Делайла Доусон
Я – ярость

Original title:

The Violence

by Delilah S. Dawson

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2022 by D. S. Dawson

This translation is published by arrangement with Del Rey, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Выжившим

Раньше я винила себя, что делала недостаточно.
За то, что не ушла раньше. Не давала сдачи.
Не пыталась бороться.
Теперь я стала добрее к моей более юной версии.
Теперь я верю, что просто выжить – это уже очень много

От автора

В этой книге затронуты темы физического, эмоционального и сексуального насилия, присутствует описание смерти животных и графическое насилие. Некоторые из сцен могут быть тягостны для читателей. Написание книги и подробное погружение в эти темы было частью моего собственного пути к исцелению.

Мои отношения с отцом оказались непростыми. Будучи трезвым, он выказывал мне разочарование, а когда пил, то издевался эмоционально и физически. Сцены на кухне у Челси основаны на том, что пережили мы с мамой. Папу у нас в городе так любили, что никто нам не верил. Со стороны наша семья казалась идеальной.

Когда мне исполнилось восемнадцать, мы с мамой наконец уехали, и я познакомилась с удивительным психотерапевтом Бетси. Не могу вспомнить ее фамилию и все ее регалии, но она была первой, кто сказал: «Ты ведь понимаешь, что стала жертвой домашнего насилия? Твой отец просто издевался над тобой». До той минуты я не понимала ничего. Мне казалось, что я живу нормальной жизнью. Бетси сделала так, что мой отец начал ходить на собрания анонимных алкоголиков и в конце концов бросил пить. Насколько я знаю, он больше не употреблял алкоголь, но в остальном не изменился до самой смерти – все так же пытался всех контролировать и манипулировал эмоциями окружающих. Как гласит молитва нарциссиста, этого не было; если было, то не страшно; если страшно, то не заморачивайся; а если заморачиваешься, то я ни при чем.

В 1995 году, когда мы с мамой уехали от отца, интернет еще не хранил ответы на любые вопросы, так что я благодарна семье и друзьям, которые помогали. Которые спасли нас. Абьюзеры часто лишают нас поддержки близких, но на самом деле люди готовы помочь. Если вы столкнулись с жестоким обращением – не стесняйтесь обратиться за помощью. Вы не одиноки.

Первый зарегистрированный случай проявления Ярости произошел во вторник, 15 апреля 2025 года. Рут Бельмонт из Ленд-о-Лейкс, штат Флорида, покупала продукты в магазине и собиралась положить в тележку банку майонеза. Эта миролюбивая и очень религиозная старушка вдруг уронила майонез, потянулась за соусом «Тысяча островов» и со всей силы ударила другую покупательницу, двадцатичетырехлетнюю Мелиссу Мендоса. Маленький сын Мендосы все это время сидел в коляске и молча наблюдал, как пожилая женщина забила до смерти его мать бутылкой соуса. Когда Мендоса испустила последний вздох, Рут Бельмонт поставила бутылку на место, взяла новую и намеревалась продолжить покупки. Полицейские повалили ее на пол, она кричала и плакала, что ни в чем не виновата. Всю эту ужасную сцену запечатлели камеры магазина. Когда Ярость признали болезнью, Бельмонт освободили из-под стражи. На данный момент она судится со штатом, требуя возмещение ущерба в размере 1,3 миллиона долларов (в том числе за сломанную ключицу). Тем, кто заболел позднее, повезло меньше.

Часть I

1.

Челси Мартин сидит в лучах идеального солнца, за своим идеальным кухонным столом и смотрит на листок бумаги, который вот-вот разрушит ее идеальную жизнь.

Недостаточно средств на счете? Невозможно!

Дэвид, ее муж, финансист, он управляет их банковскими счетами – должно быть, произошла ошибка. Она уже раз сто перечитала напечатанное на листке безличное обращение. В желудке ворочается что-то неприятное, выпитый кофе просится наружу. Нет, это еще не паника, но Челси далеко не в порядке.

Если бы у них были проблемы, сказал бы ей об этом Дэвид? Она смотрит на экран телефона и раздумывает, как бы лучше задать вопрос, чтобы не обидеть мужа. Сообщение безопаснее звонка, ведь он ненавидит, когда у нее дрожит голос. Она слишком легко ударяется в слезы; невозможно толком поговорить, когда она вся на эмоциях, – так утверждает Дэвид.

Нет-нет, оно того не стоит. Он придет домой, увидит бумагу – и разберется со всем. Пусть злится на банк, а не на гонца, который принес плохую весть. Пусть злится вечером – лишь бы только не сейчас и вечером в придачу. Челси неосознанно прикладывает руку к горлу, страшась грозы, которая непременно разразится, когда муж вернется с работы.

Определенно не стоит беспокоить его сейчас.

Челси пытается сосредоточиться на том, чем занималась до того, как пришло письмо, но это бессмысленно. От того, что она зайдет на веб-портал и посмотрит обязательное еженедельное видео «Давайте продавать мечты!», ей станет только хуже. Подписывая контракт на продажу эфирных масел «Дрим Виталити», Челси рассчитывала, что обретет независимость (хоть немного!), что у нее будет собственное дело, которым можно гордиться. Теперь, глядя на деревянный ящик, забитый крошечными фиолетовыми бутылочками – полными, неоткупоренными, уже запылившимися, – она мечтает никогда больше не слышать запах бергамота.

В холле ждет очередная картонная коробка – их приносят каждый месяц, и на каждой пропечатана чересчур оптимистичная надпись: ДОСТАВКА МЕЧТЫ! Однако спустя год бесплодных попыток сбыть продукт, который должен расходиться сам собой, Челси наконец готова признать поражение. Да, у нее была мечта: организовать собственный бизнес, накопить денег, примкнуть к сообществу умных, целеустремленных женщин. Вместо этого она оттолкнула друзей навязчивыми постами в соцсетях, поставила в неловкое положение дочерей и пережила массу унизительных вечеринок и детских утренников, на которых могла продемонстрировать гостям лишь бесконечные коробки эфирных масел, которые сама не в состоянии сбыть даже по себестоимости. Еще до сегодняшнего уведомления о превышении лимита (разумеется, ошибочного!) Челси волновалась, что сняла в этом месяце со счетов куда больше, чем позволяет ее строго оговоренный бюджет, и, когда Дэвид обнаружит это, будет… плохо.

И ужаснее всего: эта попытка стать предпринимателем показала, что большинство ее «друзей» в интернете на самом деле вовсе ей не друзья. Ни лайков, ни репостов, ни покупок, ни отзывов! Ее посты просто игнорировались. Единственная опора – онлайн-группа таких же, как она, отважных мам, где можно писать только слова поддержки. Порой Челси мучает вопрос: ощущают ли все остальные участницы сообщества ту же чудовищную усталость, отрезанность от мира и тотальное одиночество?

Подразумевалось, что этот маленький бизнес поможет ей прийти в себя, – но неприятностей стало вдвое больше.

«Соберись, тряпка! – твердит она себе самой. – Это всего лишь масло!»

Эта мысль тоже не слишком утешает.

Она зарывается пальцами в волосы – с каждым годом они все сильнее походят на материнские, а ее стилисту все чаще приходится закрашивать седину (процедура эта носит какое-то французское название, что увеличивает стоимость окрашивания вдвое). За панорамным окном сверкает бассейн, но, увы, нельзя с разбегу прыгнуть в него – ведь прическа превратится в соломенный стог, а идеальный цвет неизбежно потускнеет. Челси окидывает взглядом деревянные стены, гранитные полы, винтажные лампочки, диванные подушки цветов сезона. Все идеально. Все неправильно.

Даже белоснежная собака, сопящая на такой же белой (в тон) собачьей кроватке, – бесшерстный бишон-фризе по имени Олаф, и стоил он больше, чем первая машина Челси, ведь Дэвиду невыносима была даже мысль о собачьей шерсти, которая непременно будет собираться комками по полу. Бедный, милый Олаф! Он так боится хозяина, что большую часть времени проводит, прячась в кладовых и гардеробных. Этот идеальный Олаф принес в их жизнь массу врожденных неврозов, нервного тявканья и внезапно возникающих луж мочи.

Такой большой, просторный дом, полная противоположность убогих квартир, в которых росла Челси. Он должен радовать глаз, но стены давят на нее бесконечной лавиной забот: одни вещи надо гордо выставить напоказ, другие спрятать от чужого взгляда – все должно работать идеально. Ей и в голову не приходило, что гигантский дом будет ощущаться тесной ловушкой.

Челси наливает себе еще чашечку кофе (который едва ли справится с ее глубоким волнением), и в этот момент раздается звонок в дверь. Напряжение окутывает ее целиком. Она просматривает настенный календарь: внизу, возле дат, – никаких пометок, наверху – сплошь фотографии членов семьи в одинаковых накрахмаленных белых рубашках. Никто не должен прийти работать по дому, доставку она тоже не ждет. Из-за «Дрим Виталити» и Дэвида большинство ее старых друзей держатся на расстоянии – стало быть, звонку может быть только одно объяснение. Ноги несут Челси прочь из просторного фойе в прачечную: окна там расположены слишком высоко, так что с улицы не разглядеть, что она прячется внутри. Дверь гаража заперта. Ничто не выдаст ее присутствия.

И тут смартфон в руке вибрирует, и на экране высвечивается сообщение: «Я знаю, что ты дома».

Прачечная отпадает. Вернувшись на кухню, Челси залпом допивает кофе и с силой ставит серую керамическую кружку на стол, да так, что светлая жидкость выплескивается через край, прямо на черный гранит. Она спешно забегает в огромную ванную, расчесывается, подкрашивает губы. Тушь потекла, но совсем чуть-чуть, и голубые глаза кажутся еще шире – Челси по очереди прикладывает салфетку к нижним векам. На рубашке обнаруживается крошечное кофейное пятнышко, поэтому она надевает другую и вставляет в уши бриллиантовые серьги. Среднего размера: не настолько маленькие, чтоб казались повседневными, но и не огромные, которые выдали бы излишнее старание.

Стук в дверь, такой легкий и веселый.

Тук-тук-тук.

«Это всего лишь я, твой маленький старый друг, – словно говорит этот стук. – Это крошечный дружеский визит».

Будь у злостного нарциссизма руки, он стучал бы именно так.

Зная, что если она не поторопится, то за стуком последует шелест откинутого коврика у входа, а за ним скрежет поворачиваемого в замке запасного ключа, Челси перескакивает по керамическим плиткам, приникает к глазку, чтобы убедиться, – и открывает дверь. На лице у нее улыбка из тех, с которыми небольшие шимпанзе встречают более крупных особей за секунду до того, как им оторвут конечности.

– Что-то долго ты, – вместо приветствия произносит Патрисия Лейн и улыбается Челси правильной и вежливой улыбкой, как у крупной первобытной обезьяны, которая непременно свалит вас ударом от бедра. – На улице градусов тридцать, и это в апреле! Повезло, что я не растаяла прямо на пороге.

«Ведьмы тают под дождем, а вовсе не на солнце, – думает Челси, но ничего не говорит вслух. – А ты всю жизнь прожила в Центральной Флориде, и если местный климат тебе не по душе, то тебя никто не держит». Как и в разговорах с Дэвидом, возражения только усугубят ситуацию.

– Привет, мам. Заходи.

Никаких объятий, никаких наигранных воздушных поцелуев и определенно никаких поцелуев настоящих.

Их никогда и не было.

Патрисия поправляет кардиган, небрежно завязанный узлом поверх шелковой блузки, и бросает взгляд свысока на единственную дочь, прежде чем прорваться мимо нее в холл.

– Я не вампир, дорогая, я часть семьи. Мне всегда рады!

Если начистоту, Челси готова признать, что мать выглядит скорее как ее старшая сестра. Волосы более светлые, лицо загорелое и все еще почти без морщин, всегда одета с иголочки, а фигура подтянутая до такой степени, что они могли бы обмениваться одеждой (если б только сошлись во вкусах). Бриллианты в ушах, на пальцах и запястьях даже не твердят: «Я подходящего размера»; нет, за малейшее сомнение в этом они в высшей степени деликатно порвут вас на части, после того как в покровительственной манере растолкуют шкалу Мооса[1]. Мать Челси, по словам Дэвида, «прилагает все усилия».

Пока Челси запирает дверь, Патрисия неторопливо оглядывает люстру, приподняв идеальную бровь.

– Дорогая, не забывай напоминать им, чтоб как следует протирали пыль, – с оттенком грусти в голосе говорит она. – Спустишь клинингу хоть какую-то мелочь сегодня, так завтра они перестанут протирать плинтусы, а послезавтра обнаружишь пропажу наличных. Протянешь руку – отгрызут по локоть.

