, себя ведут совсем иначе. Когда компания почти поравнялась с Леной, от неё отделился человек, что-то объясняя спутникам, и направился к ней.

– Лена? Это ты? Привет!

Лена с удивлением узнала Мишу, Михаила Миронова, начальника геологоразведочной экспедиции из Петербурга. Они познакомились давно, больше пяти лет назад, у Лены случился сложный роман с его заместителем Максом, глупо и обидно закончившийся неожиданным приездом в Северореченск его жены, о существовании которой Лена даже не подозревала. Макс с тех пор в городе не появлялся, а Миша изредка бывал. Экспедиция моталась по региону, ей была поставлена задача оценить законсервированные лет двадцать назад месторождения углеводородов и, желательно, найти новые. Судя по всему, экспедиция с работой справлялась неплохо, потому что в регионе начинался нефтегазовый бум, похожий на тот, который сотрясал соседние северные области и республики лет тридцать-сорок назад. Лена к этому присматривалась издалека, в газете она уже не работала, вся эта сутолока её интересовала постольку, поскольку это могло бы помочь или помешать её новым задачам, связанным с рыбозаводом. Но встрече с Мишей она обрадовалась. Миша когда-то был влюблён в Леру, но та на его чувства не ответила.

– Миша, как я рада тебя видеть! А ты изменился – заматерел, что ли…

Он махнул рукой, его светлые волосы серебрились бисеринками дождинок, а серые глаза казались в свете фонаря тёмными и глубокими.

– А, ерунда, жизнь кочевая кого угодно заставит заматереть. Как ты поживаешь, Лена?

Понимая, что его интересует совсем не она, коротко рассказала об изменениях в своей жизни. И, предвосхищая его вопрос, сообщила:

– А Лера наша в Южнороссийске сейчас.

Он спросил с заметным напряжением:

– Что она там делает? Отдыхает? Я слышал, она с мужем развелась?

Лена вздохнула:

– Всем бы так отдыхать… Ну да, развелась… Но это не главное. У неё отец при смерти и тётка, она за ними ухаживает, уже месяца три. А сама еле живая, седьмой месяц беременности. И я ей помочь не могу, уехать мне никак нельзя…

У него дёрнулась щека, а глаза словно потемнели.

– Ты домой сейчас? Давай, провожу.

– Нет, я в гости, здесь недалеко. Тебя, наверное, коллеги уже потеряли…

– Да, фигня… Пойдём. Заодно расскажешь мне про Леру…

Она, не особенно вдаваясь в подробности, перечислила события последних лет. Миша молчал, не задавал вопросов, только изредка кивал головой. Проводил Лену до подъезда Елисеева, коротко попрощался и растворился в темноте двора.

Не успела Лена войти в прихожую, как к ней бросилась Лиза.

– Тётя Лена, ты приехала! А мама где? Мама не приехала?

Лена присела на корточки, гладила Лизу по голове и, прижимая её к себе, шептала на ухо:

– Лизунчик, мама пока не может приехать, дедушка сильно болеет, давай подождём. А я буду к тебе часто-часто приходить, чтобы ты не скучала и не переживала.

Она говорила и смотрела поверх Лизиной головы на Риту. Та выглядела немного растерянной и даже расстроенной, нервно теребила в руках кухонное полотенце. Лена прикрыла глаза, словно успокаивая её взглядом. Рита кивнула и ушла на кухню.

– Лизунчик, давай, я разденусь, мы с тобой чаю попьём, поговорим, а потом маме позвоним. Ей наша помощь и поддержка очень нужна.

Вернувшийся с работы Елисеев застал их сидящими на кухне за чаем и оживлённо беседующими. Лена обнимала Лизу, прижимавшуюся к ней, гладила её по плечам и голове. Лиза блестела глазами, рассказывая о садике и своих друзьях. Сергей повеселел, подсел к ним за стол, Рита поставила перед ним тарелку с ужином.

– А вы, девчонки? Со мной?

– Мы поели, Серёжа, мы уже давно сидим, ждали-ждали тебя, но не выдержали, – Рита наливала ему чай.

– Ну и правильно. Как у тебя, Лена, дела, как доработала день? – Он взял в руки вилку, покрутил её в пальцах, подцепил кусок жареного мяса.

– Да нормально, если это можно так назвать… Я уж привыкла, так-то… – Лена махнула рукой. – Переживём, прорвёмся…

Лиза покрутилась на коленях у Лены, ей наскучил непонятный взрослый разговор. Она потянула Лену за рукав:

– Тётя Лена, пойдём маме звонить, хватит болтать, скучно.

– Пойдём, Лиза, пойдём…

В Лизиной комнате всё было так, как при Лерке. Молодец, Рита, не стала ничего менять, Лизе очень важно чувствовать себя дома и в привычной обстановке. Только на стене появилась Лерина фотография, очень удачная. Лена вздохнула коротко – когда-то этот портрет сделал её погибший муж Илья, давно, ещё в пору их совместной работы в редакции газеты «Север». На фото Лерка положила подбородок на сложенные, как у примерной ученицы, руки. В глазах что-то неуловимое и не очень объяснимое – нет, не печаль и не боль, а как будто всё вместе, но с такой любовью, от которой словно плавились светлые глаза… Лиза уже дёргала Лену за рукав:

– Тётя Лена, что ты стоишь? Давай маме звонить скорее!

– Конечно, конечно, Лизочка, сейчас, наберу…

Леркин голос, далёкий и словно простуженный, звучал отчётливо, но с небольшой реверберацией. Она говорила устало, аккуратно выговаривая слова. Тяжело ей, подумала Лена. Передала трубку Лизе, та долго молчала, в глазах стояли слёзы, но тут мать её чем-то рассмешила, Лиза засмеялась, слёзы просохли и она, улыбаясь, защебетала, а потом протянула трубку Лене.

– Спасибо, Леночка, не забывай Лизу, ей нелегко приходится, хоть и с отцом… Что за год такой?! Никак мы с ней нынче вместе побыть не можем, как началось, что попало, с февраля, так и продолжается…

– И не говори, мать, не год, а безумие, не успеешь понять, что происходит, как опять, то да потому, да по тому же месту… Ты там как, держишься?

– Да держусь, куда деваться-то… Тётю Таню всё не выписывают, мечусь между домом и больницей… – Тон вдруг изменился, голос зазвучал звонче и веселее, – Но на удивление нормально себя чувствую, видно, некогда углубляться в свои переживания… Ничего… Как-нибудь… Теперь уж и дёргаться никуда нельзя, а то опять приспичит где-нибудь в самолёте или поезде рожать. Зная свой организм, запросто могу предположить, что хорошего будет мало, как говорится, не с нашим чалдонским счастьем, – Лерка засмеялась, заражая Лену своим неожиданным весельем. – Если тебе не трудно, ты бывай у Лизы, поддерживай её, пожалуйста…

– Могла бы и не говорить, конечно, буду приходить. Тут мне целую бригаду помощников из Города должны прислать, надеюсь, немножко разгрузят меня, чуть посвободнее будет… Но ты там всё-таки поаккуратнее, сильно-то не скачи, береги себя. А то я тебя знаю, носишься, поди, как пострадавшая при бомбёжке…

– Да всё нормально, Лен, если это, конечно, можно назвать нормальным… Слушай, уложи Лизу, у вас поздно, ей спать пора. Созвонимся!

Лиза, хитро улыбаясь, спросила:

– Мама сказала, спать пора, да?

Лена кивнула.

– Да, Лизочка, давай спать будем…

– А ты мне книжку почитаешь?

– Да с удовольствием. Какую?

Лиза из-за спины достала «Волшебника Изумрудного города».

– Эту. Мне её мама читала всегда.

Лена взяла в руки довольно потрёпанную книгу – похоже, старая, наверное, из Леркиного детства, год издания ух, даже представить трудно…

– Так, а с какого места будем читать?

– А с любого, мама всегда так делала, говорила, давай, погадаем, что нам с тобой сегодня выпадет. И правда, открывала, и нам всякие интересные приключения рассказывали.

– Да уж, – проворчала Лена, – приключения это наше всё. Нас хлебом не корми, а приключения предоставь… Да такие, чтобы с полной угрозой для жизни… Договорились. Так, Лизок, укладывайся, я медленно открываю… Что тут у нас?

Элли трижды дунула в свисток. В траве послышался шорох, и на полянку выбежала королева полевых мышей.

– Добро пожаловать! – радостно крикнули путники, а Дровосек ухватил неугомонного Тотошку за ошейник.

– Что вам угодно, друзья мои? – спросила королева Рамина своим тоненьким голоском.

– Мы возвращаемся в Изумрудный город из страны Мигунов и заблудились. – Сказала Элли. – Помогите нам найти дорогу!

– Вы идёте в обратную сторону, – сказала мышь. – Скоро перед вами откроется горная цепь, окружающая страну Гудвина. И отсюда до Изумрудного города много-много дней пути.

Элли опечалилась.

– А мы думали, что скоро увидим Изумрудный город!

– О чём может печалиться человек, у которого на голове золотая шапка? – с удивлением спросила королева-мышь. Она хоть и была мала ростом, но принадлежала к семейству фей и знала употребление всяких волшебных вещей. – Вызовите Летучих Обезьян, и они перенесут вас куда нужно¹².

Лена читала и думала – да, неплохо было бы им всем вернуться из неизвестной страны к себе, чтобы жизнь опять стала более или менее понятной и линейной, никаких тебе американских горок… Где бы только взять волшебный свисток, золотую шапку и стаю Летучих обезьян… Она вспоминала события пяти-, шестилетней давности. Чёрт принёс тогда Елисеева с его «Витлором» и горно-обогатительным комбинатом… Так спокойно и размеренно жили, писали себе в газетку и горя не знали… Она сделала паузу и посмотрела на Лизу, та уже спала. Счастливая, книжку послушала и улыбается… Лена подождала несколько минут, выключила бра и тихонько вышла из комнаты.

На кухне за столом сидели Рита с Сергеем, они вопросительно посмотрели на Лену – смотрели почти одинаково: с надеждой и даже со страхом.

– Чего вы такие смурные и напуганные? Спит ребёнок без задних ног…

– Да будешь тут напуганным, – Сергей вздохнул, – Лиза Рите притронуться к себе не даёт. Она ей помочь хочет, а Лизка глаза прищурит и так зло: не трогай меня, ты не мама…

– Да понятно… с характером девочка, родители у неё оба хороши! Да ладно, наладится всё… Вы мне, граждане, вот что скажите, вы завтра работаете?

Рита отрицательно помотала головой, а Сергей задумался.

– В принципе, можно и не работать… А что?

Лена вздохнула и неожиданно предложила:

– А поедемте все вместе завтра за грибами? Погуляем, подышим, картошку в костре запечём. Вот увидите, всё совсем по-другому потом будет!

Рита подняла голову.

– А что, Серёжа, и правда – давай поедем, а?

Он согласно кивнул.

Суббота выдалась пасмурной, небо было затянуто облаками, но не тёмными, дождевыми, а ватно-серыми, по-осеннему тяжёлыми. Выгрузившись из машины на краю леса, компания застыла, глядя вверх. Там под самой кромкой облаков парили три птицы. Расправив крылья – размах был впечатляющий, они словно плыли по небу, то скрываясь в бело-сером мареве, то выныривая из него, почти не взмахивая крыльями. Это напоминало какой-то потрясающе красивый плавный танец, контраданс или адажио. Рита громким шёпотом прокомментировала:

– Какая красота… Кто это?

Сергей пожал плечами.

– Кто его знает – сапсаны или орланы-белохвосты, они все из Красной книги, их сейчас в тундре и в предгорьях много…

Лена, не отрывая взгляда от птиц, проговорила:

– Трое… Интересно, почему трое? Может, родители ребёнка тренируют? Лерка бы сейчас кого-нибудь обязательно процитировала, а мне вот почему-то ничего в голову не приходит, хотя так красиво парят, хочется смотреть и смотреть…

Сергей хмыкнул, но ничего не сказал. Лиза смотрела вверх, следила за птицами, взгляд её тёмно-карих глаз выражал какую-то не совсем детскую печаль…

Грибов было много, красноголовики, как называют подберёзовики и подосиновики, весело гнездились среди белых и серых пятен мха; сыроежки разноцветными шляпками сопровождали тропинку; розовые, серые и коричневые волнушки выглядывали из-за кустиков карликовых берёзок и осинок. Но больше всего было мухоморов – красные, жёлтые, белые, они выросли до гигантских размеров и весело блестели повсюду слюдянистыми шляпками в белых пятнышках. Лес был смешанный – вполне высокие берёзы, ели и лиственницы чередовались с карликовыми, тундровыми, всё смешалось в лесотундре… Все четверо оживлённо переговаривались, учили Лизу определять грибы, побеждала в этих спорах коренная северянка Лена, для неё в северном лесу не было никаких секретов, не так уж он разнообразен, как на юге, и очень хорошо понятен. Раскрасневшаяся Рита с удовольствием искала грибы, ей нравился этот прозрачный лес, светлый даже без солнца, но словно прошитый солнечными лучами – так желты были стволы лиственниц. По краям леса их росло много, как в поклоне уронивших к земле кроны.