Челси бросает взгляд на люстру, но никакой пыли не видит.

– Так что ты хотела? – спрашивает она, надеясь, что дружеский визит не затянется. Она старается сохранять вежливость, но при этом не нарваться на очередную лекцию.

Патрисия перестает инспектировать семейные портреты на наличие подтеков от влажности и впивается взглядом в Челси. Она даже хмурится идеально, без малейшей морщинки на тотально затонированной коже.

– Разве матери нужна причина, чтобы навестить дочь? – интересуется она с обидой в голосе. – Я не могу просто проявить участие к твоей жизни?

Челси улыбается до зубовного скрежета.

– Разумеется, можешь. Что хочешь обсудить? У Эллы и Бруклин в школе все хорошо.

Патрисия глубоко и крайне обиженно вздыхает и берет курс на кухню. Там она снимает с крючка чистую кружку, хмуро глядит на ее дно и вытирает его кухонным полотенцем, прежде чем налить себе кофе. Прикрыв глаза, она делает глоток, секунду медлит, а потом кривится.

– Кофейные бобы пережарены. Сто раз тебе говорила: нельзя покупать что попало и где попало!

Челси предъявляет пакет премиального кофе, купленного за двадцать долларов в специализированном магазине.

– Вовсе не «где попало».

Вместо того чтобы взять пакет в руки или даже посмотреть на него, Патрисия отмахивается от Челси – так иные матери отмахиваются от своих малышей, когда те перемазаны чем-нибудь.

– Значит, покупаешь не тот сорт. Ох уж это ваше поколение! Ну просто слов нет!

Она скользит по кухне взглядом ищейки в аэропорту. Челси едва успевает осознать ошибку, но глаза у матери уже загорелись, а на губах заиграла хищная улыбка: она перешла к делу.

– О! – с этим возгласом Патрисия ставит кружку и неторопливо приближается к деревянному ящичку, который все еще стоит на кухонном столе. – Ты еще не бросила этот свой… бизнес? – Патрисия наугад извлекает одну из бутылочек, надламывает печать и нюхает масло, пока Челси болезненно морщится. – Тьфу! «Воровское масло»[2]? Пахнет как дешевое Рождество в магазине «Всё за доллар». Люди в самом деле платят за это?

Челси может наизусть перечислить ингредиенты, способы применения и преимущества смеси эфирных масел, но все сведется к тому, что этот простой поворот колпачка обошелся ей в двадцать долларов. И это было проблемой еще до сегодняшнего письма из банка.

– В самом деле. Пятьдесят долларов за штуку, – она вытаскивает бутылочку из тонких длинных пальцев Патрисии, закрывает и ставит обратно в ящичек. – Просто нарасхват. Кстати, именно благодаря этим маслам никто из нас не болел гриппом этой зимой. Говорят, помогает даже болеющим затяжным ковидом.

Патрисия морщит нос, отчего обретает неуловимое сходство с французским бульдогом.

– Ну что ж, я бы не рассчитывала, но вам, миллениалам, нравится верить во всякую чепуху – например, в волшебное змеиное масло, которое избавит вас от необходимости работать.

Патрисия снова берет чашку и делает глоток, смотря на задний двор. Взгляд у нее слегка затуманенный, будто они в рекламе и сейчас заведут разговор по душам о том, что в этой жизни им не хватает свежести. Челси мысленно радуется тому, что дворники сегодня пришли пораньше и уже собрали на заднем дворе упавшие ветви.

– Знаешь, Челси, я всерьез беспокоюсь за тебя. У тебя идеальная жизнь, у тебя есть всё, но ты вечно возишься с какими-то… предприятиями. Тот онлайн-университет, который ты, кажется, совсем забросила. Собственный блог… А помнишь, ты хотела написать книгу – но и это ни к чему не привело! Ты делала маски для лица, а теперь эти вот масла… Я боюсь, что это обернется очередным разочарованием. Женщина должна искать счастья в семье, а не в своих… экспериментах.

Челси разжимает стиснутые кулаки, прежде чем и эта деталь попала под пристальное внимание. Если б женщину кормило семейное счастье, то ее мать давно усохла бы до состояния скелета: участие в делах семьи Патрисия забросила, едва родив Челси (вероятно, не выдержав навалившихся на нее трудностей). Теперь она появлялась в жизни дочери, только имея на уме какой-то план или желая поточить о нее свои когти.

– Мне нужно чем-то заниматься, мам. Девочки в школе, а я не из тех, кто сидит на месте.

На лице у Патрисии отражается нечто, похожее на жалость. Она ставит чашку с кофе на стол, подходит к дочери, проводит рукой по ее волосам, как бы пытаясь аккуратно уложить их, и вздыхает, когда это не удается сделать. У Челси по коже бегут мурашки, но она знает, что лучше не дергаться.

– Раз у тебя энергии через край, так направь ее на себя. Сделай прическу, займись фитнесом или йогой. Загляни в спа-салон. Разберись вот с этим, в конце концов. – Она холодным пальцем постукивает Челси по лбу. – Мой врач просто гений. Диетические коктейли в наши дни можно сравнивать с молочными, они такие вкусные!

От ярости у Челси краснеет шея, наливаются щеки и лоб. На мгновение в ее голове проносится картина того, как она обхватывает длинный тонкий палец матери и переламывает его, точно карандаш. Мысли в голове сталкиваются: «Если у нас один размер, то почему мне нужно больше заниматься фитнесом?», и еще «Обрести независимость – куда важнее, чем притворяться, что я вдвое моложе своих лет, не то, чтоб ты могла это понять, мама», и наконец «Выйди я за мужчину вдвое старше себя, чтобы разбогатеть, вероятно, я тоже могла бы позволить себе такое самодовольство». Однако истинный смысл претензий матери Челси кроется в том, что эти претензии никоим образом не касаются Челси, – и ей это прекрасно известно. И снова: если сопротивляться, если возражать – будет только хуже.

– Может, и стоит, – отвечает Челси. – Я о йоге. Спасибо за заботу, мама.

Патрисия прикрывает глаза и чуть пожимает плечами, словно впитывая этот тусклый комплимент. Смешнее всего, что Челси помнит, как мать говорила и вела себя, будучи бедной. До того, как нацелилась выйти за богача и отбросила южный акцент и привычку орать на людей, которые не делали то, что ей хочется. Патрисия 2.0 – это собственное творение матери, ее маленький… эксперимент. И, черт возьми, он сработал.

– Я лишь хочу, чтоб у тебя все было хорошо, дорогая. Всегда хотела. Ты должна позаботиться о себе. Ради детей. – Патрисия косится на семейный календарь, пестрящий фотографиями Эллы и Бруклин на пляже, и хмурится. – Когда это вы ездили? Не помню, чтобы ты меня приглашала.

Но прежде чем Челси успевает ответить, взгляд Патрисии цепляется за письмо из банка. Она хватает его и читает с той же жадностью, как и журналы со светскими сплетнями, которые прячет под раковиной в ванной и притворяется, что ненавидит. Мать судорожно вдыхает, прижав руку к груди.

– Челси, что это такое? Превышен лимит?!

Скрипя зубами с такой силой, что становится боязно за коронки, Челси выдирает бумагу из рук матери и, складывая, засовывает в задний карман джинсов.

– Ничего такого, это просто ошибка. Дэвид со всем разберется.

Патрисия по-лисьи облизывает губы и, сделав шаг, кладет тонкие руки на плечи Челси. Ее излюбленный аромат – лилии и еще какие-то ядовитые белые цветы – забивается в рот, в нос, Челси хочется согнуться пополам и блевать.

– Дорогая, – важно и одновременно с жалостью говорит мать. Глаза у нее широко распахнуты, как у испуганной невинной овечки. – Если у вас проблемы, ты можешь всё мне рассказать.

«Помогать тебе, конечно, я не стану, но ты должна мне все рассказывать», – мысленно продолжает Челси.

– Мы в порядке, мам. – Челси невинно пожимает плечами и пытается улыбнуться. – Оглянись: у нас все хорошо.

Патрисия оглядывается с такой опаской, будто дом вот-вот рухнет ей на голову.

– Ну тогда… Уверена, Дэвид знает, что делать. Мне надо бежать. Весь день расписан, ты знаешь, как это бывает…

Пока мать идет к дверям, мимоходом проводя пальцем по мраморной облицовке стен и хмурясь, Челси думает о том, что будь у нее сердечный приступ, она ни за что в жизни не догадалась бы об этом. Стесненное дыхание, боль в груди, внезапный жар, онемение в пальцах – все это симптомы пребывания в одной комнате с Патрисией Лейн, причем неважно, как долго она рядом. Слава богу, на праздники мать уезжает в свои апартаменты на Внешние отмели – ведь от детей у нее начинается мигрень. Интересно, не грустно ли ей? Не одиноко ли праздновать Рождество в прекрасно обставленном, но абсолютно пустом пляжном домике, пока ее последний муж играет в гольф? Разумеется, Челси никогда не спросила бы о таком вслух – чего доброго, мать может начать отвечать.

– Спасибо, что заглянула, – говорит Челси напоследок.

Патрисия оборачивается. Она хмурится: лоб рассекает одна-единственная элегантная и непокорная морщинка.

– Что-то я тебе хотела сказать, но никак не могу вспомнить, что именно… Не старей, дорогая! У меня не память, а сплошное решето.

Челси выдавливает улыбку-гримасу в знак понимания и распахивает дверь.

– Ты всегда можешь написать мне, мам.

Патрисия выходит на улицу, залитую солнцем, томно прикрывая глаза рукой.

– Мессенджеры – это так бездушно! Не понимаю, как вы, молодые, заменяете ими теплоту личного общения?

На это отвечать уж никак нельзя, так что Челси жизнерадостно машет:

– Пока, мам!

Та кивает, разворачивается на маленьких каблучках своих туфель-лодочек, идет по тротуару к машине и останавливается на полпути.

– Я вспомнила! – вскрикивает она, не утруждаясь тем, чтобы вернуться. – Это было в новостях! Какой-то новый вирус, но не ковид. Люди ведут себя странно, проявляют Ярость. В каком-то магазине был инцидент… Человека до смерти забили бутылкой с соусом «Тысяча островов», представляешь?

Челси не намерена отступать: мать почти ушла и сейчас важно не дать ей ни малейшего повода задержаться.

– Буду следить за новостями и избегать продуктовых магазинов. Всё поняла. Спасибо, мам!

Патрисия делает к ней шаг, в глазах у нее неожиданная мольба.

– О нет, дорогая! Не ходи именно в этот магазин… Посмотри в интернете, как он называется, почитай про это. Может, стоит надеть маску… Будь осторожна! Ради детей.

«Ради меня» – вот что она имеет в виду.

Не то чтобы мать любит Челси, но смерть – это такое утомительное бремя. Потеря первого мужа была «такой неудобной» (именно так Патрисия выразилась), особенно с учетом того, что все наследство он отписал в пользу детей, а ей пришлось искать нового мужа, побогаче (да еще и второпях, ведь приближался гала-концерт в загородном клубе!). Если что-то случится с Челси или ее дочерьми, то Патрисия рискует пропустить, к примеру, поход в парикмахерскую.

Рассказав наконец-то, что планировала, Патрисия снова разворачивается и торопится сесть в свой изящный белый седан.

Она не машет на прощание, но, уходя, топчет недавно посаженные бегонии.

2.

Глядя в зеркало заднего вида, Патрисия проверяет макияж и решает, что следующий подарочный набор из «Эсте Лаудер» она отдаст Челси – бедняжке так нужна качественная тушь, да и хорошие румяна не повредят. С самого рождения дочь хмурилась, вечно обижалась, кричала и брыкалась, но, боже мой, неужели так сложно попробовать новую помаду? Патрисия, в отличие от Челси, не гнушалась прибегать к маленьким женским хитростям и уловкам, и в целом ее устраивало то, что она видела в зеркале, – хотя лоб, пожалуй, нуждается в подтяжке. Она включает задний ход и сдает, вздыхая, когда колесо встречает какое-то препятствие на подъездной дорожке – может, шланг, или газету, или еще что-то, что следовало бы убрать. Если бы такое случилось с ее собственной подъездной дорожкой, Розу или Мигеля ждал бы серьезный разговор.

Челси живет не в самом ужасном районе, но ворота у нее открываются чудовищно долго и с грохотом. По пути Патрисии сигналят те, кто едет сзади, когда она поступает более чем разумно – к примеру, выходит за скоростной лимит на извилистой дорожке вдоль озера. Она раздраженно переключает радиостанции, но везде одно и то же: вопли и стенания по поводу того несчастного случая в супермаркете. Такие случаи Ярости в новинку для местных. Разумеется, Патрисия никогда не оказалась бы в подобном магазине и не вступила в драку за туалетную бумагу и сырные слойки с какой-нибудь надутой домохозяйкой (вот уж кому в самом деле требуется помощь!).