– Лена, а что это с деревьями? – Рита подошла к Лене, которая показывала Лизе, как собирать голубику, которая уже дозревала на высоких кустиках, и бруснику, красными бусинками гроздьев венчавшую кочки.

– Лиственницы здесь не очень крепкие, а ветры сильные, тебе ещё придётся это испытать, метров тридцать в секунду как даст с морозом, мало не покажется! И если дерево на более или менее открытом пространстве растёт, сгибается обязательно.

– А почему так тихо, птиц из-за холода мало?

– Знаешь, сейчас, мне кажется, очень даже шумно, птиц гораздо больше стало, всё-таки теперь потеплее, чем в моём детстве. Тогда вообще, в лес войдёшь, тишина мёртвая, только под ветром деревья скрипят, звуки голосов или шагов далеко-далеко слышны. Летом комары звенят или мошка́ жужжит, а больше никаких звуков. Даже страшно, прямо, как в фильме ужасов…

Лиза с Ритой внимательно слушали Лену, подошёл и Елисеев. И вдруг Лиза машинально, словно защищаясь от страха, взяла Риту за руку. Взрослые переглянулись. Лена усмехнулась и проговорила:

– Ну, хорошо я вас напугала? Предлагаю пойти к реке и развести костёр, есть хочется, жуть!

День пролетел незаметно. Они ели запечённую в костре картошку, пачкаясь золой и обжигаясь огненной её внутренностью, пили чай, хохотали над весёлыми историями. Лиза больше к Рите не подходила, жалась к Лене, но уже не смотрела исподлобья, брала у Риты яблоки и печенье. Елисеев с благодарностью смотрел на Лену, кивал ей и даже подмигивал.

А ещё через неделю, в понедельник, ближе к вечеру, он позвонил Лене на работу и попросил:

– Лена, пожалуйста, забери Лизу из детского сада, я туда позвонил, предупредил, что ты придёшь.

Голос его был озабоченным. Лена нахмурилась:

– Что-то случилось?

– Да. Рита сегодня рано утром с санавиацией вылетела в предгорья на вызов, а там сильный туман. Связь с вертолётом пропала четыре часа назад, а в стойбищах никакой связи нет вообще. Я полечу с МЧС-никами. Ключи от квартиры в почтовом ящике.

Она охнула, начала судорожно собирать бумаги на столе. Позвонила секретарю, вызвала машину, по пути включила местное радио. Передавали новости:

– Сегодня в предгорьях пропал вертолёт санавиации, на борту было три члена экипажа, врач и фельдшер. По непроверенной информации, вертолёт при заходе на посадку в условиях плохой видимости, столкнулся с высоким каменистым берегом фактории. Мы будем держать вас в курсе ситуации…

За окном машины шёл влажный, тяжёлый снег, даже на дороге видимость была почти нулевой. Что же там, в горах сейчас делается?? – подумалось Лене.

Глава четвёртая

Лерка вошла в дом, облегчённо вздохнула в его прохладе после прожаренной солнцем улицы. После двадцати лет, прожитых на Севере и в Городе, она никак не могла опять привыкнуть к этой постоянной изнуряющей жаре. И метания между домом и больницей оптимизма никак не добавляли. Тётка по-прежнему отказывалась есть что бы то ни было. Лерка опять принесла обратно вчерашний бульон и фруктовое пюре, готовить еду ей было тяжело, но она ежедневно обречённо приходила на кухню, вставала к плите и тупо готовила то, чем можно было накормить отца и тётку. Дни сливались в длинную череду, даже боли никакой она не ощущала, только телефонные разговоры немного разбавляли серую пелену безвременья. Ещё были сны. Иногда она просыпалась от детского восторга, вызванного захватывающим наслаждением полёта – она летала, ощущая тёплое ласкающее прикосновение воздуха к лицу и поднимаясь всё выше над горами и морем. Ещё не открывая глаз в предутренней темноте, ощупав живот и убедившись, что всё в порядке, чувствовала, как ноют плечи, словно она и вправду летала. Или всё-таки летала?..

Сегодня во сне она собиралась в ресторан, мучительно размышляя, с кем оставить на вечер Лизу. Там, за дверью, её уже ждали, и она знала, кто. Ей надо было спешить, она так соскучилась… Оглянувшись, увидела, что за плечом стоит мама и с интересом молча наблюдает за её сборами. Тут она поняла, что ей совершенно нечего надеть и вопросительно взглянула на маму. Та глазами показала на комод, стоявший у стены. Лерка потянула на себя ящик и увидела целый ворох совершенно новых платьев. Она начала перебирать их и вдруг перед ней развернулось платье, при виде которого даже дух захватило. Это было не просто платье – мечта! Приталенное платье-футляр с открытыми плечами было нежным и очень женственным. Тонкий бежевый бархат, сверху золотистое кружево. Платье словно светилось изнутри.

– Мама, можно его примерить?

Мама всё так же молча улыбнулась и кивнула. Лерка потянула платье к себе и вдруг поняла, что просыпается. Ещё качаясь на волнах перехода от сна к яви, подумала о том, что ещё не скоро ей доведётся надеть такое платье…

Оно весь день стояло у неё перед глазами, вызывая улыбку в самый неожиданный и неподходящий момент. Вот и сейчас она с трудом сдержала желание раздражённо швырнуть сумку с полными еды контейнерами на пол. Лерка поставила сумку на стол и прислушалась. Отец был не один. Она покачала головой – не иначе, опять Леонид-Силуан нас навестил. Пару дней назад, так же, вернувшись из больницы, Лерка увидела у отца на столе несколько упаковок с ампулами. Она повертела вскрытую уже коробку, прочитала название и криво усмехнулась. Это был тот самый треквоседин¹³, наркотик, из-за которого погибла медсестра Аня, а Володя огрёб кучу неприятностей. Он сейчас даже из Города выехать не может. Хорошо ещё, не посадили… Отец увидел, что она держит в руках, сказал напряжённо:

– Из портовской больницы принесли, врач знакомый выписал…

Лерка покивала, достала ампулу.

– Хорошо… Не так больно тебе будет. Поставить укол?

Отец отрицательно помотал головой.

– Не надо пока, мне поставили уже.

Надо же! Леонид прямо на все руки мастер, и лекарство достать, и укольчик сделать…

Из комнаты отца доносились негромкие голоса, собеседники были увлечены разговором и даже не услышали, что она пришла. Лерка привалилась плечом к стене. Это, несомненно, был Леонид, его приятный поставленный голос звучал отчётливо и… убедительно, что ли…

– Ты, Семёныч, одно пойми. Я не видел ещё человека, который говорит, что не боится смерти. Когда наступает этот момент, все боятся. Очень. Но… Есть одно, что нужно осознать. Страшит не сама смерть, а неизвестность. Что за чертой дальше – мы не знаем, и этого боимся, именно этот страх доводит до агонии.

– Да как, Лёнька, не бояться, когда не знаешь, что тебя ждёт… И думаешь об этом, думаешь…

– Именно так – думаешь… Страх смерти переживает наш ум. Он живёт один раз, и когда мы подходим к этому моменту, он начинает подогревать агонию, нагнетать весь этот ужас. Но можно подготовить человека, спокойно уйти без страха, когда придёт время. В Тибете так делают. Надо знать, какие процессы в теле происходят. Смерть – это не боль. Мы чувствуем своё бессилие. Но принять её надо. Абсолютного принятия, пока мы думаем и боимся, не происходит. Мы ведь каждый день умираем, когда спим, и каждое утро возрождаемся. Только, когда спим, помним того себя, который заснул. А когда рождаемся снова, не помним! Просто не помним предыдущую жизнь.

– Говорить-то можно что угодно, а вот поверить… Я всю жизнь атеистом был, не верил ни в Бога, ни в чёрта, ну разве что, в погоду и стихию…

– А ты направь свои мысли в это русло. Не называй Богом, назови тем, кто вызывает шторм… Шторм – это ведь тоже в какой-то мере смерть. Тут вот о чём нужно знать. Смерть – это просто переход в другую жизнь. Не надо её бояться. Можно уйти в сознании, но надо отпустить страхи. Это целый процесс – изживание своих жизненных привязанностей. Да, парализует конечности, да, ещё что-то, ты понимаешь, что это происходит, даже эйфорию чувствуешь, но не боль. Это сродни приятному сну, когда ты проваливаешься куда-то, потому что энергия опять собирается туда, откуда она развернулась, всё постепенно отключается, всё, и ты ушёл. И даже видишь, куда ты идёшь. Всё будет спокойно, насколько это возможно. И ты почувствуешь такую силу любви, как будто тебя обнимает кто-то, ласковую такую силу. И потом, мы же будем рядом. Я буду рядом, Лера будет рядом, вот увидишь, всё пройдёт без боли, спокойно…

Наступила тишина. Оба молчали. А Лерка глотала слёзы, в голове вдруг ворохнулось что-то старое, давно забытое:

А «жизнь» – только слово,

Есть лишь любовь, и есть смерть…

Эй! А кто будет петь,

Если все будут спать?

Смерть стоит того, чтобы жить,

А любовь стоит того, чтобы ждать…¹⁴

В этот момент она испытывала острую благодарность Леониду, не вспоминая о том ужасе, что ей пришлось пережить несколько месяцев назад, когда его подопечный Вадим чуть не убил её. Только тонкие неровные шрамы на запястьях напоминали сейчас об этом, и всплывал перед глазами тот огромный гостиничный номер, и Володя склоняется к ней, лежащей у него на коленях… Она прикусила зубами мякоть ладони, сдерживаясь, чтобы не застонать от боли и тоски, тихонько отошла от отцовской спальни. На кухне она присела на табурет, долго смотрела в окно. Ветер шевелил листья яблонь и слив, солнечные пятна прорывались сквозь кроны деревьев, слепили глаза… Снова рассматривала шрамы на запястьях, интересно, почему они не загорают? Выделяются белыми полосками на загоревших руках. За этим занятием её и застал показавшийся в дверях Леонид.

– Валерия? Вы здесь? А мы не слышали, что Вы пришли, заболтались с Евгением Семёновичем… Здравствуйте!

– Здравствуйте. Да я только зашла, вот, опять полную сумку еды обратно принесла. Тётя Таня есть отказывается, слабая совсем стала, но ни в какую не ест… Не знаю, что делать… Выпишут её на днях, что толку, врачи лечить пытаются, а она отказывается…

– Жить не хочет, понятно. Может быть, мне с ней поговорить? Хотя бы попробовать убедить еду принимать?

– Спасибо Вам за помощь… А Вы уже уходите?

– Собираюсь.

– А давайте чаю все вместе попьём, с папой?

Он кивнул. Она неловко поднялась с табурета, покачнулась, Леонид поддержал её за локоть. Лерка аккуратно высвободила руку и начала собирать на поднос чайные принадлежности.

– Поможете?

Он подхватил поднос и понёс в спальню, где их встретил полусидящий на высокой подушке отец. Он спросил:

– Ну, что там Таня?

– Что Таня… Капризничает и есть отказывается…

Евгений Семёнович покачал головой и ничего не сказал. Лерка, расставляя на столе чайные приборы, вдруг вспомнила:

– Пап, а я всё забываю спросить, а что на нашивках нарукавных верхний ромбик означает?

Отец, удивился такой смене темы разговора.

– Ну, ты даёшь, дочь моряка…

– Чего ты, как-то никогда не задумывалась.

Он покачал головой.

– Да уж. Это же «петля Нельсона».

– Нельсона? Адмирала Нельсона?