На большом перекрестке Патрисия не успевает проехать на зеленый и вынужденно тормозит. Через дорогу напротив – маленькое желтое здание, практически лачуга, с выцветшей вывеской «Полы Большого Фреда», перед входом – грубо сколоченные витрины, на которых представлено нечто, что могло бы сойти за напольное покрытие, линолеум, плитку и имитацию под дерево. Все блеклое и старое. Никто в здравом уме не стал бы заходить в крошечный магазинчик, чтобы пообщаться с Большим Фредом. На табло над входом бежит красная строка:

«ЕСЛИ ПОПАЛ В НЕМИЛОСТЬ, ПОМНИ: ЕЕ НОЖКИ ЗАСЛУЖИВАЮТ ХОДИТЬ ПО НОВЫМ ПОЛАМ!»

Патрисия выразительно приподнимает бровь: как будто ей нужен какой-то предлог в виде «немилости», если она захочет сменить полы! Вообще-то она хотела бы перестелить полы в солярии, но Рэндалл все еще припоминает ей, как чихал от пыли после того, как они сделали ремонт в ванной. Придется подождать, пока он не отправится со своими коллегами из суда на очередную двухнедельную рыбалку на Багамы. Разумеется, она закажет новые полы не в покосившейся лачуге, похожей на ту однокомнатную квартиру, в которой они жили во времена детства Челси. Патрисия приложила массу усилий, чтобы те дни – бесконечная борьба за выживание, хаос, суета – остались в прошлом. Она на высоте. Те годы позади. Эта хибара – просто гротескное напоминание о том, как труден был пройденный путь.

Слава богу, светофор наконец-то переключается на зеленый, и Патрисия перестает прокручивать в голове варианты того, как бы организовать очередной ремонт. Визиты к Челси так утомляют, а ехать на еженедельный обед с Рэндаллом еще рано – но в клубе, к счастью, всегда есть чем заняться, ведь она состоит в комитете по благотворительным аукционам. Первый муж тоже был членом загородного клуба «Изумрудная бухта», и на этом основании Патрисия пользовалась их услугами почти два десятка лет. Хэнк, стоя у ворот, машет ей, пока Патрисия паркуется – куда дальше от входа, чем хотелось бы, но, по крайней мере, в тени. Шагая по тротуару, она незаметно касается браслета, ожерелья, сережек, волос, поправляет кардиган, разглаживает складки на брюках и бросает беглый взгляд на педикюр. Патрисия не религиозна, но она неизменно исполняет этот ритуал, как иные крестятся. Так она благословляет себя саму, так собирается с силами. Если все детали в идеальном порядке – она в безопасности.

Автоматические стеклянные двери распахиваются, и Патрисия невольно прикрывает глаза, когда холодный воздух омывает ее, счищая гнетущую жару, пот и убожество внешнего мира. В декорациях клуба Патрисия чувствует себя как дома. На стенах – безобидные пастельные картины в золотых рамах, на полу – безупречные узорчатые ковры. Пластиковые растения не умирают, не вянут, даже кончики листьев не желтеют, и с них ежедневно убирают пыль (не то что с люстры в доме Челси). Барбара Чатем как-то попыталась привести в клуб собаку-поводыря, и все были в таком шоке, что ей пришлось переехать, – вот насколько здесь чисто и аккуратно. Неудивительно, что Патрисия в клубе как рыба в воде.

– Доброе утро, миссис Лейн, – фальшиво улыбается молодой человек за стойкой регистрации. Патрисия едва приподнимает руку в знак приветствия и натягивает стандартную улыбку. Столько лет прошло! Она и сама забывает, что теперь она «миссис Лейн», а не «миссис Уортингтон» (и где-то в прошлом, еще до миссис Уортингтон, осталась молодая незамужняя мать с засаленным пластиковым бейджем «Пэтти» на груди).

Двери ресторана еще не открыли, и Патрисия чуть хмурится, прежде чем, спохватившись, возвращает на лицо улыбку и направляется в гостиную. Шум настигает ее раньше, чем открывается вид: в гостиной одновременно говорит множество женщин и их бормотание сливается в сплошной рокот:

– Я в самом деле думаю…

– Не стоит ли нам рассмотреть вариант того, что…

– Все в самом деле так, но, конечно, не мне решать…

По затылку пробегает дрожь. Что-то творится в ее королевстве, а она не в курсе. Патрисия сворачивает за угол и через распахнутые французские двери проходит в зал, куда набились ее знакомые, возглавляемые женщиной, которую Патрисия считала когда-то своей подругой.

– О, Пэтти, это ты? – Голос звучит как-то чересчур торжествующе. – Где же ты была?

Патрисия проходит в центр комнаты – и воцаряется тишина. Двадцать женщин изучают ее с ног до головы, их взгляды бегают по телу Патрисии, словно муравьи, выискивающие трещинку или изъян. Она высоко поднимает подбородок и одаривает их той самой отточенной улыбкой, призванной подчеркнуть, что люди, у которых есть власть, никогда не оправдываются.

– Пришла бы раньше, если б знала, что ты планируешь вечеринку в мою честь, Карен, – почти мурлычет Патрисия.

– У нас экстренное совещание, – поясняет Линн. Голос у нее какой-то сдавленный. – По поводу цветов.

Карен сердито смотрит на одну из своих приспешниц, но ничего не говорит. Патрисия приподнимает бровь, молчаливо требуя объяснений.

– Флорист отменил заказ, так что нам нужно нанять нового для аукциона.

Будь в зале свободный стул, Патрисия села бы туда – но уж об этом Карен позаботилась (точно как о том, чтоб Патрисию никто не предупредил об этой секретной встрече). Эта склонная к драмам старая летучая мышь, должно быть, планирует организовать гвоздики, которые пахнут как детское дыхание, или еще какую-нибудь мерзость.

– Проще простого. – Патрисия прищелкивает пальцами, отчего бриллианты на ее запястье звенят. – У Рэндалла есть приятель по гольфу, его жена – флорист. Сегодня Рэндалл играет с ним, так что я всё устрою. Видите? Никакой проблемы нет. Надеюсь, это… экстренное совещание, которое организовала Карен, не причинило вам слишком много неудобств. – Патрисия бросает взгляд на новые часики на запястье и лучезарно улыбается. – Ох, вы только гляньте, который час! Обедаю с судьей, не хочу опоздать. Давайте я после обеда пришлю по имейлу подтверждение насчет нового флориста. И, разумеется, я прослежу, чтоб она не отклонялась от нашего первоначального плана насчет экзотики. Райские птички, чистая классика… Та-дам!

Махнув рукой на прощание, Патрисия разворачивается и через те же двери направляется к ресторану. Пусть он еще не открыт, но в подобных сражениях ключ к победе все тот же, что и во времена ее молодости, когда сучка по имени Кэнди из закусочной пыталась присвоить ее чаевые. Налетай внезапно, бей в цель, уходи прочь, пока они не опомнились. Где-то, наверное, еще осталась вырванная с корнем прядь волос Кэнди, боевой трофей, который неизменно напоминает Патрисии: лучший способ избавиться от врага – заставить его пожалеть, что он вообще ввязался в драку.

Она сидит на диване у входа в ресторан, слушая, как многообещающе позвякивают внутри серебро и фарфор, – и тут звонит телефон. Она вытаскивает мобильник из своей сумки Birkin и отвечает, держа на некотором отдалении от уха: недавно в Фейсбуке[3] Патрисия увидела какой-то пост о том, что если будешь прикладывать телефон прямо к голове, то заработаешь рак. К тому же ей не по душе звук, с которым бриллиантовые серьги царапают экран.

– Алло?

– Это ты, сладенькая? – Голос у Рэндалла низкий, с медовыми нотками. Патрисия хмурится, потому что знает, что означает этот тон.

– А кого ты рассчитывал услышать, звоня мне? – Патрисия знает, что звучит раздраженно, и хочет, чтобы муж тоже это почувствовал. – Где ты? Они вот-вот откроют ресторан.

– Я как раз поэтому и звоню, дорогая. Боюсь, сегодня не смогу к тебе присоединиться. Дача показаний затянулась…

То есть на самом деле его секретарша осталась на ланч. Патрисия в курсе, потому что, когда они только поженились, она рассчитывала удивить мужа, принеся ему на работу любимый сэндвич с курицей, – и наткнулась на маленькую шлюшку, выбегавшую из его кабинета (разумеется, при всех атрибутах: размазанная помада, расстегнутая блузка, подтекшая тушь).

– К ужину, наверное, тоже не успею. Ты же знаешь, как это бывает…

Ее улыбка – как лезвие бритвы.

– Да, я знаю.

– В общем, отдохни со своими подругами, закажи шампанское… повеселись, хорошо? Возьми, что захочешь.

Двери распахиваются, за ними – пустой ресторан, сверкающий и жаждущий встречать посетителей. Свежие цветы на каждом столе, солнечный свет струится через кристально чистые окна, за которыми виднеется безупречно-изумрудная зелень. Патрисия знает, что если смотреть в окно некоторое время, то обязательно увидишь мужчин, которые бок о бок с женами рассекают на гольф-карах, смеются, пьют пиво и игриво посмеиваются друг над другом. А еще парочки, которые счастливо расхаживают по дорожкам, выгуливая английских сеттеров, или катаются на синих велосипедах, выстроившихся в ряд перед входом в клуб. Фрэнк и Эмили Ламберт, держась за руки, проходят мимо нее в ресторан и смеются, садясь за лучший столик, – тот самый, за которым Патрисия рассчитывала сегодня пообедать.

– Хорошего тебе дня, милая, – скороговоркой произносит Рэндалл в трубке.

– И тебе. – Ее голос звучит механически, будто запись на повторе в тех ужасных плюшевых медведях, которых так любит ее младшая внучка. К этому прилагается непристойный ритуал набивания прямо посреди торгового центра, то есть вам придется смотреть, как какой-то подросток надевает пушистую тряпку задом на трубу и до отказа наполняет ее пухом.

Звонок обрывается, и еще несколько мгновений Патрисия держит телефон в руке, как будто муж еще может вернуться и вспомнить, что даже не извинился.

«Другие женщины любят своих мужей», – думает она. Как-то раз она любила мужчину, или думала, что любила, – и вот куда ее это привело. Залетела в восемнадцать, брошена им, изгнана из собственной семьи. Совершенно уничтожена. Каждый мужчина, который появлялся в ее жизни после, был лишь вынужденной необходимостью, ступенькой на лестнице, ведущей к безопасности, а затем, много позже, – к комфорту. Первый муж занимался строительными подрядами. Патрисия нашла его и протоптала дорожку к браку, когда Челси наконец съехала в восемнадцать лет. Он сделал ее респектабельной замужней дамой. Второй брак, с судьей, дал ей богатство и власть.

Может, когда он отдаст концы, трахаясь со своей секретаршей, Патрисия наконец-то сможет перестелить полы.

3.

Элла ждет снаружи корпуса «H», спрятавшись в тени, которая образовалась лишь в период между шестым и седьмым уроком. Рубашка на спине трется о кирпичную стену, цепляется, когда Элла опирается на нее всем телом, скрестив дрожащие руки на груди и изображая невозмутимость. Если ее поймают здесь в перерыве, то отстранят от занятий или по меньшей мере влепят выговор. А если отец узнает, что у нее есть парень, то просто ее убьет.

Совершенно точно убьет.

Дверь распахивается, и появляется Хейден – как всегда, в рубашке на пуговицах и в брюках цвета хаки, с растрепанными светлыми волосами, благодаря которым он ухитряется выглядеть одновременно президентом класса и заправским школьным шутом. Хейден ухмыляется. Раньше Элла думала, что это особая ухмылка, исключительно для нее, но теперь знает, что он всего лишь предвкушает момент, когда чей-нибудь язык окажется у него во рту.

– Привет, ангелочек, – говорит он.

– Привет, – отвечает она.

Он с глухим стуком скидывает на землю сумку с книгами, кладет руку на плечо Элле и вжимает ее в кирпичную стену. Она невольно вздрагивает и отворачивается – рефлекторно, и Хейден ощущает это. Другой рукой он обхватывает ее за подбородок, поворачивает к себе лицом, чтобы удобнее было целовать. Элла не сопротивляется, но… ей не очень-то нравится. Хейден целует ее совсем не так, как герои романов целуют девушек – мягко, тепло, сухо и нежно. Когда Элла читала такие сцены, у нее в животе трепетали бабочки, и бабочки летали там, когда Хейден поцеловал ее впервые. Но сейчас его поцелуи властные и требовательные, в них нет ни капли нежности.