– А что, есть другой Нельсон на флоте? Его после какого-то выигранного морского боя пригласили на приём к королеве. А за год до этого в битве на Канарах потерял правую руку. Собираясь на приём, он попросил перевязать пустой рукав кителя и свободный конец засунуть в карман. Получилась петля в виде ромба, это стало модным, и офицеры британского флота на кителя такую нашивку нацепили, «петлю Нельсона». Потом это и флоты других стран переняли. А уж под петлёй полоски означают корабельный чин и звание – у капитана четыре, у старпома три и так далее…

– Понятно, – протянула Лерка. – Надо же, сколько всего мы не знаем…

– А ты, Лера, вообще-то, интересовалась чем-то, помимо книг, спорта, пионерии и комсомола и своей журналистики? Да ладно, глаза-то не таращь, я же тебя не обвиняю. Я всё понимаю, это твоя жизнь, она такая же важная, как моя для меня… Вот ты же не знаешь, правда, что я в твоём Северореченске бывал?

– Пап, правда, что ли? Когда? И вообще, ты же даже на вопросы не отвечал раньше, говорил – вон, в шкафу Конецкий стоит, читай… Тебе тоже всегда некогда было…

Евгений Семёнович кивнул.

– Ну, да… Некогда… Вот так живёшь, спешишь всё куда-то, работаешь до изнеможения, наблюдаешь в стекло рубки за фарватером, буи только взглядом отсчитываешь… А потом понимаешь, что даже с родными людьми поговорить по-человечески не успел… Ладно. «Солёный лёд»¹⁵ помнишь?

– Пап, ну, чего ты глупые вопросы задаёшь? Как я могу не помнить…

– Ну, да, ну, да… Это лето 1964 года. Тебя ещё и в проекте не было. Мы с Мариной только познакомились, жениться собирались. Надо было денег зарабатывать, дом этот перестраивать, то да сё… А тут по всему побережью начали команды набирать для перегона судов на Север, по Северному морскому пути. Ну, я и записался матросом. Собрали нас всех в Измаиле, по судам распределили, их из Венгрии пригнали самоходом по Дунаю. Конецкий пишет, что они наш караван в Архангельске ждали, там контора была – Экспедиция спецморпроводок речных судов. Они-то из Ленинграда туда немецкие самоходки грузовые, СТ-276, привели, а мы «пассажиров» венгерских гнали, теплоходы серии «Дунай». А на перегонах команды неполные, человек десять-двенадцать, работа на износ, хорошо ещё, второй дек, ну, палуба, где пассажиры обычно едут, закрыт. Там ни драить, ни обслуживать не надо. Машинное отделение, трюм, ну и верхний дек, где рубка, там только и надо было работать. Да камбуз ещё, есть-то и на перегоне надо… Ну, мы и поплыли из Измаила – тот ещё был маршрут! По Дунаю в Азовское море, потом по Дону через Ростов-на-Дону, потом Волго-Донской канал, оттуда через Волго-Балтийский канал в Ленинград, а уж оттуда на Архангельск! Можете себе представить это путешествие?

Лерка с Леонидом смотрели на него во все глаза, Лерка только рукой пошевелила – продолжай, мол…

– Да, что там, я так красиво рассказывать не могу, вон, Конецкого читайте…

– Пап, ну вот, опять… – Лерка аж в ладоши хлопнула, – опять к Конецкому отправляешь?

– А куда вас отправлять… Лёнька вон по Севморпути плавал, знает, а у тебя фантазия богатая, ты почитаешь, представишь. В тот год тепло было, льдин и айсбергов не попадалось. Всё относительно спокойно прошло. Только вот… Посмотри-ка вон там, на полке, должна быть такая зелёная тетрадка общая…

Лерка порылась на полке, вытянула снизу, из-под книг, потрёпанную тетрадь, подала отцу. Он полистал её, открыл страницу, заложенную старой открыткой.

– Ага, вот… В том перегоне кого только не было, одних писателей-мореманов двое – Конецкий и даже сам Наянов¹⁶. Они всё написали:

«Те же, кто ходили в море выше семидесятой параллели и на Арктику, смотрели не стылыми глазами, обязательно согласятся с писателем в том, что лёд за бортами может «бормотать, жаловаться», даже «всхлипывать», а у льдин могут быть «мокрые зелёные животы», что штормовая «зыбь горбатая и зелёная», а корабли на ней «подхалимски кланяются волнам, на миг застыв в нерешительности» при «судорожных вздрагиваниях палубы»…¹⁷

Он закрыл тетрадку, задумался. Потом, отложив её в сторону, закончил:

– А в Северореченске мы пробыли всего вечер. Пароходы сдали, по знаменитой деревянной лестнице на площадь поднялись и сразу на железнодорожный вокзал уехали. Помню только, что площадь деревянными плахами вымощена, так удивительно! Вот я удивился, когда ты туда уехала! Носит, думаю, нашу семью с юга на север… – Он помолчал, вздохнул тяжело – Устал я, идите, ребята, от меня, спать буду… – И отвернулся к стене.

Лерке совсем не хотелось обсуждать с Леонидом рассказ отца, она проводила его до калитки и ушла в беседку, включив там слабую лампу, неярко осветившую её любимое кресло. Сгущались сумерки, по саду бродили тени. Лера снова думала о том, что она совсем ничего не знает о своей семье, а скоро и спросить будет не у кого. Про маминых предков она почти ничего не знала, за исключением того, что мать тоже была из потомственной флотской семьи, родители и деды её гоняли караваны барж по огромным сибирским рекам… А вот она, Лерка, совсем по-другому видит мир и совсем по-другому живёт, хотя страсть к перемене мест, к путешествиям и непередаваемому запаху дороги у неё в крови… Живот ходил ходуном, она обхватила его и уже привычно начала шёпотом успокаивать малышку: «Ну-ка, давай спокойнее, я никуда не собираюсь ехать, мы здесь побудем пока, будем папу ждать здесь, а там видно будет…»

От калитки послышался звонок. Господи, она даже застонала, ну, кто там ещё… Ничего хорошего от неожиданных визитов ждать не приходилось. Лерка тяжело поднялась и медленно пошла к калитке.

– Иду, иду, не звоните, пожалуйста, больше! – Крикнула тому, кто ещё раз нажал с той стороны на кнопку звонка.

А за калиткой стоял… Лерка даже присвистнула! Увидеть Мишу Миронова она совсем не ожидала! Шесть лет не прошли даром ни для одного из них…

– Что, Миша, изменилась я? Ты так меня рассматриваешь, что мне даже страшно…

Он опомнился и помотал головой.

– Нет, Лера, совсем не изменилась. Ты всё такая же…

Она засмеялась

–Ну да, ну да! Каждый день в зеркало смотрюсь и думаю – вот ни сколько не изменилась, хотя, порой даже не узнаю себя, особенно в этом состоянии. Пойдём, раз уж приехал, что мы на пороге-то…

В беседке она, как школьница, сложила руки на столе.

– Давай, Миша, рассказывай, что тебя сюда привело, шесть лет тебя не видно, не слышно было…

– Не хотел мешать твоей семейной жизни…

– А сейчас что изменилось? Вот ни за что не поверю, что, узнав мой адрес, ты не узнал о некоторых подробностях и пикантных нюансах моего существования… Миша, не смеши…

– Да вот, сам не знаю, что я здесь делаю… Но очень захотелось тебя увидеть. И ещё. Дело одно есть. Ты тогда в газете писала про поездку в горы… Помнишь фиолетовое ущелье?

Лерка от удивления уронила руки, осторожно кивнула. Конечно, она помнила. Они ехали на вездеходе на жадеитовое месторождение и свернули немного с дороги. Когда вездеход въехал в то безымянное ущелье, солнце почти скрылось за крутым склоном долины, последние лучи его скользили по стенкам гор. И снежники на вершине, и склоны были причудливо раскрашены – разные оттенки розового, сиреневого, фиолетового цветов бликовали и прятались за тенями.

– Это свинцовая руда, галенит. Она сама по себе, конечно, не такого цвета, серебристо-серая, с отблеском. Но, когда солнце на неё светит под определённым углом, всё вокруг окрашивается в фиолетовую гамму. Это ущелье находится на северном склоне Па-рейского кряжа и примыкает к жадеитовому месторождению. Там всего километров двадцать до северного шельфа.

Лерка приподняла брови.

– Свинцовое месторождение уходит в шельф?

Миша кивнул и вздохнул.

– Месторождение очень большое! Но! Сразу говорю – земля никому не принадлежит…

– Ну, насколько я знаю, шельф нельзя приватизировать! – уже включилась Лера.

– Но можно взять в аренду!

– Понятно, – Лерка постучала пальцами по столешнице. – А руда требует обогащения?

– Нет, Лера. Это же галенит, он содержит 87 процентов свинца. А остальное – серебро, платина и самородковое золото. А там ещё и сфалерит попутный есть в больших количествах, это цинк. Понимаешь, какая перспектива? Свинец – это аккумуляторные пластины, полупроводники, водопроводные трубы, керамика, а цинк – это радиоэлектроника, автомобилестроение, сигнальное оборудование, лазеры и даже LED-экраны… Я уж молчу про золото, серебро и платину…

– Миш, вот ты сейчас про все эти феерические перспективы рассказываешь беременной женщине которая ухаживает за умирающим отцом… Почему мне? Шёл бы со всем этим богатством к Елисееву, он бы впечатлился сильно и нашёл бы, наверное, что с этим делать.

– Нет, Лера, ни к какому Елисееву я не собирался и не пойду! Не хочу! У нас с ним психологическая несовместимость. И он же не главный, правда?

– Пошёл бы к главному, какие проблемы? – Она вздохнула. – – Вот вечно я оказываюсь между всех огней…

И тут Миша, вдруг произнёс:

– Лера ты же знаешь: «Но объясни – я люблю оттого, что болит, или это болит оттого, что люблю?»¹⁸

От неожиданности Лерка закашлялась:

– Миша, откуда?!

– Лера, ты же не одна музыку любишь, к тому же, помнишь, что я питерский.

Она хмыкнула.

– А ты где остановился? А то оставайся, если что, у нас комнат много…

– Нет. – Он помотал головой. – Я в гостинице. Ты подумай о том, что я тебе рассказал. Все документы я тебе отдам, но ни с кем общаться не буду, кроме тебя. Можно, завтра приду?

– Конечно, Миша, приходи.

Ночью ей снова снился смертельный, ползучий холод северных гор, тяжёлое дыхание близкого Ледовитого океана и сполохи северного сияния в чёрном предвесеннем небе… Было страшно, потому что с этим холодом нужно справляться в одиночку…

Глава пятая

Ядрихинский, откинувшись на спинку кресла, смотрел на ухоженное, улыбающееся лицо Ланы Селезнёвой. Если ничего не знать об этой женщине, не сталкиваться с ней в суде или на переговорах, пожалуй, можно было бы счесть её очень красивой. Платиновый каскад волос, голубые глаза, тонкий нос, пожалуй, слишком тонкие губы, но всё же очень хороша! Но если хотя бы раз посидишь напротив неё за столом переговоров, или услышишь её вопросы и выводы в зале суда, навсегда запомнишь отнюдь не красоту, а жёсткость и абсолютную беспринципность, цепкость к мелочам и очень хорошую, злую память…

Они почти час уже разговаривали ни о чём под негромкую и невнятную музыку. Андрей слушал Лану, напряжённо додумывая свои сегодняшние мысли по поводу Вовчика. Что с ним делать, как распутать весь этот клубок, завязавшийся от его выходок? По логике, отдать бы его Лане, чтобы она его наизнанку вывернула, на всю жизнь бы запомнил очертания берегов! Если б выжил! Но… Но… Если так поступить, прилетит всем. И он, Андрей Ядрихинский, генеральный директор ОАО «Витлор», со всем своим блокирующим пакетом акций, станет следующим, и его ничего не спасёт в нынешней ситуации. Сейчас, конечно, давно не девяностые, но всё же, всё же… Мысли перескочили на сегодняшний телефонный разговор с Лерой. История с месторождениями свинца и цинка, примыкавшими к принадлежащему «Витлору» участку, выглядела очень перспективной и сулящей большие выгоды. Шесть лет назад, когда он покупал этот участок горной провинции, ему хватило ума оформить его не на «Витлор», а на подставную контору. Добраться до настоящего учредителя было невозможно, контора была зарегистрирована чёрт-те где, в Восточной Сибири. Даже Лана запарится доказывать, что она аффилирована с «Витлором». Там же и заводик ювелирный находится, дотянуться до этого актива у них руки коротки, хоть за него не надо переживать.

Лана продолжала что-то рассказывать, Андрей поддакивал и короткими фразами поддерживал разговор, а мысли всё крутились и крутились в голове.

Если свинцу сопутствуют золото, серебро и платина, это же дополнительная загрузка завода… Свинец обогащать не надо, только плавить… Где работают с полиметаллическими рудами, найдём. Он осторожно прощупал почву, Елисеев не знает об этом ничего, значит, информация эксклюзивная. Надо браться за этот проект! Да, Лера, ты даже отдалённо не представляешь себе, что ты сегодня сделала…

Он хмыкнул и спросил в лоб:

– Скажи мне, Лана, чего ты хочешь от Вовчика?

Взгляд осёкшейся на полуслове Ланы мгновенно заледенел, а рука, описывающая плавный жест, застыла в воздухе и опустилась на стол. Она помолчала немного и медленно произнесла:

– Я чего-то хочу от Вовчика? Андрей, тебе не кажется, что слишком много чести, чтобы я… Я! – Она даже палец указательный вверх подняла, – чего-то от него хотела?

Андрей слегка склонился над столом и поправил тонкую золотистую оправу очков. Он всегда надевал очки на такие встречи и переговоры, ему казалось, что глаза за стёклами не выдают истинных чувств и мыслей. Хотя, дожив в этом штормовом бизнесе до сорока пяти лет, давным-давно уже научился все свои мысли и эмоции скрывать от собеседника. И всё-таки, очки надеть не забывал.

– Лана, ну, согласись, это всё выглядит как-то уж по-личному, что ли. Или тебе всё-таки есть, за что ему мстить? Оставь их, я сам с ними разберусь. Поверь, как надо разберусь, вот, прямо по-дружески!

– Кого это «их»? Вовчика с Лерой, что ли?

Андрей хмыкнул.

– Ну, вот видишь, а говоришь, ничего личного… Лан, прошу тебя… Что тут пургу всякую несём, мы же сто лет с тобой друг друга знаем! Чего не бывает по жизни? Давай договоримся, а? Оставь. Нам с тобой всегда будет, о чём поговорить! Попросить, выручить…

Лана смотрела на него прямо.

– А вот об этом ты, Андрюшенька, не со мной разговаривать будешь. Что я? человек подневольный… Вот встретишься завтра с Вадимом, на чём сойдётесь, то и будем делать. Скажут оставить, оставлю с дорогой душой. Мне твой Вовчик вообще никуда не упирался, одни проблемы от него и головняк. Но если не скажут, прости, друг, правда, ничего личного… – Она отодвинула креманку с остатками мороженого и потянулась за сумкой, лежавшей на соседнем стуле. – Заболтались мы с тобой, Андрюша, а у тебя завтра день тяжёлый… Ты уж подготовься, как следует к разговору, документы кое-какие полистай, может, что лишнее или кто лишний в хозяйстве твоём обнаружится, так уж не стесняйся, избавься от этого с лёгкой душой…

Он выпрямился и опять откинулся на спинку кресла.

– Всё-то ты, Лана, знаешь… Страшно порой с тобой разговаривать – с такой осведомлённостью до сих пор живая и даже работоспособная…

Она встала и повернулась к выходу, замедлив на секунду шаги, слегка качнула головой.

– А ты, Андрюша, не завидуй! И не угрожай, сам поберегись.

Он развёл руки.

– Да в мыслях не было, Лана, о чём ты…

Она дёрнула плечом и ушла, оставив его сидеть за столом, погружённым в невесёлые мысли. Чёрт, как бы вырулить-то без особых потерь…

На следующий день он припарковал свою машину возле ничем не примечательной панельной пятиэтажки внутри хитросплетения переулков между двумя центральными улицами. Пустой двор, заросший тополями, разномастно застеклённые балконы на доме. Адрес ему всего час назад сбросили на телефон, и он изрядно поплутал по улочкам, как ручейки прерывающимся и вновь возникающим с новой нумерацией. Андрей ничему не удивлялся. У него самого по разным районам Города было разбросано несколько квартир в обычных старых домах, которые он использовал для конфиденциальных встреч. Да и нынче зимой он именно в такой прятался, когда Илонка решила киллера нанять. В районе диафрагмы после вчерашнего ужина с Ланой Селезнёвой саднил ледяной осколок. Не сказать, чтобы ему было сильно страшно, нет, по жизни переживал всякое, понятно, что разговор будет непростой. Впрочем, с Вадимом простых разговоров не бывает.

Этого человека все называли просто Вадим, не требовалось ни отчества, ни фамилии. Если звучало это имя, уже не нужно было ничего объяснять. Это был невысокий, худой, даже сухой человек, но, подойдя поближе, можно было разглядеть, что он вовсе не худой, наоборот, очень жилистый и гибкий. От него исходила животная опасность, это чувствовал каждый при приближении к нему, сразу смертельным холодом и ужасом обдавало. Это было ирреальное чувство, потому что ничего особо страшного в его облике не было, взгляд блёклых глаз был абсолютно нейтральным, иногда он даже улыбался, издалека его можно было принять за обычного работягу, каких сотни тысяч ходят по Городу. Но стоило хотя бы просто почувствовать его рядом, как вся эта обманчивая простота испарялась. Это был страшный, смертельно опасный зверь. Сколько ему было лет, никто не знал, да и узнавать не пытался. Ну так, судя по кое-какой информации, что-то возле шестидесяти. А может, больше или меньше…

Андрей выдохнул и начал подниматься по лестнице. На третьем этаже при его приближении слегка приоткрылась дверь квартиры, и он перешагнул порог. Молодой парень, чем-то неуловимо похожий на помощника Андрея Дениса, цепко осмотрел его. Андрей даже руки слегка поднял, чтобы облегчить ему задачу. Она намеренно оделся как можно проще – узкие джинсы и футболка, хотя на улице было уже очень прохладно. Куртку оставил в машине.

– Заходи, Андрюха, – раздался из комнаты слегка надтреснутый голос Вадима. – Один приехал?

– Ну, не с группой же товарищей…

Вадим от души захохотал.

– Это да, товарищи у тебя что-то в последнее время совсем не товарищи…

Андрей поморщился и вошёл в комнату. Она была почти совсем пустой – два кресла и журнальный столик, на котором дымились две чашки с кофе. Вадим, не вставая из кресла, кивнул на соседнее.

– Давай, присядь, кофейку выпей, а то за делами и заботами, поди, некогда…

Андрей придвинул к себе чашку.

– Есть такое дело, забот выше крыши…

Вадим казался доброжелательным и понимающим:

– Не дают тебе друзья покоя, Андрюха… А ведь я тебе ещё когда говорил – грохни ты его, проблем сразу меньше будет. Одна сплошная выгода.

Андрей, прихлёбывая кофе, промычал что-то нечленораздельное. Вадим кивнул.

– Ну, да, понимаю, друзья, «Три мушкетёра» и всякое такое. Только оно вот тебе надо, вечно в такие запутки попадать? Хочешь, помогу?

Андрей поставил чашку на стол.

– Не надо пока, подожду.

– Чего? Думаешь, исправится? Сколько вам лет-то? А, сорок пять… Не исправится, не думай! Если до этого ума не набрался, взять неоткуда. Ладно, не надо, так не надо, подожди, пока он тебе не устроит такой праздник жизни, что сам будешь о своей смерти просить, да только поздно будет, никто тебя быстро избавить не возьмётся!

Они помолчали. Андрей посмотрел на Вадима, но первым заговорить не решился. Тот усмехнулся и продолжил.

– Хорошо держишься, уважаю. Давай о деле. Хочешь своего Вовчика отмазать и ничего не лишиться?

Андрей пожал плечами.

– А есть какие-то варианты?

Вадим вздохнул и снова улыбнулся, только теперь это уже был оскал.

– Варианты всегда есть, тебе ли не знать… Чем готов на этот раз пожертвовать?

Через час Андрей вышел из подъезда и грузно опустился в салон машины. Футболка была мокрой, хоть выжимай, в виске остро саднило, только сейчас он попытался отдышаться, но дыхание было поверхностным, словно лёгкие отказывались принимать в себя воздух. Наконец продышался, завёл машину и отправился в офис.

В приёмной секретарша при виде него начала подниматься со стула:

– Андрей Николаевич, Вам плохо? Может, врача вызвать?

Он бросил взгляд в висевшее на стене зеркало. Да уж, лицо серое, выморочное какое-то. Мотнул головой.

– Не надо. Сибирцева позови.

Она мелко закивала и бросилась вон из приёмной. Быстро вернулась, накапала в стакан остро пахнущего валокордина и принесла ему. Он махнул его одним глотком, как водку, скривился.

– Иди. Ко мне не пускай никого, ни с кем не соединяй, меня сегодня нет и не будет!

– Хорошо, Андрей Николаевич.

– Где Сибирцев?

– Идёт, идёт. Вот.

Она выскочила в приёмную, страшными глазами посмотрев на входящего Володю. Тот улыбался, но улыбка сползла с его лица, когда он вошёл в кабинет. Там пахло валокордином, а Ядрихинский полулежал на своём столе.

– Андрюха, что?!

Вопрос прозвучал на редкость неуместно. Андрей выпрямился и без выражения посмотрел в глаза другу.

– Знаешь, Вовчик, мне тут уже второй день тебя грохнуть предлагают. Разные люди…

Тот усмехнулся, отодвинул стул и сел напротив.

– И что ты? Согласился, надеюсь? Видимо, давно пора?

Андрей выдохнул.

– Я порой поражаюсь тебе, вот честное слово! Ты вообще, что ли, деревянный по пояс? Чего ты всё нарываешься? На ровном месте ведь нарываешься… Ты вообще о ком-нибудь думаешь? О родителях своих, о друзьях? Они ведь у тебя есть. У тебя Лера есть, ребёнок вот-вот родится. Чего ты хочешь? Чтобы тебя в натуре где-нибудь грохнули?

Володя прищурил глаза, выражение которых ничего хорошего не сулило.

– А вот на эти вопросы я тебе, Андрюха, отвечать не буду. И никому не буду!

Ядрихинский устало смотрел на него, опять этот бесконечный и бессмысленный разговор, продолжение которого никому из них было не нужно, потому что все ответы на вопросы были давным-давно известны и предрешены.

– А себе будешь? Ты себе на них ответь, не надо мне, так уж и быть…

Володя мотнул головой и выпрямился.

– Отвечу! Себе – отвечу!

Андрей устало вздохнул, поправил тыльной стороной ладони стопку бумаг на столе.

– Значит, так. Поговорили по душам. Теперь о деле. Готовь к передаче документы на гостиницу «Уютная». И можешь пока считать себя свободным.

– От чего свободным?

– От обязательств перед Уголовным кодексом. Пока, во всяком случае. Если опять куда не впишешься… Только больше я тебе не помощник в этих делах, выкручивайся сам. Делай, что хочешь, твои дела, твоя жизнь… От работы и акций тебя никто не освобождает, будь другом, не разбазаривай контору, нам ещё жить и жить, если повезёт. И детям жить, и внукам…

– Как гостиницу передавать? По договору купли-продажи?

Андрей кивнул.

– Так проще. Реквизиты контрагента, надеюсь, знаешь. Сам всё готовь, чтобы каждую бумажку, каждую страничку баланса наизусть запомнил. Чтоб ночью разбуди, всё до запятой рассказать мог. Ясно?

– Ясно.

Володя только собрался вставать, как у него в кармане зазвонил телефон. Он взглянул на дисплей и показал Андрею. Звонила Лана Селезнёва. Андрей приподнял брови.

– Чего ждёшь? Отвечай. Наверное, добрые вести. Не сидят, блин, на месте…

Володя поднёс трубку к уху.

– Что, Вова, трубку так долго не берёшь? Страшно? – Голос Ланы звучал, как всегда, насмешливо и даже издевательски.

– Да не очень. Хотя от тебя хороших новостей ждать приходится не часто.

– Не грусти, Вова, и не бойся ничего, жизнь прекрасна и удивительна! Завтра тебя в десять следователь ждёт по известному тебе адресу. Приходи, Вова, повидаемся, я уже соскучиться успела. А ты? Скучал по мне?

– Есть такой момент. Хорошо, повидаемся.

– Поздравляю тебя, Вова, не всем так везёт. Смотри, аккуратнее будь в следующий раз.

Он положил трубку и посмотрел на Андрея, безучастно глядевшего в пустой монитор компьютера.

– Спасибо, Андрюха. Я не забуду.