Губы у Хейдена жесткие, щетина царапается, язык проникает глубоко в рот, а зубы задевают ее собственные. Дыхание приторно отдает черникой, и Элле хочется отстраниться: Хейден снова вейпил на пару с Тайлером, хотя обещал ей прекратить. К тому же если об этом узнает его отец, то его ждет взбучка. Хейден тычет ей в рот языком туда-сюда с натиском профессионального дантиста. Элла приоткрывает глаза – совсем чуть-чуть – и видит, как он хмурится. Хейден отстраняется.

– Что случилось, Эл?

– Не знаю.

– Я имею в виду, почему ты не целуешь меня?

Внутри нее прокатывается волна гнева: звучит так, будто он раздражен лишь тем фактом, что она решила, будто его волнует, что у нее на душе. Так и было поначалу. Они дружили, флиртовали после уроков на занятиях в драмкружке. Они переписывались, разговаривали каждый день, перекидывались мемами и репетировали реплики, сидя на скамейке возле парковки, под хихиканье ее подружек. Однако как только Элла согласилась встречаться, как только Хейден получил право целовать ее когда угодно и где угодно, все изменилось. Он стал каким-то более… деловым? Ей не кажется, что любовь выглядит так.

Конечно, отмечая каждый новый месяц их отношений, он дарит ей цветы на глазах у окружающих, и да – они договорились вместе пойти на выпускной и даже обсудили, в чем будут (чтобы сочетались цвета). И все же Элле казалось, что отношения должны быть чем-то большим. Бабочки в животе, очень интимные разговоры, шутки, понятные только им двоим, сообщения от него с пожеланием доброй ночи… Она думала, что в их отношениях будет нежность.

Вот только Хейден никогда не бывает нежен.

Она хочет расстаться с ним – на время, а может, и насовсем, но он состоит в драмкружке, как и все их друзья, и если Элла бросит его – идеального парня – без причины, то все ополчатся на нее и возненавидят, как возненавидели Мэдди Ким в прошлом году. (Мэдди встречалась с Хейденом до Эллы, и во время спектакля кто-то поставил ей подножку, прямо на глазах у всей школы.) Кто поверит, что у нее есть причины? Ведь на людях Хейден обращается с Эллой как с принцессой.

Он возвел ее на пьедестал, а она хочет спрыгнуть с него.

– Я просто… мне не нравится целоваться на публике.

– Какая публика? Тут никого нет!

Элла, фыркнув, указывает на оживленное движение по дороге, которую от них отделяет школьный забор.

– Да по херу на них! Детка, мы-то с тобой здесь!

Он подается вперед, чтобы в очередной раз поцеловать ее – будто чайка пикирует с высоты: полон решимости взять от жизни все. Руки проходятся по бедрам, мягко сжимая, скользят туда-сюда по спине, словно он повторяет упражнение на физкультуре. Ладони перебегают со спины на бока, затем к груди. Большими пальцами с обкусанными ногтями Хейден трогает косточки ее бюстгальтера. Элла выворачивается, надеясь, что намек понятен, но он продолжает: нетерпеливые пальцы впиваются в ее кожу, оставляя синяки на ребрах.

– Перестань, – требует она, хватает его за запястья, с силой отрывая их от себя. Кирпичная стена упирается в спину, портя рубашку, и ей некуда деваться. – Сейчас урок начнется. Ты готовился?

Хейден вырывает свои руки из ее захвата и смотрит на телефон, раздраженно кривя губы. В его глазах отражается экран.

– Все нормально. Я по-любому всегда получаю пятерки.

Это правда. Элла выкладывается на занятиях по полной, потому что если оценки ухудшатся, то отец заберет у нее машину. А вот Хейден ухитряется учиться на «отлично» безо всяких усилий. Он умен, играет в драмкружке, состоит в команде по бейсболу… Он повсюду. Идеален. Папа у него работает учителем здесь же, так что для окружающих Хейден – золотой мальчик.

Элла поначалу тоже видела его таким. В книгах плохие парни на самом деле хорошие, просто они скрывают это ото всех, кроме любимой девушки. В реальности же все хорошие (внешне) парни тщательно маскируют тот факт, что на самом деле они плохие, – и никто не верит в это, пока не становится слишком поздно. Подругу Эллы, Кейлин, изнасиловал помощник тренера по баскетболу, и в прошлом году ей пришлось бросить школу. Сейчас помощник стал главным тренером, ведь никаких доказательств не нашли, и в итоге все свелось к тому, что было слово Кейлин против его слова – и она проиграла. А хорошего тренера по баскетболу найти трудно.

В довершение всего баскетбольная команда возложила на Кейлин вину за проигранные матчи. После давки, которая разразилась на очередных пожарных учениях, ее нашли со сломанной рукой – и с тех пор Кейлин решила учиться на дому. На сообщения Эллы она больше не отвечает.

– Эй, подбросишь меня домой? – спрашивает Хейден. Он на втором курсе, так что сможет водить свой новенький джип только через несколько месяцев, а вот Элла уже год как ездит на престарелой хонде.

– Мне надо домой, присматривать за Бруклин, – лжет Элла.

– Ну, закинь меня по дороге! Обещаю, я буду паинькой.

Где-то в здании школы раздается звонок, и толпа детей вываливается наружу. Они бросают многозначительные взгляды в сторону Эллы, и она вспыхивает.

– Детка, ну подвези меня, – умоляет Хейден, поглаживая ее по руке. – Клянусь, я не буду приставать.

Ей совсем не хочется ехать с ним, но куда хуже то, что Элла отлично знает: она все равно согласится. Признаться в этом стыдно даже самой себе.

И она отлично понимает, что он будет приставать к ней.

– Мне надо идти. – Она поворачивается и уходит прямо сквозь толпу, пригнув голову и протискиваясь боком, выбирая места, где Хейден точно не пройдет.

Он знает ее расписание и время от времени заглядывает в класс на переменах, чтобы переброситься шуткой с теми учителями, которые дружны с его отцом. Поначалу Эллу это впечатляло, а теперь она уверена, что Хейден попросту проверяет ее. Кажется, единственное место, где он гарантированно не появится, – это женский туалет, и именно там она прячется на переменах, если хочет побыть одна. Туалет в конце коридора обычно пустует, но сегодня, как ни странно, Элла натыкается там на свою подругу Оливию.

– Мне показалось или вы с Хейденом в самом деле обжимались возле корпуса «H»? – светски интересуется Оливия, глядя в зеркало и намазывая губы розовым блеском. – Он такой горячий, что, клянусь, это просто нечестно.

– Ага, еще какой, – соглашается Элла, доставая из рюкзака щетку, чтобы счистить с себя кирпичную пыль и ощущение рук Хейдена на теле. Когда подруги заводят разговор о Хейдене, она никогда не знает, что сказать. Догадывается только, что любые ее плохие реплики непременно дойдут до его ушей. Это означает, что одна из ее подруг на самом деле не такая уж хорошая подруга, и Элла не в курсе, кто это, но уверена: все они мечтают оказаться на ее месте.

Шумит вода, и из кабинки выходит Софи. В туалете три зеркала, и центральное отражает Эллу, а по обе стороны от нее две другие девушки – поправляют макияж и с многозначительными улыбками посматривают на нее. Она бы назвала их лучшими подругами – когда-то это в самом деле было правдой: они дружили еще со средней школы, постоянно устраивали тусовки с ночевками на троих. Сегодня их столкновение в туалете больше походит на засаду, чем на случайную встречу. В последнее время Оливия и Софи стали неразлучны, и Элла ощущала себя третьей лишней (ну, правда, сейчас уже не так остро).

– А я знаю, что Хейден подарит тебе на три месяца отношений, – мурлычет Софи, подкрашивая ресницы. – Тебе та-а-ак понравится!

– Потому что ты помогала ему выбирать! – хихикает Оливия. – Пока вы, ребята, были в торговом центре, ты не отвечала на мои сообщения…

Софи закатывает глаза.

– О, Боже мой, ты прекрасно знаешь, что мы просто друзья!

Они смеются и перебрасываются игривыми подколками, но это вовсе не случайная игра. Все продумано так, чтобы единственной проигравшей оказалась Элла.

– А я знаю, что он захочет в подарок. Несложно догадаться. – Оливия выразительно кашляет, чтобы привлечь внимание Эллы, и показывает жестами.

Девчонки снова прыскают, а Элла отчаянно краснеет. Она не делала ничего подобного с парнем, не хочет делать это с Хейденом и совершенно точно не желает обсуждать такие вещи с кем бы то ни было.

– Я думала купить ему одеколон и испечь тортик – и хватит с него, – отвечает Элла, безуспешно пытаясь казаться такой же смелой и дерзкой, как они.

Софи трогает ее за плечо, идеальные брови сведены.

– Все это классно, но, серьезно, ты ведь понимаешь, что именно этого ждут все парни, да? Я знаю, что Хейден у тебя первый, но… – Софи хихикает, – ты вроде как должна.

Элла отступает, выворачиваясь из-под ее руки.

– Никому я ничего не должна!

– Должна, если хочешь его удержать. – Оливия пожимает плечами, нанося на губы еще слой блеска.

Если б только Оливия знала, что Элла вовсе не желает этого! «Забирай, если он тебе нужен», – хочет сказать Элла, но не может, ведь тогда, сев сегодня в ее машину, Хейден будет пытать ее вопросами: почему это вся школа гудит о том, что Элла его больше не любит?

– Ты ведь все еще хочешь с ним встречаться, да? – теперь уже очередь Софи задавать вопросы. Она широко распахивает невинные карие глаза, будто волнуется только о чувствах Эллы.

Элла тяжело сглатывает. Этот разговор будто удар ножом в спину и в грудь одновременно. Она помнит времена, когда они на самом деле могли довериться друг другу, делились секретами, обсуждали влюбленности так, будто это ждет их очень нескоро. Тогда они еще говорили друг другу правду. Элла помнит, как Оливия, плача, клялась, что не будет как ее мать, у которой каждый год – новый мужчина из бесконечного потока безработных неудачников. Теперь Оливия меняет парней каждый месяц. А Софи так злилась из-за развода родителей – на мать, которая изменила отцу с другим мужчиной, и на отца, который не стал бороться за этот брак. И вот теперь Софи проводит время с парнем Эллы втайне от нее и даже, кажется, гордится этим. Что с ними случилось? Когда они превратились из ее подруг в таких стерв? Почему Элла не замечала этого раньше?

Когда они в последний раз собрались на ночевку, Элла, ободренная секретами подружек, рассказала о своих родителях – о том, что отец делал с мамой по ночам. Ни Софи, ни Оливия не выглядели так, будто поверили ей, но они обнимали ее, плакали вместе с ней и клялись, что с ней это никогда не случится. Что ни один мужчина не будет иметь над ней такую власть.

Сейчас она верит, что так и будет. Пока она плывет по течению, потому что так проще, и все же Хейден не владеет ею и не контролирует ее. И в один прекрасный день он бросит ее ради другой, и тогда люди будут сочувствовать ей, а не коситься на нее и ехидно перешептываться за ее спиной. А до тех пор…

– Конечно хочу, – Элла хмыкает и тоже подкрашивает губы. – Как по мне, он достаточно идеален для этой роли.

Девчонки обмениваются взглядами, значения которых Элла не понимает, но ей это не нравится, и она спешно утыкается в телефон. Звонок вот-вот прозвенит, ей нужно торопиться – мистер Харки ненавидит, когда опаздывают.

– Подвезешь меня домой после школы? – спрашивает Софи.

– Вообще-то, я уже подвожу Хейдена…

– Уууу, время для секс-развлечений! – восклицает Оливия.

– Дамы?

Тучи сгущаются за секунду, от одного тихого слова, донесшегося из коридора. Оливия и Софи сбрасывают маски смелых тусовщиц, и все три девушки снова становятся простыми подростками, даже жмутся друг к другу, будто нервные и неуклюжие антилопы.

– Скоро звонок, – сообщает мистер Бреннен. Он не переступает порог туалета, но всем телом наклонился в их сторону, а руки держит в карманах.

Все знают, что замдиректора любит загонять учениц в угол, пользуясь тем, что они должны быть где-то в другом месте. Сейчас он перекрывает единственный выход из туалета, и, когда звонок звенит, Бреннен смотрит на динамик под потолком понимающе и почти с сожалением.

– Ну вот. Похоже, вы все трое опоздали на урок… если, конечно, у вас нет веской причины.

Мистер Бреннен, наверное, ровесник отца Эллы. Под рубашкой у него проступает живот, волосы на голове поредели, а еще он носит уродливые остроносые туфли. Когда его маленькие карие глаза скользят по ней, Элле хочется свернуться калачиком и умереть. Она слышала разные истории про Бреннена (особенно с тех пор, как он развелся с женой), но всегда это были сплетни из третьих рук.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – говорит Оливия, нарочито шмыгая носом.