Тот повернул к нему лицо.

– Ты себя не забудь. И тех, кто… За что она тебя любит, не понимаю. Ладно, иди, не играй желваками, мне уж точно не страшно…

Володя бухнул стопку папок на стол и с ненавистью посмотрел на них. Все отчёты надо прочитать, сверить со сведённым экономистами балансом, чтобы ни одна цифра не расходилась, и приложением оформить к договору купли-продажи. Заниматься этим совершенно не хотелось, нудная и совершенно неплодотворная работа… Эта гостиница давно уже была для него ненужным и даже раздражающим активом. Он вспомнил, как шесть лет назад забирал оттуда Лерку, и с какой ненавистью в тот момент смотрел на него Елисеев. Она шла ему навстречу вдоль ряда столиков бара, а Серёга мрачно сжимал в руке толстостенный стакан так, что даже костяшки пальцев побелели…

Он открыл в сети папку с гостиничными документами. Электронный баланс был длинным, цифры плясали перед глазами, их колонки, маркированные разными цветами, никак не выстраивались ровно. Он видел только рябь на экране, напоминающую мелкую зыбь на воде…

Когда зазвонил телефон, он с облегчением отвернулся от монитора и отодвинул клавиатуру – мать. Он чертыхнулся – давно не был у родителей, совсем замотался со своими делами и проблемами!

Мать выступала в своём репертуаре. Голос её звучал глухо и устало, но довольно насмешливо:

– Володька, ты хоть живой там?

– Живой, мам, живой! Извини, совсем времени не было, даже забежать к вам не мог, дел море…

Она вздохнула и задала очередной ожидаемый вопрос:

– А ты где вообще?

– Мам, ну где я могу быть? На работе, конечно.

– Конечно… – Она помолчала. – Если бы это было само собой разумеющимся, я бы и не спрашивала. Ты, сынок, где угодно можешь быть, вплоть до следственного изолятора… Что ж я, сына своего не знаю…

– Нет, мам, в данный момент я даже не в следственном изоляторе, а всего лишь на работе…

– Володь, приезжай к нам на ужин, мне с тобой очень нужно поговорить.

Он выключил телефон и снова повернул к себе монитор. Как бы ни было нудно, работу закончить надо…

Калерия Кирилловна, положив трубку, разгладила исписанный от руки лист бумаги. Это письмо который день не давало ей покоя. Она читала его, перечитывала, складывала в конверт, опять доставала… Ей совсем не хотелось показывать его сыну. Они с мужем, Николаем Максимовичем, с утра до вечера обсуждали и письмо, и возможную реакцию Володи… И не знали, как уговорить его не реагировать на то, что там написано. Но она слишком хорошо знала своего сына.

Глава шестая

В прихожую выглянул отец, немного понаблюдал за ними. Володя разогнулся, расстегнув ботинки и скинув их с ног. Мать приняла у него плащ и слегка прижала к себе, неся к вешалке и вдыхая исходящий от него запах. Сын так редко бывал дома, уследить за ним было трудно, никогда не знаешь, откуда услышишь или узнаешь о нём. В те страшные и горькие четыре с половиной года его заключения, она, казалось, не спала ни одной ночи. Вспоминала своего пухлощёкого, круглоголового малыша, которого так любила подбрасывать и ловить, прижимая к своей груди, а он хохотал заливисто и заразительно… И шустрого, весёлого, обаятельного пацана она вспоминала тоже. Он легко, но неровно учился, любил музыку и футбол, его обожали и одноклассники, и учителя. Правда, и хулиганил он здорово. Но всё как-то по-пацански, без злобы… Сверкнёт своими синими глазами, засмеётся, запрокидывая голову: «Ну, мам, чего ты…» Его невозможно было ругать, потому что любую попытку начать это делать он тут же пресекал, ласково прижимаясь головой к плечу. И она обнимала его, гладила густые тёмные волосы, подталкивала – иди, занимайся…

Он рос, менялся, всё чаще взгляд его словно индевел, замерзал, глянет остро и колюче исподлобья, не очень-то снисходя до объяснений, где бывает, чем занимается, с кем общается…

Когда и где его лыжня отвернула от накатанной, общей? Почему она вдруг подумала о лыжне? В детстве сын так любил с матерью бывать на спортивных праздниках, которые устраивали предприятия для своих сотрудников по воскресеньям в парке. Играет музыка, в киосках продают горячий чай, пирожки и конфеты. Судья кричит в мегафон: «На лыжню выходят сотрудники…» Все разгорячённые, румяные, у детишек восторженно блестят из-под вязаных шапок глазёнки, на тёплые байковые штаны налипли снежные колтуны, лыжи разъезжаются в разные стороны, а палки застревают в сугробах вдоль лыжни… Как же давно это было, почти сорок лет назад! И как они все тогда были счастливы! И как быстро пролетело время! И её единственный сын уже никогда больше, видимо, не был счастлив так, как тогда, в заснеженном морозном парке… Хотя, что она знает о его жизни? Когда она перестала знать о его жизни и понимать её? Его неприкаянную сорокапятилетнюю жизнь?

– Привет, пап! Ты как?

Отец, что-то нечленораздельно пробормотав и невнятно поздоровавшись, скрылся в комнате. Володя недоумённо посмотрел на мать.

– Что это с ним? Не в духе?

Калерия Кирилловна пожала плечами.

– Наверное, не в духе, причин хватает. Пойдём на кухню, кормить тебя буду. Голодный, поди?

Володя расплылся в довольной улыбке.

– Мать, работал сегодня без памяти и ума, корми меня скорее!

Она покачала головой, включая газовые горелки под кастрюлями.

– Суп будешь?

Устраиваясь за столом, откинувшись на спинку диванчика и вытянув ноги, он, следя за её действиями, сказал тихо:

– Как же дома-то хорошо… – И погромче, – Конечно, буду, наливай. А какой?

– Грибной. Сегодня наваристый такой получился…

Калерия Кирилловна быстро накрыла на стол, придвинула хлеб, положила в тарелку сметану, присела напротив и с удовольствием наблюдала, как он, обжигаясь и довольно щурясь, ест суп.

– Володька, ну вот, как ты живёшь, а? Ешь кое-как, спишь, похоже, тоже кое-как, синяки вон под глазами, с лица совсем спал… Что это за жизнь? Какое-то подобие жизни, честное слово… Вот, больше, чем уверена, женщин у тебя вокруг куча. Женился бы ты, что ли, а? Всяко лучше бы жил…

Володя опустил ложку в тарелку.

– Мать, не начинай… Очень тебя прошу…

Калерия Кирилловна отвела глаза, слегка вздохнула.

– Прости, сынок, я ведь не в обиду и не в укор… Но меня-то тоже пойми, мне в следующем году семьдесят, а у меня ни внуков, никого… Ты, Володька, в лучшем случае, раз в три месяца появляешься, отец у нас, сам знаешь, слова в простоте не скажет, разве что меня лишний раз упрекнёт что тебя неправильно воспитывала, как будто он сам-то воспитывать не должен был. Конечно, для него работа всегда важнее была, чем мы, все вместе взятые, кто мы такие, когда его завод должен был вечно в передовиках производства пребывать…

Володя хмыкнул, отодвинул тарелку.

– Давай, что там у тебя ещё.

– Картошечки жареной с салом сделала, вот, вилку возьми. Ешь, сынок. Подожди, чайку налью ещё…

Володя, вилкой отодвигая картошку от края тарелки, вдруг поднял на мать глаза.

– А насчёт внуков ты так уж сильно-то не переживай. Будет тебе внук и довольно скоро…

Калерия Кирилловна тяжело опустилась на табурет и положила руки на стол. Потом ладонями обхватила рот и подбородок, молча смотрела на сына. Он прожевал кусок и проговорил:

– Лерка, которая почти что тёзка твоя, родит скоро, месяца через два. Сюда их привезу, будет тебе внук! Или внучка…

Калерия Кирилловна отняла руки от лица и насторожённо спросила:

– Лерка? Какая такая Лерка?

Он помолчал, повёл бровями.

– Мать…

Она погладила ладонью ключицы.

– Володь, что, та самая Лерка? – И, не дожидаясь ответа, запричитала тихонько, – Да быть не может… Тебя, дурака, тогда ещё надо было по башке трахнуть как следует, чтобы ты дурью не маялся… Как же я ещё тогда хотела с ней познакомиться, ты про неё столько рассказывал… Как сейчас помню, как она тебя любит, да что тебе пишет… Да какие у неё глаза… И ты ведь её, видимо, любил и любишь… Ох, ты, Господи… Лет-то сколько прошло?

– Двадцать, мать. Двадцать… И глаза всё те же, и любит так же…

Калерия Кирилловна судорожными движениями ладоней начала протирать клеёнку.

– А лет ей сейчас сколько, сынок?

– Лерке? Сорок будет через три месяца. Мать, я тебе всё сказал, ты пока ко мне пока не приставай с этим всем, сам разберусь. Кроме этого, всяких проблем хватает. Ты меня зачем звала, про женитьбу и внуков поговорить? Всё, поговорили, я, видимо, пошёл?

Калерия Кирилловна выпрямилась и, сложив на столе руки, вдруг приказала спокойным и даже тихим голосом:

– Сядь. Успокойся. С Лерой потом разберёмся, это дело не первой степени. Другое есть.

Володя, приподнявшись было, снова плюхнулся на диван. Калерия Кирилловна встала, подошла к холодильнику, пошарила рукой за стоявшими на нём пластиковыми контейнерами, достала конверт и тут же спрятала его в карман. Присела к столу и, тяжело вздохнув, начала:

– Помнишь дядьку Антона, брата отцовского?

Володя, совершенно не ожидавший такого поворота разговора, долго что-то прикидывал в уме, а потом вспомнил:

– Дядю Антона? Который на балалайке, что ли, играл?

Мать кивнула и снова вздохнула, покачав головой.

– Играл… Только, к сожалению, не всегда на балалайке… Это ужас какой-то был, вот уж намучились с ним все – и родители, и Коля, и жена его бывшая, Лена… То в карты проиграется в пух и прах, то в бильярд, вечно в долгах, как в шелках… Хоть игровых автоматов тогда не было, а то наверное, и там бы играл. Ну, и пил, конечно, и не только спиртное…

Володя повёл бровью, но ничего не сказал. Калерия Кирилловна опять задумалась. Она вспомнила серое весеннее субботнее утро почти сорокалетней давности. Было сыро и слякотно, сугробы расползались под ногами, и даже центральные улицы тускло поблёскивали грязными лужами. Во дворах дворники безуспешно пытались сгребать остатки грязного снега, перемешанного с прошлогодними листьями и травой. Лена с крохотной двухлетней дочкой на руках стояла на лестничной площадке, разглядывая свои заляпанные грязью сапоги. Она подняла опухшее от слёз лицо и трясущимися губами произнесла: «Лера… Пустишь? Ненадолго?» Калерия была дома одна – Володька в школе, он тогда то ли во втором, то ли в третьем классе учился; муж, как всегда, на работе, она взяла девочку из рук Лены, пока та пыталась о коврик оттереть грязные подошвы сапог и снимала в прихожей пальто. Немного отдышавшись, та принялась рассказывать о вчерашних событиях. Антон домой явился поздно, сильно пьяный и совершенно злой, глаза прямо совсем сумасшедшие. Опять проигрался до полного опустошения кошелька… Лена сидела на кухне, обняв дочку, в кармане её халата лежали последние десять рублей, на эти деньги надо было жить чуть ли не месяц. Это было совсем невыполнимо, как ни растягивай, не хватит всё равно, но хоть какая-то страховка… Хлеб, молоко, что там ещё… Она сидела напряжённая и готовая на всё, внимательно прислушиваясь, как Антон гремит чем-то, хлопает дверцами шкафов и серванта и ждала. Он пришёл, опёрся на кухонный стол. Глаза сощурены, колючие, взгляд острый и, несмотря на опьянение, осмысленный и ужасно злой.

– Что смотришь? Деньги где?

Лена бесцветным голосом говорила без всяких интонаций – нет денег, ты все забрал, у меня вообще ничего не осталось, я даже не знаю, на что дочке купить завтра молока… Он не слушал совсем, а только смотрел на её шевелящиеся губы и тяжело дышал. А она говорила и говорила, стараясь хоть чуть-чуть оттянуть момент, когда всё равно достанет из кармана эту злополучную десятку и отдаст ему. Оба знали, что это произойдёт довольно скоро, поэтому ни один из них не совершал никаких резких движений, все мизансцены давно отработаны и выучены, и сыгранная сто раз пьеса продолжается, действие за действием… Но в ту ночь всё произошло совсем не по сценарию. Тяжело дыша, Антон отошёл, постоял у разделочного стола спиной к ним, Лене показалось долго-долго, а потом, почти не разворачиваясь, метнул в их сторону лежавший на столе нож. Она видела, как летит мимо нож, время замедлилось настолько, что можно было рассмотреть на лезвии возле ручки не отмытые после готовки оранжевые ошмётки морковки. Нож пролетел совсем рядом, глухо ударился плашмя о стену и упал на пол. Антон всё так же стоял, отвернувшись.

– Возьми.

Она достала из кармана десятку, положила её на край стола, встала с табуретки и ушла с дочкой в спальню. Она слышала, как хлопнула входная дверь, уложила дочку, та молчала, когда они сидели на кухне, а теперь раскапризничалась. Лену трясло мелкой дрожью, но она успокаивала девочку, гладила её по спине и плечикам, пока та не заснула. Антон домой не вернулся, и утром она собрала какие-то вещи и ушла из этого дома навсегда.

Володя видел, что мать что-то вспоминает и думает, как ему это что-то рассказать, не торопил её. А сам мыслями почему-то оказался в своей квартире. Ранним утром он уходил по делам, мужики ждали его у подъезда. Он посмотрел на спящую, зарывшуюся лицом в подушку Лерку, поправил на столе стопку пластинок у проигрывателя, их разноцветные конверты рассыпались, он собрал их, сложил – «Аквариум», «Кино», «Алиса», «Чёрный кофе». Лерка проснётся, наверняка будет слушать, потом приберёт. В пустую прихожую из кухни падали лучи встающего утреннего солнца, в которых плавали крохотные блестящие пылинки. У двери стояли всего две пары обуви – его кроссовки и Леркины остроносые туфли на высоком тонком каблуке, цвета кофе с молоком, по разные их стороны свешивались ремешки с маленькими блестящими пряжками. Уже обувшись, открывая дверь и выходя в подъезд, он всё смотрел на эти туфли, да и сейчас видел их в мельчайших подробностях… Почему он вдруг вспомнил их сейчас?

Он потёр виски и посмотрел на мать. Калерия Кирилловна наконец решилась и начала рассказывать.

– В общем, дала я тогда Лене денег, и она уехала куда-то к родственникам, в Таджикистан, что ли. Да, в Таджикистан, потому что деньги она мне потом переводом из Душанбе прислала. Связи мы с ней не поддерживали, а после 1991 года, когда там гражданская война была, уж не помню, как, слухи просочились, что вся их семья погибла…

Володя кивнул.

– Ну да, немудрено. Так, помнится мне смутно, дядя Антон тоже погиб, ещё в семидесятые, вроде…

Калерия Кирилловна отвернулась к окну, но продолжила.

– Тогда казалось, что лучше бы погиб. Не смотри на меня так, – она повернулась к нему. – В Америке он остался. Что ты глаза такие делаешь? Поехал со своим ансамблем народных инструментов на гастроли, так всем трио балалаечников там и сбежали от своих. Ох, что было! Нас трясли с год, наверное… Но это ладно. Ведь вот хитрый какой – и балалайку выбрал потому, что народных музыкантов чаще на гастроли за границу отправляют, мол, они лучше русскую душу музыкально раскрывают… Я, честно говоря, даже обрадовалась, когда он сгинул, думаю, как хорошо – на Володьку не будет плохо влиять, а то он уж тогда тебя в карты учил играть, да рассказывал всякую ерунду… А тебе восемь лет всего…

Володя засмеялся.

– Ой, мам, насмешила… Влиять… С этим понятно всё. И что случилось-то? Почему ты мне сегодня это всё рассказать решила?

Калерия Кирилловна достала из кармана фартука конверт.

– Что-что, вот что! Оказывается, нигде он не сгинул там, в Америке своей, а очень даже удачно пристроился, не знаю уж подробностей. Да только умер он полгода назад очень богатым, казино у него было, денег какие-то миллионы. И часть всего этого он тебе завещал.

– Что? Что ты сказала?

Сын выглядел потрясённым, он совершенно не ожидал услышать такое, но в глазах уже загорелось то, чего мать увидеть боялась – он так явно обрадовался этому сообщению, такое облегчение сквозило во взгляде, что теперь испугалась она. Ей показалось, что это облегчение как-то сильно связано с тем, почему он в последнее время очень редко появлялся, и даже полчаса назад выглядел так, словно тащит на плечах такую тяжесть, что вынести её ему не под силу.

– Володька! – Калерия Кирилловна пыталась не дать ему пришедшее из Америки письмо.

Но он уже вырвал у неё из рук конверт, достал оттуда два листа бумаги. Один был от руки написан по-английски, он отложил его в сторону. Второй, копия, был составлен по-русски. Володя начал читать, произнося фрагменты вслух: «Энтони Сибер, урождённый Антон Максимович Сибирцев, имея возможность распоряжаться своим имуществом в здравом уме, делаю это свободно и добровольно…»; «отменяю все предыдущие завещания и кодицилы¹⁹»; «Наследником (Beneficiary) назначается Сибирцев Владимир Николаевич, проживающий: Российская Федерация, Город…»; «Исполнителем (Executor) завещания назначается м-р Ирвинг Фоули, адвокат, проживающий: США, город Санта Фе, штат Нью Мексико…»; «Завещание является тайным²⁰, составлено на двух языках – английском и русском»; «Моей жене Нэстэси Сибер и её сыну Редклифу Найлу…»

– Охренеть! – Володя оторвался от письма и посмотрел на мать. Та кривила губы и смотрела на него, как на больного. – Мам, зря ты…

– Володька! – Голос её звучал умоляюще. – Откажись ты от этих денег! Нельзя чужое брать, не принесёт тебе это ничего хорошего, кроме неприятностей… Откуда мы знаем, как он эти деньги получил, что ему пришлось для этого сделать. Это ведь Америка, чёрт знает, где, как там и что. А что тебе надо будет сделать? Ты поедешь туда, один, в чужую страну, к чужим людям… Володька, опомнись, сынок… А если тебя там убьют или искалечат?

А он почти не слышал её, мысли его были заняты совсем другим. И Калерия Кирилловна, наблюдая за сыном, уже поняла, что разговаривать сейчас смысла никакого нет.

– Сынок, ты, может, ночевать дома останешься? Чего тебе сейчас тащиться через половину города, отсюда и до офиса куда ближе…

Он помедлил, словно пытаясь сконцентрироваться и понять, что она ему говорит. Кивнул, да, пожалуй, останусь. Сложил листки в конверт и спрятал его во внутренний карман пиджака, отхлебнул из кружки остывшего чая и посмотрел вслед выходящей из кухни матери. Тёплый душ совсем не взбодрил, а даже отнял последние остатки сил. Сны снились какие-то странные, обрывочные. Вот он идёт по улице чужого незнакомого города, понимая, что это Америка, но все вывески почему-то на русском языке, и все встречающиеся по пути люди говорят по-русски. Но никто не обращает на него внимания, смотрят сквозь него, а когда он пытается с ними заговорить, его не слышат и не понимают, словно он говорит на никому не понятном и совсем не существующем языке… Он начинает злиться, и вдруг оказывается внутри автомобиля, мчащегося на огромной скорости по многополосному хайвэю. Откидывается на сиденье, наслаждаясь скоростью и незнакомыми пейзажами, и вдруг видит впереди Лерку в узкой джинсовой юбочке и такой же блузке, стоящую на узеньком островке между встречными полосами движениями. Мимо со свистом проносятся в обе стороны машины, обдавая её горячим спёртым воздухом, а она слегка поёживается, поводя плечами, внимательно вглядывается в пролетающие автомобили. Непостижимым образом в плотном потоке машин она видит его, делает шаг навстречу, но тонкие ремешки туфель вдруг расстёгиваются, цепляясь блестящими пряжками за неровности асфальта, и вот её уже не видно из-за встречных машин. А на линолеуме прихожей стоят только его белые кроссовки…

Он открыл глаза. Сердце колотилось мелко и прерывисто, во рту было сухо и очень хотелось пить. Володя вышел на кухню, налил в стакан воды из чайника и жадно выпил. Внизу во дворе раздражающе мигал фонарь, остальные светили мертвенным синеватым светом. Стрелки висящих на стене часов показывали три ночи. Он лёг опять, пытаясь преодолеть вращение каких-то цветных пятен перед закрытыми глазами…

Следователь был занят и попросил подождать его в коридоре. Володя уселся на один из соединённых в ряд стульев, вытянув ноги и глядя куда-то в потолок. Вдали, где-то в начале коридора, раздалось цоканье каблуков. Это шла по направлению к нему Лана. Она улыбалась, как всегда, насмешливо. Присела рядом, заглянула ему в лицо, притронулась холодными пальцами к его щеке.

– Вова, что за мировая скорбь? Всё прекрасно и удивительно, ты совсем скоро будешь свободен, как ветер. Надо радоваться, а ты печален почему то… Что ещё случилось?

Он внимательно посмотрел на неё, прищурился и вдруг сказал, словно решившись:

– Лана, ты английский знаешь?

Она очень удивилась, это было видно, но ответила спокойно:

– Знаю. А что такое?

Он достал из кармана пиджака конверт и подал ей. Она достала документы и начала читать, периодически коротко взглядывая на Володю, который, отвернувшись, смотрел на дверь кабинета следователя. Лана аккуратно сложила документы обратно в конверт, подала ему и спросила, уже без обычных своих насмешек и издёвки:

– И что ты думаешь делать?

Он пожал плечами.

– А что тут думать? Прыгать надо…

– И далеко ли ты упрыгаешь? Без языка, без адвоката, вообще без помощи?

– У тебя есть какие-то предложения?

– Конечно. Я с тобой поеду. Как адвокат. Да ладно, не парься, не буду я тебя доставать, нужен ты мне сто лет… Заключим с тобой соглашение, ты мне заплатишь потом, когда получишь бабло своё, по таксе, и гуляй… Давай так?

– А как же твои начальники? Отпустят тебя просто так?

– А я никому ничего объяснять не буду. В отпуск поеду. У тебя загранпаспорт есть?

Он кивнул:

– Есть. Только я прямо сейчас ехать не могу, мне надо кое-какие дела порешать, не знаю, правда, надолго ли это…

Лана опять вернулась к своему обычному издевательскому тону.

– Ой, Вова, кончай хитрить, знаю я всё про твои дела. Да что я, все уж знают об изменениях в твоём одиноком статусе! Загранпаспорт мне оставь и езжай, куда хочешь. Думаешь, ты, такой умный, пришёл в консульство, и тебе прямо завтра американскую визу выдали? Ага. Месяца три ждать придётся в лучшем случае, если не полгода, даже если я за это дело возьмусь. Давай, бенифициарий, пойдём к следователю, а потом за паспортом…

Чёрная осенняя ночь стыла за окном, иногда её прорезали огни скользящих вдоль дома машин. Володя спал сегодня совсем без снов, тяжело и обморочно. И где-то на периферии сознания звучало старое, почти забытое…

После красно-жёлтых дней

Начнётся и кончится зима.

Горе ты моё от ума,

Не печалься, гляди веселей.

И я вернусь домой

Со щитом, а, может быть, на щите,

В серебре, а, может быть, в нищете,

Но как можно скорей²¹…

А где-то далеко, почти за три тысячи километров, ворочалсь в постели Лерка, пытаясь найти более удобную позу, гладила живот. Она так устала за день, ей смертельно хотелось спать, а ребёнок наоборот расшалился не на шутку. Что-то опять происходило в этом бесконечном пространстве вокруг неё… Она устроилась полулёжа, полусидя, подсунув под поясницу подушку, и закрыла глаза. Никаких мыслей, только в усталой голове носилась, чётко отбивая ритм, вспомнившаяся сегодня песня. Осень, что ли, навеяла, а может, ещё что…

А мне приснилось: миром правит любовь,

А мне приснилось: миром правит мечта.

И над этим прекрасно горит звезда,

Я проснулся и понял – беда…²²

Глава седьмая

В детском саду Лена заглянула в кабинет заведующей. С полной добродушной Эммой Леонтьевной они были знакомы много лет, встречались на разных мероприятиях, где Лена бывала как журналист, а Эмма – очень активная общественница. Эмма Леонтьевна сидела за своим столом, что-то сосредоточенно писала. Она подняла голову на звук открывшейся двери и широко улыбнулась.