– О, держу пари, мальчишки все равно захотят целоваться с тобой. Я бы хотел! – Мистер Бреннен подмигивает и ухмыляется. – Но раз так, то иди в кабинет к медсестре. Здоровье учеников – наш главный приоритет! – Оливия спешно протискивается мимо него, и Бреннен выставляет бедро ровно настолько, чтобы коснуться ее тела. – А какое у вас оправдание, мисс Гибсон?

– У меня месячные начались раньше срока.

Эллу даже восхищает невозмутимость и вызов, с которыми Софи произносит это, вздернув подбородок.

– Лишняя информация, мисс Гибсон. Совершенно личная. Вы разве не в курсе, что есть таблетки, чтобы регулировать цикл? Они помогают избежать… неприятных сюрпризов.

– Да, сэр, – говорит Софи, торопливо проходя мимо него. – Нам рассказывали на занятиях.

Она оставляет Эллу совершенно одну, даже не одарив ее напоследок извиняющимся взглядом через плечо. Руки мистера Бреннена в карманах шевелятся, будто он перебирает мелочь.

– Мисс Мартин, одна из моих любимых учениц. Прекрасные оценки, никаких нареканий относительно поведения… Однако до меня дошли некоторые слухи. – Он подходит поближе и заслоняет рот ладонью, понижая голос. – Вы, кажется, не брезгуете публичной демонстрацией чувств, прямо в целомудренных коридорах нашего заведения? – Он отступает назад, довольно ухмыляясь. – Это строго запрещено, вы ведь в курсе.

– Я… нет, сэр. Я так больше не буду… В смысле я ничего подобного не делала!

Элла знает, что краснеет: лгунья из нее никакая. Но сказать правду – это выше ее сил.

Мистер Бреннен прислоняется спиной к стене, и полы его наполовину застегнутого пиджака расходятся так, что становится видна ширинка.

– Тяга к экспериментам совершенно естественна для девочек твоего возраста. В Средневековье ты была бы уже замужем и рожала детей. – Он снова подмигивает. – И в некоторых штатах и культурах тебя бы посчитали весьма недурной партией.

Элла так ошеломлена и испытывает такое омерзение, что не может придумать ни одного внятного ответа, – ведь все это говорит взрослый мужчина, который к тому же контролирует ее будущее. Однако ему, по-видимому, вовсе не требуется ее участие в разговоре.

– Я знаю, что это весьма захватывающий опыт, но все же давай держаться в рамках правил. Если я наткнусь на тебя, когда ты будешь… как вы это называете?.. обжиматься с парнем… будешь наказана. Утром в субботу, у меня в кабинете, будешь делать, что я скажу. Тебе, кажется, нужно преподать урок, чтоб ты знала, что бывает с теми, кто нарушает правила.

Элла сглатывает, потому что чувствует, как к горлу подступает тошнота.

– Все ясно?

– Да, сэр.

Он улыбается и кивает – спокойный, довольный и абсолютно уверенный в себе.

– Мне всегда нравилось, как это звучит: «Да, сэр». Одно из многих преимуществ моей работы. Идите в класс, мисс Мартин. Если учитель спросит, где вы были, – можете сослаться на меня.

Элле остается лишь кивать, и она торопится пройти мимо, зная, что прикосновения не избежать, и надеясь, что просто заденет его бедро. Она почти уверена, что его рука скользнула по ее заднице, и все же это было так быстро, что наверняка сказать нельзя. Так всегда бывает, когда имеешь дело с мистером Бренненом: он говорит неприличные и грубые вещи, но если повторишь его слова школьному психологу или полицейскому, то это будет звучать совершенно нормально и невинно, а тебя сочтут истеричкой, которая разыгрывает драму на пустом месте.

Зайдя в класс, Элла не упоминает, что ее задержал мистер Бреннен. Лучше уж пусть ее отругают за опоздание, чем она даст всем очередной повод для сплетен.

4.

Дэвид вот-вот придет домой, и Челси, как всегда, задается одним и тем же вопросом: сегодня будет вечер из хороших или из дурных?

По жизни она не ощущает себя маленькой – до тех пор, пока муж не оказывается поблизости. Дело не в том, что он крупный (Дэвид среднего роста и вечно испытывает недовольство по этому поводу), хотя тренируется он много, просто есть в его присутствии нечто такое, отчего Челси будто бы съеживается.

Кажется, что ее работа проще простого: надо только быть хорошей женой, отличной мамой, любящим партнером. На практике же существует множество дополнительных правил, которые ей пришлось усвоить за годы брака. Челси будто ходит по минному полю: она помнит о том, где расположены старые ловушки, но многие мины она еще не обнаружила. В старшей школе Дэвид был таким милым парнем, а потом они рано поженились (потому что ей хотелось съехать от матери поскорее), и он решил поступать в колледж и взял ее с собой. В итоге вся ее жизнь свелась к беременности в стенах студенческого общежития и попыткам приготовить его любимые блюда на крошечной кухне, не потревожив пожарную сигнализацию.

Теперь каждый будний вечер в промежутке между скрипом ворот гаража и распахнувшейся дверью кухни Челси спрашивает себя саму: может, их отношения были ловушкой с самого начала? Или же это развивалось постепенно, шаг за шагом, а она и не замечала, будто лягушка в медленно закипающей воде.

Слышен хлопок дверцы его машины. Челси встает так, чтоб муж увидел ее сразу, как войдет в дом.

– Девочки! – зовет она. – Папа дома!

В ответ сверху доносится лишь ритмичный стук, перемежаемый взрывами смеха: на свой пятый день рождения, который был совсем недавно, Бруклин получила в подарок видеоигру про танцы. Девочки теперь так редко проводят за ней время вместе, что Челси вовсе не хочется прерывать их. Дэвид, однако, предпочитает, чтобы они втроем приветствовали его у дверей, почтительно выстроившись в ряд, словно золотистые ретриверы, но… в общем, Челси не собирается сдергивать их вниз. Не сегодня, когда он обнаружит письмо о том, что их банковский счет таинственным образом опустел.

Дверь открывается, и улыбка на лице Дэвида мгновенно становится натянутой. Вместо того чтобы поцеловать Челси, он снимает пиджак и аккуратно вешает его на стул.

– Меня не особо приветствуют сегодня, да?

– К их любимой игре вышло обновление. – Челси сама ненавидит свой голос за извиняющиеся нотки. – И они так славно играют вместе.

Она встает на цыпочки и обнимает его за шею. Дэвид проводит носом по ее подбородку, вдыхая запах духов, которые стабильно дарит ей каждое Рождество, вне зависимости от того, закончился ли предыдущий флакон. «Прекрасная» – вот как называются духи. Такими же пользовалась его мать. Как-то раз Челси попробовала нанести другой запах, на что муж сказал, что от нее несет жженым сахаром, а вовсе не так, как должна пахнуть женщина.

– Мой день прошел хорошо, – напоминает он.

Она разжимает руки, опускается на всю стопу и отступает назад. Дэвид смотрит на нее нежно и с легким осуждением – и почему-то Челси приятно видеть, что она опять в чем-то ошиблась. Так же смотрела мать на пятилетнюю Челси, отправляя на улицу нарвать розог, – и она ощущала облегчение, что причина для ее наказания наконец-то обнаружена. Сразу же накатывает желание сделать что угодно, чтобы загладить вину, – и Челси ненавидит себя за это. Ей полагается всегда спрашивать Дэвида о том, как прошел его день, но он сам никогда не интересуется ее делами в ответ (если только не пытается ее умаслить).

– Я рада, – отвечает она, пытаясь казаться веселой. – Как дела с отчетом по Хартфорду?

Дэвид хмурится, так как она задала неверный вопрос.

– Не особо. – Он с подозрением оглядывает кухню. – Что у нас на ужин?

– Цезарь с курицей. – Челси кивает на холодильник.

– Из остатков жаркого?

Челси пробирает дрожь.

– Я думала забежать в магазин, но там все перекрыли. Какой-то инцидент на стоянке. Повсюду полиция, машины скорой помощи, все огорожено желтой лентой… Должно быть, снова стрельба.

– Если б кто-то стрелял, мы бы уже знали об этом.

Боже, он ворчит как усталый воспитатель в детском саду. Разговаривает с ней так, будто Челси глупышка и каждое ее слово лишь еще сильнее разочаровывает его. Она пытается собраться с мыслями.

– В общем, я выехала со стоянки и отстояла длинную пробку, чтобы забрать Бруклин, и было уже поздно что-то готовить. Ты как-то сказал, что предпочел бы мой цезарь жаркому.

Он издает неопределенный звук. Не то чтобы согласие, скорее признание того факта, что да, возможно, он говорил нечто подобное, чтоб она приободрилась, потому что тогда она была уже готова разразиться слезами, но в конечном счете они оба знают правду.

– Тогда я возьму пива.

Она достает ледяную бутылку из морозильной камеры (каждый день ровно в половине пятого она заранее закладывает туда по несколько бутылок) и открывает. Потягивая пиво, Дэвид уходит наверх в комнату, которую считает личным пространством, и совершает ритуальное разоблачение – ровно так же, как и во времена колледжа, когда они еще жили в крошечной однокомнатной квартире. Вешает пиджак в строгом соответствии с цветовой гаммой. Рубашку кладет в пакет для химчистки. Брюки аккуратно подцепляет за край, чтоб не сминать пополам на коленях. Ботинки ставит на обувную полку. Все должно быть так, и никто не смеет переступать порог этой комнаты. Никто. Здесь его сейф с оружием, его картотека, в которой хранятся налоговые декларации за каждый год. Когда Челси потеряла бриллиантовую запонку, он поднял вопрос о том, чтобы поставить здесь специальный сейф для ее драгоценностей. Хотел пристально следить за ее вещами, будто библиотекарь, пока она – цитата – не научится, черт возьми, вести себя как взрослая.

К тому времени, как Дэвид спускается вниз в спортивных штанах и майке, пивная бутылка уже опустела, а вечерний ритуал пришел в норму. Девочки накрывают на стол, Челси вкладывает ему в руку новую бутылку – идеально охлажденную, как он любит. На кухне царит почти абсолютная тишина. Дэвид командует «Алексе» включить классический рок и с облегчением вздыхает, когда просторную комнату заполняет Pink Floyd. Челси опять вздрагивает: по ее опыту, эти звуки не сулят ничего хорошего.

Ужин – это тихая трапеза. Бруклин ковыряется в тарелке с салатом. Челси думает, что когда с ужином будет покончено, а Дэвид благополучно уйдет наверх, надо будет разогреть в микроволновке пару куриных наггетсов и порезать яблоко, потому что, разумеется, пятилетки не любят салат.

– Когда я был маленьким, то съедал все, что передо мной ставили, – замечает Дэвид. Звучит как попытка завести нейтральную беседу, вот только это не так. – Ешь что дают, будь благодарен – или пойдешь в кровать без ужина. Я ненавидел зеленый горошек, но если начинал выбирать его из тарелки, то отец брался за ремень.

Элла и Бруклин обмениваются взглядами, и Бруклин с отвращением засовывает в рот лист салата. Дэвид кивает: правильная реакция. Если Бруклин хоть на секунду прекращает жевать, он тоже останавливается и строго смотрит на нее, пока она не возобновляет прием пищи. Элле уже семнадцать, и она приучена вести себя за столом: редко что скажет, если только к ней не обращаются, и всегда моет за собой тарелку – и Челси рада этому. Ее задача – хранить молчание, хотя она, в общем, научилась общаться с дочерьми через взгляды и мимику. Дэвид недавно сказал, что от этого у нее на лбу появляются неприятные маленькие морщинки, и он хотел бы, чтоб перед выездом на корпоративный пикник жена избавилась от них. Челси научилась скрывать многое, но эти микровыражения ей неподвластны, и она не может сохранять спокойный вид, даже чтоб угодить ему – особенно зная, что предстоит.

Когда они начали встречаться, Дэвид был совсем другим – веселым, игривым, милым. Хотя, возможно, думает она, он просто хорошо скрывал свою истинную натуру. Когда Челси рассказала ему о беременности, муж сперва разозлился, но потом проникся идеей стать отцом и в итоге носился с ней так, будто она золотое яйцо, которое может разбиться от плохого обращения. Дэвид не захотел быть в палате, когда жена рожала Эллу: сказал, что если увидит, как ее тело совершает нечто столь отвратительное, то никогда уже не посмотрит на нее прежними глазами. И вот, когда он наконец зашел туда, где Челси лежала на больничной койке, измученная и радостная, держа на руках их крошечную дочь, Дэвид потребовал, чтоб она накрасилась для фотографии, ведь иначе ему будет стыдно показать фото друзьям. Первая по-настоящему жестокая вещь, которую он произнес. Челси сочла его слова шуткой – в конце концов, Дэвид тоже в тот день не выспался.