– Леночка Максимовна! Здравствуйте! Давно Вас не видела… Вы за Лизочкой? Сергей Васильевич мне звонил, я воспитателя предупредила. Да Вы заходите, посидите со мной, дети заняты ещё, как освободятся, мы услышим. – Она засмеялась, отодвинула журнал, который заполняла. – Как у Вас дела? Слышала, что Вы работу поменяли. Не жалеете?

Лена усмехнулась, усаживаясь в высокое кресло рядом со столом заведующей.

– Да ничего, жалеть, в, общем-то, не о чем, в газете уже неинтересно стало, сами понимаете. – Эмма Леонтьевна кивнула молча. – Пока вхожу в курс, дело новое, столько всего узнать и изучить надо… Да ладно, пока об этом ещё говорить рано… Вы мне, Эмма Леонтьевна, расскажите, как Лиза. Переживаю, как она, мама далеко, отец занят всё время…

– Ну, что сказать, Леночка… Конечно, было бы лучше, если бы Валерия Евгеньевна была рядом… Лизочка девочка весёлая, очень развитая, общительная, она здесь всё-таки отвлекается. Но иногда как замкнётся, нахмурится, и тогда слова из неё не вытянешь, как ни старайся, смотрит исподлобья, глаза прямо молнии мечут. Даже страшно порой бывает подойти. А потом – раз и всё, та же весёлая Лиза, словно маска свалилась. Такие перемены настроения не очень-то нормальны, но всё же, наверное, не очень и страшны.

Лена покивала:

– Да, конечно. Тут она в маму – та тоже порой глянет так глянет, ховайся, кто может. Ничего, будем надеяться, потерпеть недолго осталось, пару месяцев, а потом всё наладится.

Из коридора послышались крики, визги, топот – словно плотину открыли для звуков. Эмма Леонтьевна улыбнулась, увидев, как вздрогнула не ожидавшая этого Лена.

– Я же говорила, Леночка, что мы услышим, когда дети освободятся. У нас всегда так – либо тишина, либо вот такое…

– Да, работать у вас привычку надо иметь, у неподготовленного человека нервная система быстро сбой даст!

– Привычку надо, это правда, но не так уж это и сложно. Забирайте свою Лизу. Заходите к нам, у нас весело. – Она вновь придвинула к себе журнал, намереваясь продолжить свою бесконечную канцелярскую работу…

Лена присела на корточки перед выбежавшей к ней навстречу в раздевалку Лизой. Та смотрела весело, но насторожённо. Предваряя её вопросы, Лена быстро объяснила, что папа сильно занят на работе, а Рита улетела с санавиацией. Лиза слегка прищурила свои почти чёрные, кажущиеся в такой близости огромными глаза и спросила:

– Что такое санавиация?

Лена вздохнула – могли бы вообще-то раньше объяснить. Хотя, разве можно что-то объяснить ребёнку, если он даже слушать не будет не только ненавистного человека, но и любые рассказы о нём.

– Лизунчик, ты же знаешь, что такое тундра? – Лиза кивнула почти уверенно. – Ну вот, там, в тундре таких больших домов, как наши, нет. Там люди в чумах живут, один чум от другого может на много-много километров располагаться. Представляешь? Мы бы сейчас с тобой в таком чуме находились, а все остальные люди далеко-далеко…

Лиза нахмурилась.

– Как мама далеко?

– Да, Лизок, – Лена подавила очередной вздох. – Как мама… Так вот, там не только домов нет, там и больниц нет, врачей нет. И если вдруг кто-то сильно заболеет, туда отправляют на вертолёте врачей, чтобы они их вылечили. Вот это и называется санитарная авиация, санавиация. Поняла?

Лиза коротко кивнула и пошла к своему шкафчику одеваться. Лена наблюдала, как она, пыхтя, натягивает тёплые штаны и куртку. На попытку помочь сердито зыркнула – я сама! Лена подняла вверх открытые ладони – всё-всё, не пристаю, жду, ручки-то вот они…

Снег уже не просто падал, а валил тяжёлыми хлопьями. В сгущающихся сумерках под только что засветившимися фонарями тускло поблёскивали сугробы, на пешеходных дорожках влажный снег мешался с грязью и песком, налипал на обувь. Было холодно и промозгло. Лена передёрнула плечами – какая мерзкая погода, почти середина октября…

В квартире было тихо и тепло. Лиза быстро разделась и, отказавшись от ужина – в саду накормили, бросилась включать любимую Playstation. Лена сжевала на кухне бутерброд, достала из кармана пальто телефон и, усевшись за стол, набрала Леркин номер, услышала её тусклое «алло», начала быстро и сбивчиво излагать ей события этого суматошного дня. На известие о Рите Лерка отреагировала как-то слабо, только произнесла грустно: «Ох, ты, Господи…» И сразу попросила позвать к телефону Лизу. Продолжая рассказывать, Лена вышла в комнату. Лиза сидела на полу возле телевизора, на экране которого под зажигательные восточные мотивы прыгал, преодолевая разнообразные препятствия, ловкий и хитрый Аладдин. Деловито поставила игру на паузу и, схватив трубку, убежала в свою комнату ворковать с мамой.

Лена сидела на табурете, спиной привалившись к стене, глядя на окно на противоположной стене, за которым всё шёл и шёл снег. И думала – как быстро и безвозвратно изменилась жизнь. Уже почти год, как нет Ильи. Сердце болезненно сжалось, она выпрямилась и глубоко вздохнула. На Леркиной кухне, где они совсем недавно сидели вот за этим столом и обсуждали перипетии её жизни, хозяйничает совсем другая женщина. А Лерка, беременная уже не от Елисеева и тяжело переносящая эту беременность, ухаживает далеко-далеко отсюда, в Южнороссийске, за умирающим отцом. А Елисеев улетел на вертолёте, и не с Леркой, как когда-то давно, а разыскивать свою новую женщину. А она сама, Лена Свистунова, бросила свою любимую газету и теперь занимается реорганизацией рыбозавода, хоть ей это и нравится… И Ядрихинский, про которого она тогда только слышала, занимает теперь столько места в её жизни, сколько никто и никогда до него не занимал… И кухня эта теперь чужая, и гостиная… Она встала и пошла в комнату к Лизе, где ещё сохранялся дух её подруги Лерки. Лиза, сидя на постели, натянув на себя пушистый плед, договаривала начатую фразу:

– Ну, мама, что ты такая непонятливая… То зелёное одеяло, меховое бери, натягиваешь его на голову – и всё, перемещаешься сразу туда, куда надо. Попробуй ещё. Ладно, потом попробуешь… Всё, пока, я играть пойду. Да, тёте Лене сейчас отдам, да, мамочка…

Она сунула присевшей рядом Лене трубку, выпуталась из пледа и убежала в гостиную, откуда почти сразу понеслись восточные мотивы и звуки прыжков Аладдина. Лена прижала телефон к уху.

– Куда это вы перемещаетесь с помощью пледов и одеял?

Лерка отвечала уже не так тускло, как недавно, едва сдерживая смех:

– Ой, Лена, не поверишь, во времени и пространстве. Куда захочешь, туда и переместишься. Я от Лизиных фантазий порой с ума схожу. Сочиняет, веришь, просто на пустом месте. И всегда она королева в этих своих фантазиях, в своих волшебных мирах. То королева цветов, то королева моря, то королева кристаллов… А если она королева, то я тогда вообще кто?

– А ты королева-мать! – Лена вдруг развеселилась, – что тут поделаешь, давай, статус поддерживай, с помощью одеяла, что тебе стоит? Да, с самооценкой у твоей дочери всё в порядке. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, Леночка, в этих условиях и состоянии, как ни странно, даже, наверное, хорошо почти. Жара спала наконец, градусов двадцать всего, а то и меньше, жить можно. А ночью и вовсе прохладно, так что я хоть передвигаться могу, да и отекаю поменьше. Вот видишь, даже в этом аду можно какую-то радость найти. Как ты?

– Да пойдёт. Лер, сегодня с Андреем разговаривали, он сказал, что с Володи сняли и обвинение, и подписку о невыезде.

– Я знаю. – Лерка произнесла эти слова так, что сразу стало понятно, что продолжения разговора на эту тему не будет. – Лена, тут такое дело… – Она слегка замялась. – В общем, ходила я на днях в магазин. Устала очень, уселась на бульваре на скамейку. Народу бродит много туда-сюда, хоть, вроде, купальный сезон и закончился уже. Сижу, как в детстве, людей разглядываю, кто во что одет, кто с кем прогуливается… Любила так посидеть когда-то. И знаешь, показалось мне, что я увидела в самом начале бульвара в компании каких-то барышень Валерика.

– Кого? – Лену вдруг кинуло в жар. – Валеру? Горбунова? С барышнями? Чёрт… Чёрт…

– Не чертыхайся. Да, Валеру Горбунова. Он был так далеко, так что я даже не очень уверена, что это был он. Но я постараюсь узнать точнее.

– Лер, – Лена даже застонала, – я тебя очень прошу, не надо ничего узнавать. Ну, куда тебе, а? Ходит еле-еле, проблем выше крыши, а она собирается там что-то узнавать. Лучше натяни на голову зелёное одеяло, попутешествуй где-нибудь по приятным местам, по своему любимому Амальфитанскому побережью, например… В Салерно там загляни, а то и в Сорренто…

Было слышно, что Лерка там, далеко-далеко, засмеялась. Лена тоже улыбнулась, хоть на минутку подружка отвлеклась от своих тяжёлых грустных мыслей.

– Хорошо, Леночка. Да, неплохо было бы сейчас в Неаполе оказаться, не на здешние горки взглянуть, надоели, слушай, уже до изжоги, а на дымящийся Везувий… Пожалуй, так и сделаю сейчас. Всё, давай, занимайся там делами, мне надо к папе идти. Лизу покорми, пожалуйста, ей спать скоро. До связи. Спасибо тебе.

Лиза поддалась на уговоры поужинать и лечь спать, но взамен потребовала, чтобы Лена опять почитала ей «Волшебника Изумрудного города». Слушала, закрыв глаза, иногда открывала их, молча смотрела на Лену, грустно вздыхала и опять закрывала. По маме скучает… Наконец, задышала спокойно и повернулась набок. Лена легонько погладила её по спине и вышла на кухню. Повертев в руках телефонную трубку, набрала номер Ядрихинского. Андрей был явно чем-то озабочен, но слушал её внимательно. Лена рассказывала ему о недавно приехавших из Города сотрудниках. Всю прошлую неделю они бесконечно заседали, то вместе, то по отдельности. Каждый новый руководитель подразделения, изучая обстановку, представлял ей свою стратегию и план мероприятий, потом они вместе сводили всё в единый план. Всё это требовало не только времени, но и гигантских усилий, нервного напряжения. Она здорово устала. Но постепенно, день ото дня, начинала вырисовываться более или менее понятная картина, уходил неприятный липкий страх, что не справишься, завалишь порученное тебе дело. И неприязнь бывших руководителей и сотрудников не ранила так сильно, реагировать на неё просто не было времени, не говоря о том, чтобы тратить на эту чепуху душевные силы. Банальность, конечно, но Лена опять почувствовала, что она не одна, вспомнила, как когда-то работала редакция, объединённая общей целью. Из редакции этот командный дух ушёл, наверное, безвозвратно, но теперь Лена наслаждалась этим ощущением здесь, на заводе.

– Понятно с этим, – подытожил Андрей. – У Елисеева что?

– Не знаю. Он не звонил ещё. Андрюш… – Лена перевела дух. – Я с Леркой разговаривала. Ей показалось, что она в Южнороссийске видела Валеру Горбунова. И хочет разузнать, что там да как. Меня она не послушает, я даже не сомневаюсь. Позвони ей, скажи, чтобы она не совалась!

– Ну да, – Андрей хмыкнул, – Так меня Лера и послушала… Она вообще когда-нибудь кого-нибудь слушает? Я такой волюнтаристки, как она, честное слово, никогда не видел. Сделает по-своему, даже если это ей самой повредит. Вот честное слово, Огневушка-поскакушка²³, иначе не скажешь. – Лена рассмеялась, настолько образ из детской сказки, которую она давным-давно забыла и которую вдруг вспомнил Андрей, был ярким и на Лерку похожим. – Смейся, не смейся, сто рублей не деньги. Но позвоню, конечно… А про Валеру очень интересно… На юга, значит, потянуло… Что им там, в Южнороссийске, мёдом, что ли, намазано… И Лера, как всегда, где-то рядом. Ну прямо, как в кино. Что там товарищ Гоцман говорил: «Тишак, не жди поездки в Гагры»²⁴?