Так он начал проявлять жестокость: мало-помалу, сперва это были вещи простительные, но слова копились, будто снег на ветвях: одно наваливалось на другое, и со временем стало так тяжело, что ветви превратились в холодные и хрупкие ледышки, треснули, сломались пополам и рухнули наземь.

Челси чувствует, будто она – Щедрое дерево[4] из сказки, только вместо мужчины к ней приходит дровосек.

Она уговорила девочек взять пачку печенья и поиграть еще немного в их видеоигру наверху, пока не пришло время ложиться спать (и Элла уложит младшую сестру, потому что ей известно, что будет потом). Челси убирает со стола, прежде чем Дэвид успевает пожаловаться на это. Она стоит у раковины. Дэвид подходит сзади и, дождавшись, когда она поставит посуду, прижимает ее всем телом, упершись руками в столешницу с обеих сторон. Пивная бутылка, которую он держит двумя пальцами, болтается возле ее бедра. Челси замирает как мышь. Знание того, что нечто должно случиться, не делает это нечто более терпимым.

– Знаешь, что тебе не помешает? – Он горячо обжигает дыханием ее ухо. Челси не двигается, и горячая вода, почти кипяток, стекает по ее рукам. – Небольшой спа-уик-энд. Жена Брайана может рассказать, куда она ездит. Бокал шардоне, пару уколов, чтоб подтянуть все, что висит, восковая эпиляция, маникюр-педикюр, прочая фигня… Пусть твоя мама присмотрит за детьми. Сосредоточься на себе.

Из неподвижной Челси становится напряженной, невольно приподнимает плечи. Спа – это деньги. А значит, он еще не видел, что лежит у него на столе. Не видел письмо из банка. Если сейчас она упомянет о нем, то Дэвид обвинит во всем ее.

– Не знаю, – мягко и осторожно отвечает она. – То есть ботокс – почти то же, что и ботулизм. Неужели в самом деле надо вкалывать себе яд?

Дэвид немного отстраняется. Горячее дыхание скользит вдоль виска.

– Может, перекрасишься в блондинку? Высветлишь волосы или сделаешь эту хрень… как там она называется? Что-то на французском.

– Балаяж, – тихо говорит Челси. – Я уже и так…

– Тебе нужно о себе позаботиться, – сообщает Дэвид, и это звучит будто очередная чушь из пабликов в соцсетях. – Побалуй себя.

Она выключает воду и смотрит на руки – они цвета сырого мяса, сердито-розовые, будто пасхальный окорок. Муж тоже замечает это.

– И пока будешь там, сделай себе французский маникюр. Девушки в офисе его носят.

Дэвид шагает назад, выбрасывает бутылку в мусорное ведро и берет новую, откупоривая ее о гранитную столешницу: когда они покупали дом, он настоял на том, чтоб столешница была именно такая. Челси считала, что это излишество, но Дэвид одержимо хотел, чтоб у них все было, как у семейки Джонсов[5]. Как у других парней из офиса. Откинувшись спиной на стойку, он смотрит на жену, ожидая ответа, – но ей сказать нечего. Челси отворачивается и продолжает уборку. Может, если раковина будет безупречно чистой, а столешницы – блестящими, то он перестанет видеть в ней самой еще одну вещь, которая просто нуждается в починке.

И даже ее попытки «работать» – очередная ложь. Уборка – вот ее работа, ведь это вписывается в невозможный образ Трофейной Жены.

– Я предлагаю тебе спа-уик-энд, а ты даже не можешь на меня посмотреть?

Жар приливает к щекам и к шее сзади. В несколько глотков Дэвид опустошает очередную бутылку пива и с грохотом ставит ее на стойку, отчего Челси вздрагивает.

– Не уделишь даже каплю внимания собственному мужу?

Челси поворачивается к нему и сглатывает, будто пытается протолкнуть в пищевод большую таблетку. Она, должно быть, потеряла счет выпитому им пиву, потому что он явно куда более пьян, чем ей казалось. Челси прекрасно сознает, как выглядит: глаза широко раскрыты и покраснели, плечи сведены к ушам, а руки напоминают цветом клешни омара. Она некрасива, она ощущает себя маленькой и хрупкой, но Дэвид смотрит на нее так, будто эта картина вызывает в нем лишь злость и желание доломать ее. Челси вдруг вспоминает, как однажды они были на пляже и Дэвид нашел на побережье высохшие морские звезды и смеялся, давя их ногами, вытаскивая лакомые белые внутренности и растаптывая все остальное в меловую пыль.

– На что ты, блядь, смотришь?

Выходит почти как рык, и на этот раз Челси не может удержаться и вздрагивает.

Он злится, когда она дрожит. Но в то же время ему это нравится.

Так все и происходит. Мало-помалу, даже делая все возможное, чтоб следовать его правилам и говорить только то, что он хочет слышать, Челси раздувает в нем злость, и Дэвид с готовностью заводится. Будто она гонит его все дальше и дальше по коридору, из которого нет выхода.

– Ты хотел, чтоб я на тебя взглянула. Вот я и смотрю.

Дэвид выдыхает сквозь зубы, и снова выходит похоже на рык.

– Почему ты не следишь за собой, Челс? Мы обещали друг другу, что будем держать себя в форме, что не позволим себе распуститься. Думаешь, мне нравится ходить в спортзал каждое гребаное утро? Думаешь, весело было делать пересадку волос или коррекцию зрения? Чувствовать, как мои гребаные глазные яблоки поджаривают лазером? Я прикладываю усилия! Я делаю это для тебя! И тебе тоже стоило бы постараться!

Челси кивает, часто моргая.

– Джинни, наша соседка, позвала меня на урок по кикбоксингу.

Дэвид фыркает и, шагнув вперед, хватает ее за запястье.

– Вот этими куриными ручками, ты думаешь, сможешь кого-то ударить? Я велел тебе держать себя в форме, а не тратить время попусту. Хочешь тренироваться – встань, наконец, на беговую дорожку, которую я купил, наверни пару кругов в своем гребаном бассейне, но не вздумай обрастать мышцами! У этой Джинни фигура как сортир из кирпича!

Она дрожит и бросает взгляд в сторону лестницы, прислушивается: доносится ли сверху музыка? Топота ног уже не слышно. На ступеньках какая-то тень, и Челси надеется, что это просто несчастная псина мочится на их перила. Но она почти уверена, что это Элла. Она смотрит на тень и мечтает, чтоб та шевельнулась, чтоб убежала в безопасное место. Но тень недвижима.

Дэвид разворачивает ее и прижимает спиной к своей груди. У него стоит, член упирается ей в позвоночник, над головой его горячее дыхание, насквозь пропитанное пивом. Картинка плывет, когда он рукой обхватывает ее поперек груди и поднимает вверх, пока не пережимает горло локтем.

Она уже не дрожит, ее всю трясет. Дыхание прерывистое. Это – точка невозврата: никакие ее слова его не остановят. Пережав горло спереди правой рукой, он заводит левую ей за голову, обхватывает свой правый бицепс и с чудовищной медлительностью усиливает хватку.

Когда-то Дэвид рассказывал, что его отец называл это «захватом кобры», но Челси посмотрела вместе с мужем достаточно боев MMA, чтобы понимать, что такое удушающий прием. Время почти замирает. Ее жизнь буквально в его руках, и она испытывает абсолютный всеобъемлющий ужас. Она не может ни пошевелиться, ни оказать сопротивление, не может как-то возразить, посмотреть на него или заплакать. Он усиливает хватку, и она чувствует, как кровь толчками бежит по венам, как она густеет и становится вязкой, а мир затуманивается и тускнеет.

Она читала о таком в интернете. Прямо сейчас Дэвид перекрывает приток крови к ее мозгу. Она может серьезно повредиться головой. Или умереть.

Они оба прекрасно понимают это.

И оба знают: от такого захвата не останется синяков, а значит – никаких улик.

Челси почти теряет сознание и в последний раз, сдаваясь, делает прерывистый вдох. На мгновение в мире нет ничего: ни воздуха, ни звуков, ни ее самой, ни Дэвида, ни времени. А затем, за мгновение до того, как все покроется красной пеленой и провалится в темноту, он отпускает ее и позволяет руке соскользнуть вниз, к талии, превращая захват в любящее объятие.

– Я попрошу Брайана, чтоб Марисса написала тебе, на какой спа-курорт она каталась, – шепчет Дэвид ей в макушку. Губами он касается уязвимой точки, откуда растут волосы, кожа головы покраснела от прилива крови, и теперь ее ощутимо покалывает.

Челси кивает, прижимаясь затылком к его груди. Он держит ее, пока она приходит в себя, и в этом жесте есть нечто утешительное, почти нежное, и она невольно испытывает к нему благодарность, за что ненавидит себя.

– Да.

Дэвид целует ее в щеку.

– Ну и славно. Я буду у себя в пещере. – Он делает паузу, будто ждет чего-то в ответ, но она все еще не в силах вспомнить, как говорить. – Я люблю тебя, – нежно напоминает он.

«Хотя ты все время все портишь», – вот что имеется в виду.

– Я тоже тебя люблю, – хрипит она, напрягая пересохшие связки.

Не оглядываясь, он идет к себе, в комнату возле гаража, захлопывает дверь и запирает замок. Челси прислоняется к стойке и, опершись локтями о холодный гранит, тихо плачет. Что ж, по крайней мере это она научилась делать абсолютно правильно.

5.

Бруклин уже заснула на диване в игровой комнате, Олаф свернулся калачиком подле нее. Элла стоит на лестнице и, съежившись в тени, смотрит через белые плетеные перила на кухню. Бруклин думает, что, когда они делают так, – это просто папа обнимает маму. Бруклин всего пять, она еще маленькая и любит играть в куклы. Иногда она даже заставляет Кена похожим образом обнимать Барби, хотя руки у них не гнутся так, как у людей. «Я так сильно люблю тебя, – говорит она за Кена, прижимая его к Барби. – Так сильно, что ты от этого порозовеешь».

Но Элла точно знает, что происходит между родителями. И знает, каково маме, ведь однажды папа сделал с ней то же самое. В тот вечер он выпил много пива, она задержалась после ужина, а он накричал на нее за тройку по математике, и Элла закатила глаза. И папа заметил это. Поначалу она тоже думала, что это лишь объятие, но ведь если просишь прекратить, то тот, кто тебя обнимает, должен отпустить – а папа и не думал ее отпускать. Он даже прошептал ей на ухо: «Шшшш». И потом еще: «Держу пари, ты не сможешь убежать».

Элла до сих пор помнит все до мелочей: она обхватила пальцами его руку, сперва нежно, а потом с отчаянием, вцепилась в нее ногтями, но не могла сдвинуть ни на миллиметр. Хотелось кашлять, но она не могла, еще хотелось закричать – и этого она тоже сделать не могла. Элла помнит вьющиеся волоски у него на руке, и как крепкие мышцы вжимались в кость, когда он усиливал хватку. Она смотрела в лицо матери: глаза у нее были большие и выпуклые, как у золотой рыбки, которая плавает в аквариуме в китайском ресторане (Бруклин ее очень любит). В ту минуту ее мысли были какими-то совсем детскими, примитивными.

«Хватит!» – сказала мама. Больше мольба, чем угроза.

Но папа не остановился, и все стало совсем странно. Перед глазами у Эллы замелькали цвета: багрово-красный, серый, черный; и она будто уснула, а когда проснулась, то обнаружила, что лежит на диване, а мама накрыла рукой ее лоб, будто она болеет. Папа не извинился за тот раз, а мама ничего не объясняла. Они никогда не обсуждали тот случай, и Элле казалось, что мама, как и она сама, была тогда обескуражена.

«Скорее ложись спать, – сказала мама тогда. И добавила: – Запри дверь».

Все это было странно, и хотя у Эллы кружилась голова, а ноги дрожали, хотя она чувствовала, что какая-то ее часть умерла, что никогда больше она не сможет назвать отца папой, – она все же взбежала по лестнице и заперлась в комнате, будто все еще была хорошей девочкой, которая всегда поступает правильно.

С того вечера она выучила правила: не ходить вниз, если папа пьет. И Бруклин она тоже не дает. Иногда Элла сидит вот так на лестнице, чтобы не пустить вниз сестру, если вдруг ей захочется перекусить чего-нибудь перед сном, и еще, чтобы убедиться, что мама в порядке. Элла знает, что остановить отца ей не под силу, и все же наблюдение за ним дарит ей мнимое чувство безопасности. Если бы случилось что-то действительно плохое, то она позвонила бы 9-1-1, и полиция бы сразу приехала. Но по большей части отец пьет и болтает, а мама слушает и иногда отвечает, и в конце концов он, покачиваясь, поднимается наверх и отправляется спать. К этому моменту Элла уже прячется у себя в комнате, заперев дверь. Тем не менее она узнаёт его шаги и каждый раз радуется, что ее комната, как и комната Бруклин, находится в дальнем углу лестничной площадки, а не прямо рядом с комнатой родителей.

Однако на этот раз всё куда хуже, чем обычно, и Элла все равно вынуждена смотреть. Она будто видит автомобильную аварию в замедленной съемке и дожидается момента, когда можно будет подбежать и оказать помощь. Элла совершенно цепенеет, глядя, как лицо матери меняет цвета с темно-лилового до болезненно-белого, как обезжиренное молоко. Если она позовет на помощь, будет только хуже, но если не позовет, когда… если…

Она набирает на телефоне 9 и 1, и палец замирает над единицей.

Он отпускает маму и идет в свою «пещеру», а Элла не двигается с места. Какое-то мгновение мать стоит застывшей статуей, потом сгибается пополам и трясется – и наконец медленно возвращается к жизни, будто оттаивая от заморозки. Горбит плечи, сжимает руки в кулаки, приглаживает волосы, заправляя светлые пряди за уши. Тихо бормоча что-то под нос, мама быстро заканчивает уборку на кухне. Как только посудомоечная машина запускается и по кухне растекается запах лимонов, мать открывает ноутбук и ее взгляд стекленеет. Она называет это «работой», но Элла умеет проверять историю браузера, так что она в курсе, что мама просто смотрит на продажи «Дрим Виталити», залезает на какой-то форум «Утраченные связи» на древнем сайте под названием «Крейгслист», публикует отстойные мемы и фотографии их замечательной жизни в соцсетях – и это вообще не походит на работу. Элла спросила ее как-то раз, что это за «Утраченные связи», предположив, что мама изменяет отцу. Оказалось, она просто ищет свою лучшую подругу со школы, которая давным-давно исчезла из маминой жизни.

Элла не стала бы ее винить, если б оказалось, что у мамы есть другой мужчина. Наоборот, это ее почти обрадовало бы, ведь роман на стороне означает скорый развод. А значит, больше не будет таких вечеров, как сегодня.

Впрочем, теперь уже ничего не случится. Они в безопасности. Папа до поздней ночи будет заниматься своими делами у себя в «пещере». Элла сдерживает зевок и торопится в свою комнату.

Проснувшись, она смотрит на экран телефона: там все еще открыт быстрый набор.

9

1

Элла думает, что когда-нибудь ей все же придется набрать и последнюю цифру, но сегодня она стирает их, будто прошлой ночи не было.

Мама в кухне, стоит у окна, но едва ли она смотрит на бассейн. Она уже приготовила завтрак и собрала коробочки с ланчами. В маленьком мусорном ведре, где они собирают мусор на вторичную переработку, нет пивных бутылок. Элла думает: а спала ли мама вообще? Она такая красивая, и куда моложе многих мам, но действительно выглядит уставшей. Элла видела на Ютубе пару роликов о макияже и могла бы помочь, но не хочет ранить чувства мамы – особенно после того бреда, который папа наговорил ей про ботокс, и про спа, и про то, что мама должна выглядеть как жена дяди Брайана Марисса, которая боготворит Кардашьян.

– Доброе утро, Элли, – говорит мама с извиняющейся улыбкой.

– Доброе утро, мамзи, – отвечает Элла, радуясь, что они сохранили этот маленький ритуал, который появился, еще когда Элле было меньше лет, чем Бруклин сейчас. – Доброе утро, Бруки.

Когда она садится за стол, мама ставит перед ней стопку блинчиков с сиропом и кружку с растопленным маслом – все как любит Элла. Она почти испытывает вину, что мама, которая вынуждена столько терпеть, находит в себе силы делать что-то приятное. Элла не знает, как выразить это словами, поэтому просто говорит «спасибо».

– Мамочка, ты грустная, – говорит Бруклин (невнятно, потому что во рту у нее кусок блинчика). Элла радуется, что это сказала сестра – ведь от пятилетней девочки это не звучит оскорблением.

– Мне снились плохие сны, – признается мама и улыбается Грустной Маминой Улыбкой.

– И мне! – кричит Бруклин, будто это что-то хорошее.

– И мне, – бормочет Элла. Потому что это правда.

Мама притягивает Бруклин к себе и обнимает (наверное, это очень липко), а потом приглаживает маленькие, еще детские волосики на лбу. Элла только смотрит, ее лицо застывает в некрасивой гримасе. Ей невыносимо, что мама больше не обнимает ее так, – и в то же время Элла сознает, что обязательно отшатнулась бы от подобной попытки вторгнуться в ее личное пространство.

– Всем время от времени снятся плохие сны. – Голос у мамы мягкий, нежный и чуточку глухой. – Просто постарайся думать сегодня о чем-нибудь радостном.

– А можно мы сегодня купим замороженный йогурт, когда будем ехать домой?

Мама вздыхает, предвещая отрицательный ответ.

– Вряд ли, милая. Весь этот сахар для тебя вреден, к тому же ты совсем не берешь себе йогурт, а просто наливаешь в стакан сладкий топпинг.

– А мне нравится йогурт, – не удержавшись, говорит Элла. Конечно, ей вовсе не нужно мамино согласие: она может приехать в магазин в любое время, когда захочется, и купить замороженный йогурт на деньги, которые получила, подрабатывая няней.

Мама встряхивается и выворачивается из цепких объятий Бруклин.

– Может, завтра. А сейчас уже пора в школу.

Они спешат на выход, и мама, хмурясь, смотрит на солнце, а потом нащупывает в сумочке большие солнцезащитные очки. Элла застывает у дверцы своей машины – старой, но респектабельной «Хонды-Цивик». Она в курсе, что ей очень повезло, что у нее есть машина, и что маму, должно быть, тошнило от необходимости возить Эллу в школу (по пятнадцать миль туда и обратно) каждый день в течение полутора лет, пока Элле не исполнилось шестнадцать. И все же сейчас ее бесит, что Бруклин поедет в школу с мамой и они проведут это время вместе, пока Элла будет рулить в гордом одиночестве.

– Ты уверена, что все в порядке? – спрашивает она, придерживая дверцу рукой. Мама улыбается ей, но улыбка выходит фальшивой.

– Конечно, милая. А что не так?

И хотя Элла прекрасно знает, что не так и почему мама не должна, просто не может быть в порядке, – слова застревают в горле. Она просто кивает и садится в машину.

В тот день за обедом происходит самая странная вещь в мире.

Просто драка двух мальчишек. И все же есть в этом что-то… неправильное.

Джордан Стек в самом деле тот еще кретин и все время ввязывается в драки, так что его участие не удивляет. Но Томас Кантон – тощий бестолковый пацан, он даже пару кругов на стадионе не может навернуть, чтобы не начать хрипеть. На уроках он почти всегда молчит, а если говорит, то будто бормочет шепотом. И вот на глазах у Эллы Томас встает, со скрипом отодвигая стул, – и все недоумевают, что же на него нашло, – и бросается на Джордана, как лев на газель или, точнее, как чихуа-хуа на ничего не подозревающего младенца. Это происходит так внезапно, так дико, с такой слепой яростью, что Джордан (который куда крупнее Томаса) падает на пол между столов. Томас наваливается на него сверху, седлает и снова и снова бьет головой о землю. Ребята мгновенно стягиваются к месту драки, они как акулы, почуявшие кровь. Парни орут: «Дерись! Сражайся! Бей в ответ!», а девчонки сначала требуют, а потом уже и умоляют драчунов остановиться. Но драка не прекращается.

Голова Джордана бьется о пол с глухим звуком, будто арбуз упал со стола. Когда на полу появляются красные брызги, то звук меняется, становится более хлюпающим, и Элла подмечает эти детали только потому, что сидит за соседним столиком, застыв как вкопанная. Некоторые ребята снимают драку на телефон, но она лишь наблюдает, оцепенев от ужаса, прямо как дома, когда папа сжимает шею мамы.

Тут появляются мистер Бреннен и мисс Баэз и наконец отрывают Томаса от Джордана – тот лежит на полу и не двигается. Томас не отбивается от учителей, но продолжает молотить воздух руками, будто пытается добраться до Джордана. Его хилые белые руки скрючились, словно окровавленные когти. Мистер Бреннен выносит его из комнаты, как разъяренного кота, хотя парень в его руках извивается изо всех сил. Мисс Баэз тяжело падает на колени, осторожно похлопывает Джордана по щекам и приподнимает его голову, чтобы посмотреть на кровавое пятно на полу, а Шелби Миллер на весь зал твердит, что нельзя двигать раненого человека за шею. Вскоре приходят остальные учителя и разгоняют всех по классам, хотя они не доели обед. Им включают какие-то документальные фильмы о природе. Все сидят за столами и совершенно механически жуют.

Томаса и Джордана больше никто не видит. Друг Джордана Стиви рассказывает всем, что он в больнице, лежит в коме. О драке говорят в вечернем новостном выпуске, и мама засыпает Эллу вопросами, ответов на которые она, очевидно, дать не может: о парнях из ее класса, о травле, о наркотиках, о проблемах с дисциплиной в школе.

Однако наиболее странно то, что… Элла была там. Она сидела совсем рядом – с Хейденом, с Тайлером, с Оливией и Софи – и видела все своими глазами. До драки парни не разговаривали, даже внимания друг на друга не обращали. Джордан не издевался над Томасом, не крал его ланч, не угрожал ему, не смеялся над ним и даже не смотрел в его сторону. Он разговаривал со Стиви и ел бутерброд, и вообще выглядел совершенно нормальным. Они оба вели себя как обычно. И хотя Джордан – отъявленный придурок, Элла не могла припомнить, чтоб он цеплялся к Томасу: казалось, до этого момента они вообще не существовали друг для друга. Томас в столовой читал книгу и ел печенье из пакета. Он ничего не сказал, и ему никто ничего не говорил. Он просто вдруг бросил печенье, встал, развернулся и налетел на Джордана.

Во всем этом не было никакого смысла.

Но страшнее всего то, что Элла видела глаза Томаса, когда это случилось.

И казалось… там не было никого, вообще.

6.

Когда Дэвид находит письмо из банка, то реагирует необыкновенно, чрезмерно спокойно – и Челси ужасается этой реакции еще больше.

– Все в порядке, – говорит он, комкая бумагу и выбрасывая ее в мусорку. – Просто ошибка. Возможно, надо перевести немного денег, но, в конце концов, это не основной наш счет.

А потом он вытаскивает из портмоне несколько хрустящих сотенных купюр, чтобы успокоить ее, и отдает, наказав не тратить на «глупое дерьмо».

Будто она посмела бы.

И на этом – все.

Возможно.

Что бы Дэвид ни говорил, она не в силах полностью изгнать беспокойство. Будто ковер, который в любой момент могут выдернуть у нее из-под ног. Современные банки не совершают подобных ошибок, и Челси это прекрасно известно, потому что Дэвид работает именно в этой сфере, а она за много лет брака наслушалась от него историй. Воспоминание о том, как Дэвид скомкал письмо и выбросил его, застревает у нее в сознании, как камешек в ботинке.

Вечером в пятницу Дэвид отправляет Челси в спа, на ботокс-вечеринку, вместе с женой Брайана Мариссой. Он не интересуется ее мнением – просто говорит, куда она должна приехать и во сколько, а еще обещает не давать девочкам есть много сладкого. И вот она полулежит в кресле с подогревом, вокруг босых ног пузырится горячая вода невозможно синего цвета. Доктор вкалывает ей в кожу лица крошечные дозы яда, и это, возможно, было бы весьма болезненно, если бы они сперва не накормили ее перкосетом[6] и не дали шампанского, чтоб запить. Звучит весьма опасно и даже незаконно, но, если быть честной, она испытывает лишь благодарность и облегчение.

В соседнем кресле сидит Марисса и болтает о наращивании ресниц со своей подружкой Эбби. Челси не испытывает ничего, кроме отвращения к этой процедуре, и не может поверить, что все прочие так взволнованны. Шесть женщин сидят в массажных креслах с подогревом – очередь желающих решить свои проблемы с помощью игл. Одна за другой они берут зеркало и, крутя головой, уверяют друг друга, что уже помолодели на десяток лет, хотя доктор совершенно точно сказал, что для достижения полного эффекта потребуется семь дней. К тому же лица у всех покраснели и распухли.

– Много морщинок, от беспокойства, – говорит доктор, указывая на складки на ее лбу, которые так ненавидит Дэвид. – Вы определенно захотите вернуться через месяц-другой. Если не исчезнут, можем попробовать что-то другое, например филлеры.