– Андрюша, не пугай меня, я и так за неё боюсь. Ей рожать на днях! Давай, сделаем что-нибудь, а? Пожалуйста, ты же всё можешь, – умоляюще протянула Лена.

– Сделаем, сделаем, не бойся. Я подумаю.

– Андрюша, у тебя ничего не случилось? Ты напряжённый какой-то…

Он выдохнул.

– Да будешь тут напряжённым. Чёрт-те что творится, то одно, то другое, покой нам только снится. Сын у меня обнаружился.

– О как… Всё чудесатее и чудесатее. И сколько мальчику лет?

– Шестнадцать. Была у меня подруга одна, мы тогда только начинали «Витлор», молодые были, горячие… Ну, она мне там что-то про беременность задвинула, я не поверил, да мне и не до этого было. Денег, конечно, дал и думать забыл об этой истории. А вчера, как откуда ни возьмись, являются ко мне в офис!

…Он был занят так, что головы поднять некогда, на ходу жевал что-то, запивая бесчисленными чашками кофе. Надо было купировать последствия потери гостиницы. Вовчик документы подготовил качественно и в срок, а что ему оставалось делать, если гостиницу потеряли исключительно из-за его дури? Сам друг ходил задумчивый и молчаливый. Андрей тоже разговоров по душам не затевал, хотя всё-таки изрёк глубокомысленно, когда тот принёс ему готовый пакет документов: «Народная мудрость – не за то отец бил, что играл, а за то, что отыгрывался». Вовчик дёрнул щекой, видно, что психанул, но промолчал.

В кабинет заглянула секретарша.

– Андрей Николаевич, к Вам тут по личному делу. Говорят, что вопрос жизни и смерти…

Он отодвинул бумаги, поднял голову, наблюдая, как в кабинет входили двое – смутно знакомая женщина лет сорока с юношей, явно несовершеннолетним. Показал рукой на стулья и молча ждал, когда посетители сами начнут разговор. Женщина заговорила первой, голос её слегка дрожал.

– Здравствуй, Андрей. Не узнаёшь меня?

Он молчал, хмуро разглядывая посетителей.

– Я Венера. Венера Исаева. В Архитектурном институте училась, мы с тобой познакомились, когда я на практике была в Горнострое. Помнишь?

Он качнул головой. Он вспомнил юную брюнетку весьма аппетитных форм, смешливую и ясноглазую, а теперь перед ним сидела полная, неряшливо одетая женщина с какими-то пегими волосами и тусклым взглядом. Да, как же всё запущенно…

– Что за вопрос жизни и смерти у тебя, Венера?

Она слегка смешалась, то ли другого приёма ждала, то ли вопрос сформулировала в надежде его удивить, но дальше не придумала ничего и не знала теперь, как продолжить. Решила не разводить церемоний и показала темноволосого пацана с выбритыми висками в чёрном худи-толстовке с капюшоном и непонятными белыми надписями на груди:

– Это сын твой, Денис. Так-то он Динислам²⁵, а по-русски Денис. Андреевич.

Андрей чуть приподнял левую бровь.

– Даже так? Очень интересно. Приятно познакомиться, Денис, но ты выйди пока в приёмную, мы тут с твоей мамой поговорим, а потом уж с тобой. – Ткнул пальцем в кнопку селектора. – Наташа, напои мальчика чаем или кофе.

Денис всё так же молча встал и, слегка сутулясь, вышел из кабинета. Андрей развернулся к Венере и, едва сдерживаясь, пытаясь говорить спокойно, спросил:

– Ты в своём уме? Ты что тут цирк устраиваешь? Зачем его вот так привела? Нельзя было как-то подготовить?

Венера улыбнулась тонкими губами, взгляд же её оставался холодным и почти безразличным.

– А что такое, Андрюшенька? Что тебе не нравится? Ты тогда решил, что откупился, да? Денег на аборт дал и привет? Конечно, мне обидно было, я тогда в тебя сильно влюблена была. Ну, поплакала, родителям покаялась, они меня, конечно, сильно ругали, но помогли. Я к тебе обращаться не хотела, раз уж ты сам от нас отказался. Замуж потом вышла. Правда, отношения у Дини с мужем моим так себе. Он в колледже учится. Вроде, нормально всё было, а тут с какими-то пацанами, такими же по возрасту, связался. Они то на футбол ходят, то дерутся, приходит часто весь побитый…

– Понятно, гопники, короче… И чего ты от меня хочешь?

– Помоги ему, он же твой сын, сядет ведь по дури. Да, ты о нём не знал…

– По-моему, я тебе тогда ещё сказал, что жениться не собираюсь, и детей мне никаких не надо. И теперь ты мне предъявляешь претензии и предлагаешь воспитывать совершенно чужого, почти взрослого мужика, да ещё и гопника? Нормально ты придумала…

Он встал, прошёлся вдоль окна. Венера молчала, поджав губы и сложив руки на животе. Андрей чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение – так было и тогда, семнадцать лет назад. Она часто вызывала у него беспричинное на первый взгляд раздражение этим своим молчанием, каким-то тупым упрямством и уверенностью в собственной правоте. Подошёл к двери, распахнул её и позвал Дениса.

– Во сколько завтра занятия заканчиваются? – Спросил, когда парень неторопливо, слегка вразвалку, зашёл обратно.

Тот повёл плечами и лениво проговорил:

– Ну, в два…

– Приходи сюда к трём, я подумаю, куда тебя устроить, работать будешь.

– А без работы никак? – процедил сквозь зубы Денис.

Его мать быстро глянула на Андрея и резким визгливым голосом, от которого у того заломило в голове, начала выговаривать сыну:

– Что ты, сыночек, тебе же папа…

Этого Ядрихинский уж совсем перенести не мог, ему захотелось схватить что-нибудь тяжёлое и запустить одновременно в обоих. Он кашлянул, беря себя в руки, и произнёс начальственным тоном, от которого мать с сыном подобрались:

– Всё, прошу меня простить, у меня много дел. Денис, тебя я завтра жду в три.

Выходя из кабинета, Венера искоса взглянула на Андрея, и он даже поёжился, увидев, какая ненависть светилась в этом взгляде.

Лена выслушала Андрея, качая головой.

– Да, Андрей, ну, ты попал, что тут скажешь…

– Попал… Вот мне ещё только Дениса этого сейчас не хватало, честное слово. Лен, ты когда приедешь? Засиделась в своём Северореченске, больше месяца глаз не кажешь. Мне полный отчёт нужен о проделанной работе.

– Давай через недельку, пусть ребята в полную силу заработают, чтобы я их тут хоть на время оставила, – пообещала Лена.

Входная дверь открылась, и в прихожей появился, тяжело ступая, серый от усталости Сергей. Он разулся, снял куртку и только тогда поднял на Лену глаза.

– Жива.

Лена облегчённо вздохнула и ринулась на кухню разогревать ему ужин.

– Лиза спит? – Кивнул, выслушав ответ, достал из холодильника коньяк, разлил в два бокала, – давай, Лена, со мной. Устал, как собака…

Когда они прилетели в стойбище, расположенное в предгорьях, Риту и фельдшера местные жители уже затащили в чум. Они находились почти без сознания от боли, у Риты сломанная рука, сотрясение мозга, фельдшер пострадал больше, но оба живы. Под высоким берегом реки догорал вертолёт. Кабина его после удара сплющилась, вокруг всё усыпано обломками лопастей, каких-то металлических штанг и других частей машины. Оба пилота погибли. В густом молочном тумане, внезапно опустившемся на тундру, они не увидели при снижении каменистого склона, задели его лопастью винта.

– Пассажирам сильно повезло. По технике безопасности при слепом полёте в салоне, дверь была открыта. Иначе её б заклинило, и они тоже не смогли выбраться наружу. Риту и фельдшера в их родную травму определили, с ними относительно все нормально. Вот так вот, Лена… Север-северок… А Рита ещё шутит, что у неё уже ни одной целой, не поломанной кости не осталось. Вот карма какая! Не машина, так вертолёт…

– Серёж, я пойду, наверное? Ты отдыхай. Я завтра Лизу опять из садика заберу, не переживай.

– Спасибо тебе, Лена. Ядрихинский знает?

– Знает. Ты ему позвони. Если хочешь, могу я…

– Нет, я сам! Тебе машину вызвать?

От машины Лена отказалась. Ей хотелось выйти на воздух, пройтись пешком и подумать, столько всего случилось за этот длинный день. Снегопад закончился. На улице здорово похолодало, морозцем съело влажность, снег заискрился под фонарями, снежно-грязевая няша на тропинках схватилась хрупким ледком. Тучи на небе разошлись, даже стали видны светящие острым холодным огнём звёзды. Ух, мороз, однако, завтра…

Глава восьмая

Леонид отключил телефон и спрятал его в карман. Он выглядел недовольным – как же так вышло, что сразу не увидел в Валере такой опасности? Рассказ Ядрихинского об убитой жене Илоне и подозрения, что Валера ещё мог сделать в Северореченске, не то, чтобы потрясли его, но всё-таки взволновали. Этот парень уж слишком нервозно относится к Лере, подозревает её в предательстве мужа, бормочет какие-то невнятные угрозы, всё время приходится его отвлекать и переключать на другие темы.

Леонид отошёл от окна, из которого далеко-далеко просматривалось штормящее море – они расположились в башенке старого маяка. Потрескивали в печке-буржуйке дрова, мягким жёлтым светилась шарообразная настольная лампа. Валера сидел на диване и что-то сосредоточенно обдумывал. Леонид опустился рядом, положил руку ему на плечо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Борис Гребенщиков, «Мается…» («Навигатор»)

Вернуться

2

Сильный, холодный, порывистый северо-восточный ветер (норд-ост), возникающий, когда поток холодного воздуха встречает на своём пути возвышенность (горы); преодолев препятствие, бора с огромной силой обрушивается на побережье.

Вернуться

3

Банка – сиденье в лодке или шлюпке.

Вернуться

4

Старпом («чиф» на морском жаргоне) – старший помощник, фактически первый заместитель капитана, руководит всеми работами на корабле, отвечает за подготовку команды и состояние судна во время плавания, погрузку, выгрузку судна, укладку груза в соответствии с грузовым планом и др.

Вернуться

5

Елена Ваенга, «Девочка»

Вернуться

6

Андрей Макаревич, «Право»

Вернуться

7

Константин Никольский, «Кто виноват…»

Вернуться

8

Борис Гребенщиков, «Электрический пёс» («Синий альбом»)

Вернуться

9

В. Благонадёжин, Н. Карпов, «Пять ребят»

Вернуться

10

Московский институт народного хозяйства им. Г.В. Плеханова, ныне одноимённый Российский экономический университет

Вернуться

11

«Место встречи изменить нельзя», реж. Станислав Говорухин

Вернуться

12

Александр Волков, «Волшебник Изумрудного города»

Вернуться

13

Название вымышлено

Вернуться

14

Виктор Цой, «Легенда»

Вернуться

15

Виктор Конецкий, «Солёный лёд», первая часть трилогии «За доброй надеждой»

Вернуться

16

Фёдор Васильевич Наянов – легендарный начальник Экспедиции спецморпроводок речных судов по трассе Северного морского пути, писатель, учитель и друг В.В. Конецкого

Вернуться

17

Олег Химаныч, «Пролив Вилькицкого. Перегон», очерк о В.В. Конецком и.Ф.В. Наянове

Вернуться

18

Александр Башлачёв, «Посошок»

Вернуться

19

В наследственном праве США поправка к завещанию.

Вернуться

20

Составленное, собственноручно написанное и подписанное наследодателем завещание вкладывается в конверт, который опечатывается нотариусом в присутствии двух свидетелей.

Вернуться

21

Виктор Цой, «Красно-жёлтые дни»

Вернуться

22

Там же

Вернуться

23

Сказ Павла Бажова «Огневушка-поскакушка»

Вернуться

24

Фильм Сергея Урсуляка «Ликвидация»

Вернуться

25

Динислам – арабское имя, образованное путём соединения двух слов: «Дин» (религия) и «Ислам» (ислам, покорность Богу)

Вернуться