Ему чуть за двадцать, выглядит с этим его острым подбородком прямо как кинозвезда. Грудь Мариссы следует за доктором, как спутниковая тарелка, настроенная на основной канал. Челси хорошо понимает, что для пластического хирурга она в самом деле всего лишь вещь, нуждающаяся в починке. Авто, которому не мешает подреставрировать кузов, большая куча недостатков с хрустящей пачкой стодолларовых купюр муженька.

– Этой дозы должно хватить, – сообщает доктор, отступая назад и держа шприц иглой вверх. – Красавица!

– Боже ты мой, – тянет Марисса, склоняясь к ней. – Доктор Джи, вы просто гений! Челси, выглядишь потрясающе!

Доктор благодарно улыбается и переходит к соседнему креслу, бормочет все ту же комбинацию комплиментов, прежде чем ткнуть пальцем в каждый восхитительный недостаток на совершенно нормальном лице. Марисса протягивает ей зеркало, и Челси, глядя в него, осторожно касается лба. Она выглядит как аллергик, которого жалили пчелы. Лицо онемело, но сложно сказать почему: то ли от инъекций, то ли из-за перкосета, то ли потому, что сегодня днем она плакала. Времени восстанавливаться у нее, конечно, нет: не может же она не вылезать из постели целый день, а то и неделю. Что ж, какое-то время будет выглядеть совсем дурнушкой. По крайней мере, с уколами покончено. Ботокс. Очередная история, в которую муж ее затолкал, хоть она и клялась, что никогда не будет делать с собой ничего подобного.

Прошлой ночью вышло хуже, чем обычно. Челси почти все время была в отключке, а когда проснулась, то у нее неистово болело горло. За пару дней до этого она приготовила любимое блюдо Дэвида, креветки скампи, и, когда он потащил ее в спальню, сделала все, что он хотел: не сопротивлялась, когда он толкнул ее на колени и направлял ей голову, запустив пятерню в волосы. Она хотела доставить ему удовольствие, а еще хотела избавиться от его внимания – и на несколько дней это помогло. Но потом Челси забыла в раковине пару тарелок, затем не купила его любимое пиво, а Бруклин что-то сказала в ответ на его очередное поучение – и в итоге он снова маячил возле стойки, лениво опрокидывая бутылку за бутылкой и ожидая, пока она закончит убирать со стола. Дэвид выдворил ее из дома вместе с Мариссой, и Челси понадеялась, что это удовлетворит его больше, чем ее ласки ртом.

Этим утром, когда она уезжала (не забыв приготовить сэндвичи ему на обед), Дэвид улыбнулся и сказал, что она хорошая жена. Этот комплимент расцвел у нее в груди, будто морская звезда, и Челси затошнило оттого, что это происходит с ней. Его слова заставляли подставлять брюхо, будто она побитая собака, и это притом, что на голове у нее все еще болели синяки от его пальцев.

И вот она в спа, лицо онемело, ногти на руках длинные и плотно залакированные, а кончики выкрашены в скромный белый, в то время как ногти на ногах вот-вот покроют цветом, который Дэвид называет «шлюшьим красным». Челси ненавидит себя больше, чем когда-либо, и неважно, что в глубине души она еще помнит, что ненавидит Дэвида. Ничего не поделаешь – она в ловушке, вместе с ним и по его вине.

Перемены происходили так медленно, что она даже не заметила. Первая школьная любовь стала идеальным парнем, потом слегка рассеянным мужем, потом первокурсником колледжа, который допоздна засиживался на вечеринках и приходил домой к беременной жене (Челси никогда не приглашали – «для твоего же блага», говорил Дэвид). Он настоял, чтоб они открыли общие счета в банке, и она передала ему контроль над финансами – пусть сам планирует их бюджет, ведь она так плохо разбирается с цифрами. Он всегда хотел, чтоб она сидела дома с дочерьми, не позволял ей даже подрабатывать на полставки, а эфирные масла и прочие ее попытки заняться предпринимательством – попытки спастись из этого рабства! – лишь увеличивали ее долг перед мужем. Она не зарабатывает, у нее нет собственной кредитной карты или перспектив трудоустройства. Друзей тоже нет: Дэвид вытеснил всех ревностью, настаивал, что жена нужна дома, нужна ему самому. Он сказал как-то, что это ее единственная работа – быть ему женой. Даже Джинни, живущая на другой стороне улицы, игнорирует ее сообщения. Челси абсолютно не к кому обратиться.

Ах да, что насчет матери?

Все равно что прятаться от волка в пасти у льва.

Каким-то образом Дэвид шаг за шагом отрезал ей все пути к отступлению. Даже если Челси подаст на развод, он получит все деньги и, вероятно, заберет детей, ведь его лучший друг Брайан – продажный адвокат. Неважно, что там пишут в интернете про опеку и алименты: Дэвид скорее даст ей умереть, чем позволит уйти с девочками и половиной его денег. Мать же только усугубляет ситуацию: каким-то образом любые проблемы в их отношениях она объясняет несовершенством Челси, а вовсе не жестокостью Дэвида.

Но… постойте.

Это считается насилием в семье?

Ведь должно считаться. Он все время унижает ее, контролирует финансово, манипулирует ее эмоциями. Душит по пьяни, а потом, протрезвев, клянется, что никогда не поднимет на нее руку. Твердит, что синяки – это следствие ее собственной неуклюжести. Мило повторяет, что она забывчива, бестолкова, глупа и к тому же толстеет с каждым днем. Напоминает, что его лучший друг со школы работает в правоохранительных органах и к тому же он знает половину полицейских у них в городе.

Согласно статье из интернета, все это классифицируется как домашнее насилие.

Признать это почти невозможно, как невозможно и игнорировать то, что становится хуже. Раньше он, бывало, скользил ладонью ей по горлу, держал крепко, но нежно, но за последний год уже несколько раз душил ее до потери сознания. Порой Челси просыпается в постели, не понимая, как оказалась там, потому что последнее воспоминание – муж, настолько пьяный, что едва ухитряется попасть в дверной проход.

– Ты это смотришь? – кудахчет Марисса, махнув бокалом шампанского в сторону большого телевизора на стене, где какая-то блондинка в пиджаке, оттеняемом драгоценностями, с мрачным видом читает сообщение о странных нападениях, которые уже охватили всю Флориду и распространились за пределы штата.

Тот случай в супермаркете, о котором рассказывала мать, оказался первым из многих – каждый день в новостях рассказывали о чем-то подобном. Люди нападали друг на друга в Атланте и в сельской глуши Алабамы. Какой-то любитель кокаина, летевший из Майами в Филадельфию, голыми руками убил стюардессу. Похожие случаи наблюдаются в Центральной и Южной Америке, но об этом ведущая упоминает вскользь. Что ж, теперь понятно, почему на улицах выросло число людей в масках. Хотя многие так и не перестали их носить, даже когда пошла на спад эпидемия Covid-19: они предполагали, что не за горами новый смертельный вирус.

Несколько мгновений на экране мелькают цифры, и Челси с замиранием слушает, как ведущая просит уважаемых телезрителей сообщать властям, если они подозревают, что кто-то из их знакомых болен… чем бы то ни было. Необычные приступы агрессии проявляются беспричинно у совершенно здоровых людей. Если кто-то напал на человека, то его нужно изолировать и исследовать, чтобы ученые смогли – будем надеяться! – разобраться в происходящем и предотвратить возможную новую пандемию.

1-555 – НОМЕР ДЛЯ ЭКСТРЕННОЙ СВЯЗИ.

Челси раздумывает, как это работает: переводится ли звонок по этому номеру на специальное отделение 9-1-1, сотрудники которого обучены задавать нужные вопросы? Или же это будет как звонок на общий коммутатор? Однажды она звонила в такое место: кто-то из местных детишек заблудился на болотах и волонтеры печатали фотографии пропавших на старых канцелярских бланках отеля. Так куда будет переадресован звонок – в полицию или в ЦКЗ[7]? Ведь это какая-то болезнь, верно?

Мальчик из школы, в которой учится Элла, чуть не забил до смерти одноклассника в столовой. Элла сама рассказывала. Бедная девочка, у нее наверное травма, ведь она была совсем рядом, когда это случилось. Школьный психолог освободила время для групповых и индивидуальных бесед, чтобы помочь детям обсудить этот инцидент, переварить его, но школьникам и без того неловко было ходить в кабинет к психологу.

Будто дети прежде не видели ничего ужасного! Они смотрят фильмы, играют в видеоигры, возможно, становятся свидетелями насилия в семье. Челси точно знает, что Элла в курсе, что с ней делает Дэвид. Он душил и дочь – всего раз, и воспоминание об этом Челси запрятала подальше от себя самой, чтобы не сойти с ума. Они с Эллой никогда не обсуждали тот раз, но выработали негласную систему сигналов. Если вечер складывается дурно, то Челси поднимает брови и кивает в сторону прихожей, и тогда Элла торопится подняться наверх и не дает Бруклин спускаться. Челси даже научила дочь подпирать дверь в комнату стулом – просто на всякий случай. Она сказала, что это пригодится, если Элла вдруг будет дома совсем одна, но обе они знают правду.

Нельзя, чтобы дети видели что-то подобное и были вынуждены защищаться. Нельзя возлагать на детей такую ношу – заботу о брате, или сестре, или о себе самом. Дети не должны запираться в комнатах на ночь просто безопасности ради. И ни одна мать не должна позволять, чтоб ее дети через это проходили.

Но ответственность лежит не на ней, а на другом человеке. Челси вынужденно переводит стрелки.

Ни один мужчина не смеет обращаться так с женщиной.

И вообще, ни один человек не должен обращаться так с другим.

Легко думать об этом, но что можно сделать в ее-то ситуации?

Она в ловушке.

Если Челси попытается уйти от него, Дэвид все равно ее найдет и накажет. Отберет деньги и машину (которая, разумеется, оформлена на него). Обернет законы против нее. Заберет девочек, и те будут расти в неблагополучной семье или хуже того – с отцом, безо всякой защиты и опеки. И они будут винить во всем Челси.

– Дорогая, ты в порядке? Переволновалась из-за этих глупостей из телека? Выглядишь так, будто вот-вот оторвешь подлокотники у кресла. Вот, смотри, это пульт управления. Здесь можно включить массаж, это тебя расслабит.

Марисса нажимает на кнопку, и кресло начинает разминать спину Челси самым ужасным образом – будто кто-то кулаками бьет ее по спине, выискивая самые нежные точки и оставляя синяки. Она невольно подается вперед, кривясь от боли. Марисса протягивает ей пульт от кресла. На ее длинных, только что накрашенных ногтях поблескивают крошечные драгоценные камни.

– Чем основательнее массаж, тем он полезнее. Просто постарайся расслабиться.

Челси давит все кнопки подряд, пока кресло наконец не переходит от избиения кирпичами к легкому покачиванию. Пожилая женщина садится у ее ног и приступает к неуклюжему ритуалу: массажу, маникюру, покрытию. Челси потягивает шампанское и пялится в телевизор, смотрит на номер телефона и список возможных симптомов – и вот тут ее осеняет.

Она точно знает, что сделать, чтоб спасти себя. И девочек.

– Ну вот, я же говорила, – довольно говорит Марисса, чокаясь с ней бокалом. – Наконец-то ты улыбнулась и расслабилась.

Челси поворачивает голову и смотрит прямо на Мариссу, и кажется, что у нее губы онемели и окончательно обленились.

– Спасибо, что пригласила меня. Уже несколько лет я не чувствовала себя так хорошо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Шкала Мооса – десятибалльная шкала относительной твердости поверхности минералов. Здесь и далее примечания редактора.

Вернуться

2

«Воровское масло» (или «Масло четырех воров») – традиционная смесь эфирных масел: гвоздики, лимона, корицы, розмарина и эвкалипта, используемая для массажа, ингаляций, ароматерапии.

Вернуться

3

Здесь и далее: название социальной сети, принадлежащей Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Вернуться

4

«Щедрое дерево» (1964) – книга Шела Силверстайна. По сюжету дерево помогало мальчику на протяжении его жизни, отдавая ему свои плоды, ветви, ствол, пока не остался лишь пенек.

Вернуться

5

«Семейка Джонсов» (2010) – фильм, в центре которого образцово-показательная семья, поселяющаяся в небольшом городке и пропагандирующая «идеальный» образ жизни.

Вернуться

6

Оксикодон (перкоцет, перкосет) – обезболивающий препарат, полусинтетический опиоид.

Вернуться

7

Центр по контролю и профилактике заболеваний – федеральное агентство США при Министерстве здравоохранения и социальных служб.

Вернуться